Юзеф Игнаций Крашевский

Сын Яздона

Др. Вейглу, вице-президенту города Кракова, в память о совершённом с ним путешествии, дарит Автор.

Дрезден.

Ноябрь 1879.

© Бобров А.С. 2020

Том I

Пролог

I

Серо было на земле и небо заволоклось серым пологом.

Над тёплыми ручейками едва где проступала щуплая, бледная, весенняя зелень, над которой торчали высохшие, мёртвые стебли и промокшие травы прошлого лета.

Стоявшие у ручья ивы уже покрывались пухом, словно будущие листья хотели укутаться им от холода, но листьев ещё не было, а почки были тщательно укутаны и закрыты. Рано прилетевшие аисты грустно бродили по долинам, стояли на болотах, стряхивая уставшими крыльями долгое путешествие.

Над землёй пролетал жаворонок, смотрел в небо, а его песенку подавлял в клювике холод, а глаза напрасно искали наверху лазурные небеса.

Грустно было на свете, только стаи воронов носились в воздухе, шумные, крикливые, весёлые какой-то страшной насмешкой над этим трауром. То садились на сухие ветви деревьев, то срывались кружить в воздухе. И кружились, словно пьяные, то поднимаясь вверх, то падая, ища какой-нибудь обещанной добычи.

Чтобы увидеть, где она была, они взлетали иногда в облака, а, не увидев её, садились на деревья и землю. Со всех сторон собирались они тучами, как на вечевой сигнал, как на призыв к войне. Когда они спустились на луг, почерневший от них, он двигался, словно лежащее чудовище, а когда срывались в облака, извивались в них как чёрный дракон, а когда каркали, не слышно было ни шума деревьев, ни свиста ветра, ни щебетания иных птиц, ни журчания ручейков, которые от дождя и снега переполнились…

В пустой долине, на опушке леса, стояла хата, вместо забора окружённая ветвями, нагромождёнными высоко в кучу, так высоко, что едва за ними была видна соломенная, закопчённая крыша с поломанным дымоходом. Хата стояла одиноко, в уединённом месте, среди пущи, высунувшаяся как страж – словно столб, вбитый в знак того, что там, где недавно царили одни животные и пустошь, начиналась человеческая жизнь.

Над крышей шёл дым, изо всех щелей выходили синие клубы пара, лениво висели над ней и вытягивались, сонно сновали вокруг и ложились на долину. Им хотелось подняться на верх, чтобы ветер не разорвал на частицы.

Ворота были открыты, точно стадо уже вышло пастись в лес, на молодые ветки и почки. Иногда мимо ворот проскальзывала белая юбка женщины и исчезала. Напротив ворот сидела большая лохматая собака и смотрела вдаль, то зевая, то рыча. Когда она глядела на стаи воронов, вздрагивала, срывалась, словно хотела на них броситься, но её собачий разум говорил ей, что против них она бессильна.

Она потягивала носом воздух. Ветер приносил ей разные новости, собака реагировала на них гневно, понимая эту речь запаха, который прилетал к ней издалека. Для неё были и от зверя в лесу ведомости, и от людей вести, и от чужих бродяг запах гари, и сверху с небес предостережения, и снизу земные языки.

Поэтому собака выставляла нос и мотала головой. Много ей приходило, не всё понимала, злилась всё больше, всё сильней, даже встала, сорвалась пойти и снова села, потом бросилась с лаем вперёд – и отпрянула, опуская задумчиво голову.

Из хаты выскользнула девушка, пришла её приласкать. Та повернула голову, полизала руку, но осталась на страже, имела чувство долга… Её уши и шерсть на спине щетинились.

Утомлённый ветер застрял где-то в лесу, наступила тишина. Стаи воронов полетели к лесу, одна пуща шумела теперь глухо и мрачно. Среди молчания можно было различить топот и крики, топот – будто стада, которое гнали, крик – будто бы людей, то прерывистый, то насмешливый, то испуганный – за ним смех и крики.

Собака встала и вся затряслась, сорвалась, пробежала несколько шагов вперёд и, чувствуя себя бессильной, присела, подняла вверх морду – завыла. Она выла отрывисто, потому что одновременно слушала, глаза её сверкали, шерсть уже вся щетинилась.

С другой стороны долины по перешейку из леса стремительно бежала к хате отара бурых, чёрных и белых овец, разбитая и рассеянная. Впереди бежали коровы с задранными кверху хвостами. Они в панике, как безмуные, рассыпались по долине во все стороны, ища дорогу к хате.

Тут же за отарой, за коровами, за кричащими пастушками промелькнул всадник, с ним ещё двое и свора собак. Собаки носились за овцами, душили их, хватали, калечили, и когда какая-нибудь прижимала к земле барана, с коня раздавались весёлые крики.

Топот и шум разбудили людей в хате, все выбежали к воротам. Старик с седыми волосами, женщина в белой завите, девушка в венке, с длинными косами, маленький мальчик, наполовину нагой.

Собака яростно лаяла, но, бессильная, отступала также к воротам и выла. Тут же испуганный скот, что бежал впереди, не обращая внимания на людей, начал, как безумный, проталкиваться в ворота. Овцы, которые избежали собачьих зубов, как пьяные вбежали на задний двор. Тут же за ними гнались огромные псы с окровавленными пастями, за ними – три всадника.

Они их гнали, веселясь, крича, смеясь.

Первый, который ехал впреди, был паном или панским сыном, потому что конь под ним был нарядный и красивый, с разодранными ноздрями, с пылающим глазами, он чувствовал, что нёс на себе такое, что имеет право всё разбивать.

Паныч, который на нём сидел, едва вышел из детских лет.

Подросток был тонкий, гибкий, сильный, всё лицо от усталости было аж кровавое, глаза чёрные и огненные, длинные волосы на плечах, на голове колпачок с перьями, на нём вся обрамлённая шитая одежда, увешанная верёвками, позолоченный рог через плечо, лук, обитый пояс, блестящий нож сбоку. Все эти украшения были бы ничем при облике юноши, таком дерзком, таком распалённым дикой радостью, каким-то безумием, что, казалось, вызывает мир на бой. В жилистой руке он поднял вверх копьё и махнул им, раззадоривая своих собак.

– Ату его!

Хотя его открытый рот смеялся, белые зубы, казалось, кусали, кровавые губы тряслись, на молодых щеках дрожала безумная кровь – он был опьянён собой и молодостью. Два товарища также летели за ним сломя голову, разгорячённые, как собаки, его криком, но среди этого безумия, когда переглянулись, по ним пробежал какой-то страх; вдруг что-то закрыло им рты: страх или сострадание.

Собаки, всадники, стадо почти все вместе толкались в воротах, которые старец напрасно хотел закрыть.

Наконец он их бросил. И он и женщины побежали, испуганные, к хате. Только девушка, которой было жаль овец, а страх подкашивал ноги, замешкалась на пороге.

С коня молниеносно соскочил паныч и схватил её уже наполовину бессознательную и кричащую. Посмотрев в её голубые влажные глаза, он схватил коня, который, отделавшись от пана, только что отряхнулся. Два товарища стояли в изумлении, когда парень со своей ослабевшей и зовущей на помощь добычей уже стал снова садиться на сивого.

– Эй! Вот это добыча! Это добыча, которую я давно подстерегал! – крикнул он, дико смеясь. – Поехали с нею в лес!

Девушка, поднимая руки, звала на помощь, но дверь хаты была заперта, никто не осмелился выбежать на защиту, только одна собака схватила паныча за ногу, но затем две огромные его гончие с кровавыми пастями напали на неё и задушили.

Во дворе они уже много натворили. Молодой бычок лежал на земле растерзанный, с остекленевшими глазами, а кровь, которая текла из его горла, жадно хлебали псы… Несколько овец тяжело дышало и блеяло.

Мальчик смеялся громким голосом.

– В лес! – воскликнул он. – Уходила ты от меня не раз, когда я гонялся за тобой на ягодах… пришло твоё время…

Дверь хаты неожиданно отворилась, из неё выбежал седовласый старик с заломленными руками.

– Смилуйтесь! Смилуйтесь! – стонал он.

На его крик прибежали панские псы и начали раздирать его одежду, стали кусать тело.

Он не чувствовал этого и кричал:

– Смилуйся!

Молодой безумец не слушал. Два товарища побледнели, безумие сошло с их лиц, страх и ужас их перекосили. Смотрели то на пана, то друг на друга. Колебались. Он ни на что не обращал внимания, в сильных руках держал девушку, сажал её уже на коня и сам за ней усаживался.

Старик, которого кусали псы, волоча его за собой, прибежал и, стоня, схватил его за ноги. Из хаты показалась рыдающая женщина, ломая над головой руки и воя нечеловеческим стоном.

Всего этого мальчик не слышал, натягивая поводья коня и уже приближался с девушкой к воротам.

Затем в воротах вдруг показался всадник.

Человек был старый, на сильном коне, в простой епанче, с непокрытой головой. Через плечи у него висела на верёвке охотничья труба из простого рога.

Его седые волосы были разбросаны ветром и рассыпаны по плечам и лицу. У него было бледное, как у трупа, лицо, глаза – угасшие и страшные, лоб – сморщенный в толстые складки, широкая грудь учащённо дышала. В нём чувствовалась великая сила и некая мощь, такая, что, когда его глаза встретились со взглядом мальчика, красный, обезумевший паныч побледнел, зубы его заскрежетали.

– Дьявол тебя сюда принёс, Воюш! – закричал он вдруг, приходя в бешенство и напрасно пытаясь выскользнуть из ворот с девушкой.

Воюш стоял поперёк как стена, прерывисто дышал, говорить ещё не в состоянии, и хотя не говорил, этим дыханием был грозный, – всё в нём кипело.

– Павлик! Отпусти немедленно девушку! – закричал он наконец сильным голосом.

Что-то было в этом голосе такое повелительное, что руки, державшие пойманную добычу, потеряли силу, и девушка, пользуясь этой минутой, выскользнула как змея, съехала на землю, побежала к старцу, который её подхватил, а с ним в хату…

Дверь с громким стуком захлопнулась.

Собаки, которые преследовали их, бились мордами о дерево – внутри упала задвижка.

Когда от него ускользнула добыча, Павлик уже её не преследовал, но стал в ярости бросаться на Воюша и грозно сверкать глазами. Тот не испугался. Смотрели так друг на друга, воюя взглядами, похожими на молнии, пока мальчик не опустил голову.

Старый Воюш дышал ужасом, какая-то отчаянная боль была в нём видна.

– О! Ты, недостойный сын Яздона! – произнёс он голосом грубым и рычащим. – Кто бы в тебе узнал отца? Для того мы тебя воспитали, для того я тебя на руках носил, чтобы ты стал убийцей и шутом? У тебя ещё усы не выросли…

Он поднял кулак вверх…

– За мной! В замок! – добавил он. – За мной! На этот раз я не утаю от старика, нет! Довольно этих выходок. Мы тебя не сдерживаем, я старый, на тебя нужно железную руку.

Он посмотрел на кровавые жертвы собак.

– Ох уж твоя забава! Твоя охота! Мало тебе зверя в лесу, нужно бедному загороднику душить отару своими псами, яростными, как ты! И их ребёнка хотел украсть!

Павлик слушал как окаменелый, но в нём дрожал гнев.

Воюш кивнул.

– В замок! Собак на верёвку! Твои слуги пана стоят!

Он повернулся к двум сопровождающим, которые вскоре соскочили с коней. Павлик ещё стоял и молчал, когда Воюш громко повторил:

– В замок!

Юноша повернул голову и забормотал:

– Долго ты думаешь мне приказывать? Ты?

– Пока меня отец твой от этого бремени не избавит, – ответил Воюш, – пока я за тебя отвечаю перед Богом, Яздоном и памятью твоей матери. В замок! – повторил он ещё раз.

Но наглый, упрямый мальчик не двигался.

– Я прикажу тебя связать и повезу как барана! – крикнул старик. – Потом упаду отцу в ноги, пусть с тобой делает, что хочет. В замок!

Собаки уже были на верёвках и, уставшие, сидели, учащённо дыша и облизывая кровавые рты. Слуги послушно сели на коней, только Павлик не двигался. Воюш приблизился к нему, дёрнул за узду его коня. У юноши дрогнула рука, в которой держал копьё, словно собирался защищаться, – и опустилась.

Он что-то забормотал, опустил голову и дал шпоры коню.

Они молчали, выезжая со двора, только Воюш дышал ещё гневом. Павлик, со злостью поглядывая на старика, позволил коню следовать за ним, слуги тащили за собой собак. Так они выехали со двора, а дверь хаты ещё открыть не смели, и те были уже в нескольких стайях, когда сначала отворилось окно и высунулась седая голова, потом, качаясь на окровавленных ногах, выбежал старик, ломая руки, остановился поглядеть облитое кровью поле боя. У порога лежал старый домашний друг, пёс с вытянум языком и вылезшими из черепа глазами.

Пустив Павлика вперёд, Воюш ехал за ним следом, подальше ехали слуги, разговаривая шёпотом друг с другом, рвение и веселье которых прошли. Они хмуро поглядывали друг на друга, то на паныча, то на старика, который, выехав в поле, вдохнул воздух широкой грудью, сплюнул раз и другой и, грозно смотря на молчавшего мальчика, начал говорить наполовину ему, наполовину себе:

– А! Прекрасный ты сын храброго Яздона, комеса на Пжеманкове, которого князья почетали и вызывали на советы, которого Лешек, благословенной памяти, хотя бы больного, на каждый суд вызывал, а когда он слово рёк, оно стоило десяти иных!

А! Прекрасный ты сын славного родителя, добрый воспитанник старого Воюша, который его с колыбели разуму учил и добродетели! На что всё это пригодилось? На что? О стену горох! Каким отростком было, когда сожал, таким и выросло, – стручком. В колыбеле нянькам волосы вырывал и лица царапал, собак и кошек мучил – теперь скоту и людям покоя не даёт! Прекрасный сын Яздона! Хорошее утешение родителю! Отпустишь его с глаз на час, не вытерпит, чтобы крови не вкусить, кому-нибудь не напакостить, бедным людям не навредить! Сын Яздона! – повторял старик, то издевательски смеясь, то воспламеняясь безудержным гневом.

Он бурчал так, а молодой, как под хлыстом, ехал с опущенной головой, не оборачиваясь, точно не слышал. Иногда пришпоривал коня, чтобы сбежать от этих слов, но старик его догонял.

Хотя Павлик не оборачивался и не хотел дать узнать по себе, что чувствовал горячие слова, которыми его стегали, порой непреднамеренно выдавал, что страдал. Дрожали его плечи, он вытягивал руки, двигал головой, не оборачиваясь, ногами душил коня. Так сдерживал в себе юноша гнев, пока, наконец, не вспылил:

– Эй ты! Старый негодяй! Молчал бы! Гнилой гриб! В тебе уже и крови нет ни капли – сиди у огня, грейся, а молодым тебе не приказывать. Думаешь, что меня ты или кто-нибудь словом или кулаком задержит, когда во мне кровь заиграет и закипит? Разве её поп остановит? Или её страх остудит?

Он дико и издевательски рассмеялся.

– А зачем мне жизнь, если проводить её связанным в углу? Я не монах, мне нужна свобода… я должен всего вкусить и порадываться жизнью… На покаяние и разложение достаточно будет времени.

– А кто же тебя будет держать в яме и закуёт в колодки? – закричал сердито старик. – Отпустят тебя всё-таки!

Отпустят в свет! Тебе едва девятнадцать лет. Пойдёшь! Пойдёшь! Только бы вернулся… А ну, сегодня ты ещё юнец!

– Нет! – отрицал Павлик. – Кривоуст младше был, когда воевал, другим жён давали в этом возрасте! А я что? Во дворе мне прикажут бегать, как лошадь на верёвке, за ворота не выходи! Ксендз полдня держит в заключении над книгой и голову забивает тем, что мне не нужно! Писарем я не буду… канцелярства не хочу! Ты, дуралей, таскаешься за мной, как тень, чтобы я сам себе даже носа не вытер. Что удивительного, что, когда вырвусь, шалею! Эх, ты, старик, будто ты не знаешь, что, если в дамбе перекроешь воду, то она и гать, и мельницу, и дом унесёт!

Старик вздрогнул, он был зол ещё, но видно было, что речь юноши на него действовала, она почти его радовала. Она разоружала его. По его губам проскользнула улыбка. Однако хотел быть неумолимым и гневным.

Так они ехали дальше, то и дело споря.

– О! Проповедник из тебя хороший! – говорил старик. – Больше у тебя язык, чем степенность. Если тебя, как теперь, поймать на месте преступления, сумеешь отделаться ложью. Юнец, молоко на губах не высохло, а уж ему чужую девушку захотелось. Что ты знаешь о девках, ты, что на поводке ходил!

Павлик фыркнул и ничего не отвечал, а когда старик замолчал, проговорил:

– Я бы не съел её! А оттого что это девка большого загродника, разве её запрещено трогать пану? Как гриб выросла на моей земле…

– Молчал бы, головастик этакий! – прервал старик. – Достаточно мне этого! Думаешь, что Ендрик не придёт к нашему милостивому пану жаловаться? Ему же полстада твои негодные псы передушили! Его покусали, а девка заболеет от страха.

Павлик снова рассмеялся.

– Девка разболеется от страха! – крикнул он. – Брось, старик, она видела, что я не волк, не оборотень и крови её пить не буду. Завтра была бы смелая…

Он всё больше пренебрегал гневом старика, приходя в себя, и уже начал посвистывать. В этой деланной весёлости было, однако, немного тревоги.

– Старому Ендрику, – прибавил он, – за свиней и за страх что-то дают.

– Кто даёт? Что даёт? – кричал Воюш. – Ты, молокосос, ничего не имеешь, ты на отцовской милости. С паном отцом, ты знаешь, шутки плохи!

Павлик за весь ответ пожал плечами.

– Он наполовину мёртвый, – продолжал Воюш дальше, – но той половины, что жива, будет достаточно, чтобы дать тебе хорошее напоминание.

– Если ты на меня пожалуешься! Ты! – вставил Павлик.

– А я должен утаить? Душу погубить? Дать тебе безумствовать, чтобы ты совсем распоясался, – воскликнул старик. – Не дождёшься! Я жалел тебя, достаточно, слишком… Время в железные клещи взять!

– Время мне волю дать! – прервал молодой.

– Ты веришь в то, что я тебя вырастил, твои выходки скрывал, но уже этого достаточно.

Они выезжали из долины и чащи; на поле, на взгорье можно было увидеть большой двор, валы и воду вокруг, между деревьями торчащие крыши, полубашни, и сторожевые башни.

Был это Пжеманковский замок. Если ехать к нему так, как они ехали, уже и получаса дороги не было…

Молодой, должно быть, рассчитывал, что этого времени старику хватит, чтобы выговориться. Для большей уверенности он замедлил шаг так, что ехавший наравне с ним старик оказался рядом с его конём – и первый раз посмотрели друг другу в глаза.

Юноша, который уже остыл, улыбался, старик бурчал, тоже значительно остыв. Только пот со лба вытирал. Они ехали приличную часть времени, ничего не говоря друг другу.

Теперь, когда страсти в нём утихли, возбуждённая кровь успокоилась, юноша выглядел красиво, цвёл буйной молодостью.

Само его безумие имело некоторую прелесть, которому старый надзиратель мог поддаться. Это легко было понять.

– Если бы я не пошёл в конюшни осматривать больного панского коня, – отозвался Воюш, – коня, на котором он уже никогда сидеть не будет, а каждый день приказывает его к себе приводить… если бы не этот конь! Я бы не дал тебе вырваться с собаками и с теми негодяями, что за тобой пошли на разврат.

Что с тобой отец сделает – баню или пытку – это его дело, но что я (добавил он, с кулаком обращаясь к всадникам сзади), что я этими лозами до крови кожу исполосую, это так же верно, как то, что я сейчас жив, и что зовусь Воюшом, и что клич Полкоза, и что тебя трутнем воспитал…

– А знаешь, почему ты меня трутнем и шалопаем воспитал? – довольно холодно сказал Павлик.

– Знаю, потому что я был слишком добрый, – крикнул старик. – Нужно было сечь и сечь, и бить, и душу слушать, ничего не прощать… Я глупцом был и часто смеялся, когда нужно было плакать.

– А! Нет! Нет! – прервал Павлик. – Если бы ты меня так не нянчил, на поводке не водил, дал мне заранее набаловаться, как холопским детям, вкусить свободы, и шишек себе набить, тогда бы я теперь до свободы и шишек так лаком не был.

Старый Воюш, услышав эти слова, с некоторым удивлением покачал головой. Может, в душе признавал их правоту, а подтвердить их не мог и не хотел. Уже приближались к Пжеманковскому двору. Воюш, который недавно из него выскочил, преследуя потерявшегося воспитанника, потому что знал, что, если он вырвется, устроит что-нибудь безумное, глядя на замок, качал головой, потому что около него делалось что-то необычайное.

Это был пустой уголок, затерянный в лесу, большие тракты туда не вели, редко наведывался кто-нибудь чужой. Возле замка чужих людей едва несколько раз в год можно было встретить, да и то или принадлежащих к кличу Полкозов, или заблудившихся в пуще.

Теперь же под валами кишело людьми. С нескольких сторон виднелись вооружённые группы, направляющиеся к замку.

Некоторые уже в посаде разложили лагерь, словно для них внутри не хватало места. Это был такой необычный вид, что Павлиа он удивил.

– Смотри-ка! Что это? – воскликнул он. – Что там за люди пришли?

– Вижу, но ей-Богу, не знаю, кто это, – отпарировал уже очень тронутый этим явлением и неспокойный Воюш. – Я всё-таки недавно выехал из замка, не ожидали там никого; ни о ком слышно не было. Это какие-то вооружённые группы!

В Павлике заиграла кровь, глаза его заискрились, он не говорил ничего. Старик угадал, что ему хотелось к тем вооружённым группам.

Юноше тоже было на руку, если бы в замке что-нибудь произошло, что смешало порядок и могло дать о нём забыть.

Воюш был так удивлён и смущён этим, что перестал юноше делать выговоры и забывал его ругать. Он ехал с нахмуренными бровями, думая и догадываясь о том, что могло случиться, отчего к старому Яздону столько человек приехало.

Этот Яздон, Полкоза, могущественный пан, при Казимире и Лешеке прославившийся в княжеском совете и на войнах, причислял себя к баронам и комесам, пока хватало сил, пребывая около двора и войска.

После той несчастной Гонсавы и после княжеских междоусобиц, которые потом тянулись немало лет, руки его ко всему опустились. Вряд ли из них что-нибудь хорошее могло выйти.

У Яздона на сердце и уме было одно: снова восстановить ту славную монархию Мешков и Больков и состредоточить власть в одних руках, а тут земли и поветы всё больше распадались.

Отделялись княжества, множились, земли и замков едва для них хватало. Каждый брал себе какой-нибудь участок и сражался за него хотя бы с родным братом, хотя бы с отцом, чтобы как можно больше вырвать земли, а потом было что между детей делить.

Уже тогда этих уделов было не счесть, а войн не остановить. На шее висели Русь и половцы, языческие пруссаки и Литва, что набирала силу. Вокруг росли сильные королевства, отовсюду вставали полчища врагов, а на земле Мешка клокотало и кипело, и все поедали друг друга.

Яздон, хоть сначала держался с Лешеком, когда его не стало, а князья Силезские, которые страшно онемечились и также делились землёй, не много обещали, он всей душой и телом пристал к Конраду Мазовецкому.

Это был кровавый пан, страшный человек, но такой муж, что мог всех завоевать и под один плащ всю землю захватить.

Невозможно было ему верить, так как слова нарушал, нельзя его было любить, потому что он никого не любил, но руку имел жилистую, могучую, и голову, в которой укоренилась одна мысль, – широко царствовать.

Таким образом, Яздон служил ему, поддерживал и весь был с ним, почти не слезая с коня, потому что, если не бился, то шпионил, служил послом, хватал пленных, будучи готовым совершать самые плохие услуги, чтобы однажды это тело, распавшееся на куски, снова начало срастаться.

Но никакой труд не помогал, потому что не подошёл ещё час, который Господь назначил, чтобы произошло то чудо, о каком поведали у могилы мученика Станислава, – что его четвертованное тело орлы снова собрали по кусочкам, и оно сраслось, как было при жизни. Яздон пал духом, не желая уже смотреть на увечье своей земли и, как однажды вернулся, чуть раненный на войне в плечо, осел уже дома и больше выезжать не хотел.

– Глаза мои не увидят того, чего желает душа! – молвил он.

Потом отпустил старик бороду и сидел в своём Пжеманкове; сразу у него, то ли от той раны, то ли от той грусти, половина тела отнялась, так что жил одной половиной, а другой был как мёртвый. Один глаз у него навеки закрылся, половина рта не двигалась, одна рука и нога бездействовали.

Всё-таки лежать так, как колода, он не хотел. Он провёл жизнь на коне и на ногах и теперь не мог усидеть в избе.

Поэтому у него было двое плечистых мужчин, невольников-русинов или половцев, с постриженными головами, сильных как медведи, что вола бы на плечах унесли. Тем он приказал носить себя, иногда по целым дням. Они брали его на руки, а левую руку его, которая была мёртвой, один вешал себе на шею, и так должны были таскать старика по крепости, по сараям, по валам, поднимать его. Менялись только то направо, то налево, переходя по очереди, так как ни один целого дня на одной стороне не выдерживал. Поскольку старик был злой, ужасно порывистый, когда сердился, рукой, которою владел, лупил и бил, или дёргал носильщиков за волосы, синяки набивал, даже и до крови бил не раз.

Нуха и Муха, два невольника, переносили это в молчании, едва кто-нибудь из них смел вытереться, когда его кровь текла.

Они привыкли к этому. Кормил их также и поил, как скот на убой, что в них влезало. Мало при нём могли отдохнуть, потому что и ночью должны были лежать у порога, дожидаясь вызова, а старик, когда ему что-нибудь приходило в голову, будил их иногда ночью, велел зажигать факелы и по саду носить.

Человек был строгий, вспыльчивый, но также справедливый.

Говорили о нём тихо, что в домашней жизни в давние времена больше себе позволял, чем подобало, – жестоко безумствовал и жил языческим обычаем. Когда потерял жену, которая, дав ему сына, умерла, двор был как у дикарей, полон разных женщин, которых покупали для него в далёких странах. Пили также без меры и жестоко проказничали… Не один убитый был у Яздона на совести, но за кровь обильно платил и каялся, но лишь бы его кто задел, назавтра снова головы готов был рубить.

Единственного сына он отдал воспитывать Воюшу, который был ему каким-то родственником. Сова заложил и распродал отцовское наследство, потом однажды пришёл к Яздону, оборванный, и сел у его огня, говоря:

– Отсюда уже не пойду. Последний кусок земли я отдал за двух соколов, двух собак и епанчу… Соколы мои пропали, собаки перегрызлись, епанча порвалась… теперь вы меня кормить должны, потому что своя кровь, не можете дать ей запятнаться. Я Полкоза!

На это ему Яздон сказал:

– Живи, но возьми моего сына в добрые руки и держи в строгости, потому что в нём так же, как когда-то во мне, кипит безумная кровь. Послужишь за хлеб, потому что тебе эта бестия глаза выдерет… Никто его не удержит, только, пожалуй, другой Полкоза, как мы.

А был ребёнок Яздонов истинный молодой барсук, которого стоит только коснуться, укусит. У Воюша с ним была непрестанная война, иногда вынужден был и сечь, и страшно наказывать, хотя это не помогало, потому что побитый мальчик становился ещё хуже. Потом ему добавили из Кракова клирика костёла св. Ендрея, полуксендза, который должен был его религии обучать и к какой-нибудь науке расположить. Звали его магистром Зулой, тот горькими слезами оплакивал свою долю, так был этот Павлик невыносим. Иногда жаловались отцу, он велел сечь, связывать, морить голодом. Павлик давал себя хлестать, стиснув зубы, не пикнул, или тех, что его держали, кусал за руки. Давал себя запирать, ел хлеб, пил воду, не выпрашивался из ямы. Когда его отпускали, также проказничал. С ним было немало страшных хлопот… до тех девятнадцати лет, которых теперь достиг. Всё-таки странная вещь, старый Яздон, хотя сам его, бывало, здоровой рукой дёргал за волосы и бил, не принимал к сердцу этой непослушной натуры. Порой Воюш готов был поклясться, что тот мальчику смеялся и радовался, так, что у него усы и борода с одной стороны дрожали. Иногда он бормотал: – Выйдет из него человек, из грязи нет ничего! На это Воюш качал головой, не веря, хотя и тот его любил. Священник же Зула, которого мальчик живьём мучил, был к нему привязан как к собственному ребёнку. Такое это было странное создание, что ненавидеть его и в согласии с ним полдня прожить было невозможно.

II

Когда стали приближаться к замку, а ехали теперь медленно, Воюш первый понял, что этими вооружёнными группами в посаде были только дворы рыцарей краковской земли и околиц Силезии, никто иной. Но для чего они сюда стягивались, он не понимал, не догадывался.

На совет к Яздону никто теперь не приезжал, потому что старик уже так замкнулся, что о Божьем свете не знал ничего.

Стало быть, какая-то беда или необходимость загнала этих людей в лес. Или от неприятеля уходили, или хотели там его поджидать, собираясь в пуще.

Война этих лет была не особенностью, а обыденностью.

Начиная от Вислы и Вепра почти до Варты и Лабы, столько сидело разных князей Пястовичей, онемеченных, одичалых, задиристых, что трудно было сосчитать.

Один другому завидовал в земле, нападал на замки, грабил поветы. Хватали в костёлах на молитве, один другого сажал в тюрьму, не только самих, но жён и детей, убивали друг друга из-за наследства, на которое претендовали. Не тот, так другой, воевал и бунтовал.

Не было гражданской вражды – наезжала Русь, нападали пруссаки, ятвяги, Литва, половцы. Ни дня не было спокойствия, только, пожалуй, в таких углах, в которые из-за болот и пущи попасть было невозможно. А Пжеманков был такой, говорили люди, что сидел, как у Бога за пазухой.

Подъехав к замку, когда Воюш стал рассматривать собравшиеся группы, пришельцы его приветствовали, видя, что он, должно быть, домашний. Все люди были хорошо вооружены, словно готовы к походу, но какие-то встревоженные и без высокомерия. Они вяло рассаживались перед лагерем, словно не верили, что долго тут пробудут. Уже подъезжая к открытым воротам, старый Воюш, окинув взглядом тех, что его, прославляя Бога, приветствовали, узнал пожилого, как он, рыцарского человека, с которым когда-то бывал в поле, Рокиту.

Они окликнули друг друга издалека. Сова остановился.

– А вас что сюда принесло? – спросил он.

– Не спрашивай! Что же могло принести, если не беда, – начал, подходя к нему, Рокита, у которого ещё не было времени ничего с себя снять, и, как ёж, весь щетинился луками, колчанами, копьями и ножами. Казалось, что имел дома из оружия и брони, всё взял.

– Какая беда? – спросил Воюш.

– Как, вы это не знаете? – говорил Рокита. – Хоть вы в лесу сидите, но уже нет на этой земле угла, где бы не застонало и не содрогнулось тревогой. Разве вы не слышали о той массе, о той саранче, о той туче, что на нас, как потоп, льётся, уже всю Русь завоевав?

Воюш передёрнул плечами.

– Я уже слышал о тех, которых наш священник называет Гогами и Магогами, – сказал он медленно, – якобы они угрожают завоевать всю землю, как о них в Писании написано, и что хотят всё христианство погубить, гм, но Господь Бог не допустит!

– Допустил! – вставил Рокита горячо. – Вы тут, вижу, оглохли и ослепли, а там уже земля трясётся и кровь течёт реками. Они уже у нас на шее – уже в пепле все поветы… потому что эта дичь никого в живых не оставляет!

– Вторые половцы! – отпарировал спокойно Воюш. – Я их знаю.

– Что? Половцы? Это были люди ещё, хоть людей убивали, а это дикий зверь, что трупами живёт! А идёт этого такая страшная мощь, с возами, с конями, с бабами, что на пятнадцать миль дороги заполоняют.

Говорящий вздохнул и вытер пот.

– Стало быть, что же? – спросил Воюш довольно равнодушно.

– Мы должны погибнуть, – прибавил Рокита, – пан воевода Краковский говорит, что мы умрём по-рыцарски, по-христиански. Бежать уже некуда, они везде грабят, а текут огромной волной, как вода. Нужно остановиться и отдать жизнь с честью, не в яме дать взять себя, безоружными.

Оба вздохнули, поглядывая друг на друга; затем слушающий до сих пор Павлик, лицо которого снова начинало гореть, вырвался:

– Пойду и я с воеводой!

Воюш глядел на него, пожимая плечами.

– А проку от такого жука! – отозвался он презрительно.

Павлик аж за нож схватился, потому что ему при чужом стыдно было.

– Пойду! – повторил он. – Пойду!

Сказав это, он вдруг стиснул зубы и замолк.

Воюш с Рокитой пошептались о чём-то ещё, и старик с мальчиком, который от него уже раньше вырывался, ехал в замок. О том безумстве, за которое его должны были наказать, речи уже не было.

Они едва могли втиснуться в очень просторные дворы за валами, и то постоянно крича, чтобы их пропустили, потому что они домочадцы и это им принадлежит.

Везде было полнёхенько людей, а перед панской усадьбой старшины, что уже не могли поместиться в избе, стояли кругом в немецких доспехах, в шлемах, в одеждах, светлых и пёстрых, окружив старого Яздона, который своим невольникам, Нуси и Мухи, приказал вынести себя на двор к панам братьям.

Зрелище было особенное, потому что старый пан, которого слуги держали на плечах, возвышался над толпой, точно поднятая хоругвь. Его огромное туловище висело наполовину неподвижное на плечах тех сильных верзил, с бледным длинным лицом, с одним закрытым глазом, с седой бородой, что, не закручиваясь, росла у него будто бы трава, простой толстой щетиной, с кривым впалым ртом, с той одной белой рукой, как бы трупной, платком привязанной к шее Мухе, с другой, сжатой в кулак, костлявой, оплетённой толстыми жилами.

Его простая, шерстяная одежда на груди была разорвана и из-под бороды проглядывало высохшее тело с торчащими рёбрами, с морщинистой жёлтой кожей. Яздон слушал рассказы, то открывая наполовину беззубый рот, то сжимая его. Закрытый глаз у него дёргался, а из открытого, окровавленного, по бледным сморщенным щекам текла длинная слеза.

Рядом с этим полуумершим и ещё вдохновлённым какой-то жизнью лицом два коротко остриженных лба, безволосых, круглых, с блестящими бычьими щеками, застывшие, уставшие, стояли как две каменные статуи.

Вокруг громко разговаривали прибывшие, прерывая друг друга, вставляя слова с великой болью, с огнём отчаяния. Стоял там втиснувшийся и мастер Зула, домочадец Яздона, учитель Павлика, и несколько приезжих ксендзев с мрачными лицами, как если бы за ними пришла смерть.

Когда Воюш и юноша спешились и стали приближаться к замку, что проходило со значительным трудом, потому что и коней, и людей было море, до них доходил только прерывистый, кусками, разговор. Иногда его прерывало молчание, то снова одновременно возносились голоса и одни заглушали других.

Люди выходили из этого круга и пролезали в него. Видна была великая путаница между ними, точно голову потеряли и не знали, что делали.

Приближаясь, Воюш тут же рядом с Яздоном, которого поднимали невольники, поправляя ему то руку, то парализованную ногу, увидел старого знакомого Сулислава, брата краковского воеводы.

У него одного было безоблачное и спокойное лицо, хотя хмурое, как у того, кто, помирившись с Богом, знает, что идёт на смерть, и не заботится об этом. Он один отличался от всех тех воспламенённых, по чертам которых бегали и мужество, и тревога, и боль, и что только из взволнованного людского сердца кровь может наверх вынести. Одни руками хватались за волосы и тёрли горящие лица, другие поднимали их к небу, дрожащие, иные их бессильно заламывали. У многих слово было не в ладу с руками, а речь с физиономией.

Старый Яздон слушал, а Воюш и Павлик, уже добравшись туда, могли лучше уловить эти разгорячённые слова, летающие как вихрь во время бури.

– Конец нам! В плен все пойдём или под их нож! Конец нам! – говорил огромный муж с седоватыми усами, которые кусал. – Никто не справился с этой дичью, зальёт она и нас… а по нашим трупам повалит дальше, пока света хватит, пока земли, пока добычи…

– Не съели нас ни половцы, ни другие пруссаки и яцва, хоть не раз тысячами у нас бывали! – прервал другой. – Всех не пожрут и эти.

– Но их не было такого гадкого множества как свет светом, – вставил другой. – Послушайте-ка тех, кто сбежал из Люблина, из Завихоста, из Сандомира. Войско это ничто, толпа – ничто, тьма – ничто, но их столько, что от Днепра завалили землю как муравьи, как гад. Около ста тысяч вылилось этого из степей. Кто это осилит?

Среди молчания начал один из духовных лиц:

– Пошло на погибель христианскому имени, как указано в Писании! А против того, что есть Божьей волей и бичом, ничтожный человек не может ничего! Вся Русь в их руках; князья должны им служить, а кто головы не отдал, в оковах стремена им подают. Мало кто из них уцелел… не оставляют никого в живых, кроме молодёжи, которую гонят в добычу скотской похоти. Старых всех режут, женщин, мужчин, детей… а кровь их пьют… трупы едят…

Сулислав молча слушал и, немного опуская глаза, сказал медленно:

– Тогда, раз уж перед нами нет ничего, только смерть, нужно рискнуть оставшейся жизнью, чтобы чести не потерять. Мы, все рыцари, должны собраться в группу и смело выступить… а умирать, так умирать!

– Будет нас, может, один на их сто! – забормотал кто-то сбоку.

– Хотя бы один на тысячи, – отпарировал холодно Сулислав, – смерть всегда равна… Пойдём ли мы против них одни, или соединимся с князем Генрихом, который собирает силы под Легницей. Они, по-видимому, направляются туда, не получив Вроцлавского грода.

– А кто с князем Генрихом? Ведь не один? – забормотал седоусый.

– Собираются к нему все, – говорил Сулислав, – и нам нужно идти туда и умереть по-рыцарски. Немецкого солдата будет там достаточно, потому что и на Германию, и на императора страх напал. Через наши земли они на них идут.

Тревога у нас, но она охватила также весь свет, потому что ничто их не остановит. Пойдут, перевернут империю и Рим завоюют, предсказано им господство над миром!

– Так говорят! Так они разглашают, – со вздохом сказал клирик. – Но всё во власти Божьей. Кто может знать, не сменят ли веру, потому что отец святой послал к ним священников и проповедуют у них братья наши, а иные говорят, что среди них есть поверившие в Христа и желающие креститься.

– Ветры носят басни и лживые языки, – отозвался один из круга. – Столько теперь лжи, что в ней капельки правды не разузнать.

– Правда только то, что за ними пустыня и трупы, что им не противостоял никто, – забормотал другой, делая отчаянное движение.

Начался спор.

Одни другим внушали страх и тревогу, пока не вырвался Вежбета; он начал громко кричать:

– Железец, иди сюда! Железец! Только он был в Люблинском, когда они пришли, и лучше знает, что это… Он видел их, пусть расскажет.

Все стали оглядываться и расступаться, внимательно ища этого Железца среди себя. Тот в это время находился в другой кучке, уже, видимо, в сотый раз рассказывая, как чудом Господней милости спасся от татарского меча и хлыстов. Едва Железка из группы любопытных достали и вытянули.

Это был бывший вояка, старый уже человек, страшно худой, высокий, лысый, кожа да кости, бледный, кашляющий так, что ему каждую минуту не хватало дыхания, а грудь раздувалась как меха и он постоянно хватался за неё рукой.

На нём была порванная и запятнанная одежда, на которую кто-то дал ему епанчу из сострадания, а той ему едва до колен хватало. Шёл, кашляя и сплёвывая; хоть так жалко выглядел, всё-таки как единственный свидетель он чувствовал себя равным другим и лучше многих. Он давал вести себя старшине, словно в столицу, а когда все замолкли, повернув к нему головы, он закашлял, погладил себя по лицу и приступил:

– Уже у нас о них, об этих косоглазых бестиях, слух ходил раньше, чем они появились. Каждую ночь небо горело. Не хотелось верить тому, что приносили люди… В воздухе был смрад гари и трупов за три дня перед ними. Вороны небо заслоняли; ночью, когда было тихо, что-то иногда пролетало со свистом, словно тысячи плащей и стоны умирающих…

Святым крестом ксендза мы перекрестили ту сторону – ничего не помогло. Испуганный зверь выбегал стадами из леса как ошалелый, потому что леса горели…

Мы подумали, что пришёл последний час. Нужно было бежать прочь из хаты. Мы взялись нагружать телеги… в леса… на болота. Было утро. Ветер приносил всё более страшный смрад и дым. Стучала земля, наши руки уже тряслись…

Одно спасение – в лес, ежели его не подожгут; вглубь, за болота… Мы ещё грузимся, когда за нами дрожат, кричат, свистят, воют дикие голоса, будто бы голодные волки. Мы схватили детей на руки. Я поглядел налево, где, куда хватало взгляда, была долина. Что-то двигалось как одно большое тело, серое и противное… змея. Над ним испарения и какой-то дым, и голос, какого я в жизни не слышал. Если бы выла тысяча диких зверей – ничего! Волосы вставали на голове. Как бы туча упала на долину – ничего на ней распознать было нельзя, только будто бы огромное тело, что двигалось вперёд. Перед ним, словно повытягивало из-под себя ноги, рядами вылезали какие-то создания и быстро бросались вперёд.

Мы стремительно побежали в лес, потому что и эта мерзость быстро двигалось и ползла как гад всё ближе. Все живые из нас мчались, другие падали на дороге, из соседней деревушки люди только что начали собираться – поздно! Мы с женой и детьми, забыв обо всём, как стояли, в одних рубашках, пустились в лес, пока на дороге от этой паники у женщины не хватило сил и дыхания, с ребёнком на руках она повалилась на землю, крича. Я обернулся к ней, потому что уже была в стае за мной, желая бежать на помощь. О! Боже милосердный! Уж было слишком поздно!

Прибежала та дичь, что гналась за толпой, один пронзил её грудь стрелой, другой, схватив за ноги моего ребёнка, разорвал на куски… другие напали на челядь, вырезая и не кому не прощая. Я стоял окаменелый – потому что двинуться не имел силы, и не знаю, каким чудом Божьей милости меня не заметили. Спасённый, я добрался до леса, сам о себе не зная, только моя пролитая невинная кровь была перед глазами…

Как я спасся – Бог свидетель, не знаю, не скоро пришёл в себя. Так же как какой-нибудь зверь, без мысли, я искал спасения жизни, хоть смерть была бы мне милей! Что меня понесло в лес? Какая сила? Только всемогущему Богу известно.

За собой я слышал вой и треск, свист и топот, словно судный день пришёл, стоны и плачь, потому что там всю деревню уже резали и жгли.

Когда я оглянулся назад, эти чёрные муравьи, все на маленьких лохматых конях, продымлённые, с широкими собачьими мордами, добрались уже до опушки леса. Я едва имел время – не помня что делаю – став почти зверем – на несколько шагов отскочить вглубь. Как я попал на густую сосну по гладкому стволу, почти на верхушку, Боже меня накажи, если сегодня могу вспомнить. С молодости никогда на деревья не лазил, даже для собственных бортей, а от страха и боли ноги и всё тело дрожало… я только осмотрелся, когда опёрся на две раскоряченные ветки. Уж дальше лезть было некуда.

Только там я начал проклинать мою панику и глупость, потому что я почти погубил себя этим деревом… Лучше было бежать дальше в пущу… а сюда уже пробивалась эта дичь, подъезжала к дереву, начала останавливаться и размещаться.

Слезать уже не было времени, потому что меня точно бы заметили. Таким образом, поручив душу Богу, когда увидел висящий у пояса нож, сказал себе, что, если меня захотят поймать, то всажу его себе в грудь, чтобы мучения избежать.

Этот сброд, однако, крутился на опушке, до сих пор меня не видя, только большие косматые собаки, на высоких ногах, которые сначала за мной побежали, стали тропой преследовать меня прямо до сосны. Там они поднимали головы, потягивали носами, цеплялись лапами и лаяли. Бог милостив, что никто на это не обратил внимания. Они, немного так полаяв на меня, мигом вернулись назад, где-то почуяв добычу.

Как я продержался там целый день, что смотрел и сердце моё не разорвалось, что не крикнул и не упал от боли – чудо, как то всё, что со мной стало, одним чудом было. Они начали расставлять у леса повозки, а были они, каких я в жизни не видел, на двух огромных колёсах, накрытые войлоком, точно шатры, влекомые буйволами и конями… В тех хозяйничали полунагие бабы, выглядывали из них, смеясь, выкручивая руки, когда видели резню.

А тут начали преследовать и гнать наших. О! Милосердный Иисус! Тянули схваченных арканами за шею женщин и девушек, стегая плётками. Некоторые живым уши и носы ножами отрезали, другие головы отсекали и кровоточащие ещё на копья натыкали.

Да поможет мне Бог, я видел, когда Сальмоновой девке грудь отрезали и ели её, а другой сосал текущую кровь, прижавшись губами, пока несчастная была жива. Пригнали из наших Дубинок целое стадо в лес, преследуя его на конях. Только тут тех, что помоложе, начали тянуть за волосы в сторону и гнать, а тех, которые сопротивлялись, бить и калечить, потом тех, которые были калеками, добивать. Наконец, когда остались только старые, женщины и мужчины, напали на них, срубая со смехом головы на пригорке. Сперва обрезали им уши, которые один всадник, ехавший по кругу, собирал в большой кожаный мешок.

Что я терпел – единый Бог! Поперменно то изнутри вырывался плач, словно должен был плакать кровью, то нападало бешенство, так что хотелось броситься и мстить, одному против тысячи – хотя бы пасть! Мои глаза временами слепли. Я громко стонал, а что меня не услышали, не знаю, как получилось.

Правда, что в этой толпе был ужасный гомон и из долины гудело, как бы постоянным, глухим громом. Чего мои глаза насмотрелись в этот день… чуть не обезумел!

Железец умолк немного, начал вытирать слёзы, другие стояли нахмуренные, сдерживая рыдания. Все ксендзы плакали.

Яздон сжал здоровый кулак так, что его длинные ногти впились в кожу и кровь капала на плечо Ниусе. Павлик сжал зубы, глаза его горели как два раскалённых угля.

– Что мне было делать? – продолжал дальше Железец. – Я повалился среди ветвей, закрыв глаза, но оттого что слышались крики, я должен был насильно открывать глаза и смотреть. Они раскрывались у меня сами. В конце концов и они словно закостенели. Я смотрел как труп – не видя.

Мне казалось, точно меня уже нет в живых, и только вижу кровавый сон – и не на свете был, но брошенный куда-то в пропасть за грехи, дьяволов имея перед собой.

Я не поклялся бы, люди ли это были, или только приняли облик, похожий на человеческий, будучи зверями, потому что там никакого людского милосердия не показал ни один.

На трупах лежали, смеясь, а когда кто-нибудь из недобитых вздрагивал, бежали, хихикая, дорезать и издеваться над умиращим. На том месте у леса, куда согнали всех людей из окрестных деревень, чтобы выбрать из них подростков, когда начали убивать старых, кровь текла ручьями.

Как бы вижу её ещё… эту нашу кровь, когда, пенясь, бежала и покрывалась пузырями и пеной, к которой сбегались псы и жадно её лакали. Вокруг лежали отрезанные руки и ноги. Я узнавал людей, что видел вчера живыми, сегодня четвертованных. Потом эти бестии сели есть и пить, достав из-под войлоков, на которых сидели на конях, кусок какого-то чёрствого мяса и какой-то напиток из кожаных мешков наливали себе.

Бабы им подавали деревянные миски из тех возов, на которых ехали, а других, старых, наполовину нагих, я видел среди них на конях, преследующих наравне с мужами, стреляющих, как они, так же режущих, как те… Они также обрезали трупам и живым уши, другим – головы, и радовались им, нося и подбрасывая, как игрушку.

Они согнали к лесу людей из околицы, рыцарство, духовных и холопов, наполовину раздетых, окровавленных и связанных, вся крепкая молодёжь, потому что иным жить не давали. Те посинели от холода, страха и голода, только что могли двигаться. Некоторые падали и уже не поднимались.

Ближе всего ко мне стояли те их возы, за которыми я ничего бы не видел, если бы не та высокая сосна, на верхушу которой я взобрался. После этой резни и гонения стали ложиться на землю, кое-где разжигали костры, ставили котлы и собирались кучками, каждый под надзирателем или сотником, который, имея в руке плётку, приказывал и тренировал. Сразу за этими возами, что выглядели круглыми, как хаты и шатры, лежали пленники рядом с трупами и на них… Немного дальше закатился огромная повозка, я догадался, что, должно быть, везут их вождя, потому что она была обшита разным орнаментом и хвостами… Но в нём ехали одни бабы, потому что того вождя я увидел сначала на коне, видел, как другие упали перед ним на колени и ничком, а он приказал их сечь и двум отрубить головы, на что я смотрел. Они сами подставили шеи, пришёл палач и одним махом отделил им головы от туловищ, а останки затем убрали.

Железец снова вздохнул, а один из духовных вставил вопрос:

– Почему вы говорили, что они мало похожи на людей?

– Потому что таких морд, как я жив, не видел, – сказал Железец. – Все друг на друга похожи, как родные, смуглые, бледные, на лице волос мало или совсем нет, щёки широкие и выпуклые, глаза маленькие, глубоко посаженные, носы плоские и широкие, лица скотские и страшные, зубы, как звериные клыки, острые и белые… Не великаны, потому что ноги у них короткие, хоть на конях кажутся большими, всё-таки сила их страшная. Я видел, как наших бросали о землю так, что убивали.

Все слушали в глубоком молчании – гул прекратился. Железец, закашлявшись, уже говорить не мог, когда ещё его слушали.

– А как же ты оттуда спасся? – спросил, обращаясь к нему, Сулислав.

– Как? И зачем? Разве я знаю! – простонал Железец. – Всё, что со мной в тот день и ночь делалось, произошло бессознательно. Не знаю, владел ли я собой, или какая инородная сила. Когда я смотрел, высохли мои глаза, во рту и горле огнём жгло, в голове стучало. Я был настолько в сознании, что постоянно начинал одну молитву, докончить её не в состоянии.

Когда стали опускаться сумерки, я не знал, ночь начинается во мне или на свете, жив я или умер. Ветер ещё дым от их костров гнал прочь от меня в лес и глаза выгрызал. И от их котлов шёл дым, и из тех телег, у них сверху имелись трубы.

Промелькнуло передо мной множество разных начальников и негодяев, похожих друг на друга. Некоторые их подростки, ещё более жестокие, чем старые, под вечер шли к пленникам как на забаву, чтобы их колоть, стрелять, таскать девушек за волосы и издеваться над ними.

Ради развлечения эти отроки душили, взяв за шею, младших… на это всё я должен был смотреть, пока не опустилась темнота. Поставили кое-какую стражу, установили порядок и тут же ложились спать. И как волки жрали твёрдое мясо, так и постель им была не нужна. Мало кто войлок постелил под себя.

Бабы также, едва покрытые кусками полотна, ходили и ездили.

Кто-нибудь из них хватал коня за гриву или голову и уже сидел на нём. Я также видел, когда под вечер они стреляли по воронам, что слетались вместе с собаками к трупам; их стрелами убивали в воздухе, никогда не промахиваясь… а потом мясо их ели.

Никакой там молитвы, ничего Божьего не было, только у возов, где у входа висел войлок, были прицеплены какие-то идолы, которым кланялись бабы и прикладывали к ним пальцы.

Одного, который вылил на землю каплю какого-то напитка, с великим криком сразу за это обезглавили… Другого который, казалось, чего-то напился, и, видно, чем-то очернил свою хату, потому что его тоже вскоре наказали смертью, бабы, крича, выгнали из палатки.

Когда опустилась ночь и стало ещё холодней, я уже почувствовал, что дольше не выдержу на дереве, пожалуй, упаду.

Эти бестии уснули, только некоторые сторожили неподалёку.

Я принялся спускаться вниз с дерева; таким образом, поранившись и разодрав до крови тело о сучки и выступающие сухие ветки, я скорее упал, чем спустился на землю. Я думал, что от этого шелеста проснутся и меня поймают. Только собаки вдалеке залаяли, а некоторые спящие поднимали головы, с одного воза высунулась баба, а я лежал разбитый, был не в силах двинуться.

Стихло. Передо мной был густой лес, тёмная ночь, я начал постепенно вставать на ноги и ползать на четвереньках, прежде чем мне удалось расслабиться, подняться, а наконец идти или тащиться. А так как была сильная темнота, я врезался в деревья, спотыкался на корнях. Ничего во мне не болело, ни раны, что я себе заработал, падая с дерева, ни шишки от ушибов. Я шёл, полз, тащился, не зная куда, пока только слышал за собой шум их лагеря. Наконец, не знаю, когда и как, я упал, полумёртвый, под колоду – и что уже со мной делалось, не помню.

Когда я пришёл в себя, почувствовал сильную боль и покалывания… Меня уже всего облепили чёрные муравьи. Я хотел встать, но сил не было, только повременив, из последних сил я сбросил с себя всю эту мерзость целыми ладонями, с лица, с шеи, с рук, с тела, потому что повсюду уже разбежались.

Прежде чем я вытерся и вырвался, намучился немало.

К счастью, рядом была вода, хотя холодная как лёд, помывшись в которой, сбросив одежду, потом надев её снова, я как-то освежился. Я начал рассматривать лес и не сразу понял, где был… На Вусочем урочище, из которого уже знал дорогу.

Куда идти? Где была эта саранча? Где её не было? Куда бежать?

Меня начал мучить ужасный голод, который было нечем успокоить. Бог милостив, что наткнулся на какие-то грибы, которыми поддерживал жизнь, потом грыз молодые почки.

Ноги меня сами несли к Радзинам.

Когда я вышел из леса и взглянул на знакомую околицу, заломил руки. От деревни не было ни следа, торчала одна обгоревшая стена костёла, на полях вокруг не было живой души. Не оставили после себя ничего, только угли. Стаи воронов показывали, где лежали трупы.

Только ближе к вечеру в лесу я наткнулся на других беглецов, что сжалились надо мной. С ними я сидел в лесу, пока, таскаясь от одних лагерей в борах до других, не попал сюда. Когда Железец перестал говорить, на лицах слушателей было видно сострадание – но и капелька неверия. Некоторые смотрели на него косо, кашляли и молчали, другие поглядывали друг на друга. Затем Сулислав, брат воеводы, обратился к ближайшим: – То, что я о них знаю, согласуется с тем, что он рассказывает. Что с ним было, одному Богу известно, потому что и в голове могло помутиться. Старшие пожали плечами. Железец, возможно, догадался о недоверии, потому что начал сильно бить себя в грудь и клясться, что говорил не иначе, только так, как обстояли дела, по Божьему допущению, а что люди ему не вполне верили, не удивлялся, когда он сам не был уверен в том, что глаза видели. Старейшины собрались в круг, приступли к тихому совещанию. Иного спасения не было, только собраться у князя Генриха Силезского, потому что при нём собиралась большая сила. По-христиански идти на смерть, по-рыцарски погибнуть. Яздон, который слушал совещание, опустил голову на грудь, кулак, который держал закрытым, открылся. Ногой, которой владел, стукнул Муху и кивнул, чтобы его несли в избу, потому что, увидев Павлика и Воюша, брови его нахмурились и губы грозно скривились.

III

Одновременно с Яздоном, которого невольники внесли в избу, в низких дверях опустив старца на руках, вошёл также Павлик, которого позвали, а следом за ним Воюш.

Старик пробурчал что-то невразумительное, но люди к этой речи привыкли, знали, что велел закрывать за собой дверь.

Павлик остался у порога. Воюш смело, хоть мрачно, шёл за Яздоном, грозно оглядываясь на мальчика.

Когда старик лёг в постель, а Нюха и Муха, вытирая с лиц пот, вернулись к порогу пить воду, он заговорил странным голосом, а скорее бормотанием, которое выходило из наполовину неподвижных уст старца.

Те, кто привык его слушать, могли понять эту невразумительную речь, словно выходящую из могилы, понурую, будто бы прерываемую рыданием. Она напоминала некий звериный предсмертный вой, хотя была человеческой. Проглоченная половина слов не могла выйти из той груди, высохшей и окостенелой. Когда старик хотел говорить, а та немощь его сковывала, на него обычно нападала сильная злоба, он дёргал половиной тела, одним глазом метал грозные взгляды.

Воюш стоял перед ним.

– Где был этот нечестивец? Где? Как ты смел на одну минуту с глаз его отпустить? Ты! Ты!

– Я виноват, – кротко проговорил Воюш, – но слушай, старик, не злись. Я этого твоего непоседу дольше объезжать не думаю и хлеба твоего не хочу, милости не желаю, пойду отсюда прочь! Достаточно!

– О! О! – загремело из груди Яздона. – О! Ты! Говори, где был?

И поднял к сыну кулак. Тот стоял едва ли не вызывающе, глядя в глаза отцу. Молчал.

– Спрашиваешь, где? – прервал, раздражённый гневом старика, Воюш. – А где твоя кровь могла безумствовать, если не там, где можно людей и скот душить и мучить, или девку достать! Потому что и это его уж притягивает! Спроси его, спроси, где был, как коня похитил, двоих слуг вынудил ехать с ним, выкрал собак и поехал загроднику баранов убивать, свиней разгонять, а в итоге посадил себе на коня девушку-подростка, с которой уже в лес хотел бежать, когда я прискакал.

Яздон вздрогнул, но злость, которая должна была из него извергнуться, где-то в груди свернулась в клубок и только послышался глухой и страшный хрип.

– В яму его, на хлеб и воду, держать, пока не скажу!

В яму! И чтобы, кроме сухого хлеба, не имел ничего. Виур пусть встанет на страже. Как стоит, бросить его в яму! Сейчас же! – простонал старик.

Павлик живо подбежал к отцу.

– Не пойду в яму! – крикнул он. – Нет! Этого достаточно!

Не пойду!

Последовало какое-то страшное молчание, а двое слуг, стоящих на пороге, задержали в груди дыхание от тревоги.

– Не пойду! – повторил Павлик, становясь всё более смелым. – Я уже не юнец! Усы растут! Держать в неволе не дам себя, пойду на татар с другими.

Яздон слушал с поникшей головой, не сказал ничего, только Нюхе и Мухе дал какой-то знак, указывая на сына. Они поняли, что должны были взять его и тащить, но их охватила тревога, когда Павлик бросил на них взгляд своих молодых, панских глаз, как кипятком.

Заколебались, старик повторил приказ уже не одним словом, а рычанием. Нуха и Муха задрожали, подошли на шаг, затем незапертая дверь отворилась и на пороге показался Сулислав Якса, брат воеводы.

Увидев его, Яздон нахмурил брови, лицо его стянулось, не хотел, чтобы был свидетель домашнего дела.

Он, однако же, слишком поздно опомнился, потому что, прежде чем отворил дверь, Сулислав весь разговор подслушал и понял. Павлик обратился к нему умоляющими глазами, точно хотел его приманить на свою сторону.

– Милый отец, – сказал, подходя, Сулислав, рыцарская, благородная осанка которого невольно вызывала уважение, – не время сейчас ругать непослушного ребёнка, когда Бог нас так всех бичует…

Прежде чем Яздон имел время выцедить ответ, Павлик его опередил.

– Хочу идти с вами! Хочу идти! Достаточно мне дома было гнить! Возьмите меня с собой! Ради Бога, возьмите меня с собой.

И этот дикий минутой назад юноша, прискакав к руке Сулислава, стоял почти покорный.

– Разрешите ему пойти со мной, когда храбрость есть! – воскликнул Сулислав.

Воюш отошёл в сторону, не мешался – ждал. Что делалось в старце, один Бог мог знать, он не двигался, не говорил, даже единственный глаз прикрывало веко. Долго казалось, что он даже не дышит, какая-то внутренняя борьба в нём металась, и невольно дёргалось только половина тела.

Сулислав грустно и серьёзно поглядел на стоящего рядом, просящего об опеке Павлика… Вдруг опущенная рука Яздона резко поднялась и упала, он с гневом выпалил:

– Бери его! Бери!

Павлик молнией бросился к его ногам, но Яздон единственной ногой, которая свешивалась с ложа, только стукнул его, и, не глядя на него, обратился к Сулиславу:

– Бери его… этого негодяя… но на поводке!

Павлик встал с пола и отошёл. Ещё раз попробовал подойти к отцу – Яздон отпихнул его с каким-то отчаянием.

– Он такой, каким был, пусть лихо умрёт достойно! – крикнул он. – Прочь с моих глаз, гадина! Прочь!

Павлик направился к дверям и исчез.

– Э! Э! – сказал медленно Сулислав. – Молодое пиво! Когда ты хочешь, чтобы в нас живее играла кровь? Прости сыну… не о том сейчас надо думать…

Воюш всё ещё ждал в стороне. Яздон поглядел на него.

– Если он идёт, тогда и я с ним! – забормотал Полкоза. – Я тебе тут не нужен, достаточно имеешь баб и слуг, а безумного сорванца нужно стеречь. Кто его там за голову возьмёт, если не я? На меня он руки поднять не решится.

Когда старец это услышал, лицо его дивно изменилось, упало с него суровое выражение, он вытянул дрожащую руку к Воюшу, который, быстро подойдя, прижал её к груди.

Сулислав присел на лавку.

– Поезжай с ним! – заговорил прерываемым, невыразительным голосом Яздон. – Езжай с ним. Бери лучших коней, самые лучшие доспехи. Что есть, берите. Десять, пятнадцать человек с вами, хорошо вооружённых… сколько найдёшь!

Он говорил всё быстрее, Сулислав его прервал:

– И живо ззаймитесь сборами, мы тут сидеть и ждать не имеем времени! Ещё сегодня отсюда нужно уйти. Под Лигницей нас ждать не будут. Придётся пасть по крайней мере в группе, со своими, не где-то в углу, схваченными. Если князь Генрих и другие с ним военные люди, не победят, то уж, пожалуй, никто! Даже империя…

Воюш, повернувшись к двери, спешил, но, чуть та отворилась, когда другие старейшены, стоящие во дворе, стали входить в комнату с разными вопросами и нуждами. С татарских границ каждую минуту прибывали новые вести, от Вроцлава и Лигницы приходили гонцы.

Все они о той страшной тьме захватчиков, которую рассчитывали на сто тысяч, потому что целыми районами заливала земли, рассказывали одно и то же: что невозможно было ей сопротивляться, что шла, как огонь, вырывала, как весенние воды, гнала, как туча, как буря, которая всё уничтожает, что встречает.

Те, что шли против неё, уверенные, что погибнут, шагали с рыцарским хладнокровием, которое приходит в последний час, когда уже нет никакого расчёта, а мужчине нужно показать, что страх смерти его не сокрушит. Иногда, вспомнив свой тихий дом, кто-нибудь вздохнул и подавил немужскую жалость, и перекрестился, отгоняя искушение слабости.

– Наказание Божье! – повторяли они.

Павлик, выбежав с заискрившимися глазами из комнаты, поспешил прямо в свою каморку. Он чуть не выбил дверь, так резко в неё ударил, крича своей челяди. Он ещё стоял на пороге, когда магистр Зула прибежал за ним, испуганный.

– Эй! Клеха! – выкрикнукл, увидев его, Павлик. – Будь здоров! Достаточно ты меня книгами намучил. Окончилось твоё правление.

Ошеломлённый ксендз стоял и крестился.

– Что с тобой, Павлик?

– Что со мной, клирик! Я свободен, на коня сожусь! Понимаешь, на коня! Всё-таки вылечу однажды из этой мерзкой дыры в свет! Да!

Прибежала челядь. Он оставил священника, который стоял, ошарашенный, на пороге, ещё не в силах пошевельнуться, так был удивлён этой речью.

– Седлать коня! Доспехи давай! Слышишь? Шмыга пойдёт со мной… Вы, два негодяя, со мной! И вооружитесь по уши.

Он схватил со стены меч, который нетерпеливо сорвал вместе с гвоздём, на котором висел, тут же побежал за доспехами, разбрасывая всё вокруг себя как безумный.

Он был опьянён – потерял память, не знал, что делал.

В эту минуту подбежал Воюш, к которому обратился Зула, глазами спрашивая его, что это всё значит. Павлик искоса, подозрительно поглядел на него, потому что Сова начинал распоряжаться челядью и давать приказы.

– По меньшей мере десять человек на коня, с нами. Ёнтек, Бриж, Дума, Колек…

Павлик гордо обернулся.

– Что это – с нами? Не с нами, только со мной!

– Не с тобой, только с нами! – закричал Воюш. – Да!

Ты ещё из моего кулака не вырвался! Нет! Поедешь, но я тебя провожу!

Из рук Павлика выпал меч, который он держал.

– О, да! Да! – бурчал старик. – Не отделаешься от меня легко. Нужно будет погибнуть, погибнем вместе, а нужно будет шалуна за уши вытянуть из топи, ещё пригодится старик…

Павлик усмехнулся, его высокомерие немного ушло. Мгновение подумав, он начал снова склонять к поспешности.

Во дворах уже были выданы приказы собираться в дорогу, отзывалась с разных сторон труба, люди, собравшиеся там, сосредотачивались, призывали друг друга и не спеша выезжали в посад.

Некоторых кормили ещё из горшков, поили из вёдер, задерживались при них, иные наливали в дорожные фляги, хватали мясо в торбы, бо́льшая часть шла бессмысленно с каким-то оцепенением, чувствуя неминуемую гибель, не заботясь ни о чём.

Одни командиры пошли прощаться со старым Яздоном, другие договаривались, как и когда должны были идти к Лигнице к князю Генриху.

Всё-таки не все были в таком плохом настроении, как те, кто уже сталкивался с татарами. Знали о больших силах, собирающихся в Силезии, и что им в помощь шли чешские подкрепления, крестоносцы (как говорили) шли целым отрядом из Пруссии, князья из Моравии и иные польские Пясты.

Хотя бы языческого муравейника было больше, тем, что ещё хотели заблуждаться, казалось невозможным, что немецкое оружие и порядок не справятся с дикой толпой; особенно, что эти татары, как Железец и иные рассказывали, никаких особенных доспехов не имели, только плохие кожаные, буйволовые панцири спереди и маленькие мечи, и никаких арбалетов, только луки. Людям, окованным в железо, умеющим воевать, казалось, что этот сброд, хоть многочисленный, смогут выдержать и легко разогнать.

Так рассуждая, они внушали себе храбрость. Другие, слушая, молчали и пожимали плечами.

Павлик рвался, чтобы как можно скорей быть готовым, а тут из его рук в спешке всё падало. Челядь разбежалась прощаться с девушками, коней едва начали одевать. Даже старый Воюш, потеряв голову, летал и ругался, не в состоянии понять, что ему было нужно.

Павлику тем временем слуги пристёгивали ремешками доспехи, ксендз стоял с заломленными руками. Достойный клирик привязался к своему ученику. Безумный малый, хотя не был большим любителем книг, когда его с ними и с учёбой загоняли в угол, выдавал большие способности, что не раз медленного ума ксендза Зулу вводил в недоумение.

Клирик иногда говорил, что если бы только Павлик хотел, и на него снизошла благодать Божья, легко бы мог стать великим светочем костёла.

Сколько бы раз не говорил это мастер, Павлик брался за бока от смеха и посвистывал, уверяя, что предпочёл бы голову потерять, чем дать постричь себя и надеть облачение священника.

– Я для этого не подхожу, – восклицал он, – а если бы в мои руки попал посох, он стал бы в моих руках палкой, и дал бы, как знак, по вашим спинам.

У мальчика была феноменальная память, так что, раз прочитав или прослушав песнь, либо молитву, сразу её повторял без ошибки, и уже раз навсегда знал. Ксендз Зула научил его хорошо читать и писать в то время, когда к нему пришла охота, умел писать так хорошо, как каллиграф и писарь, выкручивая около литер зигзаки и линии, потому что, когда не мог идти в лес с собаками, его это забавляло. Имел же такую шуструю натуру, что кверху брюхом никогда лежать не мог и должен был всегда что-нибудь делать, жалить, насмехаться, подстрекать других, бегать, вытворять шалости – лишь бы спокойно не сидеть.

Он вырывался из рук учителя, Воюш его тоже не мог удержать, люди, что ему служили, даже тот, кто был в милости, все от него страдали, потому что малейшего сопротивления своей воле не переносил.

Когда ему кто-нибудь противоречил, он готов был убить, а в порыве ярости не обращал ни на что внимания, готов был в огонь и в воду, лишь бы настоять на своём…

Отец иногда тихо бормотал жалующемуся Воюшу:

– Таким и я был!

Нужно его было любить или ненавидеть, потому что одинаково умел заслужить благосклонность к себе, когда хотел, и врагом сделать человека, а что удивительно, по-видимому, бо́льшую ему радость доставляло кого-нибудь побеспокоить, довести до ярости, защекотать до безумия, чем заставить любить себя.

Натура была такая ехидная, что чужой болью упивалась с каким-то жестоким наслаждением.

В эти времена люди ещё были дикие, по крайней мере те, которых религия не делала пылко набожными, всё переполняло меру; вера переходила в фанатизм, храбрость – в жестокость, смирение – в францисканскую бедность. Дети таких родителей, как Яздон, наследовали от них кипящую кровь.

Это очень хорошо знал воспитатель Павлика, Воюш, который, будучи при нём с детства, не раз не в силах с ним справиться словом, должен был использовать для него кулаки. Доходило до борьбы с подростком, который, как животное, кусал своего надзирателя. Тогда Сова, ещё сильный, брал на руки разъярённого юношу и связанного клал на покаяние, пока не придёт в себя. Он был так неисправим, что его ни на мгновение нельзя было оставить без присмотра. Воюш знал это и видел, что никакая вылазка на свободу бескровной и безнаказанной быть не может.

Все страсти развились в нём буйно и преждевременно. Он страстно мчался на охоту, скакал на диких, необезженных лошадях, холопов, данных ему для служения, убивал, женскую челядь бесстыдно преследовал по углам. Телесные наказания, голод, ругань ничуть не помогали.

Порой от отчаяния Воюш уже пробовал мягкость, добрые слова, ксендз Зула читал примеры, произносил проповеди. Но оттого, что священник был послушный и трусливый, а ребёнок дерзкий, чаще всего кончалось на том, что закрывал учителю рот безбожной насмешкой, услышав которую, тот робел.

Приказывать покаятся ему было тщетно; не боялся ничего, чувствовал в себе непобедимую силу.

Иногда Воюш думал, что, когда это пиво сделается, рыцарь из него будет храбрый, потому что был страстным охотником, а во всех военных игрищах был очень ловким. Несмотря на это, настоящего рыцарского духа он не имел. Охота ему надоедала, когда долго продолжалась, погоня надоедала, когда даже лошади и собаки не успевали за ним; чтобы жизнь была ему по вкусу, он нуждался в постоянных переменах.

Казалось, одно у него застряло, как гвоздь, в голове и сердце – это желание всем распоряжаться и приказывать. Он сам слушать не умел, но свою волю готов был силой навязывать другим. Когда он только показывался в замке, люди разбегались, старых и молодых он тут же брал в кулак и приказывал им такие безумства, какие сам совершал.

Специально придумывал невозможные вещи, чтобы мучить ими челядь. То же самое делал с другими созданиями. Сопротивлялся ему конь, тогда с ним дрался, толкал его, бил, пока чаще всего и сам калечился, и его убивал. Покусала его раздражённая собака, тогда хватал её за горло и душил.

Боялись его в замке как огня, а мало было таких, кто бы следы его игрищ не носил на себе.

– Рыцарем тебе не быть, только, пожалуй, убийцей! – бормотал Воюш.

Павлик качал плечами.

– Разве я знаю, кем буду? – отвечал он, смеясь. – Буду тем, кто приказывает. Мне едино, с коня ли, со стула ли, или из-за алтаря… я бы никого не слушать, а за головы водить других.

Воюш крутил головой.

– Епископы так же приказывают, как и князья, – говорил Павлик, насмехаясь над ним, – легче быть епископом, чем князем.

– Тебе хочется видеть плешь на голове и перстни, а что тогда будет с девушкаим, на которых ты так падок?

Павлик презрительно усмехался.

– Кем я буду? – воскликнул он гордо. – И я не знаю и твоя глупая голова не отгадает. Верно то, что умереть умру, а слушать не думаю, потому что шею мне никто не согнёт.

Такого вот воспитанника должен был вести на кровавую войну Воюш, который к нему привязался, и жаль ему было отпускать его одного. Он знал, что может спасти его и что наверняка погибнет. Старику уже немного от жизни осталось, не много стоил, ценности к ней не привязывал. Смерть презирал и собирался на эту войну равнодушно, уверенный, что из неё не вернётся.

Яздон размышлял, думая, увидит ли ещё сына, но держать его не было силы ни у него, ни у Воюша, ни у кого. Он мог потереться среди людей и, получив шишки, смягчиться. Воля Божья.

Когда Павлик, надев доспехи, припоясав меч, гордый своей рыцарской фигурой, которая его, как ребёнка, забавляла, пришёл к отцу прощаться и упал ему в ноги; старик расчувствовался, молча прижал его к высохшей груди, заплакал и благословил.

– Остепенись, не безумствуй! – застонал он. – Воюша слушай, я сдаю на него власть отца! Бог с тобой, Бог с вами.

Он указал им рукой, чтобы как можно быстрей ушли, потому что ему так в слезах размякнуть было стыдно.

Когда они закрыли за собой двери комнаты и пошли садиться на коней, то рыцарство, с которым они должны были ехать, уже вышло из замка в поле, и шло, не дожидаясь, дальше. Павлик знал, что легко его догонит, а тут ещё с челядью хотел попрощаться, которая, хоть побитая, кланялась ему до земли, чуть не рыдая.

Жаль им его было…

Дальше, у другого двора стояли белым поясом, стиснувшись в кучку, старые и молодые женщины, которые все выбежали смотреть на выезжающего пана. Некоторые фартучком вытирали глаза. Павлик не мог сдержаться и, хотя страх был велик, а Воюш ему дорогу закрывал, он вырвался с конём прямо на этот бабий отряд.

Пока ехал, он смеялся и бесстыдно им подмигивал.

– Слушай, ты, маленькая Донька! Венка не потеряй, пока я не вернусь! – кричал он громко. – Кто у тебя его возьмёт, тому голову сверну, так помоги мне Боже. Старая Рудзиха, стереги мне её как зеницу ока, потому что и тебе бич спину поцарапает… Ты, Маруша, тоже не безумствуй, а на парубков зубы не скаль… Я ещё вернусь!

Некоторые от него спрятались, другие, смеясь, поднимали головы, он, пригнувшись к коню, также смеялся и делал им знаки.

– Что за срам и позор! – кричал Воюш. – Вместо того, чтобы ехать, чёрт возьми, в часовню, чтобы Зула его хоть благословил на дорогу, идёт к девушкам, негодник; иди за благословением! Как дам я тебе, ты…

Замахнувшись, Воюш помчался за ним, чтобы отогнать его от баб, но Павлик уже ускользнул и полетел в другой конец двора. Там, действительно, стоял клирик Зула с кропилом и книжечкой, с молитвой и слезами в глазах.

Мальчик остановил перед ним коня.

– Слушай, Зула! Что ты тут будешь сидеть один в этой дыре? Разве ты двух рук не имеешь? Вроде бы священник, а незнакомый, видимо, со светом. Тебе лучше на коня с нами сесть, чем оставаться со старыми бабами, потому что к молодым ты питаешь отвращение! Езжай и ты со мной! Что ты, не мужчина? А, ну – поедем! Будешь нас благословлять по дороге и читать молитвы, чтобы о Господе Боге не забыли. Зула!

На коня! С нами!

Бледный священник вздрогнул… Голос был какой-то непреклонный, не допускающий возражения.

– Зула! На коня! – повторил Павлик.

Воюш, стоящий рядом, молчал от удивления. Он видел, что послушный священник уже колебался и вряд ли готов был его послушать.

А Павлик смеялся… Именно то, что жалил священника и ставил его в трудное положение, доставляло ему великое удовольствие.

– Зула! На коня! Чикор, подай священнику лохматого, того, что легко носит. Это прям для него конь! Баба бы на нём с кувшином молока могла ехать, а ноги железые…

С Зулой произошло что-то такое, что готов был уже послушать приказ и вместо того, чтобы благословить поход, самому в него выбраться. Сова постоянно пожимал плечами и плевал. Вопреки ему, мальчик настаивал.

– Зула, поедем! По крайней мере с тобой души не погубим, о Боге не забудем, а падём, будет кому Requiem петь. Две своры собак и священника, – добавил он дерзко, – я должен взять с собой… это напрасно… Не поеду без них…

Воюш разразился ругательствами.

Затем произошла непонятная вещь, священник вдруг, поражённый какой-то мыслью, крикнул, чтобы ему дали епанчу, и пошёл к коню.

Он решительно сказал:

– Я еду!

Видя это, слуги разразились смехом. Воюш гневался. Начал бурчать:

– Одним только ртом больше! Давка будет! Священник отобьётся и останется где-нибудь…

Но в мгновение ока Зула уже был одет, образок в карман клал.

– Да, – сказал он, – правильная вещь, о Боге вам буду напоминать, соглашусь. Хлеба не съем много.

Поставив на своём, Павлик, казалось, уже не много о том заботится. Отвернулся от ксендза, который остался позади.

Юноша пришпорил коня, поробежался по дворам гордым взглядом, точно прощался, и, прежде чем Воюш пришёл в себя, галопом пустился за ворота. За ним кони челяди, привыкшей за ним гоняться, вырвались как безумные, нельзя было удержать.

Воюш и Зула должны были догонять. Старый Полкоза ругался:

– Хоть бы шею свернул!

С этим безумцем нельзя было иначе.

Рыцарство с Яксом Сулиславом, уже прилично отбившись от замка, въезжало в лес и только хвост вереницы был виден в долине, когда Павлик, выскочив из ворот, помчался за ними, как безумный.

По лошадям и по ним видно было, что из долгой неволи вырвались на свободу. Вместо того, чтобы ехать прямо к людям, Павлик начал кружить по долине назло Воюшу, сигая через рвы и заборы. Собаки за ним, челядь за ними. Завязались бесполезные турниры, а Сова срывал грудь, крича, чтобы опомнились.

Зула, которого носил конь, держал его изо всех сил, не в состоянии остановить, пока, положившись на волю Божью, не дал кляче безумствовать, как хотела.

Вдруг Павлик натянул поводья своей лошади и встал как вкопанный, выпрямился и ехал степью.

Поплутав какое-то время, все, запыхавшиеся, стали собираться при нём и за ним. Подбежавший Воюш ругал и клял на чём свет стоит… Юноша смеялся.

Ехали тогда уже по-человечески, сначала шаг за шагом, чтобы лошади отдышались, потом рысью, чтобы догнать войско Сулислава, которое имело время отдалиться.

В лесу перед ним слышалась набожная, старая песнь Богородице. Потому что, может быть, один Павлик ехал таким шальным, все остальные были грустные и серьёзные. Они знали, что несут жизнь в жертву за веру, костёлы, семьи и дома…

Каждый ехал, готовясь к смерти. Опасались, как бы, направляясь к Лигнице с небольшим отрядом, прежде чем соединятся с князем Генрихом, не наткнулись где-нибудь на татарское войско, которому со слабой горстью не смогут даже сопротивляться.

Поэтому нужно было пробираться лесами, посылать сначала на разведку, чтобы безопасно проскользнуть. Редко когда татарская дичь, и то только испуганная, пускалась в гущи и лес. Привыкшие к степям всадники чувствовали себя в поле в большей безопасности.

Сулислав мудро вёл своих. Вести о татарах было легко достать. Они шли, правда, и нападали на беззащитные земли, когда их не ожидали, но их опережали зарева и дым, а маленькими отрядами они не вырывались вперёд.

В лесах также можно было повсюду встретить тех, что поспешили укрыться перед облавой. Побег был вернейшим знаком приближения дичи. Опустошение, которое она несла с собой, растягивалось на несколько десятков миль вокруг, но шло поясом, широкой тропой, одной большой лавой, – а те, кто сбежал вовремя, спасли жизнь.

Поэтому после этих татарских наездов, убийственных и страшных, катастрофы были неизмеримы, потери невосполнимы, – но край быстро оживал, потому что всегда больше беглецов спасалось, чем погибало.

Когда Павлик со своей маленькой дружиной встретился наконец с отрядом Сулислава, он попал в нём сразу на почти такого же молодого рыцаря, каким был сам, к которому, будучи всегда смелым, тут же приблизился, подъехал, и заговорил с ним доверчиво, как с братом по мечу.

Был это мужественный, славный уже не по одному разглашённому деянию, Янислав, красивый юноша, с прекрасной фигурой, в которой была видна рыцарская храбрость, но в то же время степенность и серьёзность, не по возрасту, может. Он натянул на лицо мину, чтобы казаться старше.

Павлик достаточно попал в его поле зрения, догадался по нему, кто был, потому что уже по войску ходили разговоры, что сын Яздона должен был к ним присоединиться. И как всегда, две противоположные натуры тянутся друг к другу; тот Янислав, что славился дисциплиной, облюбовал себе непоседу.

Павлику также никто милее быть не мог, чем такой одногодка, с которым мог быть как с братом.

Завязалась беседа, сначала о конях, потому что у сына Яздона не было в голове татар, а был им очень благодарен, что ему для вызваления из дома пришли на помощь.

Этот безумный Павлик имел ещё и то свойство, что, когда говорил об охоте или лошадях, любил выдумывать Бог весть что. Смеялся над этим сам, забавляло его, когда люди недоумевали и ворчали. Серьёзный Янислав предоставил ему такое развлечение.

А так как оставшаяся часть отряда была мрачна, Павлик же шутил и смеялся, все на него оглядывались, радуясь тому, что им ещё кто-то немного веселья принёс в их чёрную грусть.

Были ему рады, что он один храбрости не утратил, это другим его прибавляло.

Почти до ночи, следуя рядом с ним, когда его рот не закрывался, Янислав больше слушал, чем говорил. Только когда уже приближались к ночлегу и начали раскладывать лагерь, из которого перед рассветом должны были двинуться дальше, новый товарищ сказал Павлику, который вёл себя спокойно:

– Смотри-ка, когда затрубят ко сну, не бесись, потому что с нашим паном Сулиславом шутки плохи… Нужно слушать и ожидать знака.

Он немного ему погрозил.

– Слушать? – повторил на мгновение онемелый Павлик, глядя с любопытством ему в глаза. – Слушать! Ну! Слуги должны дыхание слушать, но мы?..

Янислав мягко ему улыбнулся.

– Мы тут все слуги, – сказал он, – когда власть у одного.

Кто бы на что решился против воли вождя, голову ему отсечь как нечего делать.

Павлик принял это за шутку, пожал плечами… и остановились на ночлег лагерем в лесу.

IV

Монастырь в Кросне едва мог поместить гостей, которые в поисках прибежища сбежались к нему из Тжебницы.

Княгиня Ядвига, вдова Генриха Бородатого, благочестивая пани, жизнь которой протекала в самых суровых пытках собственного тела и самой покорной службе сёстрам-монахиням и бедным, пани, которая уже наполовину духом была на небесах, а по земле шла, казалось, не чувствуя её и не дотрагиваясь до неё, прибыла в более укреплённый Кросно, тащя за собой около ста сестёр цистерцианок, весь свой двор и тех триста убогих, к бедности и болезням которых чувствовала безмерное милосердие.

Она сбежала из своей Тжебницы, из красивого монастыря, от своего дорогого костёла и госпиталя, из тех мест, которые по её кивку среди трясин и болот словно чудом укрылись стенами, – не для собственной безопасности, потому что мученичество для неё было желанным, а для тех сестёр своих, что от тревоги умирали в Тжебнице, даже не в состоянии молиться и прославлять Бога.

Тщетно упрекая их в этой пугливости, княгиня Ядвига напомнила им, что без Божьей воли волос не упадёт с головы человека, а перед Божьим приговором никакое укрепление не защитит, пугливого духа её сёстры умоляли её так, что в конце концов, сжалившись над всем населением Тжебницы, княгиня велела выехать в Кросно.

Недавно построенный там монастырь для кларисок должен был их принять и дать приют храброй пани с её пугливыми подругами.

Её одну в наистрашнейших испытаниях жизни никогда не покидало спокойствие, глядя на которое, люди пугались, так была похожа был на нечувствительность и оцепенение.

На её лице никогда не появлялсь слеза, пожалуй, только, когда разогревалась на одинокой молитве; из её груди никогда не слышался стон.

В это время княгиня Ядвига была уже ходячей статуей святой. Исхудавшая, побледневшая, восково-жёлтая женщина, в одном своём шерстяном платье, наброшенном на власяницу, босоногая зимой и летом, с поранеными стопами, как какая-то тень, день и ночь снующая по коридорам, по костёлам, по берлогам самой отвратительной бедности, мерзкие раны которой целовала с наслаждением, – жила уже только какой-то чудесной неземной жизнью.

Она никогда не знала отдыха, не знала кровати, не садилась к столу, жила, казалось, ничем, собственной кровью, силой воли. Ночью находили её в костёле на экстатичной молитве, днём – или подметающей монастырский мусор, или целующей следы сестёр, и пьющую воду, в которой они мылись.

Какое-то жестокое смирение к себе придавало ей странное величие.

В её застывшем, мёртвом, невозмутимом ничем лице искрящиеся смелые глаза смотрели так, как бы человека до дна его души насквозь могли проглядеть.

И имела ту силу, что его действительно видела. Не единожды, когда мерила глазами проходящую монахиню, добывала из неё то, о чём один Бог мог знать.

– Иди отсюда, – говорила она встревоженной, – иди и исповедуйся в том тяжком грехе, обременённая которым пришла сюда.

Пристыженная грешница убегала, заслоняя глаза, поражённая этим чудесным ясновидением.

Когда Генрих Бородатый, её муж, с которым уже давно не жила, навещал её в Тжебнице и спрашивал о своей смерти, вздохнув, она советовала ему не выезжать из Лигницы. Несмотря на предостережение, князь Генрих отправился в Кросно и там его настигла смерть. Прежде чем ей дали знать о его смерти, она уже о ней знала, но, когда монастырь плакал и горевал по своему благодетелю, она начала сурово корить сестёр.

Сама не пролила ни одной слезы.

– Следует смириться с Божьей волей, не роптать на неё и не упрекать, – говорила она спокойно.

Вид останков мужа не изменил этого железного хладнокровия, набожного и страшного, потому что оно в ней высушило человеческое сердце. С тревогой смотрели на это благословенное создание, которое сама смерть ни встревожить, ни разволновать не могла.

Из этого отречения от всякого человеского чувства ничто её вырвать не могло; не была уже живой женщиной, но тенью с другого света, изгнанной на землю.

Она имела в сердце только сострадание к тем малюсеньким и несчастными, которые уже своей бедностью упали на последнюю ступень, отделяющую животное от человека.

Тринадцать таких несчастных, покрытых отвратительными ранами, чесоточных, грязных, гнойных, поломанных, были при ней всегда для испытания христианского милосердия. Тех она сама себе выбирала самых чудовищных, самых отвратительных, самых диких, полубезумных, чтобы от них и через них как можно больше страдать.

Эти тринадцать калек обходились с ней безжалостно, зная, что им всё было разрешено.

Эти люди или, скорее, чудовища издевались над святой женщиной, которая от них с удовольствием сносила всё. Чем больше её мучили, тем счастливее была.

Вся это чудовищная толпа на повозках, как самое дорогое сокровище княгини, была перевезена за ней в Кросно.

Тут же у монастырских дверей с ней должна была быть эта шумная группа баб и стариков, обнаглевшая от её доброты.

Для них речь шла о лучшей еде, более дорогом покрытии, более чистом напитке, когда она сама подкреплялась тем только, что могло пробуждать отвращение.

Кроме этого особеннейшего двора, княгиня Ядвига вела с собой невестку, несчастую и больную женщину, жену Генриха Благочестивого, мать нескольких детей, муж которой как раз готовился в Лигницы дать отпор татарской дичи.

А когда Анна заливалась слезами, думая о муже, каменная святая мать заранее уже видела, что сын её падёт смертью мученика, и, не оставляя никакой надежды невестке, сказала ей:

– Убьют его! Убьют! Ты потеряешь мужа, я – сына, но умрёт святым за христианскую веру, в борьбе с язычниками, и окупит кровью грехи свои.

Безжалостно, жестоко, не щадя ни невестку, ни себя, повторяла она эти слова-мечи, метая их прямо ей в сердце.

– Да, Анна! Падёт твой муж, падёт мой сын, а нам его оплакивать негоже. Слеза грехом бы была.

Такова была Ядвига, высохшая от постов, с ранеными от морозов и хождения по камням ногами, с телом, вздувшимся от ежедневных бичеваний, благословенная при жизни, но ничего уже человеского не имеющая в себе.

Почитали её также как святую, но при виде её души наполнялись не любовью, а тревогой.

Сравниться с ней не мог никто, стыдиться должен был каждый – лицезрение её наполняло страхом.

Был день ранней весны, холодный и ветренный. Княгиня, которая и этой ночью не ложилась спать, проведя её в костёле на молитве, когда утром вышла к своему двору, сказала, обращаясь к своему капеллану Лютольду и коморникам:

– Смотрите, чтобы на столе была готовая еда, потому что с минуты на минуту покажется Генрих, который приедет сюда из Лигницы.

Присутствующая там невестка, княгиня Анна, стоящая за ней, приблизилась, целуя её в руку.

– Дорогая матушка, – воскликнула она живо и на побледневшем, уставшем её лице выступил живой румянец, – значит, вы получили послание от Генриха?

Княгиня Ядвига покачала головой.

– Посланец небесный поведал мне на молитве, что мы его тут сегодня увидим! Да, прибудет сюда ещё раз за моим благословением, на прощание с тобой… последний раз…

Поглядев на рыдающую невестку, княгиня Ядвига замолчала, но её всегда грустное лицо приняло суровое выражение.

– Не плачь же, – прибавила она сухо, – не годится противиться воле Бога и жалеть тех, кто идёт к нему для вечной святости.

Княгиня Анна, не смея отвечать, подавила свои слёзы.

Радостное пророчество о приезде боролось в ней со страшным предсказанием смерти, в неминуемость которого научилась верить.

Не тронутая этими слезами, которые выдавало рыдание, княгиня Ядвига, согласно привычке, пошла к убогим. Избы и сараи, для них предназначенные, низкие, обогретые и прокопчённые, полны были дикого, нестройного гомона.

Этих избранников княгини никакая сила укротить не могла, чувствовали, что были здесь панами.

Изба представляла отвратительную и чудовищную картину.

На постели из соломы вокруг лежали люди с нечеловеческими лицами, покрытые мерзкими ранами, наростами, которые их лицам и головам придавали чудовищные и небывалые формы.

Сразу лежащий у двери человек, с огромным, синим глазом, вылезшим из-под века, торчащим как шишка, вертя палкой, ругался последними словами.

Был это самый дерзкий из них – его крик, а скорее пылкий вой, распространялся по избе. Дальше по очереди в грязных лохмотьях и дорогих одеждах, дарованных княгиней, которые валялись с ними среди мусора, лежали горбатые, хромые, покрытые склизкой проказой, текущими ранами любимцы княгини.

Всё это жадно вырывало из мисок, стоящих у них, пило из деревянных кружек и самым бесстыдным образом ругалось мерзкими и грубыми словами, бросая их друг другу в глаза.

В ту минуту, когда отворилась дверь и княгиня появилсь в ней с двумя спутницами, любимицами – Раславой и Пианозой, один из убогих шикнул, и вдруг наступило молчание. Не продолжалось оно долго, шум начался ещё более ужасный.

Находящиеся ближе к двери, вытягивая руки, стали хватать за одежду входящую, которая к ним по очереди благодушно наклонялась, другие призывали её к себе. Не избегая контакта с ними, ища его, княгиня шла медленно, любуясь зрелищем этой телесной мерзости, которая для неё всю тщету и уродство мира облагораживала.

Там, на этой пытке глаз и обоняния, среди тех испарений болезни и гнили было ей лучше всего, здесь училась презирать оболочку жизни, здесь не встречала ни обманчивого изящества, ни прекрасной молодости, ни того, что соблазняет искушением мира. Там её уста немного умели улыбаться, даже несуразным словам этих чудовищных существ, которые уважать её не научились.

Две спутницы княгини шли за ней встревоженные, но послушные, на их лицах видна была брезгливость, отвращение к этой распоясанной своры.

Они дрожали и бледнели, а когда исповедник княгини, аббат Гюнтер, отворил дверь, крича, что прибыл князь Генрих, вздохнули с облегчением, потому что княгина должна была идти для приветствия сына, которое для неё было последним прощанием. Должна была лицезреть его живым, а видеть мёртвым в душе.

Княжеский кортеж как раз подъезжал. Был он небольшой, но красивый. Ни блеском, ни презентабельностью не уступал он ни одному из самых великолепных немецких герцогов, и имел чужеземный вид, и в действительности был составлен почти из одних чужеземцев.

Рыцарство, уже предназначенное на смерть, точно в последний раз хотело выступить по-пански, всё светилось полированными доспехами, позолоченными шлемами, шёлковыми поясами, поясами с драгоценными камнями и цепочками. На самом князе Генрихе был фиолетовый плащ, отороченный соболями, доспехи, искусно изрисованные, а на голове закрытый шишак, верхушку которого украшал орёл.

Это была мужественная и напоминающая отца фигура, с загорелым лицом гордого выражения, с каким-то презрением на губах, с великой силой во взгляде.

За ним ехали подобранные к нему, дородные, гордые товарищи по оружию, мужи первых немецких и силезских родов, почти все того же возраста, что и князь, зрелых лет, но ещё держащиеся храбро и молодо.

При виде матери, одетой, как самая бедная монахиня, потому что Ядвига только в случаях, когда принимала чужих, велела набрасывать себе на плечи лучший тёмный плащ, взволнованный Генрих с поникшей головой поспешил к ней…

За ней с заплаканными глазами стояла княгиня Анна, жена его, которой он грустно улыбнулся.

Он склонился до колен матери, которая положила руку на его голову, и так вместе с ней они вошли внутрь монастыря.

Рыцарство Благочестивого князя, хоть само было таким же благочестивым, а о развлечении теперь также не было времени думать, всё-таки стали улыбаться младшим монахиням, которые с любопытством выглядывали из-за дверки.

Такое это было время. С одной стороны безжалостная суровость, с другой – человеские страсти, ничем не укрощённые, вырывающаиеся из железных оков, которые на них надели. Не за одну монашку этого суровейшего устава было трудно ручаться, что, воспламенённая, взаимно не улыбнулась рыцарю. Тем горячей была потом молитва.

Княгиня, ведя за собой в молчании сына, который держал за руку жену и потихоньку что-то шептал ей, вошла в маленькую комнату, в которой обычно принимала чужих. Это была не та келья, в которой бичевала себя и проводила ночи на твёрдом постлании из досок, когда усталость уже на ногах ей не давала держаться.

Там ещё можно было по богатым вещам узнать княгиню, когда в своей келье жила бедная, как монашка. Там висели только кресты, образки покровительниц, Марии Магдалины, Екатерины, Теклы, Урсулы; и перед ними горели лападки.

Как обычно, княгиня Ядвига, никогда не выпускающая из руки маленького изображения Богородицы из кости, которое постоянно носила с собой, приблизила его сначала к бледным устам и поцеловала, прежде чем обратилась к сыну.

В этой набожной практике она черпала некую силу. Её исхудалые пальцы, кости, обтянутые кожей, с пылкостью обнимали, сжимали этот образок скорбящей Матери. Она сама в эти минуты также была ею, но боль она покрывала холодом, так что глаз людской заметить этого не мог.

Разговор шёл, как всегда, по-немецки.

– Я прибыл за вашим благословением, – вздохнул князь Генрих. – Дикари из-под Вроцлава, которого взять не могли, направляются сюда, на Лигницу, мы ждём их. На Добром Поле решаться наши судьбы, а может, – добавил князь, – и всего христианского мира, и наверняка всей этой нашей земли, стоящей открыто.

Княгиня слушала, целуя изображение Божьей Матери и не прерывая сына, глаза её смотрели куда-то вдаль, казалось, его не видит.

– Пять сильных отрядов, – продолжал далее сын, – мы поставим против них, муж в мужа, отборные люди… каждый из нас против этого гада, один против десяти устоит.

– А их сто на одного из вас, – воскликнула княгиня Ядвига. – Видят их мои очи, видят! Их великое множество, бесчисленное, так, что если бы половину этого сломили, хватит другой, чтобы вас поглотила. Это чума небесная… наказание Божье за грехи… Вы должны умереть за вашу веру, чтобы кровь смыла вину…

Княгиня Анна, слушая мать, начала рыдать, – суровый взгляд вынудил её подавить слёзы.

– Вы не победите их! Нет! – говорила она неспешно. – А как бы вы могли, мой Генрих, побить неприятеля на том Недобром поле, где – ударь себя в грудь – ты некогда сражался с собственным братом?

Так было в действительности, на полем под Лигницей в кровавой битве встретились поссорившиеся Генрих с Болеславом, родные братья. Услышав это воспоминание, князь вздрогнул.

– Я не мог сдлать иначе, – воскликнул он, – я был вызван!

– Но сражался с братом, и не за справедливость, но за бренное правление, за эту жалкую землю, которой на могилу так мало нужно, а вашей гордости всегда её не будет достаточно. Поэтому сегодня, когда за свою жизнь и за святое дело будете биться, – погибните! Потому что это – суд Божий!

– О! Матушка моя! – простонал Генрих, голос которого повторился в груди жены.

– Это не мой приговор, а Божий! – холодно отвечала Ядвига, набожно целуя изображение. – Я его только объявляю тебе, чтобы ты и твои рыцари знали, что на смерть идёте, чтобы соединиться с Богом; вы получили благословение капеллана так же, как я вам моё даю.

Говоря это, рукой, в которой держала статуэтку, она начертила крест над склонённой головой сына и уста её начали шептать какую-то тихую молитву, которую прерывали только рыдания княгини Анны, опёршейся на плечо мужа и плачущей.

Генрих стоял с грустным, но мужественным лицом. Это предсказание, может, согласовалось с его предчувствием, хотя потихоньку он старался успокоить жену. Воспоминание об этом кровавом действе с братом под Лигницей мучительно сжимало ему сердце.

– С нами, – произнёс он, желая переменить разговор, – с нами рыцари немецкого ордена и подошёл неплохой польский отряд. Моравы и чехи тоже придут. Все люди дородные и храбрые.

Княгиня Ядвига покачала головой.

– Сто на одного, и больше их будет, – сказала она, – не сможете. В Писании сказано, что придёт народ с востока, который истребит христианство, чтобы оно, может, зацвело пышней на удобрении из людских тел и грехов.

Стоит ли этот мир и этот век, чтобы Бог пощадил их? – добавила она, тяжело вздыхая. – Мы погрязли в грехах, мы топчимся в них. Устами признаём Христа, а сердцами тело любим, прах и гниль. Кто из нас достоин милосердия?

– Ты, дорогая матушка! – воскликнул взволнованный князь Гених. – Ты! Если бы Бог, как сказано в Писании, из-за одного справедливого готов был спасти город, разве из-за твоих добродетелей не должен бы нас спасти?

Мать прервала его с грозным криком ужаса.

– Не лги! Разве не знаешь, сколько греха я на душе моей несу? Сколько слабости? Сколько пятен, которых покаяние смыть не может?

И она горячо поцеловала образок.

– Суды Божьи и суды человеческие – две разные вещи, потому что Он на сердца смотрит, не на лица.

Князь Генрих грустно опустил голову. Молчала, молясь, старая княгиня.

– Тело нужно подкрепить, – сказала она после паузы, слыша колокол, который отзывался вдалеке. – Там для вас уже стоит приготовленная еда… поэтому идите, а я в костёл должна…

Она быстро вернулась к своей келье; княгиня Анна взяла мужа под руку и повела его с собой в столовую комнату, которая находилась за женским монастырём и была предназначена для гостей. Там находились товарищи Генриха, ожидая их.

Отдельный стол на возвышении был приготовлен для князя. Рядом с ним села княгиня Анна, прислуживая мужу, который, несмотря на грусть и плохое предсказание, утомлённый дорогой, жадно начал утолять голод.

Другие, сев за стол, тоже хватали уже из мисок и деревянных сосудов мясо.

Пиршество было скорее монастырским, чем княжеским, а жизнь в то время даже в панских домах больше состоятельной, чем изысканной. В будний день мясо, полевка, каша, составляли все блюда, в пост – рыба и мучные изделия. Перед панами стояло пиво, вино перед князем, вода в изобилии.

Когда голоса стали раздаваться громче, оказалось, что почти всё общество не утратило духа. Была минута сомнения, когда силезцы считали себя одинокими, теперь при поступающих подкреплениях набрались смелости.

– Хей! – сказал Хенно из Рохрстейна. – Не удивительно, что эти языческие холопы одолели Русь, потому что там никогда доброго оружия и военного дела не было. У нас в Германии иначе. Языческая война везде одна, достаточно посмотреть, как крестоносцы толпу пруссов разгоняют и Литву гонят и убивают кучами… Эта беднота даже доспехов не имеет…

– Несколько из них убитых наши люди видели под Вроцлавом, – сказал другой. – Это быдло, и не рослые даже, худые, жалкие, только смело на смерть идут. Спереди едва кое-кто покрытый, а обычный люд едва в лохмотьях, наполовину голый.

– Наши доспехи, наверное, что-то стоят, – ответил издалека, услышав, мрачный князь Генрих, – но численность тоже значит! Численность не без значения. Не сломят нас, стоя один против другого, но засыпят и задушат…

– О! О! Бог всё-таки с нами! – раздался какой-то голос из тишины.

– А грехи наши против нас, – вставил клирик, который сидел в конце стола. – Если бы не они, мы были бы победителями в Палестине, и вернули бы гроб Господень и Святую Землю, всё же и там Господь Бог не хотел благословить наше оружие из-за наших грехов и преступлений… сарацины прочь изгоняют франков из тех мест, которые уже заняли…

– Император бы нам, наверное, пришёл в помощь, – сказал князь Генрих, – потому что опасность и ему грозит, когда нас сломят; но тот занят в Италии.

– И крестоносцы ненадёжные, – шепнул один из рыцарей. – Они обещают прибыть к нам, но сомневаюсь, что сдержат слово, потому что им угрожает на Поморье война со Святополком, а язычники, которых только силой обратили, очень возмущаются.

– Не отбирайте у себя храбрости! – отозвался князь. – Воля Божья! Будет то, что Он решит! Мы наш долг исполним.

Разговор за столом продолжался так не очень охотно, потому что сперва кто-нибудь настраивал его на более весёлый тон, затем другой более мрачной нотой хмурил лица.

Челядь уже начала собирать миски, когда вбежал оруженосец князя Генриха, крича с порога:

– К вашей милости прибыл гонец из Лигницы!

Князь вздрогнул, все собравшиеся обернулись к двери, некоторые встали с лавок, любопытные и беспокойные, так как доброго посольства не могли ожидать.

В зале все задвигались… Княгиня Анна подняла кверху руки и закрыла ими глаза. Князь Генрих подошёл к двери, подумал немного и велел позвать гонца.

Тот весь грязный стоял недалеко за порогом, шатающийся от усталости, опершись о стену. Ему не было необходимости говорить, потому что по лицу его каждый мог прочесть, что был посланцем Геобовым.

– Князь Мешко выслал меня сюда, – сказал он ослабевшим голосом. – Татары уже идут, у вашей милости едва есть время вернуться к Лигнице. Отряды с каждым днём показываются всё ближе. Задержало их только то, что хотят получить замок во Вроцлаве. Все умоляют, чтобы ваша милость вернулись, потому что без вас в поле не выйдут.

Князь, услышав это, с хладнокровием и великой энергией тут же воскликнул:

– На коня! На коня все!

Плохая весть, казалось, добавляла ему мужества.

Сказав это, он заметил, что жена его оперлась о стол, чтобы не упасть; он поддержал её словом и рукой.

– На коня! – повторил он ещё раз и выбежал из столовой.

Рыцарство выбежало с шумом и лязгом прочь из комнаты, не дожидаясь уже князя, который медленно шёл, ведя едва плетущуюся за ним жену.

В комнате княгини матери не оказалось, доверенные её служанки, Катерина и Демунда, молча указали на костёл.

Он был пустым, когда князь Генрих вошёл в него с женой; внутри мрачный день казался ещё более тёмным, чем обычно. Одна лампадка горела перед большим распятием на алтаре. Княгиня Ядвига, как всегда, босая, стояла на коленях на холодных камнях с поднятыми вверх высохшими руками, молясь духом, не устами. Её глаза плавали в слезах, но побледневшее лицо излучалось восторгом, как бы с этого чёрного креста, на котором висел Христос, слетело на неё недавно слово утешения. Погружённая в себя, она не услышала шагов сына и невестки. Должны были остановиться за ней и ждать, не смея прерывать её молитвы. Княгиня Анна встала на колени и, плача, тоже начала молиться.

Князь Генрих стоял задумчивый, только его руки сложились как для молитвы. Внутри костёла царила торжественная тишина, а через открытые двери иногда со двора влетал отголосок суеты, потому что товарищи князя, разговаривая и выкрикивая, как можно быстрей седлали коней.

Княгиня-мать упала наконец у ступеней алтаря, целуя пол с такой горячностью, словно на нём хотела почтить следы каких-то святых стоп, поднялась, повернулась и, перекрестившись и поцеловав бывшее в руке изображение, стала медленно провожать сына от алтаря к дверям. Лицо её сияло вдохновением, она сама казалась благословенной.

– Иди, сын мой, – говорила она, – иди. Пробил час жертвы! Бог тебя зовёт! Иди и неси свою жизнь за христианский мир, потому что у твоего трупа остановится вал, и волна, которая должна была залить и поглотить мир, отступит, – отступит кровавый потоп, и христианство спасётся! Иди, мученик мой, за которого я горда, за венцом и своей короной! Иди! Не будут по тебе плакать ни очи мои, ни сердце моё, ибо ты избранный и благословенный. Иди во Имя Отца и Сны, и Святаго Духа!

Княгиня Анна по-прежнему плакала, прижимаясь к плечу мужа. Они стояли на пороге костёла. До сих пор неподвижный князь наклонился, дрожа, к ногам матери, на его глазах блеснули слёзы. Не говоря ничего, он поцеловал в лоб жену, та, не желая его отпускать из последнего объятия, повисла на его шее, и княгиня Ядвига схватила её слабыми на вид руками, чтобы оторвать от мужа.

– Женщина маленького сердца, – сказала она, – не вставай ему своей грешной любовью на дороге, не отводи его от предназначения, не искушай его слезами. Пусть! Пусть! Пусть спешит!

Генрих стоял ещё, когда во двор влетел другой посланец от князя Опольского.

– Татары идут! – стал он кричать с коня. – Все вождя зовут. Приезжайте!

На этот голос, которому рыцарство вторило одновременно криком пыла и тревоги, князь поглядел уже только на жену, на мать, и вскочил на коня, стоящего перед ним. Слуга подал ему стремя, другой – маленький щит, который он привесил у седла.

Он снял шлем, прощаясь с костёлом, матерью, женой, и весь отряд с сильным грохотом бросился со двора, выезжая в ворота. Монастырская челядь и женщины рыдали.

Княгиня Анна, сломленная великой скорбью, как стояла, упала на ступени костёла и, закрыв глаза руками, плакала.

Княгиня-мать стояла неподвижно, как статуя, не проронив слезы, с глазами, уставленными в даль, словно там, где-то, видела больше, чем все люди – всё будущее, кровь, которая должна была пролиться, и славу, что из неё должна была расцвести.

По небу мчались серые облака, каким-то кровавым заревом снизу зарумяненные, – будто бы также объявляя о пролитой крови и будущем кровопролитии. Ветер как раз гнал их с той стороны, откуда лилась эта монгольская чернь на эту несчастную землю. Воздуха, несмотря на ветер, не хватало, чем бы грудь свободно могла вздохнуть. Всем отравленные испарения затрудняли дыхание, щипали и раздирали горящее горло.

Монастырская служба не могла отойти от порога, глядела, ошарашенная, на эту горстку людей, которая мчалась по дороге, ведущей прямо на смерть!

V

На башне костёла Панны Марии в Лигнице стояли, рассматривая из узкого окна околицу, князь Генрих Благочестивый, Мечислав Опольский, Болеслав Моравский, в просторечье называемый Шепёлкой, и Сулислав Якса, брат краковского воеводы.

Вид, какой расстилался перед их глазами на краю долины у Ниссы, на какое-то время лишил их мысли и речи.

Там чернели поля, широко засыпанные, как муравьями, чёрной толпой, движения которой с башни едва были заметны.

Среди этого огромного савана, что расстилался по земле, поднимались столбы дыма, ветер приносил оттуда какой-то вой и глухой гул. Веяло тревогой и угрозами в сторону Лигницы.

– Мы сидим тут, запертые в валах и стенах, – отозвался понуро князь Мечислав, – это ещё из всего самое разумное.

Всё-таки в Кракове и половины не было тех, которые у Святого Енджея защитились от этого нашествия и взять себя не дали. А в поле?

Никто ему не отвечал, глаза всех были устремлены в это чудовище, лежащее на горизонте, которое не сегодня-завтра должно было подползти к подножию крепости.

Князь Генрих, подумав, обратился к нему:

– Лучше выйти и расправиться с этой чернью, чем окружёнными тут мучиться и задыхаться, подвергаться насмешкам.

Мужам подобает стоять по-мужски, а хотя бы и погибнуть.

– Мы имеем точную новость, что король Вацлав прибудет через два дня, – начал невыразительно шепелявить Шепёлка. – Подождём его… Будем сильнее…

– А кто поручится, что брат Вацлав, устрашённый этим потопом, не отступит. Мы, напрасно прождав его, голодные и слабые духом, должны будем идти одни. Обещанные крестоносцы нас подвели, во Вацлаве мы не уверены.

– Магистр ордена должен был прийти сюда со всей силой, – сказал Мечислав, – а прислал нам, как в насмешку, нескольких братьев и жалкую горсть кнехтов, без которой мы бы обошлись!

Они снова в задумчивости молчали.

Князь Генрих опёрся о стену, высунул голову, поглядел и дал знак сходить с башни, первым вступив на лестницу, которая вела на верхний этаж. За ним с поникшими головами, молча, медленно начали спускаться другие.

От костёла до замка было недалеко. Тут, на дворах, на улицах, на площадях, везде среди валов стиснутой толпы в щуплых их границах стояло рыцарство, беспокойно выжидая приказов.

Генрих Благочестивый, приняв сильное решение, никого не дожидаясь, вступить в схватку, вбежал в большую избу внизу, в которую за ним вбежали все.

Его лицо, никогда не теряющее рыцарского выражения силы и энергии, теперь казалось заклеймённым двойной мощью убеждения. Брови были стянуты и уста гордо стиснуты.

Некоторые смотрели на него, как на того, кому пристало пророчествовать; менее уверенный в себе Шепёлка был смущён и раздражён. Мрачный Опольский думал, Сулислав, стоя немного в стороне, ждал, оглядывался вокруг.

Князь большими шагами кружил вокруг стола, стоявшего среди залы. Слышались его смелые и уверенные шаги, казалось, говорит так же отчётливо, как его слова, что уже принял неизменное решение. Догадывались, что хотел, положившись на Бога, вступить в схватку. Он обернулся к Мечиславу, подавая ему руку.

– Брат, – сказал он, – выступим против них завтра. – Каждый день проволочки нас утомляет, замок не обеспечит провизией стольких людей, в груди мужество может изменить, когда ему остыть дадим… пойдём!

Это слово он сказал возвышенным голосом, с таким сильным и глубоким выражением убеждения, так категорически и решительно, с таким великим мужеством и верой в себя, что все, им подхваченные, отозвались единогласно с пылом:

– Идём!!

Это было решительное слово, не колебался уже никто, не рассуждал, не прекословил. Первым двинулся с места Сулислав и пошёл к своим выдать на завтра приказы.

Князь Генрих хлопнул в ладоши и призвал Ростислава, своего каморника, который почти никогда от него не отходил. Он и Ян Иванич, второй личный слуга князя, оба в самом рассвете сил, дородные мужи, личная стража, – тут же показались на пороге.

– Готовиться на завтра – всем! Выдайте приказы! – сказал князь. – На рассвете у Девы Марии богослужение и исповедь, потом – в путь!

Он перекрестился и в воздухе начертил рукой, будто бы замахнулся мечом.

– Дать сигнал на завтра! Для отдыха и приготовления осталась ночь.

Послушый Мечислав сию минуту вышел к своим людям во двор, спеша с подобными приказами. Шепёлка, поколебавшись, пошёл следом за ним. Ростислав, исполнив поручение князя, спешно вернулся к нему, потому что князь Генрих снова выдавал приказы.

– Смотри, Ростек, – обратился он к нему с принуждённой весёлостью, – что принесёт завтра, один Бог знает, в руках которого наши судьбы, сегодня мы должны быть в хорошем настроении. Не нужно жалеть ни еды, ни питья. Дай приказ пивничным и тем, что варят, чтобы приготовили нам последний ужин, как следует для тех, кто завтра… уже, может, есть не будет. Не жалеть ничего, ни для рыцарства, что тут со мной сидит, ни для тех, кто где-то в другом месте будет ужинать.

Он положил руку на плечи Ростислава.

– Прикажи, чтобы было по-княжески, по-королевски, потому что мы все этого достойны. Последний праздник себе устроим, пусть нам ничего не жалеют. А столов поставьте больше, чтобы я один не был, и в добром окружении съел прощальный ужин…

Ростислав поклонился, улыбнулся пану, поцеловал ему руку и спешно выбежал.

Замок и околица в этот вечер выглядели так, словно через минуту должна была начаться битва. Всё было в невероятном движении, люди среди шума и давки едва могли договориться. Один поспешно точил меч на первом попавшемся точиле, другой считал стрелы и пробовал их наконечники, иной крепко насаживал обух, другие снаряжали коня.

Везде была видна поспешная, лихорадочная деятельность.

– Завтра! Завтра! – повторяли, встречаясь…

Костёл постоянно стоял открытым. В этом веке великого своеволия и не меньшей набожности все тиснулись к алтарям, потому что каждый имел камень на совести. Искали ксендзев, чтобы от них получить благословение, очистить душу, наконец, достать, что можно, какую-нибудь реликвию, благословенный крестик, медальончик, талисман, который бы охранял от смерти, или от ещё более тяжёлого, чем она, увечья и неволи.

Разбросанные по домам солдаты брали у баб разные узлы и травы, которые также должны были охранять.

Верили в чудо так же, как в колдовство и чары. Были, наконец, и такие, что, не много заботясь о жизни, наслаждались тем временем обилием напитков и мяса, кои им щедро добавляли как приговорённым в преддверии казни.

В лагере пана Сулислава Яксы, составленного из первого краковского рыцарства и замлевладельцев иных округов, царило движение не меньше. Весь этот отряд имел свой отдельный лагерь, к которому постоянно из других таборов наплывали гости. Здесь было шумней, оживлённей, веселей.

Павлик со своими – клехой Зулой, Воюшем и военной челядью – напросился к мещанину, который уступил ему светлую и довольно просторную комнату, но той не хватило посетителям, потому что сын Яздона угощал с такой безумной, распущенной щедростью, так весело, что туда все лезли.

Он привлекал к себе людей, добавлял надежды, пробуждал великое стремление, так что все к нему льнули.

Первый раз в жизни он был паном, мог немного по своему желанию наговориться, насмеяться, людей свободно подразнить; мальчик так этим наслаждался, что Воюш постоянно должен был его притормаживать. Он его уже не хотел слушать.

Поддерживали юношу новые приятели, не чем было помочь.

Всё давало ему повод для пустого смеха: люди, место, слова и движения. Он особенно безжалостно издевался над теми, которые о завтрашнем дне говорили с опаской и сомнением.

Он был в высшей степени уверен, что они побьют татар и поля устелят трупами. Эта отвага гневила Воюша, а его гнев её увеличивал. Зула, прохаживаясь с литургической книгой, молился, гневался на шалуна, а так как ему мешали в молитве, часто прямо на двор выскальзывал. Там ему также не лучше было, крик юноши и беспокойство за него тянули его вернуться. Через минуту он появлялся в дверях и, не в силах выдержать в давке, убегал снова.

Воюш сидел на лавке, опёршись на стол и положив голову на руки. Как только глядел на молокососа, плечи его тряслись.

А Павлик шутил.

Уже смеркалось. Сулислав, который на ужин к князю Генриху имел право взять с собой нескольких главнейших, памятуя отца, послал за сыном Яздона, чтобы его сопровождал. Воюш одного его отпустить не хотел, но юноша, быстро надев на себя по возможности лучшую одежду, припоясав самый красивый меч, вырвался, не спрашивая. И он ушёл бы от него, если бы старик сильной рукой не схватил его за полу и не вынудил идти с ним.

Хотя Воюш там места иметь не мог, готов был, пожалуй, стоять позади мальчика, чтобы его в данном случае воздержать от какого-нибудь безумства.

Большая комната в нижней части замка наполнялась, словно на какое-нибудь торжество, собирающимися гостями. На их лицах видна безоблачность, какую даёт мужественным душам неизбежная необходимость. Хмурятся и морщатся лица, пока можно громко болтать, пока можно нагинаться на обе стороны, пока продолжается неопределённость судьбы; когда раз произнесено слово, мужской ум с ним свыкается, смело глядя в глаза тому, что неизбежно.

Теперь колеблющихся несколько часов назад людей было немного. Князь Генрих был сияющий и спокойный, он, что подкреплений короля Вацлава ждать не хотел, и другие из него, как из воды, черпали надежду на победу, отвагу к неравной битве.

Шепёлка глядел на него в недоумении, поддакивал ему, точно сам себя хотел убедить. Мечислав поправлял длинные волосы, сжимал зубы, подтверждал головой то, что говорили. Сулислав, памятуя о мужественной смерти своего брата, погибшего в битве с татарами, не хотел лишать смелости других. И ему добавляла храбрости мужественная резигнация князя Генриха.

Иные, может, забыли о завтрашнем дне ради сегодняшнего вечера, который проходил весело.

Комната, немного низкая, но просторная, освещённая факелами, которые держала стоящая у стен челядь, представляла картину движущихся огней и теней, полную отчётливых противоречий. Одни фигуры обливал густой мрак, когда другие светились в полном блеске, искрясь своими драгоценными украшениями, переливаясь яркими красками, сверкая золотыми окаймлениями.

Кое-где из мрачных теней выскальзывала голова, отмеченная рыцарским выражением мужества, побледневшее лицо увядшего старца, словно вытесанное из серого камня, или цветущие лица юношей, ещё имеющие в себе что-то женское.

Дрожащий свет факелов двигался и перемещал тени, которые проходили по стенам и людям, заслоняли их, падали, исчезали и возвращались. Иногда недавно зажжённый факел пылал более горячим светом и одна часть картины обливалась померанцевым цветом – другие, пригасая и дымя, облекали силуэты полутенями.

В этом переменчивом свете до неузнаваемости менялись люди и лица; исчезали одни и выступали другие.

В княжеском окружении было несколько духовных лиц.

Один из них, когда Генрих занимал место, встав, начал читать молитву и благословение столу. Никогда её, может, рыцарство не слушало так тихо, не повторяло так набожно. Каждому приходила мысль, вернётся ли он ещё к спокойному столу, к семье – под крышу! Тот домашний покой казался теперь в сто раз дороже, неоплаченным сокровищем. Смерть была ничем, но победа над таким врагом, но неволя в путах той дичи, о суровости и варварстве которой столько рассказывали, холодила кровь в жилах.

Стол был, как приказал князь, заставлен обильно, по-пански… Вся жареная дичь домашних и диких зверей стояла на досках, наполняя комнаты запахом мяса. Огромные оловяные и серебряные миски помещали кушанья из муки, сыра, каши с разными приправами. Жбаны и кубки не давали разглядеть гостей, так густо между ними стояли и поднимались вверх.

Князь, который хотел развеселить умы и влить в сердца отваги, велел и менестрелей позвать, которые у двери начали на гуслях и скрипках охотно тянуть песни. Не была это слишком громкая музыка, пир, разговоры заглушали её, – но и такая пробуждала немного веселья. Назавтра вместо неё должны были услышать татарские крики.

Она дивно звучала, словно приказали ей быть весёлой, а была грустной. И та, что забренчала резвей, разлилась тоскливо и плачевно.

Хотя хозяин срочно хотел избежать всякой речи о татарах и о том, что делалось в несчастном краю, невозможно было так спутать мысли и слова, чтобы чем-то не коснулись этой стоящей за воротами реальности, которая уже в них стучала.

Когда подошла ночь, все видели из-за валов на огромном пространстве разажжённые татарские костры; над ними поднимался, колыхался кровавый дым, порванный в огненные клубы.

Знали, а по крайней мере так в то время рассказывали между собой, что у монголов огонь был в особенном почёте, что им всё очищали, послам, к ним отправленным, приказывали проходить через огонь, проводя у костра разные обряды и волшебство.

У княжеского стола сидел пожилой уже рыцарь, очень бывалый, что прибрёл ко двору князя, а некогда воевал в Сирии и видел там сарацин, и бывал гостем у тамплиеров, в их Castrum Peregrinorum. Тот умел рассказывать о войнах с неверными, но то, что о них рассказывал, вовсе не согласовывалось с обычаями татар, и даже с их обликом.

Этот рыцарь по имени Бертранд сохранил почти дружеские воспоминания о неверных; когда рассказывал о своих приключениях, на него смотрели с удивлением. Любил прославлять их благородство в бою, богатство и красоту их оружия, рыцарские обычаи. Это плохо за него говорило, но слушали с заинтересованностью.

И в этот день он начал длиннющую повесть об осаде Дамьетты. Не нашёл, однако, таких охотных слушателей, как в другие дни, прерывали его, а князь Генрих, не слушая незнакомца, спросил Сулислава, который сидел неподалёку, что слышал от своих о способе ведения войны татар.

– Милостивый пане, – сказал Якса, – от русинов и от наших уцелевших мы знаем, что у них вся сила в количестве.

Также гонят вперёд даже невольников кучами, дабы в них первые неприятельские стрелы попали. Если в яростном столкновении не победят, уходят, но преследовать их – обманчивая вещь, потому что в засаду ведут и вокруг окружают.

– Это старая штука! – отпарировал князь Генрих.

– Но она всегда удачна, – изрёк рыцарь Бертранд. – Видя уходящего врага, забывают об опасности, пускаются вслепую.

– Редчайшая вещь в яростном бою – хладнокровие, – сказал князь, – и самая нужная. Иметь мужество и не безумствовать – это настоящее искусство.

Некоторые говорили о татарском оружии.

– Стрелы пускают густо, – прибавил Сулислав, – они летят тучей, но редко какая-нибудь воткнётся в доспехи. Также у них есть секирки и мечи с одним остриём, кривые и простые, и хуже, чем немецкие. Вместо щитов кожаные нагрудники спреди.

На голове также мало железа. Но буйволовые шкуры, сбитые в несколько слоёв, ни лук, ни арбалет даже силой не пробьёт.

– Они правы, – вставил Бертранд, – те, что сравнивают их с таинственной казнью Божьей, называемой саранчой, на крыльях которой написано, что послана на землю в наказание.

Так они также тучей летят, так поля покрывают, так мерзко выглядят и на что они нападают, грызут аж с остервенением.

Ропот становился всё больше. Павлик, который в конце стола сидел между немцами, не силах с ними разговаривать, дурачился, строя мину для своего возраста слишком серьёзную. Воюш, стоя неподалёку, следил за ним.

Ругать было ещё не за что. Один из немцев спросил его на своём языке. Павлик, который его не понимал, резко ему отвечал, но болтовнёй, им придуманной, и не похожей ни на один язык.

Немец сильно удивился этому языку, чуждому ему, спросил повторно, и получил ответ, который звучал ещё странней.

В убеждении, что это всё-таки, должно быть, какой-нибудь человеский язык, немцы между собой начали спорить о том, какой был. Чувствовали, что не польский, поскольку со звуками и словами того они были знакомы.

Павлик, стоя при своём, иногда, делая серьёзное лицо, подбрасывал им по несколько слов, самым особенным образом выкрученных, так, что все нагинались к нему.

Немцы остановились на том, что это, должно быть, какая-то речь, принесённая с юга, но трудная для понимания. Столько было франков разного рода и италов со своими диалектами, что это казалось вероятным.

В середине ужина общий разговор очень оживился, а гости разделились на кучки. Павлик, которому было не с кем говорить вскочил с лавки, на которой сидел, и пошёл кружить вокруг стола, прислушиваясь к разговорам, ища новой возможности сделать какую-нибудь шалость. Воюш не спускал с него глаз и шаг за шагом ходил за ним.

Так он сначала приблизился к Сулиславу, потом к князю.

Генриху попало на глаза дерзкое лицо юноши, он кивнул ему, чтобы подошёл.

Павлик смело к нему приблизился. По лицу князь понял, что он, должно быть, поляк, и на плохом польском спросил его, кто он.

– Я сын Комеса Яздона из Пжеманкова, – отпарировал резко юноша, – я прибыл сюда с паном Сулиславом, хочу заработать рыцарский пояс.

Не покрытое ещё юношеским пушком свежее личико очень молодо выглядящего парня, должно быть, пробудило чувство какого-то сострадания в князе. Ему сделалось жаль этого ребёнка, который так преждевременно шёл на смерть с таким весельем на лице, и сказал, приглядываясь к нему с улыбкой:

– И поэтому ты с нами на войну собрался?

– Я отпросился у отца, потому что, когда другие идут, мне не годилось дома остаться, – воскликнул Павлик, не опуская глаз.

– А силы есть? – недоверчиво отпарировал князь.

Улыбнулся сын Яздона. У пояса у него был мечик, который ему как раз подвернулся под руку. Не вынимая его из ножен, он поднял его только, взял обеими руками, нажал и сломал.

Это был его ответ на вопрос князя. Потом с панской гордостью он отцепил сломанный нож и, хотя он богато был окован, бросил его прочь от себя стоящей с факелами челяди под ноги.

Князь Генрих весело расмеялся, показывая его сидящим рядом. Те покачивали головами, глядя на него с интересом.

– Когда ты такой сильный и охочий до испытания и битвы, – сказал князь, – стань же завтра с Ростиславом и Яном Яничем при мне. С радостью буду смотреть на вашу встречу в первом поле… Пусть Бог даст вам удачу.

Павлик, покрасневший от радости, поклонился, хотя Воюш, стоящий вдалеке, шикнул. Не чем было уже помочь. Знал старый Сова, что стоять при князе, значит, подвергать себя самой большой опасности, потому что Генрих должен быть всегда там, где кипел самый жестокий бой.

Ничто не могло сравниться с радостью Павлика, который, казалось, вырос в глазах и ужасно возгордился. Спеси ему прибыло ещё.

Затем неподалёку у другого стола кто-то затянул немецкую песню, и все, обернувшись к нему, стали прислушиваться.

Только Генрих нахмурился, потому что это была любовная песня, и довольно легкомысленная, а минута для пения была плохо подобрана. Дали, однако, докончить этот минелид, а князь после последней строфы громко сказал, что, ежели хотели петь, подобало только какую-нибудь набожную или рыцарскую песнь спеть.

До этого, однако, не дошло, а шум голосов стал всё сильнее. Князь перепил соседей, поощряя их:

– Будем в хорошем настроении, – говорил он, – как настоящие рыцари. Давайте сердца себе согреем, чтобы и в руках сильней кровь текла.

Старались быть весёлыми – но мысли отбегали к домам.

Среди шуток и смеха тот и этот шепнул новость об уничтоженных монастырях, о городах, лежащих в руинах, о Сандомире и Кракове, о количестве пленников, угнанных в неволю.

– Наш князь, – вставил Сулислав, – благодаря Богу, уцелел. Мы не хотели того, что нам дороже всего, бросать на произвол судьбы, ему пришлось бежать в Германию, потому что у нас для него не было достаточно силы.

– Он лучше бы сделал, – забормотал невнятно Шепёлка, остро глядя на Сулислава, – если бы жену отвёз в Венгрию, а сам прибыл к нам. Он набожный, – прибавил он, – это правда, а она, достаточно сказать, что племянница Ядвиги, но для рыцарского дела слишком мало подходит.

Сулислав горячо заступился за своего пана.

– Он бы рад пойти, вырывался от нас, – сказал он, – но мы его не пустили. В то время был ещё жив мой брат, когда мы его в Венгрию вынудили ехать. Краковскому замку нечего было доверять, а в поле стоять одним нам было не с чем…

Никто уже не отвечал на это. Князь Генрих встал со своего места.

– Время, – сказал он, – будто бы полночь близко! Мы разойдёмся немного отдохнуть, чтобы встать более резвыми на рассвете.

Рукой он дал знак своим гостям.

– Сегодняшней ночью мало кто вкусит сон, – проговорил Шепёлка, вставая.

Начали подниматься другие, но медленно. Много немцев осталось при кубках. Павлик также с великим нетерпением вовсе не хотел ложиться. Выйдя из залы, он поспешил к Ростиславу и Яну Яничу, объявляя им о приказе князя, и прося, чтобы его привели в лагерь. Побежал потом в хату, а за ним беспокойный Воюш.

Там, хоть уже было далеко за полночь, Павлик, по дороге собирая товарищей, не слушая старого, настаивающего на отдыхе, заново начал свои выходки. Не было способа ни отобрать у него кувшины, ни разогнать гостей. Слышались песенки, совсем не набожные, слушая которые несчастный клеха, вынужденный уже остаться в избе на постлании, – уши себе затыкал.

Так прошла практически вся ночь.

По мере того как приближалось утро, лица становились серьёзней, оживление во всём лагере чувствовалось всё больше. Некоторые отряды уже выходили за валы.

Тем временем самое достойное рыцарство спешило в костёл Девы Марии, в который уже попасть было трудно. В большом алтаре горели свечи, а ксендз со святым причастием неустанно обходил коленопреклонённых. Другие духовные тут и там, присев на ступени, на лавки, даже стоя, исповедовали подходящих солдат, почти не слушая их признаний, отпуская им грехи как можно живей, потому что другие тут же с плачем и мольбой тиснулись и напрашивались.

Толпа неустанно вливалась в костёл и выливалась из него, одна месса шла за другой, начинало светать. Апрельские ночи уже были коротки.

Рыцарство князя Генриха устраивало тренировочные турниры, согласно его приказам, он ещё продолжал молиться.

У них была верная информация, что татары были разделены на пять групп, поэтому и князь Генрих хотел разделить на столько же своих людей. Солдаты неспешно тренировались, потому что многие из них ещё в костёле ждали запокойной службы, а в этом никому отказывать не годилось.

С башни костёла Панны Марии поставленная на неё стража давала знать, что видела. Татары уже двинулись из логова.

Можно было даже отсюда разглядеть их пять отдельных кучек, а над ними какие-то развевающиеся полотнища, словно хоругви.

Иногда ветер приносил издалека как бы глухие крики.

День, казалось, становился ясным, но утренних туч солнце ещё не могло разогнать. Командующие на конях, крутясь тут и там, гоняли и строили отряды.

Князя Генриха ещё не было на плацу, только у костёльных ворот ждал его личный отряд с Ростиславом и Яничем, и Павлик с ними. Много немцев, закованных в железо, уже были на конях, одетых в кольчуги, в тяжёлых шлемах, на которых торчали рога, трубы, крылья и разные птицы.

Каждый из этих так красиво экипированных мужей казался непобедимым. Что же могли против них стрелы? Что могли хоть бы и татарские мечи? Даже их кони доспехами были оснащены.

На поле роилось всё больше люда, а князя Генриха ещё не было.

Он долго молился у ступеней алтаря, не тревожась, но всё больше черпая мужественный дух. Казалось, дух матери вступает в него и вливает ему великое мужество.

У алтаря седой ксендз-старичок, закончив раздачу просфир, благословил поднятым вверх сосудом, склонили головы, наступила тишина, князь Генрих ударил в грудь, встал…

За ним все двинулись из костёла – час был уже поздний, солнце вставало.

Тиснулись за ним те, что ещё молились, когда на самом уже пороге стоящий князь услышал какой-то треск над своей головой, и камень, неожиданно падая с верхней стены, лёг у его ног так, что задел кончик шишака, который князь надевал.

Князь Генрих отступил на шаг, немного побледнел.

Павлик, который тут же стоял и глядел на это, вполголса весело произнёс:

– Доброе предзнаменовение! Камень упал, но не задел нашего пана! Дьявольская сила его бросила, а о Божью опеку разбилась! И та, что нас там ждёт в поле, бессильной будет…

Князь, услышав это, грустно улыбнулся и благодарно поглядел на смельчака. Камень, разбившийся от падения, большой, как приличная буханка чёрного хлеба, лежал у его ног.

Все поспешили за ним.

Отряды строились на так называемом Добром Поле у Нисса…

Первый, который уже раньше казался и был готов, когда князь приехал на него посмотреть, составляла разная дружина, собранный народ, прибежавшее со многих сторон рыцарство, немцев в авангарде было достаточно, которые тут командовали, старый Бертранд, что был под Дамьеттой, и так об этой осаде любил рассказывать, стоял тут так же.

Тут были солдаты не одинаково вооружённые, а так как собралось их немного, прибыли также горняки из Злотогоры, народ сильный, крепкий, закалённый, но вооружённый больше молотами и обухами, чем оружием, имеющий кое-какие луки. Некоторые из них несли только простые щиты, были кое-как одеты в шкуру.

Где не хватало нормального солдата, дополняли горняками, которые показывали много храбрости. Вождём тут выбрал себя Шепёлка, за которого выдавал приказы моравянин Стемпек, его полководец, потому что того трудно было порой понять.

Горняки, над которыми насмехалось лучше вооружённые немецкие рыцари, так близко приняли это к сердцу, что стали кричать и требовать, чтобы первыми вышли на битву.

Князь Болеслав вовсе этого, по-видимому, не желал, но горняки настаивали всё сильней, и когда князь Генрих приблизился, начали кричать из рядов:

– Мы пойдём вперёд!

Поднимая вверх обухи, они согласно повторяли:

– Мы первые! Мы первые!

Немцы также им в мужестве уступить не хотели, и спорить не смели. Князь Генрих согласился с их требованием.

– Один Бог знает, в чём сила, – сказал он, – правда, что первое столкновение часто решает исход битвы, но когда имеют большую охоту и смелость…

Шепёлка должен был с этим согласиться.

Так, больно отомстив за издевательство, горняки первыми пошли на Доброе Поле, рьяно затянув песню Богородице.

Затем огласилась околица, потому что все другие отряды за ними начали петь.

С башни Панны Марии всё лучше было видно направляющихся уже к полю татар. Сверху смотрящие мерили глазами, какое пространство занимали свои и их отряды.

Увы! Каждая из этих пяти татарских групп десятикратно числом превосходила отряды войска, сосредотачивающегося на равнине над Ниссой.

Второй отряд, которым командовал Сулислав, полностью был составлен из краковян и великополян, хорошо вооружённый, в светлых панцирях, над ним красная хоругвь, что уже не раз обагрялась кровью. Тут было место Павлика, но мальчик с радостью, что вырвался, ехал с князем. Воюш ехал тут же за ним следом. Краковян и жителей Познани было не больше, чем первых, и хотя построились шире, не числом превосходили, но внешним видом и фигурой значили.

Сулислав, рыцарским обычаем, выбрался на бой, как на праздник, потому что в те время каждый брал что имел наилучшего, когда должен был столкнуться с неприятелем, и день схватки был великим торжеством. Поэтому и он надел сверкающий панцирь, а на шлеме сидел золотой гриф, эмблема всего его рода. На щите также был изображён гриф с открытым клювом и высунутым языком, раскрашенный и позолоченный.

Ополяне представляли такой же небольшой числом третий отряд. Люд энергичный, статный, хорошо вооружённый, потому что немецкое оружие было привезено туда давно и также господствовал немецкий обычай. Вёл своих Мечислав Опольский, а с ним было много разных бродяг, швабов, саксонцев, франков, тюрингов, потому что любил их, как все силезские Пиастовичи, что из Германии матерей имели.

Когда подъехал князь Генрих, они поздоровались и обнялись по-братски, но слова промолвить ни один не мог. То было время, когда уста немели, великая пора, в которой говорили глаза.

Солнце медленно, тяжело пробивалось из-за туч. Ветер со стороны татар приносил смрад конского пота и гари.

В четвёртом отряде стояло несколько братьев и немного кнехтов, которых крестоносцы присылали неохотно, но на тех много рассчитывать было нельзя, только что с собой для обмана хоругвь ордена принесли, как если бы их там было больше… В действительности пришла жалкая горсть, а остаток небольшой кучки заполнял разный люд, не слишком рыцарски выглядящий. Этих князь Генрих проехал, едва поздоровавшись. Не много ожидал от них пользы.

В последнем отряде был виден лучший отбор рыцарства самого князя, на котором было преимущество. Тут собрались цвет и сливки общества. Таким образом, сначала придворные и наёмные немцы: франки, швабы, саксонцы от Бранденбургов, всё люди, что уже ни на одной земле и ни с одним захватчиком воевали. Много также было из Вроцлава и со всей Силезии оседлых землевладельцев, что на все войны ходили, а в то время их было сколько угодно. Добрый люд, огромные вояки, отличные доспехи, умелая дисциплина. Каждый из них готов был идти на десятерых, с копьём, мечом, с обухом, с луком, некоторые с железными цепами. Многие также имели сильные арбалеты, стрелы которых насквозь пробивали человека. Те были тверды, как стена, но, как камень, также тяжелы в бою.

Уже так все построились, храбро подняли хоругви, и снова звучала набожная песнь.

Каждый занял своё место и держался его… Татарская сила уже показалась с противоположной стороны.

Серая толпа была невзрачной и подвижной. Отряды этой мерзости тянулись такие великие, что каждый из них поглотил бы все вместе отряды Генриха, если бы он не расставил их широко.

Земля начала греметь и дрожать под стопами коней и людей. Сразу долтетел странный гул, словно текли весенние воды, потом топот густых конских стад. И смотрящим казалось, будто там были почти одни кони, и мало где виднелась людская голова; мало где торчал лук вверх или копьё.

Из этого шума вырывались всё более отчётливые крики, какой-то визг, завывание, призыв…

– Сурун! Сурун!

Из тысячи глоток всё выразительней звучало: «Сурун!»

В отрядах князя Генриха спокойно заканчивали петь набожную песнь. Они стояли стеной, только некоторые лошади, будто бы всполошённые, испуганные, дрожали под наездниками, приседали, и с трудом их можно было удержать на месте.

Их храп заглушал пение людей. Песнь, в конце оборванная воем татар, утихла. Уста перестали издавать звук, дыхание спёрло, глаза всех были обращены на эту толпу, которая росла в них, передвигалась, становилась гигантской, распространялась всё шире.

Уже можно было заметить идущих впереди свободно людей и у каждого из всадников коня на верёвке без человека, так что громада, ими увеличенная, казалась ещё более страшной. Это придавало силезцам немного смелости; неприятеля больше было видно, чем было на самом деле.

Численность, однако, и так была страшной… как поглядеть с башни, конца этому наводнению было не видно. Наступали, наступали, росли, бесчисленные…

Казалось, они вырастают из-под земли, множатся каким-то волшебством. Забегали вправо и влево, опоясывая широко кругом, обнимали, как гад, который свою жертву обвивает кольцами, прежде чем задушит её и пожрёт. Только река, казалось, заслоняет от них с одной стороны, но для этих диких созданий вода не была никакой помехой. Бросились в неё густой кучей, громадой, так, что казалось, запрудили реку, которая покрылась всем множеством голов конских и людских.

Князь Генрих стоял со своими на взгорье – смотрел.

Только за ним уже было свободное поле, перед ним татары занимали его со всех сторон.

Затем со стороны дикарей одновременно с криком: Сурун! зашелестело, небо затмилось густой тучей татарских стрел, которые вдруг начали биться об железные доспехи и греметь.

VI

У окна на башне костёла Девы Марии стоял седой, как голубь, ксендз с заломленными руками, в которых держал крест. Не чувствовал того, что его руки в судорожном объятии сломали знак спасения. Уста его пытались шептать молитву, но каждую минуту деревенели от тревоги.

Зрелище было ужасное, потоп каких-то людей, едва похожих на Божьи создания, яростный, бесформенный, безумный, опьянённый… как морская волна двигался и плыл, разбивая, что встречал перед собой. Никогда осенний ветер, что стонет в горах и челюстях скал ночами, не воет таким безжалостным голосом уничтожения и смерти.

Старичок затыкал уши, спрятав на груди крест, и всегда слышал шум… закрывал глаза и видел эту чернь, как вокруг опоясывала, сжимала Божьих рыцарей. Затмила ему небеса туча стрел, закрыла тех, что встали против них. Затем упала, ксендз вздохнул – рыцари стояли как стена, нетронутые. Затем такое же другое свистящее облако закрыло ему их снова.

На челе с собранной дружиной двигались смелые горняки.

Они бросились на дичь с великой силой и как клин вбились в это чудовище. Видно было татар, которые мчались навстречу, как от первого удара согнулись, поддались, заколебались. Их маленькие кони начали разворачиваться и падать… Некоторые сорвались с верёвок, летя в одиночку на своих и прибавляя замешательство. Ксендз старичок благодарственно воздел руки.

Дичь, текущая великой силой, с одинаковой стремительностью, после того, как её оттолкнули, начала отступать. Горой текла хоругвь горняков Золотой Горы, гнали их, не давая остановиться. Вперёд! Вепрёд!

Ксендз начал молитву во славу Богу за победу, когда, снова открыв глаза, желая увидеть своих, увидел уже только какое-то кипящее месиво, толпу, в которой никого не мог распознать.

Посередине толпы уже не видно было тех, что в неё, как в бездну, упали. Временами что-то двигалось в самой этой давке, что-то блестело, будто бы те победители. Наконец пожрал их тот натиск. Не осталось ничего, только снова та же толпа, серая, рычащая, ползущая и дико воющая: «Сурун!»

Князь Генрих стоял, смотрел и молился… железный, неподвижный. Его было видно со свитой…

Полки, что стояли первыми за горняками, которые исчезли, снова засыпал этот град стрел.

Не было сомнения, что Болеслав и весь его отряд, что так мужественно напал на неприятеля, уже был им пожран. С башни среди чёрного муравейника было видно как бы кровавое пятно, в котором кое-где светились отражённые лучи солнца – и трупами устланную полянку. Дичь окружала её, нажимала и рассеивалась снова.

Сулислав с краковянами и ополянами смело бросился вперёд. Не потеряли они мужества, утратив проводников. Великая неразбериха была видна на поле и окрики долетали на башню. Два польских отряда стояли против трёх татарских и фанатично сражались – не могли продвинуться вперёд, но не отступали ни на шаг.

Как два борца, что хватают друг друга за плечи, столкнулись два полка и дикари, сбившись в густое тело. Падали с лошади и с лошадьми татары, но на их место тиснулись новые, не переводились они, казалось, множились от трупов падших.

Сулислав сдерживал их шаги, ополяне его поддерживали, два отряда слились в один. Как скала стояли они на месте, пока из отряда князя Генриха не раздались радостные крики. На защиту своих хотели лететь оставшиеся в резерве, князь их задерживал.

Не время было!

Последнюю силу не мог растрачивать. С башни видно было, как дикари снова заколебались, как закрутились на месте, гордо собрались вдалеке в единую глыбу, не желая уступать, не в состоянии победить. Затем дрогнуло что-то в этих кучках, заколебались. Поляки крикнули, татары были сломлены.

Сулислав медленно следовал за ними. Ополяне шли равным с ним шагом.

Полки, стоящие в тылу, двинулись. Князь Генрих дал знак.

Ехали сначала медленно, но кипело в них, а какой же силой можно удержать солдат. Вождь и слуги потеряли головы – неприятель уходил, выскальзывала из рук месть… Вперёд! Вперёд!

Ксендз закрыл глаза. Все полки исчезли от него среди волнующегося наводнения людей. Кто победитель? Кто побит?

Нельзя угадать. Кое-где поясами светятся железные доспехи, серыми полотнищами двигаются татарские стаи.

Змеёй свёртываются полки среди окружающей их дичи, которая убегает и окружает, уходит и засыпает стрелами.

С башни ничего не видать. Ксендз встал на колени, положил лицо на край холодного камня и смотреть уже не смеет.

Как штора, которую качает ветер, вся эта толпа то продвигается вперёд, то сворачивается, то склоняется, как рваная кайма у штор, по краям виден был рассеянный муравейник.

Шум людских голосов, конского ржания, стонов умирающих, победных окриков – всё смешалось в один вой и мощный крик, будто бы шум морских валов, что бьются о берега.

Князь Генрих мчался с горящими глазами, татары от него уходили, рассеивались, но случилось, что в этом бегстве они одновременно появились со всех сторон; стрелы их сыпались постоянно. Среди собственных людей показывались их головы, которые сжимались и сталкивались, и ползли, и вырастали немеренно.

Князь Генрих оказался уже около ополян. Сулислав был где-то спереди, поляки кучками, разбитые, летали, сражаясь и убивая.

Никто уже не знал, где он, и в какую направится сторону, – темнота и путаница были везде. Опольский, направляя коня вперёд, встречал всё новые и всё более твёрдые препятствия. Убегащие закрывали ему собой дорогу.

Среди шума он услышал вдруг голос сверху:

– Бегите! Бегите!

Кто говорил эти слова? Казалось, они выходили из татарской толпы, каким-то эхом они повторились со всех сторон.

– Бегите! Убегайте!

Князь Мечислав побледнел, огляделся вокруг. За ним ещё были видны лигницкие стены.

Сам конь или он развернулся?

Те, что его окружали, колебались, крутились; начали уходить, переполох увеличивается, отдельные всадники убегают, наклонившись на шею лошадям.

Генрих онемел – не мог найти слова для крика боли, и начал кричать:

– Сюда! Сюда!

Заметив ополян, которые развернулись для побега, он мчится, чтобы закрыть им дорогу; татары ему её перегораживают.

Ополяне уходят!

Дикари наступают на них. Как волна, отходящая от берега, идут, возвращаются назад, они всюду…

Среди этой сбившейся черни полк Сулислава со своей красной хоругвью ещё с кучкой пересекается, идёт с ней, держится вместе. Падают перед ним валами жертвы, но на них тот живой зверь пустыни поднимается, нажимает.

Диво дивное! Над головами чёрной толпы вдруг что-то зашелестело, ветер медленно развевает какую-то хоругвь, окрашенную в кровавый цвет.

Она сверкает как человеческая кровь, когда застывает, пурпуром, желчью и зеленью, которые попеременно меняются; а под ней торчит огромная человеческая голова, лохматая, страшная, с открытыми устами, с высунутым языком, стеклянными трупными глазами, бледная и вроде бы живая. Из её ноздрей клубится зловонный пар, как бы испарение гнилых трупов; глаза её слезятся и дымятся, волосы, казалось, широко расплываясь, обращаются в дым, который влачится над полем боя. Кто поглядит на эту чудовищную голову, упадёт в обморок; кому дым от неё залетит в грудь, тот ослабнет и падёт. Безымянная, беспричинная тревога охаватывает сердца, они беспокойно бьются, вынуждают к безумному бегству.

Сатанинская хоругвь, кажется, растёт в воздухе, голова становится гигантской, я сказал бы, плащём крови покрыла поле боя. Дым или она тяготеет над войском и давит его. Под складками этого зловещего знамени отряд Сулислава шатается, но сражается… Ещё гонят и напирают, но всё слабей. Груди рыцарей нечего вздохнуть, глаза их ничего не видят, в ушах стучит татарский: Сурун! – и какой-то смех, издевательский, как свист дьявола. Польский строй, который широко рассеился и отбивал от себя наплывающие волны, уменьшается, сужается, мельчает, сосредотачивается, разбивается, исчезает. Ещё его красная хоругвь поднимается в воздухе, но под ней торчит, словно хотела её пожрать, та гигантская голова, дымящаяся ядовитым смрадом, из которой слышится смех трупов… И ничего не видно, только колышащиеся волны татар.

Князь Генрих со своими держится храбро, остался им на последнюю добычу. Для увеличения страданий дали ему глядеть, как погибали другие, как надежда сопротивления исчезала, как мученическая смерть подступала медленным шагом…

Он должен был страдать за них и за себя, но не увлажнились его глаза. Он посмотрел на свою верную кучку, поднял меч вверх и с ней помчался на толпу неверных.

– Милостивый князь, – воскликнул Ростислав, – ваша жизнь стоит больше всего солдатства, потому что вы вождь народа! Мы должны вас спасти, нужно через них пробиться к лесу… там будем в безопасности!

Князь не слушал – рубил и сёк фанатично… Татары узнали в нём вождя и опоясали кругом, который, как кольцо, сжимался. Если вырвется более смелый, то погибает.

Ростислав, Янич, сильнейшая горстка силезцев и немцев не отходят ни на шаг от князя, заслоняя его грудью. Юноша Павлик вертится как безумный с неосторожностью того, кто никогда в бою не бывал… Воюш забегает и заслоняет…

– Вперёд! – кричит Ростислав.

И вперёд стремятся рыцари, но напрасно… Кони спотыкаются и падают на трупах, на умирающих, что им режут внутренности, люди сползают на землю и уже с неё не встают.

Рыцари ёжатся от стрел, которые в них застряли.

На Клеменса из Пелчницы какой-то бес набросил верёвку, задушил его за шею и свалил с коня.

Ростислав, не переставая, кричал:

– Вперёд!

Но единой стеной стоят напротив сбившиеся в одно тело кони и татарские всадники. Исподлобья блестят их глаза, белеют их зубы в раскрытых ртах, смеются костлявые щёки.

Среди этого отряда даже трупы стоят, как живые, убитые лошади, как каменные, держатся в стене. Ни сломить его, ни повергнуть.

– Вперёд! – кричат Ростислав и Янич.

Отсекают конские и людские головы… брызжет кровь… но стена стоит… бреши пробить нельзя.

Павлик, который стоял с тыла, пробивается с конём к князю, держа в руке огромный меч. Опускает его на обнажённую голову татарина. Ударил раз и другой, сперва вырвался один конь, уходя к силезцам. Павлик бросается в эту щель. Янич за ним, Генрих с ними.

– Вперёд!

Толкаются и секутся.

Каким-то чудом татары расступились, а скорее припали к земле – всполошённые кони вырвались, напрасно среди толпы втискивается силезский князь, и мечом рубит, что замечает.

Среди дыма лес, спасительный лес замаячил уже перед ними. Вдали вырисовываются его сухие ветки.

– Вперёд! – не перестаёт кричать охрипший Ростислав.

У Павлика из рук и из груди льётся кровь. У Воюша пробито лицо, шлем его сбросили. В щёку воткнулась стрела, которую он тщетно пытался вырвать.

От доспехов князя Генриха отбиваются удары, но окровавленный конь под ним падает, ослабленный ранами. Отряд, окружающий князя, мельчает, старый Воюш закачался, соскользнул на землю, исчез. Павлик погрузился в заросли.

Затем у бока вождя оказался Сулислав, с ним Клеменс, воевода Глоговский, Конрад, Янич, Ростислав.

Их уже только горстка, но до сих пор ещё победная. Виден лес. Татары ушли немного в сторону, из последних сил князь бежит вперёд.

Затем застучало, толпа возвращается, с криком их осаждает, закрывает дорогу к лесу! Окружила.

Начинается бой за жизнь или смерть.

Янич с Павликом, который, уже погребённый под трупами, воскрес снова, схватил коня и защищается отстёгнутым мечом, идя впереди, прокладывая князю дорогу. Татары уступают им.

Узнали по шлему вождя, поджидают его.

Уже был виден только один мужественный князь, было видно, как он всё поднимает меч вверх. Он обнажил живот, на котором не было брони, татарин ударил в него изо всех сил и пробил. Шлем князя задрожал и упал с головы, волосы рассыпались на плечи, пал сын Ядвиги…

Затем гурьбой дикари бросились на эту добычу с криком, который, как гром, прошёл по полю боя.

На высоком жерде торчит благородная голова обезглавленного мученика, ещё дрожащая… её губы, казалось, кончают молитву.

Это голова Генриха Благочестивого – он погиб последним.

Яник и Павлик тем временем мчались, не зная, что делалось за ними, – чудом пробились через толпы, гонят!

Девять татар на маленьких конях их преследуют. Шлем Янича их искушает, а у Павлика – молодость.

Но кони обоих рыцарей обгоняли татарских. Как не обернутся, видят только погоню. Где же князь?

Янич и Павлик думали, что он уцелел. Поэтому мчались вперёд, имея за собой только этих девятерых преследователей. Сбоку подъехал к ним ошалелый от тревоги немец Лузман, наполовину без доспехов.

Было их трое на девятерых язычников.

Они по-прежнему их преследовали. Татары легли на коней, воют и мчатся. Иногда посылают им стрелу, которая просвистит в воздухе, порой пускают длинную петлю, которая падает на землю. Уходят – ушли!

Огляделись – из девяти осталось шесть; огляделись – только трое ещё видны; вот и исчезли все.

Но и у их коней дыхания уже не хватает. Необходимо остановиться. На дороге им как раз попалась сгоревшая деревня.

В ней не было живой души, а ещё будто живая стояла.

В сгоревших хатах виден был простой деревенский порядок, который уцелел по углам. Колодцы с журавлями, которыми двигал ветер, целые во дворах, кое-где плетень и ворота, раскрытые силой. На дороге кровавый платок лежал как убитый, рассечённый труп ребёнка на пороге, нагой и почерневший.

Павлик, Янич и Лузман остановили коней.

Немец подбежал к колодцу за водой, заглянул в глубь и крикнул – он был полон трупов. Тут же протекал ручей, пошли из него зачерпнуть, на берегах видна была застывшая кровь.

Павлик тем временем вырывал стрелы из своей одежды и тела. Янич отдыхал, опираясь о столб. Лузман стонал, глядя на израненное тело. Издалека с ветром доходили до них победные крики татар.

Едва немного отдышались, когда немец показал на дороге мелькающие фигуры троих татар. Они скакали за ними, а скорее, катились по тракту, словно три чёрных ядра. Янич вздрогнул, Павлик уже сидел на коне. Из этих трёх преследовпателей тогда выросло шесть. Мгновение, и снова девять мчатся по дороге и кричат.

– Янич, кони уже не пойдут дальше! – воскликнул Павлик. – Но мы можем ещё биться с этой мерзостью. Трое на одного? Не много!

Дикий парень, несмотря на угрозу, от которой только что ушли, рассмеялся сердцем, больше дерзким, чем рыцарским.

– Будем биться!

Янич сел на коня, Лузман молча последовал его примеру.

Они стояли, прижавшись друг к другу, поворачиваясь к подбегающим татарам, которые, как вихрь, стегая коней плетьми, гнали на них. Янич и Павлик имели ещё остатки копий в руке, Лузман – обух, который у него чудом остался у седла.

Когда первый из погони подскочил к Павлику, тот одним ударом в голову трупом его положил. Свалился с коня… Прежде чем другой поспешил за него отомстить, Лузман поранил его и покалечил, а так как имел разъярённого коня, когда татарин пал, тот уничтожил его, давя копытами под собой.

Янич также мужественно сражался, а среди боя повторял только:

– Если жизнь сохраню, Богу в жертву её сложу!

Павлик, никаких клятв не давая, рубил и сёк. Восемь татар лежало побитых, девятый раненый отчаянно защищался, когда Лузман, напав на него, скрутил его верёвкой.

Так окончился этот бой.

На тракте больше не было видно погони. Утомлённые воины сели на землю, разглядывая трупы. Павлик, как ребёнок, с любопытством потрогал их концом сломанного копья, дабы лучше приглядеться к этим созданиям. Подобных людей они отродясь не видели. В последнем крике открылись их уста, обнажая волчьи белые зубы, а вывернутые глаза на глаза дикого зверя были похожи.

Павлик вздохнул – ему на ум пришёл его старый Воюш. Он видел, как, гонясь за ним и заслоняя его, он упал.

– Вечный ему покой! – шепнул он. – Зато я теперь свободен!

Недолго они могли тут отдыхать, счастьем, Янич в околице хорошо знал дороги.

Ему казалось долгом пробраться в Кросно, чтобы быть послом несчастья бедной матери, потому что, хоть и не видели падающего князя Генриха, не могли сомневаться, что остался на Добром поле.

Скорбно молчащие, они медленно пустились к лесам.

С башни костёла Панны Марии никто уже не смотрел на поле боя, на которое храбрые люди, предчувствуя смерть, пошли умирать. Несколько несчастных беглецов дотащилось до ворот, обливая кровью дорогу. Принесли запертым в стенах жалобное слово:

– Князь Генрих пал в бою… Болько Моравский пал в бою…

Погиб Опольский, убит храбрый Сулислав и Клеменс, Глоговский воевода, и Конрад, и все, которые шли на то, чтобы погибнуть за веру.

В Лигницком замке осталась небольшая горсть подкрепления, немного ксендзев и мещанского люда. Заперли ворота – ждали.

На рассвете следующего дня, когда колокол звал в костёл на мессу, чернь ему криком отвечала из-за валов. Замок был со всех сторон окружён.

Против ворот стоял на коне татарин, держа воткнутую на жердь человеческую голову. Старый ксендз, который смотрел с вершины стен, узнал посиневшее, трупное лицо своего пана, и упал с плачем на землю. С этой головой язычники начали обегать замок по кругу, а где на валах показался люд, поднимали её и наклоняли.

– Смотрите, вот ваш господин!

Русинов, которых они с собой вели, послали поторопить, чтобы замок им сдался. Отвечали молчанием. Мещане заперлись, решив обороняться до конца.

День, два находились под валами татары, на третье утро их не стало. Ворота оставались запертыми ещё в течение всего дня. Боялись их хитрости и предательства.

Четвёртого дня выслали ночью на разведку. Отряд пошёл к Одмухову и там встал лагерем.

Только когда из Болесиска повернули к Моравии, осторожно открыли ворота, чтобы идти на поле боя и достойно похоронить тела христианских рыцарей.

Лежали ещё кучами, как упали, трупы погибших, без голов, без ушей, ужасно порубленные и спутанные, лишённые одежды, избавленные от доспехов, с телами, покусанными воронами и волками. Узнать их уже никто не мог, поэтому в могилы складывали вместе, а останки князя Генриха, чудесно опознанные по шестью пальцам на ноге, перевезли во Вроцлав.

Павлик с Яничем добрались до Кросна; они первые туда принесли страшную новость.

У Янича, когда стоял у ворот, не хватило храбрости, чтобы объявить матери и жене, что сына и мужа у них не было.

Когда им открыли дверку, Янич в неё вошёл, на всякие вопросы отвечал только, что ушли ранеными, битва была проиграна, а о судьбе князя не знали. Их обступили, они сели раненые, страдающие, немые, на землю, на вопросы покачивая головами.

Затем сбоку открылась костёльная дверца. Стояла в ней бледная женщина в сером, грязном платье, похудевшая, с впалыми щеками, держа в руке белую фигурку Божьей Матери.

Глазами искала прибывших. За ней, как тень, скользила с закрытыми, выплаканными глазами княгиня Анна.

– Не спрашивайте их, – сказала старшая княгиня, – не спрашивайте с напрасными надеждами, ибо то, что было предназначено, должно было случиться. Пролилась кровь христианская во искупление этой земли. Сын мой пал. Я видела его с отсечённой головой, лежащего на кровавом поле боя, видела во сне и на молитве.

Честь Тебе и слава, Господи, и благодарю Тебя, что я дала свету такого сына, который был для меня любимым ребёнком, а не выжал из меня ни одной слезы. Я радовалась его жизни и счастью, но радуюсь благочестивой смерти.

И, не пролив ни одной слезы, княгиня начала молиться.

– Матушка, – отозвалась княгиня Анна, – о его смерти нет ещё вестей! Он, может быть, уцелел, раз тем, кто был ближе к нему, удалось спастись. Я узнаю Янича! Тот не покидал его никогда.

Затем в дверь втиснулся оборванный человек и, кланяясь до земли, поздоровался с княгиней.

– Меня послали из Лигницы! – простонал он.

– Говори! – прервала его храбрая княгиня Ядвига. – Говори!

Посланец только руки поднял к небу и опустил их молча к земле. Слов ему не хватало.

– Все погибли? – спросила княгиня.

– Погибли!

За княгиней послышался плач, она с суровым лицом обернулась к женщинам, стоящим за ней.

– Не грешите, оплакивая рыцарскую и христианскую кончину!

– Князь, пан мой! – крикнула Анна, наклоняясь к посланцу.

– Пал, – сказал коротко посол.

Княгиня закачалась и, заслонив лицо, села на землю, руками обхватывая голову, княгиня-мать храбрым голосом произнесла через мгновение:

– Вы нашли тела павших? Сына моего?

Посол, рыдая, отвечать не имел силы, княгиня Ядвига смотрела на него с жалостью.

Несломленная болью, она повернулась к костёлу и пошла с мраморным лицом к алтарю – благодарить Бога.

Павлика, Янича и немца забрали в монастырь, чтобы вылечить раны. После этого поражения, которое не пощадила ни одну семью, всё тут было в трауре. С утра до вечера были слышны плач и стоны, только Павлик уже третьего дня, перевязав раны, начал выходить из избы, чтобы не слышать жалоб Янича и рассказов других спасшихся, кои приходили туда.

К нему возвращалась та безумная натура, нетерпеливая, горячая, нуждающаяся в постоянном сметении, смехе и проказах.

Когда Янич оплакивал погибших, Павлик пожимал плечами.

– Нужно прочитать здравицу св. Марии за душу нужно, уж тебе надлежит, – говорил он ему, – а, выплакавшись, думать о жизни. Те, что померли, кроме мессы, не нуждаются уже ни в чём. Татары всё-таки не вырезали всех, останется хоть немного люда.

Женщины и служба при монастыре, которой доверили присматривать за ранеными, стали милейшим обществом Павлика.

Не обращая внимания на их монашеское и полумонашеское одеяние, он видел в них только женщин, а к этим имел великое притяжение.

Особенно послушница Луция, девушка с опущенными глазами, со светлыми волосами, от которых едва пучок выглядывал из-под накидки, робкая, краснеющая, попала на глаза сыну Яздона. Звали её по-монастырски Сестрой, хотя её возраст не позволял дать монашескую клятву и была там только на испытании.

Когда она проходила со старшей Гауденцией, неся корзинку с едой или бельё, Павлик уже был заранее на часах, чтобы его у неё отобрать, тихо поздороваться и что-то шепнуть. Девушка, воспитанная в суровой монастырской дисциплине, не отвечала, но невольно поднимались её длинные ресницы и веки, и детский взор падал на красивого юношу, невинный и так много говорящий, что у Павлика мурашки пробегали по коже.

Когда он сидел один на один с Яничем, хотя тот, уже дав обет, готовился вступить в доминиканский монастырь, а всяческой легкомысленной болтовни избегал, Павлик безжалостно его дразнил, рассказывая, как эта Луция ужасно ему понравилась. Янич сурово его попрекал и ругал.

– Благодарил бы Господа Бога, – говорил он, – что чудом избежал смерти, и эту жизнь, которую сохранило Провидение, ты должен бы, как я, посвятить службе костёлу. А у тебя, едва раны немного залечились, уже какие-то мысли по голове крутятся. Тебе уже эта Божья служанка приглянулась… а это кощунство…

– Что же, я в этом виноват? – отвечал Павлик. – Таким грешным Господь Бог меня сотворил, что женского, молодого взгляда выдержать не могу, чтобы во мне недостойная кровь не закипела. Мать Гауденция, хоть бы целый день на меня смотрела, ничем не навредит, но та, та!

– Молчи же, подлый трутень! – громил Янич.

Ругань вовсе не помогала. Павлик, всё чаще выскальзывая из комнаты, стоял на пороге и поджидал, ловил девушку, заступал дорогу и почти принуждал к разговору. Задиристый был сверх всяких слов.

Раны от стрел как-то быстро начали заживать, потому что кровь имел здоровую и силы молодые, мог бы уже идти смело в Пжеманков к отцу или куда-нибудь в свет выбраться, но это несчастное искушение держало его в монастыре.

Впрочем, было ему там неплохо, потому что княгиня-мать, как убогих, так раненых и больных с панским милосердием всем обеспечивала, а работы не имели никакой. Янич с капелланом Лютольдом целыми часами беседовал о своём будущем призвании. Долго спорили о том, должен ли он стать сыном Доминика или Франциска.

Павлик, пустая голова, был за Франциска, из-за того, что и князь Болеслав Краковский, и княгиня Ядвига хотели размножать по стране его сыновей, осыпали их милостями, а может, также, что францисканцы имели больше свободы, ходя по свету, чем доминиканцы, запертые в монастырских кельях.

Янич же предпочитал быть сыном Доминика, потому что письмо кое-как знал, жаждал знаний, а в них там больше нуждались.

Третий их товарищ, немец Лузман, который также там лежал с ранами, и как немец имел у княгини особенные милости, ни в чего не вмешивался, ел, пил, спал, в костёл ходил, где дремал в уголке, но мог рекомендоваться княгине. Монастырское пиво было ему по вкусу.

Павлик за короткое время приобрёл там себе много приятелей и знакомых. Не говоря уже о сестре Луции, которую постепенно притягивал на свою сторону, украдкой всегда навязываясь ей по несколько раз в день, влезал в избы хромых и калек, везде его было полно. С нищими он обходился по-свойски и самым большим для него удовольствием было подстрекать их против друг друга, в их склоки подливать масло и доводить до того, чтобы ссорились, грызлись и били друг друга. Только тогда, когда вызывал такой ужасный шум, сам смеясь, выскальзывал, и тихо просиживал в общей избе, словно не знал ни о чём.

Такая жизнь продолжалась до мая, стало быть, недели четыре. Павлик был уже совсем здоров, но ему ещё из Кросна в свет не хотелось.

Янич замечал, что он всё чаще выскальзывал из избы, больше проводил времени во дворах, бывал задумчивым и менее разговорчивым.

Одного дня он начал вздыхать, что ему уже нужно бы домой и только сильного коня для путешествия не хватает.

Конь, на котором приехал, хромал. Янич ему своего был готов отдать, чтобы от него отделаться, потому что своим легкомыслием и высмеиванием всего уже ему надоел.

Начались торговаться о деньгах, остановились, наконец, на согласованном количестве пражских грошей, которые Павлик обещал заплатить. Но, получив коня, выезжать снова ему было не к спеху. Откладывал.

– Отец мой, – говорил Янич капеллану Лютольду, – вы не спускайте глаз с этого проклятого молокососа. Он святого места уважать не умеет и за девушками, по-видимому, волочится.

Как бы беды не было.

Ксендз сильно возмутился.

– Что за мысль! – воскликнул он. – А здесь набожные женщины, посвящённые Богу, монастырь всё-таки, в котором дух нашей княгини оживляет всех…

Янич смолчал и уже больше говорить о том не решался.

Одного вечера Павлика долго в избе не было, а дело было к ночи. Янич услышал в монастыре какой-то шорох и беготню.

Вбежал кто-то из челяди, оглядел углы и выбежал.

Через какое-то время прибежал капеллан Лютольд с заломленными руками к Яничу, задыхаясь.

– Где этот ваш Павлик?

– Разве я знаю?

Ксендз ударил по голове и как можно живей выбежал назад из избы. Янич не мог догадаться, что произошло. Лузман, который после пива уже спал, разбуженный, пошёл на разведку.

Вернулся не скоро, хмурый, пожимая плечами, крутя головой. Янич узнал от него, что Павлик похитил коня, но и сестры Луции в монастыре не было. Догадались, что он украл девушку и увёз с собой.

За ними уже во все стороны разослали погоню. Слушал ошеломлённый Янич, потому что у него такое нахальство не могло поместиться в голове. В час, в который обычно все спали, было ещё сильное движение, страшное беспокойство.

Люди возвращались из напрасной погони, о беглецах ни следа, ни слуха. Только после полуночи что-то у калитки зашумело. Посланный Климек, придворный княгини Ядвиги, с челядью, привёл связанного Павлика, но был ранен, порезан, потому что тот яростно защищался.

Взяли и сестру Луцию, которая клялась, что своевольный парень похитил её без её воли, завязав ей уста, и со своей добычей помчался голопом в лес.

Связанного, как стоял, посадили виновника в тюрьму. Его могло ждать суровое наказание, потому что княгиня подобные нападения не привыкла прощать. Люди не могли надивиться дерзости и ловкости, с какими оно было совершено. Все согласно говорили, что за это он должен поплатиться жизнью.

Назавтра, когда как раз надеялись услышать что-нибудь о суде и приговоре, пришёл к Яничу Лузман, сплюнул и сказал:

– Вот его уж нет!

– Что? Дали его казнить? – крикнул Янич. – А исповедался?

Немец взмахнул рукой.

– Он сбежал ночью из тюрьмы, негодяй, уж его не велели преследовать. Где-нибудь в лесу пропадёт, потому что вроде бы вырвался без оружия.

В Пжеманкове у ложа старого Яздона сидел ксендз Зула, чудом выбравшийся из Лигницы; он рассказывал ему плачевную историю татарского нападения, когда дверь отворилась – и кто-то встал на пороге.

Сначала Зула не мог узнать, кто был, потому что пришелец выглядел страшно оборванным. Только приблизившись к нему, он радостно вскрикнул, узнав, что тот, которого считали погибшим, стоит перед ним живой.

В то же время произошло чудо, потому что старый Яздон, который столько лет не владел половиной тела, одним глазом ничего не видел, когда услышал о сыне и бросился, чтобы его обнять, поднял обе руки, открыл погасший глаз, встал на обе ноги.

Нюха и Муха, которые были готовы его поднять, испуганные этим зрелищем, с криком разбежались.

И была в доме радость великая, но короткая. Старый отец, которому Бог дал обеими руками обнять сына, той же ночью уснув, навеки закрыл глаза…

Великая радость вылечила его и убила…

Тогда несовершеннолетний юноша стал паном великих волостей и собственной воли. Зула, который остался при нём, молился, чтобы теперь, отпустив себе поводья, быстро не пропал.

Хотя своего воспитанника он очень любил, хотя ему там хорошо было и тихо, клеха после похорон старика едва мог несколько месяцев выдержать в Пжеманкове. Там начался сущий ад, из которого ни вырваться сразу не имел силы, ни равнодушно смотреть на то, что делалось. Достойный клеха долго с собой боролся, пока однажды, взяв под мышку агенду, несколько своих книг в руку, не вышел с палкой пешком из городка, и его уже больше там не видели, потому что вернулся в Краков в храм Св. Ендрея.

I

Прошло четверть века с описанных событий, и те, кто подростками помнили Доброе Поле под Лигницей, стали мужами, те, что были старцами при первом татарском потопе, давно в могилы пошли покоиться.

В канун святого Матфея, в тот год (1266) умер благочестивый краковский пастырь Прандота. Как благословенного уже при жизни, его почтили торжественным погребением. У могилы происходили чудеса.

После осиротения краковской столицы нужно было выбирать нового пастыря, и весь капитул собрался на совещание.

В не слишком обширной комнате, довольно тёмной, ещё прежде чем начались прения, из лиц присутствующих и фигур можно было понять, что знали заранее, что единодушного выбора не будет.

Были это по большей части духовные лица средних лет и пожилые, лица одних увядшие и бледные, других – круглые и сильно воспалённые, худые и полные – представляли два лагеря; тех, что вели духовную жизнь, забывая о теле, и тех, которые нежили его, заботу о душе оставляя на последний час.

Одним из тех, возле которых больше всего сосредотачивались с великими знаками уважения, был ксендз Якоб из Скажешова, старец уже очень преклонного возраста, небольшого роста, невзрачный, щуплый, низенький, с чёрными, но очень поредевшими волосами, скромный и боязливый.

Был он и деканом Краковским, и схоластиком Бамбергским, и каноником Вроцлавским и папским, и капелланом чешского короля. Учёный законник, человек набожный, имел он у людей славу и уважение, и в капитуле преобладающий голос. Тот стоял молча, нахмуренный, с поникшей головой, грустный, а забрасываемым его вопросами отвечал довольно равнодушными движениями, как бы сомневался, что тут на что-нибудь может пригодиться.

Ксендз Герард, Вислицкий пробощ, принадлежащий к румяным, магистр Шчепан, муж полный, высокий и сильный, каноник Вышон, на округлом лице которого буйно цвело здоровье, сбоку между собой потихоньку разговаривали.

Другие ксендзы также собирались в кучки и шептались. В капитуле уже чувствовалось беспокойство, хотя ещё не сели.

Наконец прочитали молитву Святому Духу и все, заняв места, ждали, пока кто-нибудь отзовётся первым.

По глазам было видно, что поглядывали на ксендза Якоба из Скажешова, как на самого старшего по возрасту, превосходящего по сану. Поэтому, когда тот и этот слегка упомянули, старичок, словно принуждённый, отозвался слабым голосом:

– Милые братья! Вы взывали к Святому Духу, пусть же Он вас вдохновит. Костёлу нужны такие люди, каким был святой памяти, благословенный при жизни Прандота и предшественники его, великие защитники костёла, великие опекуны родины. Выберите сильного мужа, такого нам на наше время нужно.

– Вас бы выбрать! – прервал его один из бледных. – Более достойного у нас нет, более набожным никто быть не может, и более ревностным за веру.

Старичок поднял руку и не дал ему закончить.

– Это бремя не для моих плеч, о могиле думаю, не об инфуле…

Резкое движение дрожащей руки и головы докончили, чего ксендз Якоб сказать не хотел. Решительно отказался от выбора. Румяно выглядящие каноники весело посмотрели друг на друга, давая между собой знак согласия. Усмехались.

Магистр Шчепан, тот важный муж, тучный, весёлый, светлого лица, добавил:

– Нам нужен пастырь в полном рассвете сил, закалённый в серьёзной битве. Костёлу отовсюду угрожают князья даже якобы очень набожные, как тот наш пан Болеслав. Нужно нам в столицу солдата! Солдата!

– Лишь бы Божьим меченосцем был, – ответил один из бледных с ударением. И многозначительно покашлял.

– Если мы должны голосовать, а мнения различные, – вставил каноник Вишон, – поговорим сначала открыто…

– Да! Да! Открыто! – потдакивал ему другой.

– Поэтому, – прервал громко Стефан, – я моё вношу, и со многими другими братьями. Есть муж великого духа. По правде говоря, он не рукоположен, но это получит, когда на него падёт выбор. За Павла из Пжеманкова голосуем. Пан он сильный, голова открытая, муж железный.

Послышался ропот, который можно было объяснить по-разному. Все бледные и высохшие каноники встали как один муж. Каноник Янко с огненными глазами, аскетичного лица, нетерпеливо ударил рукой о лавку.

– Никогда на свете не согласимся на него. Хотите привести в овчарню волка! Бесславный человек, на солдата был бы более годен, чем на епископа, телесным похотям отвратительно поддаётся, мало знакомый с нашими костёльными законами.

Человек, скажу смело, испорченный и недостойный…

Поднялся шум, говорящего перекричали.

– Это ложь! Голоса неприятелей этого достойного мужа!

Человек, сильного духа и руки… Мы за него! Мы за него!

– А мы против него! – отпарировали не менее запальчиво другие.

– Вы, пожалуй, не знаете, – кричал, пытаясь дать услышать себя, каноник Янко, – какую он вёл жизнь, сколько совершил насилия, сколько посеял горя. Это человек, которому наше облачение не подобает. Пусть Бог убережёт нас от такого пастыря.

Румяные и упитанные зашумели так, что заглушили дальнейшую речь каноника. На лавках и сидениях поднялось лихорадочное движение, магистр Шчепан воскликнул:

– Этот или никто! Этот или никто! Когда ксендз Якоб не хочет, выберем Павла!

– Смилуйтесь, слепые люди! – крикнул с усилием Янко. – Вы бросаете костёлу пятно на его белое одеяние!

Он сложил руки как для молитвы.

– Пане! Отвратите от нас этот позор и катастрофу!

– Павла из Пжеманкова епископом! – кричали полные. – Значительная часть капитула за него!

– Пожалуй, потому, что он вас кормил и поил, приехав сюда специально, что вы чрезмерно пользовались его радушием, – воскликнул бледный ксендз Янко. – Обратите внимание на ваши души, не продавайте костёла за тарелку чечевицы!

Румяные и упитанные заглушили его издевательским смехом.

– Нам тут не святош нужно, но храбрых, как тот человек! – кричали, возвышая голоса.

– Он неуч! – прерывали.

– Что? Неуч? – подхватил ксендз Шчепан. – Он, ничего не умея, больше выдумает и угадает, чем все, что над пергаментами и бумагами зубы съели. Быстрый ум, горячее сердце.

Пойдёт он горой, а с ним наше епископство и права, и доходы.

– Никогда на свете распутными привычками испачканного насильника мы не допустим в столицу, – сказал ксендз тихо. – Полкапитула протест принесёт! Мы пойдём в Рим! Не допустим его! Схизма будет…

Сильно возмущались, каноники разделились на два враждующих лагеря, крики за и против вырывались одинаково пылко, поднялись замешательство и шум. Бросались с мест на середину, а корифеи обеих партий начали горячо друг с другом спорить.

Ксендз Якоб из Скажешова сидел на своём месте с головой, опущенной к земле, на лице его рисовалась боль и пронимающая грусть. В спор, однако, деятельно вмешиваться не хотел.

Забыли почти о старце, а он, погружённый в мысли, может также не думал о капитулярии.

Не было ни малейшей надежды, чтобы пришли к согласию.

В конце концов все устали от напрасного спора; полные вытирали пот с лица, у бледных пересыхали уста. Совещание закончилось решительным разделением на две несогласные партии, которые объявили друг другу войну.

Тем временем подошла ночь, капитул рассеялся, разгорячённый. В его лоне готовилась гражданская война.

Когда одни спешно оттуда выходили, ещё громко между собой разговаривая в сенях и во дворе, всё смелее и злобней, ксендз Якоб остался на своей лавке, только надев на голову шапочку. Его возраст, ум, опыт делали его терпимым ко всем человеческим слабостям. Что других раздражало, то для него было объяснимым. Жалел их только.

Глядел на выходящих, сам уже медленно готовясь к выходу, когда увидел стоящего перед ним каноника Янко, с головой, опущенной на грудь, руками, скрещёнными на груди. Его брови были стянуты и уста закушены. Был то муж суровый, неустрашимого духа.

– Плохо делаете, – обратился он открыто к старичку. – Простите меня, что так дерзко к вам обращаюсь! Вы плохо делаете, отказываясь от митры! Она вам принадлежала.

А вы ещё ей более потребны, чем она вам. Хотя бы для того следовало вытянуть за ней руку, чтобы её не схватил кто-нибудь другой – недостойный.

И один кулак он грозно поднял вверх.

– Он половину капитула напоил, накормил, другую обманывает обещаниями. Этот человек всех ввёл в заблуждение, он будет нам позором! Павел из Пжеманкова! Епископом! – добавил он иронично. – Тогда бы также за Люцифера и Вельзевула голосовать могли! Отец Якоб! Помогите! Пока есть время!

– Милый Янко, – сказал мягко ксендз Якоб, – не возмущайтесь. Это ничуть не поможет. Неисповедимы пути Господни! Мы вдвоём или несколькими не пересилим капитула!

Они его выберут!

– Тогда мы погибли! – пылко выкрикнул Янко.

– Но нет! – сказал холодно ксендз Якоб. – Из-за одного человека ни костёл, ни епархия погибнуть не могут. Они выберут Божью розгу для самих себя…

Он опустил голову.

– Хотя бы я один стоял на своём, – доложил Янко, – не уступлю, буду протестовать.

– Я с вами, протестовать буду, – добавил старичок, – но без гнева, так, как меня видите… спокойно! Пылкость даже в добром – зло, потому что ослепляет. Её нужно всегда остерегаться.

Говоря это, маленький человечек соскользнул с лавки, руками обнял ксендза Янко, и потопал к двери выглянуть, ждёт ли его слуга с фонариком.

Каноник ходил ещё по капитульной комнате, не в состоянии успокоиться. Мерил её большими шагами, разговаривал сам с собой, вздрагивал, издевтельски смеялся, когда из сеней послышались шаги, какой-то вопрос, живо повторённый, и в капитулярий поспешно влетел ксендз каноник Шчепан.

– Я вас ищу, брат, – отозвался он с порога.

Тот поднял голову и измерил его глазами с выражением нескрываемого презрения.

– Вы ещё не нашумелись? – прибавил первый.

Ксендз Янко не отвечал.

– Я вернулся специально, чтобы поговорить с вами, – продолжал он дальше. – Ваше сопротивление против выбора Павла бессмысленно, а поставите против себя человека, который не простит никогда. Я советую вам, потому что вас уважаю. Не хотите голосовать? Имеете сомнения в совести, устранитесь.

– Как раз эта совесть стоять мне приказывает! – ответил гордо ксендз Янко.

– Не сделаете ничего…

– Но исполню долг, – начал, разогреваясь, ксендз Янко. – Ксендз Шчепан! Имеете Бога в сердце, помните святых предшественников, что сидели в этой столице, не ведите на неё человека, которому вы охмисторство которого дома не доверили бы. Вы знаете, каков он! Собаки ему дороже людей!

Холостую жизнь вёл с наложницами, которых до сегодняшнего дня держит. Убийца, насильник, пьяница, мститель! А вы хотите его поставить на той кафедре рядом с самым старшим священником, врагом которого он является.

– Именно потому, что он его враг! Вы догадались, – прервал Шчепан, – Князь Болеслав – набожный, чистых обычаев, но слабый, непутёвый. Нам здесь иного нужно.

Тут он задержался.

– Ranae regem petentes! – иронично и горько рассмеялся ксендз Янко.

Схватил шапку с лавки и хотел уходить, когда ксендз Шчепан его задержал.

– Отец! Это ваше последнее слово?

– Двух их никогда не имел! Первое моё есть всегда последним! – отпарировал сухо ксендз Янко.

И, стукнув дверью, вышел.

Ксендз Шчепан подбоченился, поглядел за ним, подумал немного, но после недобольшого отрезка времени, когда в капитулярий вошёл слуга, чтобы в нём погасить лампы, и он вышел на улицу.

Десяток, может, деревянных домов с садами отделяли капитульное здание от двора, в который он направился. Можно было издалека понять, что там проживал кто-то из богатых. Во дворе горела бочка со смолой, какую обычно ставили там, где вечерней порой были приглашны гости, а коням и людям во дворе нужно было освещение. Около неё собралась служебная челядь, кони и возы. Бочка пива, к которой шли черпать, служила для развлечения, и весело выкрикивали слуги, обильно из неё черпающие.

Все окна дома сверкали, освещённые, а с каждым открытием двери были слышны разговор и смех, раздающиеся изнутри.

С кухни и двора неустанно шли люди с мисками в усадьбу, рьяно суетилась служба. Сени были полны собак, которых люди, охраняющие дверь, с трудом могли отогнать, потому что по привычке пробивались к панским комнатам и скулили.

Когда ксендз Шчепан туда вошёл, нашёл большую комнату уже полной гостей. Это были главным образом духовные лица, но не слишком строго соблюдающие предписаний, которые характеризовали причёску и внешность людей этого сословия.

Едва их от светских и рыцарских панов можно было отличить тем, что их головы были немного посередине выбриты, оружия они не носили, а их одеяния были более тёмного цвета.

Но пояса, обрамления, воротники их одежды почти выдавали у всех желание эмансипации из суровых синодальных уставов.

Все эти господа были энергичными, с округлыми лицами, плечистые, румяные и покорные, а о святости по ним вовсе догадаться было нельзя.

Посередине между ними, на полголовы над ними всеми возвышаясь, стоял мужчина, сложенный как зубр, в самом рассвете сил, с лицом достаточно привлекательным, в одежде наполовину светской, удобно растёгнутой, обеими жилистыми руками держась за бока.

Фигуру имел панскую, гордую, беспрекословную. Этот облик был достоин того, чтобы к нему присмотреться внимательней, так как одного взгляда не хватило бы для его изучения. Имел он и дар нравиться, и в то же время что-то отталкивающее.

Глаза попеременно были то манящие, то грозные. Лицо, которое ещё сохраняло некоторую почти юношескую свежесть, дивно подвижное, судорожно покрывалось морщинами и дёргалось, совсем не стараясь скрыть внутренних чувств, которых было верным образом. Человек был такой, что лгать не умел и не хотел, будучи слишком для этого гордым.

Среди своего окружения, когда вёл по нему взглядом, видно было, что тут никого равным себе не признавал, что чувствовал себя выше тех людей и был уверенным, что сделает с ними, что захочет.

Был это тот самый Павлик, что сражался под Лигницей в отрочестве, что потом безумствовал долгие годы, что молодость прогулял, проохотился и пропировал, и которому в конце концов пришла мысль, когда ему всё начало досаждать, стать – ксендзем костёла!

Была в том панская фантазия, но и гордость человека, который хочет править, для чего чувствовал себя созданным.

Могущественный пан, однако он не мог добиться положения, какого желал.

Наилегчайшей к этому дорогой казалось выбрать духовный сан, а в нём энергией добиваться того, что на иной дороге добиться было невозможно.

Епископы стояли тогда наравне, ежели не выше, независимей светских князей. Рим был далеко, а власть сильна.

Однажды решив это, Павел с той силой воли, какую имел, когда чего-нибудь желал, вытащил из укрытия своего постаревшего бывшего учителя, сегодня ксендза Зулу, ставшего где-то около Бохни викарием, взялся с ним заново за учёбу и подхватил, что было обязательно нужно для духовного сана.

Наделённый чрезвычайной памятью, большими способностями, он легко вспомнил то, зачатки чего получил некогда от клехи. Жадно глотая остальное, он, если не вполне усвоил, то только понял, что обойтись без неё ловко сможет.

Уже планируя будущий захват столицы епископов в Кракове, Павел заранее начал угощать и заманивать на свою сторону капитул; сначала принимая скромную физиономию, а когда лучше узнал людей, освобождаясь от этого принуждения.

Он жил в Кракове специально, всегда держал накрытый для капитула стол, одарял каноников, посылая им бочки с вином и дичью, на которую не переставал охотиться в своих и чужих лесах, хотя немного уже эту страсть скрывал.

Кольца и цепи из сокровищницы пана Павла шли на пальцы и грудь каноников. Старички любили его щедрость, нравилась им весёлость, а те, которым наскучили великая суровость и благочестие Прандоты, находили его гораздо более удобным, потому что он и сам для себе суровым не был, и на других обещал смотреть сквозь пальцы.

Так легко скользнул Павел в капитул, хотя рукоположен не был. Делалось это как-то так ловко и пошагово, что, прежде чем люди поняли, чем это грозит, он уже добыл себе желаемое положение.

Жизнь свою, правда, он склонил к будущим планам, но её вовсе не изменил. Охота, которую страстно любил, и теперь была для него наилюбимейшим развлечением, только не рисовался ею. На дворе женская прислуга, до избытка многочисленная, подобранная по привлекательности и молодости, не слишком даже скрывала себя. Ни одну ночь пропели при кубках за столом у него, не обязательно набожные песни.

Но зато богослужения Павел шумно и многолюдно посещал, показывался на них и много способствовал их великолепию.

Балдахины, хоругви, подсвечники, огромные куски воска, великолепные чаши и сосуды он рассылал костёлам.

Этим он сумел приобрести себе милость значительной части капитула и вовремя бросил ему ту мысль, что он, как никто, был создан на пастыря в это время.

Прежде чем умер ксендз Прандота, она имела время вырасти, а после его смерти приспешники Павла громко и смело начали её разглашать. Не всё, однако, духовенство попалось в расставленные силки – более суровое, более внимательное, не дало себя ни захватить, ни ослепить. Теперь вспыхнуло сильное, неумолимое сопротивление тех и разбило капитул на два лагеря.

Приятели Павла, которые сразу поверили в то, что провозгласят и победят, начинали опасаться слишком открытого сопротивления и разделения. После того первого собрания капитула ещё больше проявилось, что выбор будет нелегко осуществить.

Но привыкшего к сражениям Павла из Пжеманкова вовсе это не обескураживало, уступать не думал – скорее эта трудность его ещё подогрела.

Окружали его теперь те самые, что были преданы ему телом и душой. Все те румяные и блаженно улыбающиеся физиономии, что голосовали в капитуле за Павла, оказались вечероом в его усадьбе. Несколько землевладельцев и старшая панская служба дополняли весёлое общество.

Когда вошёл ксендз Шчепан, как всегда гордо и замашисто, глаза всех упали на него. Был это главный работник в панском винограднике.

– Ну! Отец! Что нам принёс? – воскликнул Павел весело. – Поймал ли в наш сачёк хоть одну, но добрую рыбу?

Ксендз Шчепан расставил руки…

– Я вытянул пустую сеть! – отпарировал он. – Воды обширные, рыба не ловится.

– Ну! Ну! – отрезал хозяин. – Мы найдём, может, средства её пригнать.

Сказав это, он, хоть нахмурил лицо, бойко ударил по бокам.

Все на него смотрели, а когда он повёл по ним взором, нашёл на лицах друзей некоторое недоверие.

– Очень усердно посчитав голоса, – отозвался ксендз Шчепан, – у нас не будем желаемого большинства. Умы возмущены, никто не отступит. Трудное дело.

Павел, подбоченившись, прошёл пару раз по помещению.

На нём не было видно ни малейшего сомнения. Лицо немного больше сморщилось от мысли, чем от заботы. Он не потерял присутствия духа.

Потом он кивнул ксендзу Шчепану, его и несколько избранных духовных лиц выводя в боковую комнату.

Для будущего епископа эта комната была довольно странно убранна.

Действительно, на столе лежала одна большая книга и несколько поменьше, стояло распятие – но на стенах торчали оленьи рога, а на них висели трубки, колчаны, охотничьи копья и мечи. Недалеко от Библии с нарисованными картинками был забыт недопитый кубок и платок, обшитый узорами, точно женский.

– Нельзя дойти простой дорогой, – произнёс Павел, собирая вокруг себя духовных лиц, – но нужно искать объездных путей. И на охоте зверя зачастую нужно окружать сбоку!

Что предпринять? Пусть капитул разорвётся! Пусть разойдётся! Пусть открыто выступят те, кто против меня.

– А что из того? – спросил ксендз Шчепан.

– Послушайте-ка, – холодно начал Павел. – Вы, ксендз Шчепан и ксендз Вышон, должны меня предать и дать себя обратить. Да! Горлопаньте против меня! Прошу! И горячо! И без меры! Говорите, что такой и сякой, без чести и веры! Не щадите! Найдёте, чем мне бросить в глаза!

Сказав это, он пренебрежительно усмехнулся и продолжал дальше:

– Когда выбор станет невозможным, дойдёт до назначения арбитров, потому что иного способа нет. Вы в капитуле имеете вес и авторитет, должны сделать так, чтобы в награду за педательство меня – выбрали вас. Остальное говорить вам не нужно!

Этот план, так смело очерченный, всех сильно удивил.

Ксендз Шчепан даже долго молчал.

– Захотят ли нам поверить, когда против вас повернём? – проговорил он.

– Это ваше дело! – воскликнул Павел. – Завтра вы должны резко высказаться против меня, и мутите так, чтобы ни до какого выбора не дошло. Измучаются вконец! Столица не может долго пустовать. Согласятся на арбитров! Согласятся!

И он смеялся, поглядывая на слушателей.

– Нужно оттягивать, не гнать, – добавил он, – разрывать, смешивать ряды. Пусть капитул так разделится, поссорится, чтобы уж иного спасения не было, только в арбитрах.

Брошенная мысль явно укоренилась в головах деятелей, начали живо диспутировать. Павел слушал, глядя на них сверху.

Каким взором! Если бы кто-нибудь из них понял этот взгляд, объявлющий пана и самого ужасного деспота!

– Мне не срочно, – добросил он, дав им выговориться. – Мы ждём папского легата, тем временем я поеду ему навстречу, чтобы приманить его на свою сторону. Остальное сделается само. Сопротивление этих людей мы не сломаем иначе, как отсрочкой. Пусть выбор откладывается.

Кто-то пытался упрекать, но ксендз Шчепан, который уже усвоил этот план и понял его выгоды, – полностью с ним согласился.

Немногословный ксендз Вышон давал только знаки, что тоже к нему присоединялся и принимал роль, какая ему доставалась.

Разговаривали ещё, когда старший каморник Павла дал знать, что было время садиться ужинать.

Итак, все шли в противоположную часть избы, где уже стоял приготовленный ужин, а так как Павел пировать умел и любил, его верная дружина заранее знала, чего ожидать.

Будущий элект принимал по-княжески.

Один аромат яств щекотал нёбо. Самые дорогие приправы, которые привезли с востока, дразнили обоняние из дымящихся мисок, переполненных наполовину полевками, наполовину мясом. Среди них в других были наложены плоды и деликатесы, а повсюду густо расставленные жбаны обещали весёлый пир.

У двери также графинов хватало. Служба была сложена из мальчиков-подростков, выглядящих почти по-женски; нельзя было ручаться, что она не складывалась хоть частью из девушек, переодетых в мужчин. На столе даже набросали цветы и благоухающие листья, дабы их запах больше гостей опьянял.

От одного воздуха этой столовой можно было опьянеть.

Один из священников, больше по привычке, чем из набожности, рассеянно, потихоньку проговорил молитву, перекрестил стол, а другие, едва помыв и вытерев руки, как можно живей занимали места.

Ибо было не безразлично, кто где сел, потому что мисок тогда не разносили, ставили их посреди стола, и что перед кем стояло, за тем и тянулся. Поэтому следовало следить, чтобы не сесть слишком далеко от ароматного мяса, и не нужно было тянуть руки и в чужую лезть.

У Павла из Пжеманкова можно было меньше всего этого опасаться, потому что миски, почти соприкасаясь друг с другом, стояли густо, что означало хозяйскую щедрость. Чуть какая-нибудь миска опустошалась, те улыбчивые фиглярные слуги, которых по гладким лицам ласкали паны, шутя с ними, тут же ставили новые. Очень точный подчаший постоянно наливал, поощрал выпивать. Вино также было готовое, приправленное и подслащённое, приятно пьющееся, хоть быстро ударяло в голову.

Сев за этот пир, духовные, казалось, забыли о своём призвании. Павел, который ел немного, усмехался, глядя, как руки энергично черпали из мисок, а открытые уста жадно поглощали еду. Разговоры настроились на весёлый тон – остроумничали…

Хозяин с неким состраданием, если не с разновидностью презрения, смотрел на своих гостей. Трудно было отгадать его мысль. Он думал.

Сначала был слышен только гул, прерываемый смешками, далее, стал расти такой гомон, что тихой музыки у двери никто уже не слышал. Музыканты также, угощаясь пивом, отдыхали.

Густо суетились энергичные слуги, фамильярно шутя с гостями.

Когда после полуночи встали последние из гостей тяжёлым шагом искать плащи и епанчи, чтобы дотащиться до домов, хозяина уже у стола давно не было. Исчез незамеченный, а ксендз Шчепан и каноник Вышон также заранее выскользнули.

Назавтра снова собрался капитул, только ксендза Якоба из Скажешова не было. Он знал, что от него уже не будет толка.

Первым выступил каноник Янко с длинной, заранее составленной речью против избрания этого человека, на прошлой жизни которого он резко остановился, изображая её живыми красками. Глаза его были обращены на ксендза Шчепана, который в этот день был молчаливый, мрачный и вовсе не отзывался.

Другие приятели Павла выступали резко – он молчал.

Когда так сильно кипело, один из приятелей пана из Пжеманкова воззвал к ксендзу Шчепану, чтобы всё-таки встал в защиту того, сторону которого поддерживал.

Упорное молчание всех удивляло.

– Милые отцы, – заговорил он как бы с большим усилием и раскаянием, – сегодня ничего говорить не буду, потому что в моей совести появились сомнения… Предпочитаю воздержаться.

Это сильнее всех удивило каноника Янка. Он остро поглядел на него.

– Да, – прибавил Шчепан, – вы – причина того, что я колеблюсь. Не скажу, чтобы меня обратили, но чувствую, что неопределился.

Янко приблизился к нему и обнял. Затем каноник Вышон пробормотал:

– Я тоже.

Едва он проговорил эти слова, поднялся сильный шум от Павловой дружины, начали кричать, что они негодные предатели, из уст которых попеременно текут тепло и холод.

Жестоко лаялись между собой, так что это заседание окончилось ещё бурней, чем предыдущие, а ксендз Шчепан и Вышон покинули его, преследуемые самыми яростными упрёками.

Согласия не было – ночь прошла как посредник, кладя конец спорам.

Ксендз Янко, чрезвычайно счастливый, благодарил Бога за чудесное обращение введённых в заблуждение, а назавтра после того, что случилось с ксендзами Шчепаном и Вышоном, уже их причислял к своим. Эти двое приобретённых не давали ещё большинства. Созывали капитул заново. Разошёлся ещё хуже раздражённый и раздвоенный.

Вполне угрожала схизма. Ксендз Ян из Скажешова советовал дать время для раздумья и молитвы. Но с каждым днём умы разогревались сильней, взаимная неприязнь росла.

Наконец кто-то тихо бросил мысль, чтобы, избегая очень горячих склок в лоне капитула, выбрать трёх арбитров и им доверить решающий выбор.

Однако, прежде чем дошло до согласия на это и до назначения посредников, прошло немало времени.

Ксендз, стоящий во главе тех, которые сопротивлялись выбору Павла, сильно заболел. Другие, лишённые вождя, когда и ксендз Якоб из Скажешова в капитул не приходил, – значительно ослабли духом. Безкоролевье тянулось без конца, уже утомляющее всех, даже самых терпеливых.

Однажды вечером неожиданно стали упоминать о выборе арбитров… Как предвидели, пал он на ксендза Шчепана и каноника Вышона, тайно содействующих Павлу из Пжеманкова.

В этот день он уже был уверен, что будет выбран, и готовился к этому.

Между светским и монашеским духовенством Кракова и окрестностей о новом епископе ходила самая противоречивая информация. С грустью ожидали пастыря и вождя, а доминиканцы и францисканцы каждый день молились о том Святому Духу.

Пока однажды в необычный час не ударили в колокола.

Вокруг капитулярия было видно большое движение и крики на улице.

– Habemus Episcopum!

Люди, которые тоскливо ожидали это, не спрашивая уже имени, побежали в костёлы, ксендзы – к алтарям, чтобы пропеть обычное Te Deum.

В большом кортеже тех, кто к нему поспешил, торжествующий Павел ехал в капитулярий, в котором половина духовенства ожидало его с хмурыми лицами, в глубокой печали, со слезами на глазах.

Бледный, едва вставший после болезни ксендз Янко, ломал руки, повторяя:

– Спаси Ты нас, Господи, ибо мы глубоко пали, и только рука Твоя, пожалуй, поднять нас сможет.

Народ, видя электа, воскликнул:

– Да будет жить!

За ним шли арбитры, которые улыбались друг другу.

II

Под Краковом, у Прудника на Скале, где недавно стоял монастырь кларисок, основанный королевой-вдовой, родной сестрой Болеслава Краковского, Саломеей, грустным осенним днём видно было какое-то необычное движение в этом месте тишины и спокойствия.

Эта постройка, высоко возведённая, изолированная от света, отделённая от него не только стеной, но всей своей жизнью, скрывала в своих недрах другую благочестивую Ядвигу, подражательницу её, Саломею. Этот век был щедр на святых женщин, потому что и Кинга, выданная за Болеслава, брата Саломеи, шла по тому же следу и тропой своей святой покровительницы, императрицы Кунегунды.

Этот порыв духа к небесам с презрением всех земных вещей был заразным! Был он прекраснейших цветов, распространялся по княжеским дворам.

Супруги заключали соглашение, чтобы жить бездетно и врозь, не сближаясь друг с другом, снимали дорогие одежды для украшения ими костёлов – не видели ничего, кроме небес, над собой. Набожные женщины обращали мужей; мужи шли за ними послушные. Светское рыцарство перевоплощалось в духовное, власяницы заменяли доспехи. Смерть была целью их жизни.

Так на Скале со своими кларисками вела благочестивую жизнь королева Саломея, равно набожная, как Ядвига Силезская, более тихого духа, погружённая в себя, одинокая, бездетная, высохшая от добровольного мученичества. Пришла сюда под самый Краков расположиться со своим лагерем монахинь, может, для того, чтобы жену брата приобрести небу и вырвать у супруга.

Княгиня Кинга чаще общалась с Саломеей, чем с мужем, которого избегала. Здесь ей было лучше всего; вздыхала по этой святой пустыне.

Послы ежедневно бегали из Кракова на Скалу и со Скалы на Вавель.

На дороге каждые несколько дней была видна крытая повозка княгини Кинги, спешащей к королеве, которую почитала как мать. Раз прибыв сюда, набожная пани вырваться оттуда не могла.

В этот день какое-то неспокойное движение царило с утра в монастыре. Королева Саломея предсказывала свою смерть.

Испуганные сёстры послали за княгиней Кингой, за капелланами и лекарями.

Но ничего, казалось, явно не объявляет о таком конце святой пани, которая говорила о нём с улыбкой и спокойствием.

Как ежедневно, велела везти себя на молитву, долго, преклонив колени, на ней стояла, на её белом, красивом лице, ангельски-светлом, хоть возраст его уже покрывал морщинками, светилась молодость бессмертного духа. Что-то небесное светилось из облика, которого ни старость, ни страдания не смогли нахмурить.

Казалось, изнутри этих черт, немного щербатых, пробивается неиспользованная молодость чистой души. Не была это та Ядвига Силезская с суровым и грозным лицом, которая свидетельствовала о какой-то борьбе с собой и светом.

На её облике сияла уже победа и незапятнанная ничем благословенная тишина.

Та часто сердилась, видела в людях скрытый грех, достигала взглядом тёмных глубин; эта глядела в небо и уже, небесная невеста, с глазами, обращёнными к свету, который её ослеплял, не знала, может, мира.

Эта ангельская фигура казалась тем более светлой, что свита сопровождающих её сестёр кларисок имела совсем другой цвет.

Были это женщины и девушки, собранные из милосердия с разных сторон, из разных сословий, по большей части незнакомые ещё с монашеской жизнью, которые, хотя их старшая мать, чешка Клара, пыталась их склонить к суровому уставу, дико его нарушали. Примера пани было недостаточно, а Саломея суровой быть не умела. Сердце большой любовью заслоняло всякую вину…

Странными казались эти молодые сёстры клариски, когда только из-под сурового взгляда Клары могли вырваться.

Тогда в этих ещё не обузданных девушках отзывались желание света, тоска по свободе, им на память приходили искусительные песни, воспоминания детских лет и жизни среди людей. Выбегали в садик, к стенам, к воротам, чтобы хоть вздохнуть свободней, хоть взглядом достичь дальше, хоть поплакать и тихо посмеяться. Мать Клара имела с этой своей паствой, не очень послушной, много забот, а когда на это жаловалась, королева Саломея отвечала ей мягко:

– Благодать не приходит сразу, с искушениями нужно бороться, время и молитва очищают и отбеливают эти душеньки.

Самая красивая из этих младших сестричек, но мало поддающаяся управлению старшей матери, была Бетка из Кракова. Отец её, обнищавший землевладелец, был каким-то урядником при княжеском дворе; он и мать умерли, оставили её сиротой с очень молодого возраста. Пани Кинга отдала её на воспитание Саломеи, сжалившись над брошенной. Этот ребёнок был чудесно красив; чёрные глаза – огромные, уста – малюсенькие, носик простой, как вытесанный, низкий гладкий лоб, щёчки румяные и вся фигура ловкая, гибкая, сильная, энергичная. Что-то восточное, южное, имела в лице, кожа лица была чуть смуглая, во взгляде великий огонь и смелость.

Такой, какой обещала стать ребёнком, выросла в шестнадцать лет. Несмотря на монастырскую суровость, она была дикая, неудержимая, бунтующая духом. А так как все её за необычную красоту любили и много потакали, королева Саломея её опекала вместе с Кингой, мать Клара также не корила её слишком сурово. Будущая монахиня росла достаточно свободно.

Приходили дни и часы, когда она яростно бросалась в великую набожность, всех других сестёр обгоняла в постах, молитве, бичевании и муках, какие она себе причиняла.

Среди этих пылких исступлений у неё часто был упадок сил – она теряла охоту и, как бы не получала того, что ожидала, сражённая, потом страшно бунтовала.

Под предлогом болезни она скрывалась по углам, бегала по саду, видели её плачущей, лежащей на земле, призывающей смерть и избавление.

Королева, осведомлённая о том, приписывала это дьяволу, мать Клара посоветовала лечиться молитвой, но ничего не помогало, пока не исчерпывались силы и не возвращалось онемение, спокойствие, немое отчаяние, а после него новые порывы и молитвы.

Несмотря на эти странные симптомы, много от неё обещали.

В монастыре, среди других девушек, она была будто пани, она видела ясней всех, понимала всё лучше – когда хотела. Голос её в костёле, когда пела, иногда волновал до слёз, слушая её, забывали о молитве. Имела слёзы и рыдания в голосе.

Во всех женских работах, разрешённым монашкам, она лидировала. Казалось, точно её им учить было не нужно, точно с собой на свет принесла знание их и даже опыт.

Достаточно ей было поглядеть на что-то, чтобы подражать, отгадать, что-то своего ещё добавить.

Одну из добродетелей, каких требовал устав, – покорность и мягкость – труднее всего ей было привить. Хотя иногда она принуждала себе к ним, тут же строптивая природа брала верх, лицо пламенело гордым выражением, чёрные глаза пылали огнём, поднимала плечи и необузданная, дикая девушка выходила из-под коричневого облачения монахини.

В этом грубом одеянии, с этой простой заслонкой над лицом, без всякого наряда, с остриженными волосами, которые у неё постоянно с неимоверной силой буйно отрастали, Бетка была так красива, что тот, кто её видел впервые, должен был остановиться в изумлении.

Она казалась каким-то иным, высшим существом, чем те, что её окружали, все при ней казались холопами, она – королевой.

Она это хорошо чувствовала и даже молча приказывала.

В этот день в свою очередь на неё приходилась служба при королеве Саломеи, которая имела к ней слабость. Она была не тяжёлой, потому что эта пани почти не нуждалась ни в каких услугах, не требовала ничего, жила постоянно вознесением над землёй. Ей следовало напоминать о земной жизни, иначе не ела бы, не пила бы, не пошла бы спать. Исповедник вынуждал её помнить о себе так же, как княгиню Ядвигу.

Сейчас, когда пророчила себе скорую кончину, эта оторванность от земли была ещё большей и полнейшей. Она всматривалась в невидимые для других небеса, отвечала на голоса, для других неуловимые, которые над ней летали, улыбалась невидимым окружающим её фигурам.

Она лежала так, сложив руки, замечтавшаяся, счастливая, точно её уже должны были подхватить крылатые посланцы на облака. Слегка, едва поднималась со вздохом её грудь. Мать Клара и сестра Бета, глядя на неё, видели, как на их глазах она изменилась, просветлела, помолодела. Что-то чудесное было в этом облике в преддверии смерти, цветущее молодостью. Сейчас в первый раз мать Клара поверила, что приближалась её смерть, потому что этот облик не был сотворён для жизни.

Наступал вечер, когда во дворе послышался шум – прибывала пани Кинга. Она была только в монастырских воротах, когда Саломея проснулась, как от небесного сна, поворачивая глаза ко входу, пламенеющие радостью новой и иной.

Было это земное чувство, хоть родственное небесной любви.

Кинга беспокойно бежала, не спрашивая никого по дороге, хоть монахини, вставая на колени перед ней, встречали её и вели, шепча что-то. Она не слушала их, боялась, может, услышать новость… Спешила.

И это была святая пани, духом рождённая сестра Саломеи и Ядвиги, но молодость со всей своей красой делала её как бы белой лилией, что весенним утром распустится.

Она была красивой, сверкала девичьим очарованием, хоть вся эта краса, казалось, не создана для земли, не было в ней ничего человеческого, кроме тоски изгнанных душ.

Бледная и без румянца, без яркой кожи, погасшей, её лицо было придивно очерченным, глаза и ресницы чёрные, что как занавесь спадали у тех окон духа, боязливо отворяющихся к свету.

Маленькие губки едва видимой полоской пересекали овал лица, немного печальный и худой. Выражение их было мягкое и испуганное, а, несмотря на это, на лице, во взгляде что-то объявляло сильную волю, чуткое и неспокойное внимание. Её красивые чёрные волосы были старательно покрыты чепцом, почти похожим на монашескую накидку. Платье на ней было серое и без украшений, никаких блёсток на нём, только для дороги, как признак достоинства, должна была надеть плащ, который съезжал с её плеч. Платье большими фалдами спадало на щуплую и хрупкую фигуру, которую сделали посты, бессонница и молитвы.

Что-то тихое, скромное было в этой пани королевского величия и ангельской скромности. Голос, которым она заговорила, остановившись на пороге и увидев Саломею, зазвучал, как детский, сладко и мягко.

Вытянули друг к другу руки.

– Сестра моя!

– Королева!

Кинга опустилась на колени при ложе, и, обнявшись, остались так долго соединённые друг с другом, не в состоянии вымолвить ни слова. Обе чувствовали, что это объятие на земле, может, последнее.

Мать Клара и другие монашки, которые сопровождали княгиню до порога, отступили от него.

Две святые женщины остались одни.

Среди этого молчания послышался монастырский колокол, созывая на хоры на молитву. Для них обеих был это знак, что нужно было о себе для Бога забыть. Саломея села, складывая исхудалые руки, а Кинга осталась при ней на коленях, склонив голову. В коридоре слышались шаги спешно идущих монахинь и послушниц, которые спешили на хоры.

Духом сплочённые с ними две набожные женщины начали читать вечернюю молитву. Вскоре также среди тишины вдалеке послышались напевы, а над ними превосходящее страстной силой, которое дивно отбивалась в ушах слушательниц, – пение Беты. Даже взывая к Богу, она не могла вынудить себя к смирению, а в голосе её звучала боль, упрёк что-то бунтовщическое и пугающее дерзостью.

На лице королевы Саломеи выступило выражение боли и беспокойства. Но пение вскоре утихло, заглушённое шорохом молитвы.

Уже наступала ночь, служанка принесла бокал оливок.

Окончились набожные занятия, королева, обратившись к Кинге, сказала дрожащим голосом:

– Радуйся, сестра моя, моему счастью, ибо скоро эти глаза увидят жениха и сбросят с себя одежды телесной неволи.

– Моя королева! Королева! А я останусь тут сиротой! – отпарировала Кинга. – Ты была мне сестрой, матерью, учительницей, примером, утешением и щитом! Что же буду делать без тебя?

– Будешь бороться, как я боролась… – тихим голосом говорила Саломея. – О, сестра моя дорогая! Это сокровище, ради которого мы здесь страдаем, не стоит ли этой жертвы?

– А! – продолжала дальше Кинга, по-прежнему на коленях у ложа королевы. – Я хотела бы, как ты, пойти чистой на небеса в белом облачении крещения, незапятнанном никакой земной страстью, но жизнь долгая! Состояние моё тяжёлое!

Тот, которого мне дали мужем, набожный, но по-земному ещё любящий меня.

Она закрыла лицо красивыми руками.

– Сестра моя, – начала Саломея, – ты как раз повторяешь мою историю. И я пережила то же самое, и мой Коломан любил меня земной любовью, пока в нём не могла разгореться небесная.

Тут голос ей изменил, опустила лицо на руки, мгновение молчала.

– Послушай, – отозвалась она после раздумья, не глядя на Кингу, – послушай! Я была ещё молодая в то время, очень молодая… телесные искушения имели ещё власть надо мной.

Я вела бой с ними. Я должна была не только любви Коломана, но моей к нему противостоять. Однажды, помню этот день испытания, я, что всегда ходила бедно и скромно одетая, стараясь избавиться от бренной красоты, собираясь пойти в пищу паразитам, однажды, когда моего мужа не было в замке, я поддалась грешной мысли. Вокруг меня висело много изысканной одежды, которой никогда не коснулась моя рука. Я была одна, мой детский ум не видел опасности. Докучала мне упрямая мысль, чтобы хоть раз, раз в жизни увидеть себя такой, какой бы могла быть, если бы не отреклась от света. Быстро сняла с себя порванные, изношенные, убогие одежды, которые учили меня смирению. Я лихорадочно начала наряжаться, одеваться, надевая на себя эти богатые наряды и очень дорогие драгоценности. Обжигали они меня, как гнёт греха, но какая-то жажда не позволяла разрушить эти кандалы. Я стояла так, наряженная, дрожащая, испуганная и обрадованная собой, когда открылись двери. Муж мой стоял на пороге; удивлённый, он увидел меня во всём блеске красоты, на которую никогда не глядел. Его лицо загорелось, он бросился ко мне, страстно хватая и прижимая к себе. Княгиня Кинга, слушая, крикнула. – А! Это была страшная минута, я потеряла память от великой тревоги, чувствовала биение его сердца, его горячее дыхание на лице – я вздохнула о спасении, обращаясь к Богу! Затем Коломан, которого я пыталась отстранить, отпустил меня, заломил руки и вскрикнул: «Боже, какую я ради Тебя делаю жертву!» Зарумянившись, я упала на пол, молясь и рыдая. Он вышел. С тех пор я не одела уже никогда эту одежду греха… Сестра моя, и ты так должна делать, чтобы не бренной красотой, но добродетелью стала дорога своему мужу. – Моя королева, – отпарировала Кинга, – ты знаешь, он уже раз отпихнул меня, гневный, и бросить хотел – я уже была раз в монастыре… и у того порта я бы осталась, но дело шло не об одной моей душе. На то нас Бог связал супружескими узами, чтобы я вела его к свету! Чтобы вместе приобрели вечное счастье! Перед нами долгая жизнь, долгая борьба. – А для меня она завтра закончится! Завтра! – воскликнула радостным, но уже слабым голосом королева Саломея. – Завтра! Бог меня зовёт к себе.

Всю ночь провела Кинга у ложа королевы, которая, точно в ожидании жениха, готовясь на праздник, то дрожала земной радостью, то молилась, целовала благословляла жену брата.

Для этих обеих набожных женщин эта ночь была торжественная, дивная. Её сумрак проясняли видения, сон переплетался молитвой. Была полусном, полугрёзой, усугубившейся лихорадкой, всё увеличивающейся, и подъёмом духа.

Среди монастырской тишины, которую прерывал только шум ветра, отбивающегося о стены, раздавался иногда бдительный колокол и вдалеке слышались песни монашек.

Монашки также не спали; предвидение королевы, которая была душой монастыря, наполняло сестёр тревогой. Что будут делать без этого ангела-хранителя, без этого вождя, без этой силы, что, невидимая нигде, поддерживала их на каждом шагу?

Несказанной доброты королева казалась только тихим гостем, но своим благочестием была пани и магистром.

С завтрашнего утра её будет не хватать!

Весть об этом предсказании, в котором никто не сомневался, потому что каждое слово Саломеи осуществлялось, из Скалы уже дошло до Кракова. Знали о том в Вавеле, а в этот день и на Вислней улице в епископском дворце у ксендза Павла из Пжеманкова.

Этот новый пастырь, как говорили все, стал ужасом для капелланов, что помнили времена благочестивого Прандоты.

Надев облачение во Вроцлаве, освящённый вместе капелланом и пастыром, по милости папского легата, послужив которому, сумел приманить его на свою сторону, он едва выдержал несколько дней без старого своего обычая.

Вскоре в дом вернулись охотники, доверенные, весёлая дружина, панская челядь обоего пола, разнузданность землевладельца, живущего в языческом своеволии. С ужасом смотрели на это старшие духовные лица, как ксендз Якоб из Скажешова и каноник Янко.

Если не из слов, то по лицу епископ мог распознать, какие он в них пробуждал чуства, но, дерзкий пан, он насмехался над ними, играл с неприятелями, и угрожал!

Князь Болеслав и жена его Кинга, уважая в нём духовного отца, были напуганы тем, что им каждый день о нём доносили, что было явным и всем известным. Содрогался князь Болеслав, но сделать ничего не смел против епископа, над которым не имел власти. Княгиня Кинга не хотела верить тому, что рассказывали.

Каждый день на двор приходили с новыми вестями. Особенно два Топорчика, князья-любимцы, товарищи его охот, осуждали епископа перед паном и с возмущением о нём отзывались.

Приходили жалобы из города, из деревни, от ксендзев, никто такого пастыря не помнил. Более суровая часть капитула звала его антихристом.

Роптали на дворе, а со двора этот ропот доходил на Вислную улицу. Епископ отвечал на него презрительным пожатием плеч.

– Пусть стерегут, я за свои дела отвечаю. Мне нет дела до них!

Давнишняя неприязнь к Болеславу росла в епископе всё больше, о набожном князе он отзывался пренебрежительно:

– Ему не князем, а монахом нужно было стать, а жене – монашкой. Он не должен был в столицу входить, которую защитить не сможет. Э! Нам тут Конрада нужно и мазуров, чтобы взяли за головы этих святых и прогнали, и правили нами по-рыцарски. Всё это немцы, а из-за них и мы онемечиваемся.

Ксендз Павел не скрывал того, что не по вкусу ему было тогдашнее правление. Всё же он не разрывал ни с паном, ни со двором, только когда с ними встречался, представлялся умысленно более гордым и грубым.

Когда информация об умирающей королеве Саломеи дошла до двора, уже была ночь, обычные товарищи Павла засели за весёлый стол.

Епископ слегка задумался.

– Мне там бы пристало быть, – сказал он, – ежели королева должна умереть. Она ещё распоряжается значительными сокровищами, которые с собой из Венгрии привезла. Для костёла и для нас что-нибудь из них можно было бы приобрести.

– Всё, по-видимому, возьмут любимые клариски, – отозвался гордый ксендз Шчепан. – Там уже нечем поживиться.

– Но попробовать нужно, – ответил епископ. – Без этого, завтра пятница, охотиться не могу. Те долгоязычные снова болтать будут, нужно им рты закрыть. Пусть завтра возницы будут готовы отвезти меня на Скалу.

– А кому, ваша милость, прикажете с вами ехать? – спросил молодой ксендз капеллан, любимец епископа.

– О! Тебе хочется взглянуть на молодых монашек, – развязно рассмеялся епископ. – Да ну! Брось! Возьму старого ксендза Петра, чтобы святых женщин не баламутил.

Некоторые украдкой улыбались, другие шептались весело между собой.

На следующий день рано утром у дверей остановилась карета и епископ Павел с очень старым ксендзем Петром, с несколькими придворными двинулся в Скалу.

Он прибыл туда именно в то время, когда монашки, выходящие с хор, наслаждались прогулкой в тесном дворе.

На сером небе светило немного солнца.

Случай было угодно, чтобы епископ, для которого клаузура была открыта, входя на порог, встретил Бету, которой никогда ещё не видел. Монашка, согласно предписанию, с покорностью преклонила перед ним колени, потянулась за благословляющей рукой для поцелуя, подняла глаза, показала красивое лицо.

Ксендз Павел остолбенел, удивлённый.

Прибранная серьёзность оставила его, глаза заискрились, забыл об облачении и сане, со страстью испорченного человека он начал улыбаться коленопреклонённой и ласкать по лицу.

Взгляд Беты встретился с этими жаждущими глазами, льющими из себя яд. Девушка побледнела от волнения, застеснялась, чуть не падая в обморок.

Эта немая сцена, страшная в этом монастырском пороге как святотатство, более страшная ещё мыслью об умирающей тут же в трёх шагах благословенной пани, может, протянулась бы, если бы мать Клара не приблизилась, чтобы поздороваться с пастырем. Бета едва могла подняться с пола, опёрлась о стену и свои чёрные глаза, в которых показались слёзы, обратила ещё к уходящему епископу.

Ксендз Павел задрожал, хотел обернуться, но от него уже заслонили Бету – он пришёл в себя. Провели его в комнату королевы. Когда объявили о прибытии епископа, на лицах обеих женщин выступила тревожная бледность.

Нужно было преодолеть отвращение к человеку и почтить пастыря.

Ксендз Павел там, куда входил как епископ, высоко носил свой сан, и сюда вошёл как сановник церкви, как посол, принёсший утешение. Две набожные женщины приняли его с немой покорностью, Саломея, опустив глаза, избагала смотреть на него, княгиня Кинга села сбоку в тени.

Ксендз Павел предложил помолиться.

Тут должен был исчезнуть человек, грешный сосуд, через который могла спуститься благодать.

Тихо, проникновенно они шептали за ним молитвы.

После окончания их епископ выступил со словами утешения, напоминая о том, что костёл будет молиться за душу королевы и почтит её память. Умело вспомнил об убожестве костёла и своём, костёлу как раз нужна была свинцовая крыша, так как башни были едва им покрыты.

Королева, словно погружённая в себя, ничего на это не отвечала. Поэтому Павел, всегда нетерпеливый, не могущий долго выдержать на одном месте, задыхающийся этой монастырской атмосферой, должен был попрощаться, благословляя королеву, которая уже приняла последнее помазание утром из рук своего исповедника Войцеха. Завещание было также написано, на свидетельство которого был он вызван только вместе с двумя начальниками, лекторами и другими духовными лицами.

Не зная, что там делать, епископ уехал бы назад, если бы его не задержала грешная мысль.

Выйдя от королевы, он начал расспрашивать мать Клару.

Саломея на этот день предвидела свою смерть, он хотел остаться, чтобы быть свидетелем.

Для него отворили трапезную…

Проходя смело по коридорам, он водил глазами. Увиденная монахиня не выходила у него из памяти.

Он пожелал посетить монастырские келья… и хотя монастыри устава св. Франциска не относились собственно к епископской власти, кто же мог пастырю запретить их увидеть?

И снова то, что зовётся случаем, и что есть неразрешимой загадкой людских предназначений, устроило так, что первая келья, в которую вошёл, была именно той, в которой у окна стояла смущённая Бета, опёршись на локти; она думала о том взгляде, что прошил её, от которого дрожала ещё…

Когда вошёл епископ, она, покраснев, быстро повернулась к нему, в сто раз более красивая, чем когда он на неё смотрел первый раз, – потому что страстные глаза могли распознать в ней беспокойство ума и духа.

Увидев её, ксендз Павел повернулся к матери Кларе, прося, чтобы велела принести стакан воды. Хотел на минуту остаться наедине с монашкой.

Так и случилось. Мать, вместо того чтобы послать Бету, побежала сама.

– Кто ты? – живо с дерзостью светского человека, приближаясь к ней, спросил епископ, и схватил её дрожащую руку.

Бессознательная девушка снова бросилась на пол от какого-то волнения, едва нашла невыразительный ответ.

– Что тебя пригнало в монастырь? – спросил навязчиво епископ. – Ты мне кажешься для него не созданной. Ты красивая…

Он страстно поглядел ей в глаза и, ожидая ответа, добавил:

– Хочешь из него выйти? Я тебе помогу в этом.

Слыша шелест платья и походку матери Клары, Павел отошёл от монахини. Бета отступила к окну.

Епископу на коленях подали принесённую воду… Он пил её, искоса глядя на монахиню, которая также осторожно мерила его глазами, вовсе не боязливыми. Был в них ясный ответ на вопрос: хочешь ли выйти?

Слово этого сатанинского искушения застряло в её груди, стучало в ушах, било кровью в сердце, волнуя.

Епископ с матерью Кларой вышли, Бета осталась одна; не знала, что с ней делалось. Слышала только постоянно повторяющееся: «Хочешь ли отсюда выйти?»

Выйти! Выйти на открытый свет, весёлый, на котором была свобода, отдых, сон, радость – всё, о чём мечтала несчастная.

Выйти! За воротами в снах видела рай!

Обеты, клятвы, небо исчезли из её глаз… То, по чему тосковала, могло сбыться. Он обещал ей свободу, он, что был тут паном и властелином! Выйти! Звучало ей на молитве, выйти!

Жгло её как факел, приложенный к сердцу.

Казалось необходимым уйти оттуда – ворота были открыты! В мир, которого не знала!

III

Похороны королевы Саломеи, которую при жизни провозгласили святой, были торжественными. В боковой часовне, построенной для этой цели, должны были положить её останки.

Из Кракова князь Болеслав, Кинга, двор, духовенство стекались в этот день в Скалу. Тысячи человек спешили к этому праху, благоухающему святостью, прикосновение к которому творило чудеса.

Епископ Павел был тут по обязанности, но не спешил бы, может, так с её исполнением, если бы грешная страсть не тянула его на Скалу. Прежний испорченный и бестыжий человек пробуждался под тем облачением, которое должно было его очистить и возродить. Боролся с собой, не желая себя победить и не в состоянии.

Что же, впрочем, значила одна бедная монашка, и был ли тот побег из монастыря первым? Князья похищали в жёны Божьих наречёных и сходило им это безнаказанно. Жизнь епископа была, правда, на людских глазах, каждый шаг его был рассчитан и взвешен – но не было ли способа скрыть это?

Эти мысли мучили ксендза Павла даже, когда совершал тот грустный и торжественный обряд, который во всех пробуждал самую горячую набожность.

В этот день, видя останки, возглавляя духовенство, душою он был где-то в другом месте, а глазами искал за решёткой хор ту Бету. И нашёл её там. Не её саму, но смотрящие через решётку на него два пылающих глаза, в которых весь ад горел.

Ему казалось, что эти глаза его преследуют, и воспламенили его заново.

Когда после совершённого богослужения он пошёл отдыхать в рефектарий, не поздоровавшись даже с князем и его супругой, размышлял только, каким образом мог расспросить мать Клару о той монашке, не пробуждая подозрений. И он, верно, нашёл бы предлог для этого, если бы туда не привели князя Болеслава, также нуждающегося в отдыхе. Ему сопутствовала жена, но, не желая опереться на его руку, шла немного дальше от него.

Мы знаем уже, какое отношение было между двором князя и пастырем. Два Топорчика, главные враги ксендза Павла, как раз сопровождали Болеслава.

Князь был в то время в самом рассвете сил, фигуру имел привлекательную, однако, человека, уже преждевременно изнурённого жизнью. С лица с равнодушно смотрящими глазами веяло измученностью и холодом. Погас в глазах рыцарский пламень, мужская гордость, панская сила; правление и сан, казалось, обременяют его. Он поднимал их как человек, что не может избавиться от бремени, привык к нему, но, сломленный, уже сомневался в себе и стал ко всему равнодушен.

Князь, как весь его двор, как большая тогда часть Пястов, был одет и вооружён по-немецки.

Также этот язык среди его двора слышался чаще всего.

Панские одежды, довольно неизысканные, были одеты на нём кое-как, носил их без заботы о них. Ремень съехал на одну сторону, одеяние под плащом было растёгнуто и так невнимательно натянуто на пуговицы, что выгибалось и надувалось. Волосы были небрежно разбросаны по голове.

Увидев епископа, Болеслав его холодно приветствовал. Епископ поклонился, хмурый и насупленный, не спеша прислуживать пану. Кинга в траурной одежде стояла сбоку, обернувшись плащом, словно не хотела видеть ксендза Павла. Князь и епископ, давно чувствующие друг к другу отвращение, имели одно общее пристрастие – оба одинаково были заядлыми охотниками.

Для князя Болеслава охота и собаки представляли единственную более живую в жизни, лишённой удовольствий, забаву. Говорили о нём, что за свору псов было очень легко купить его милость.

Он скакал по лесам, страстно охотился, потому что это было единственное дозволенное развлечение. Жить с женой ему было не разрешено, а Кинга, если обратить его не могла, убегала от него. Когда желал с ней сблизиться, она скрывалась от него либо принимала его в окружении двора своего; наедине они никогда уже не встречались, в чём точно подражала примеру Ядвиги Силезской. При их разговоре всегда должны были присутствовать или старшие женщины, или кто-то из духовных лиц. Только на охотах князь мог развеселиться, вкусить свободы, услышать смех и увидеть просветлевшие лица… Дома великая набожность давала жизни мрачные краски.

Больше всего Болеслав любил охоту, охотнее всего просиживая в псарне, когда возвращался с охоты, и разделяя время между богослужением и охотой.

Два Топорчика, храбрые юноши, сопутствовали ему везде, выискивая трущобы, дебри, доставляя гончих.

В этом охотничьем ремесле князь шёл наперегонки с епископом, который вовсе не обращал внимания на то, что это ремесло не подобает его сану и даже законом была запрещено. Собаки ксендза Павла и псарня князя считались лучшими, а епископ громко хвалился, что гончие его были более опытные.

И это, может, понемногу оттолкнуло от него князя, который был завистлив.

Этот день, такой грустный и серьёзный, совсем не располагал к легкомысленной беседе, епископ, однако же, специально, может, для показа, как мало заботится о людском языке, пренебрежительно сказал вполголоса, что осень этого года благоприятствовала охоте, что он много на неё рассчитывал.

Князь поглядел на него холодно, почти презрительно.

Они стояли довольно близко друг к другу.

– Думаю, – сказал тихим голосом Болеслав, – что обязанности сана не дадут вам часто заглядывать в лес.

Ксендз Павел на это улыбнулся.

– Не больше моя епархия, чем ваше княжество, – сказал он. – Я умею согласовать то, что надлежит Богу, с тем, что мне нужно… Я слишком давно привык к свободе, чтобы её вдруг себе укоротить. Ксендзы тоже люди, а иные епископы не только на охоту, но и на войну ходят. Найдётся время на всё…

Не отвечая на это признание, князь обратился к одному из своих Топорчиков:

– Когда ксендз начнёт ездить на охоту, мы, пожалуй, мессу должны будем служить!

Ксендз Павел услышал эту иронию, прищурил глаза, меряя ими Болеслава, давая почувстовать, что он до него не дорос, чтобы на него нападать. Минуту он жевал какое-то слово в искривёлнных устах и сказал полутихо:

– Нам подобает меняться призванием, раз женатые князья дают обет непорочности.

Болеслав сильно зарумянился, немного тронулся с места, отступил, но затем, встретив взгляд Кинги, которая больше угадывала разговор, чем слышала, взгляд, которому он привык подчиняться, успокоился и восстановил равнодушное терпение. Он сделал вид, что не расслышал насмешки, которая его раздражала.

Только один из Топорчиков, выручая князя, чуть повернулся от епископа к своему пану и сказал вполголоса:

– Когда духовные лица нечисты, князья должны их учить своим примером.

Ксендз Павел ударил от гнева ногой по полу, рука невольно потянулась туда, где некогда находилась рукоять меча.

Хотел наказать смельчака, но остановился тут же и проговорил:

– Осторожней с языком! Quod licet Jovi, non licet Bovi!

Тем временем Топорчик, не дожидаясь этого ответа и не желая его слушать, ушёл сразу со своего места, достаточно пренебрежительно показывая епископу, что не заботится много о том, что ему сказал.

Ксендз Павел, очень возмущённый, наверное, потом сразу вышел бы из реферектария, если бы как раз не принесли вина и пирогов, которым монахини и двор покойной королевы угощались как поминальным хлебом. Подали их сначала княгине, потом одновременно князю и епископу, который, налив себе большой кубок, высушил его как тамплиер. Уже тогда славились эти рыцари, что должны были дать костёлу такое огорчение из непомерного пития и пирования.

Те, кто бывал в Сирии и Палестине, рассказывали чудеса о богатстве и распущенности, в каких жил орден, который бросал вызов королям, а был в то время одним из самых сильных своими деньгами и коварной политикой.

Князь Болеслав едва приставил напиток к устам и разломил кусочек хлеба. Принимая пищу, они пару раз посмотрели друг на друга, а взгляды эти не вдохнули согласия.

После долгой паузы епископ повернулся к князю и сказал:

– Похоронили святую! Святую, каких уже я двоих у нас помню, потому что в своё время на Ядвигу Силезскую глядел живую, будучи подростком, когда из-под Лигницы возвращался. Готовится также третья святая в супруге вашей милости, которая обгонит обеих своих предшественниц.

В этой похвале был оттенок какой-то насмешки, а бледное лицо княгини Кинги, которая её услышала, слегка зарумянилось. Обиженный Болеслав также ответил:

– Для нас, мужчин, сейчас женщины – пример… и хотя их именуют слабыми, в них сила больше, чем в нас, за что Богу благодарность.

Епископ двузначно усмехнулся.

– Мне бы, – сказал он после паузы, – вернуться в Краков.

Завтра, несомненно, будет хорошая охота, не хочу её потерять.

И, подойдя на шаг и желая князя ещё допечь, он добавил явным елейным голосом:

– Ваша милость, вы, наверное, с супругой у могилы благословенной на молитве проведёте?

Болеслав не отвечал ничего.

Они поклонились друг другу издалека, набожная Кинга, как всегда, давая ангельский довод терпения, встала и с покорностью и униженностью попрощалась с епископом. Была это жертва, которую делала, превозмогая отвращение, какое к нему чувствовала. Отлично натренированная в практике добродетели, набожная пани не хотела оставить этой возможности умертвления себя и унижения.

Наконец двинулся и епископ, провожаемый некоторыми до двери – замашисто, громко, гордо; специально задевая всех за собой, отзываясь громким голосом, чтобы показать свою независимость от князя. Болеслав с женой остались в рефектарии.

Медленно шёл ксендз Павел коридорами, следя, не увидит ли ещё где-нибудь двух чёрных глаз, которые постоянно были перед ним. Поджидала также и Бета в наполовину открытой двери своей кельи, точно хотела ему напомнить о себе. Поглядела на него выразительно и исчезла.

Ксендз Павел, на мгновение остановившись, ускорил шаг и живо пошёл во двор, где его уже ждала челядь с факелами.

– Она должна быть моей! – сказал он себе.

С собой в карету он приказал сесть доверенному Верханцу.

Был это, по-видимому, некогда паробчик из Пжеманкова, который ему раньше прислуживал для шалостей и безумств.

Поднимаясь от слуги, он, в свою очередь, дошёл до урядника, охмистра, и был любимцем пана. Помогал ему также во всём плохом. Они хорошо знали друг друга, а любили так, как могут любить подобные люди.

Дерзкий Павел иногда проливал кровь своего соратника, порой осыпал его милостями. Дал ему землю, леса, мельницы, но от себя не отпускал. У них были одни привычки, подобные характеры, жили в постоянной ссоре и в наилучшем согласии.

Епископ называл его псом, за глаза Верханец называл его не сыном Яздона, но сыном сатаны.

Верханец был женат на одной из бывших любовниц Павла.

Та помогала ему по хозяйству в усадьбе и когда было дело с женщинами. Не слишком уже молодая, языкастая, не имеющая стыда, Верханцева Зоня была подстать мужу и в кубке, и в ссоре, и во всяком своеволии. Она часто была более ловкая, чем он.

Зоня не многим больше уважала Павла, чем муж, часто гневаясь на него, ругала его в глаза, что он прощал, смеясь или кусая зуб за зуб. Говорил иногда, что этой бабы боялся.

– Слушай, ты, пёс, – сказал, сев в карету, епископ, – если ты мне с Зоней послужишь в том, чего хочу, дам тебе то, на что давно ты точил зубы: лес от Быковой.

– Ох! Ох! – ответил, немного ошеломлённый траурным приёмом Верханец. – Значит, ваша милость чего-то плохого захотели! Дорого платите, наверное, спиной, щеками или жизнью придётся рискнуть.

– Ну, дело будет не таким уж трудным, – ответил Павел и, схватив Верханца за ухо с прежней фамильярностью, что-то начал ему шептать.

Верханец, худой человек с побитым лицом, со злыми глазами, с немного кривым носом влево, и губами, выпяченными направо, нахмурился, слушая.

Смеясь и с каким-то принуждением, епископ смотрел на него, пытаясь разглядеть, насколько позволял свет факелов, что рисовалось на лице соратника.

Верханец переваривал то, что ему сказали, покручивая головой.

– За это и леса от Буковой слишком мало! – буркнул он. – Но я этого дела на совесть не возьму! Пан прикажет, слуга должен! Хуже будет епископу, на которого и так люди плюют.

– За глаза! Пусть плюют! – отпарировал Павел. – О ком знаю, тому за плевок мвоздам кровью.

– Это не скроется, – продолжал дальше отвратительный Верханец, всё лицо, когда говорил, переворачивая и искажая ещё кривлянием.

– Не скроется! Тогда что? Не первая будет.

– Э! – покрутил головой охмистр. – Тут, в Кракове, ещё этого, должно быть, не видели.

Замолчав, они ехали дальше, епископ не спускал с него глаз, гадая, что он думает.

Уже приближались к Кракову, когда ксендз Павел его сильно ударил по плечу, тот аж зашипел от боли.

– Ну, говори, что ты на это думаешь, пёс эдакий?

– Я? Ничего, – сказал Верханец, – думаю о лесе от Буковой, потому что к нему также поля и луга должны принадлежать, без этого граница плохая…

– Иди к дьяволу со своей жадностью, – крикнул епископ, – поле и луга принадлежат цистерцианцам.

– А цистерцианцы в нашей власти… – сказал спокойно охмистр. – Прикажете им молчать. Они луга и поля не используют под пастбища, не обрабатывают, что им от них. Дам десятину с ветра, что по полю гуляет!

Этот торг о чужом поле уже был для еписопа признаком, что Верханец принял его дело к сердцу. Доехали до усадьбы; не говоря больше и едва выскочив из кареты, охмистр тут же побежал к жене.

Она жила как охмистрина над челядью в самом доме, командовала женской службой. Ей жилось хорошо, знали, что могла, и даже духовные кланялись ей низко. Она лучше всех тут знала, угадывала слабость каждого, и приказывала, как хотела.

Комнаты, которые занимала Зоня Верханцева, не знакомого с ней могли ввести в заблуждение, потому что все были завешанные, пёстрые, украшенные духовными атрибутами.

Крестов, образов, крапильниц, реликвариев было в ней немерено, а женщина, несмотря на свою распоясанность, была также ревностной в набожности.

Крестилась, вставала на колени, била себя в грудь, падала на землю, громко читала литания, а чем серьёзней грешила, тем рьяней служила Богу в убеждении, что этим богослужением за свои провинности заплатит.

Не только она одна в этом веке фанатизма и необузданных страстей имела эту веру, была она почти всеобщей. Грех мог быть выкуплен покаянием, а поэтому грешили смело, увеличивая только покаяние. Зоня была женщиной лет сорока, полная, румяная, откормленная на епископском хлебе, всегда очень нарядная, и заботилась об остатке своей привлекательности, она, действительно, могла некогда быть красивой. Она ещё теперь имела красивые глаза, очень маленькие губы, только лицо несколько разлилось и подбородков прибавилось.

К отвратительному Верханцу – было это какой-то тайной – Зоня была страстно привязана, хоть это ей не мешало другим улыбаться и кокетничать.

Она сидела у огня, рядом был школьный клеха, на столе стояло пиво с тмином и гренками. Разговор шёл очень весёлый, когда на пороге показался Верханец. Прибытие его Зоню вовсе не разволновало, клеха только немного отодвинулся, а старик, входя, увидев его, усмехнулся. Муж и жена переглянулись.

– Ну что, – воскликнула, не вставая с лавки, жена, – похороноли королеву? Люди о чудесах рассказывают. Мне жаль, что я там не была.

Охмистр бросил колпак с головы и попросил пиво. Клеха, допив своё, стал поспешно выходить. Хозяин не думал его задерживать. Когда остались одни, слуга епископа пробурчал жене:

– Ты любовника себе выбрала!

Он презрительно рассмеялся.

– Ну, любовника! – ответила живо пышная кумушка. – Тогда бы себе покрасивее нашла… Какой из него любовник?

Говорит мне вздор, чтобы его на викариате где-нибудь сватать! Для викариата этот любовник, не для меня!

Верханец равнодушно махнул рукой, потом, встав перед ней, показал пальцами на ладонь, точно считал деньги.

– Когда он голый! – рассмеялась жена.

На этом о госте кончилось.

Верханец, внимательно оглядевшись вокруг, приблизился к жене и начал что-то ей шептать на ухо. Женщина внимательно слушала, а с её лица можно было узнать возмущение, гнев, страх и отвращение попеременно. Наконец она со злостью выпалила:

– Лишь бы свет не видел. Смотри, чего ему уже нужно!

Не опомнится, пока его Бог тяжко не покарает. Ещё чего! Ещё чего!

Верханец стоял перед ней и только повторял:

– Лес от Буковой! Лес от Буковой! А с ним кусок поля и луга! Гм! Гм!

– А чтоб его! – крикнула, начиная ходить по избе, баба, и, приступив к кресту, висящему на стене, поцеловала Христу ноги.

Сперва сильно возмущённая, потому что и капелька ревности к этому примешивалось, постепенно она начала остывать.

Встала, подбоченившись, против мужа.

– Тем самым ты петлю для себя и для меня крутишь! – сказала она ему. – Ты глупец! И головы не имел никогда. Разве ты не знаешь того, что когда он возьмёт молодое создание, оно его захватит, а мы пойдём к палачу! И ты, и я!

– Ну, ты, может быть! – ответил Верханец. – А я нет.

Жена ударила его по лицу, он спокойно его потёр.

– Имей разум, ты, что меня глупым делаешь, – начал он медленно. – Ты не хочешь? Использует кого-нибудь другого.

Будто бы ты его не знаешь, этого сатанинского сына! Когда ему что в голову взбредёт, на своём должен поставить. Возьмёт себе другую бабу для помощи, а для нас лес от Буковой пропадёт.

Сложив на груди руки, Зоня думала, нахмурив брови. Подошла к мужу.

– Ты её видел?

– Я? Разве я епископ? – рассмеялся Верханец. – Меня туда не пускают.

– Наверно, должно быть, подросток, – проговорила она, задумчивая. – Такие люди, как он, старея, всё на более молодых охотятся. Я их знаю…

Сплюнула. Они доверчиво между собой пошептались. Жена ушла, нахмурившись.

– Какое мне дело до его души! – вырвалось у неё после маленькой паузы. – Пускай пропадает, раз хочет! Если будет страшный грех, на него падёт. Его вызовут и будут по чести судить, могут пожаловаться в Рим.

– Это его дело, – закончил муж, – а наше – лес получить! У него везде есть поддержка! Солжёт и выкрутится…

На следующее утро пошла Зоня в дом епископа, вернулась злая и мрачная, но мужу уже ничего не говорила. Проклинала, плевала, жаловалсь на свою долю и целовала образки.

Третьего дня утром она начала наряжаться, как в дорогу.

В алькове стоял, по старому обычаю изукрашенный ярко цветами, большой сундук, искусно обитый, закрытый на два тяжёлых замка. Он содержал в себе все дорогие одежды, меха, драгоценности, кои составляли богатства охмистрины. А имела того немало, и когда на праздник наряжалась для костёла, смеясь, показывали на неё пальцами. Она была этим горда, потому что выглядела как жена богатого землевладельца, и не заботилась, как её называли.

Из этого сундука Зоня начала доставать, что имела самого лучшего, потому что карета для путешествия была уже заказана, а в свет, к людям в то время каждый брал, что имел самого приличного, дабы знали, как его оценивать. С помощью девушки она надела на себя и тяжёлое шёлковое платье, и позолоченный шитый корсет, а на голову шапку с мехом и свешивающимся аж до подбородка ободком, белым, как снег, который, немного слишком широкий, теперь лицо ей уменьшал и давал видимость более молодой. На шею надела тяжёлую золотую цепочку, на плечи – подбитый плащик, и, когда так наряженная вышла из каморки, муж, который пил в комнате за столом, аж схватил её с кокетливой улыбкой.

– Моя красавица! – воскликнул он, желая её обнять.

– Прочь от меня ручищи! – крикнула она. – Грубиян!

Только сейчас увидел, будто я такой не каждый день была!

Верханец послушно отступил.

– Только покажи себя хорошо, – шепнул он, – лес от Буковой стоит того.

Она только покачала головой, что сошло за ответ, что лучше него знала, как делать, и пошла важным шагом к карете.

Карета с ней покатилась на Скалу.

Не было ничего особенного, когда кто-нибудь прибывал туда в какой-нибудь час дня. Толпы теснились к недавно построенной часовне, в которой покоилось тело признанной благословенной королевы Саломеи. Приезд женщины из Кракова не обратил ничьего взгляда.

Пошла сперва Зоня помолиться у могилы, желая воспользоваться этой возможностью, чтобы и грехи свои поручить такой сильной заступнице. Из костёла потом она втиснулсь в двери, прося о разговоре с матерью Кларой. Хотя у неё это получалось с трудом, потому что дома привыкла очень дерзко выступать, тут приняла скромную и серьёзную физиономию.

Глазом знатока она посмотрела на старую и суровую мать, поцеловала её сморщенную руку и начала с того, что тут, в монастыре, была у неё дальняя родственница, сирота, которой никогда не видела, а хотела увидеть её и поговорить с ней.

Спрошенная, кто была, жена Верханца вовсе не призналась в принадлежности ко двору епископа. Наплела, что подвернулось.

Мать, ни о чём не догадываясь, сама её привела в келью Беты, которая, сидя в задумчивости, как раз вязала сетку для костёла.

Когда, войдя на порог, она увидела её, губы аж побелели от злости, так завидовала красоте. «Что же будет, когда она нарядится?» – сказала она про себя.

Долго она как-то не могла говорить, но дьявол превозмог.

Погубить молодую и невинную девушку – это также для испорченной женщины добрый кусок.

Поэтому она начала с того, что была её родственницей по матери, чему Бета удивлялась, потому что никогда ни о каких кровных не слышала.

Её это обрадовало.

– Что же от этого! – прибавила она грустно, подумав. – Мы, монашки, ни семьи, ни родственников не имеем.

Не годится это нам…

Так начался разговор.

Зоня, желая лучше узнать девушку, много болтала, долго, ведя её медленно на соблазн. Жалела о таком красивом цветке, что должен был увянуть в монастырских стенах.

– Жаль тебя, дитя моё, – говорила она, глядя ей в глаза, – твои молодость и жизнь только сейчас начинаются, ты не вкусила их. И сама бы насладилась светом, и другим радость принесла.

Девушка вздохнула. Раз и другой так пустившись на разведку и видя, что Бета вовсе монастыря не защищает, Зоня прямо, дерзко наклонилась к её уху и призналась, что её прислал епископ. И, не давая сказать ей ни слова, быстро добавила, что человек был могущественный и сильный, щедрый и ласковый, мог достичь, что хотел, лишь бы она была ему послушна.

Услышав это, Бета бросила вдруг работу и поглядела на Зоню таким взором, что та, испуганная, отступила. Она, что знала женщин, почувствовала в ней одну из тех, которые господствовать над собой не дают, а сами над другими должны властвовать.

Какое-то время Бета молчала, бездумно плетя сетку, нахмурила брови и сказала:

– Пусть он меня отсюда вызволит, а то я тут умру, сгину, замчусь, задохнусь. Хорошо, пусть меня вызволит, пусть берёт, уж я бы и так не могла тут выдержать дольше. Я не раз думала со стены головой броситься и разбиться о скалы, так мне эта жизнь опротивела в этой клетке… Но что он со мной сделает? – спросила она наивно.

Верханцева рассмеялась над этой девичьей простотой и погладила её руку.

– Не бойся, – шепнула она тихо, – пан могущественный, не погибнешь, лишь бы разум имела.

Бета покачала головой.

– Так ему на веру сдаться, – отпарировала она смело с родом цинизма, какой имеет неопытность, – я не хочу. Возьмёт меня, подержит, потом бросит. Нет!

– А что же ты от него хочешь? – засмеялась Зоня. – Всё-таки это особа духовная. Он дал клятву уже иной избраннице.

– Тогда пусть её хранит, – горячо ответила Бета. – Как меня раз возьмёт, должен будет поклясться, что не бросит.

Да! – добавила она с силой. – Иначе я не пойду, хоть бы освободиться хотела. Он должен поклясться.

Верханцева слушала немного измлённая, немного насмешливо кривясь. Порой её пронимал какой-то страх, с такой силой и пылкостью выражалась девушка, которую одиночество и горячие мечты делали непохожую на обычных существ.

Распалённая, с пылающими глазами, с гордо поднятой головой Бета была так чудесно красива, что Зоня испугалась вдвойне: энергии и в то же время красоты, которыми могла захватить.

Наконец, дав ей исповедаться, она сказала:

– Ты ребёнок! Чем тебе помогут клятвы и слова? Разве они их не дают и не нарушают. Так его взять, чтобы бросить тебя не мог, – это твоя задача.

Бете эти слова, неосторожно брошенные, казалось, открыли глаза. Она положила сетку, подошла ко окну, опёрлась на руку и задумалась. Повела глазами по пустоши вокруг, которую было видно из окна кельи. Шумели леса без листьев, среди них торчали белые и палевые скалы как скелеты, по верху неслись вороны – страшное молчание смерти царило вокруг, могильным холодом веяло от тех могильных околиц.

Всю жизнь, долгую жизнь сохнуть здесь так, всегда слушать этот однообразный шум деревьев, смотреть на те же нагие скалы, на эти сухие ветки, вытянутые к небу, как руки в отчаянии; пробуждаться с утра на молитву, днём молиться и работать, ночью не выспаться на твёрдом ложе, ходить босиком в старом платье, потом в один день тихо умереть и пойти к сёстрам на кладбище – без могилы, без признака жизни, не пожив, – ей казалось ужасным. Она оторвалась от окна и побежала к Верханцевой, которая шла ей навстречу с улыбающимся лицом.

– Ну что? – спросила она потихоньку.

– Будь что будет… – простонала Бета, – пусть берёт меня, пойду, но бросить я не дам себя! Пусть помнит!!

Старуха, обрадованная такой лёгкой победой, поласкала её по лицу. Почувствовав её руку на своём лице, Бета гордо отступила – уже чувствовала своё превосходство.

Потом они шептались. Выход, побег, похищение из монастыря были не лёгкими. Явно, насильственно это случится не могло. Бета никакого способа для этого не знала, хотела, чтобы другие о том думали.

– Если хочет меня иметь, – сказала она, – пусть ищет сам, как! Я не знаю!

Изобретательная Верханцева спрашивала тем временем о монастырском обычае. Сад был на высокой горе, стены неприступные, калитку стерегли.

Они ещё долго совещались. Наконец Зоня подала мысль привезти с собой мирскую одежду, в которой Бета незаметно могла бы с ней выйти.

У калитки сидела всегда задумчивая и плохо видящая сестра. Карета с хорошими людьми и быстрыми лошадьми должна был ждать перед воротами.

Когда после того нечестивого торга дверь кельи закрылась, Бета казалась другой, совсем изменившейся. Её щёки горели, неспокойными руками дёргала монашескую одежду, уста поднимались гордо и победно. Её радость от освобождения не имела в себе ничего легкомысленного и ребяческого, была бунтом души, которая не сдалась, а теперь со всей силой рвала свои узы.

Колокол позвал на молитвы в костёл.

Этот звук жалобно её поразил, ужаснул как угроза – она остановилась, испуганная. Вспоминала годы, тут проведённые, а в них ясные минуты, тот блаженный покой святой околицы, тишина, ненарушаемая ничем, часы, пропетые в костёле, порывы молодого духа к небесам и Богу. Слёзы увлажнили её веки, но затем огонь, которым горели глаза, их высушил.

Она стояла ещё, забыв, что должна была идти в костёл, когда сестра Домна отворила дверь кельи и дала ей знак, что опоздала.

Это принуждение стёрло первое впечатление, её душа взбунтовалась снова. «В свет! В свет! – воскликнула она про себя. – Грех? Грех на него упадёт! Он имеет право отпускать грехи! Он меня вызывает! Пойду! Чего мне бояться? Пойду! Не бросит меня! Я не дам себя оттолкнуть…»

IV

Князь Болеслав возвращался с охоты, длившейся несколько дней, которая прошла у него удачно.

В замке он застал тишину и покой, как всегда. Княгиня Кинга была на молитве, оставшаяся дворская служба сновала по двору, несколько монахов в разном облачении прогуливались около замка и костёла.

Великолепие двора бывших краковских князей много при Болеславе потеряло. Пани не выносила роскоши, а она тут в действительности правила. Князь, который сперва пробовал ей сопротивляться, по возвращении из монастыря шёл теперь за ней послушный, куда указала.

Было много разных причин для этого. Княгиня внесла огромное по тем временам приданое, значительное богатство.

Она имела за собой свою сильную венгерскую семью, имела слабость и равнодушие мужа, и собственную удивительную силу характера, потому что она выражалась тихой мягкостью, которая не позволяла догадываться, что в этой белой лилии есть скрытая непобедимая сила духа.

Она говорила мягким голосом, глядела умоляюще, была покорной, слова скудно выходили из её уст, всё-таки ничто сопротивляться ей не могло. Была в этом непонятная тайна.

Порой за глаза нетерпеливые урядники и придворные пробовали на неё жаловаться – и враждебно видели, что с мужем жить не хотела, что Болеслав должен был умереть без потомства, Краков снова стать целью захвата князей познаньских и мазовецких. Уже теперь его поджидали, сколько бы раз Болеслав на более длительное время в Венгрию и Моравию не удалялся. Но землевладельцы были на стороне этого доброго пана, который допускал их к великому доверию, жил с ними, охотился, охотно поощрял своей милостью. Не было суровой руки над ними.

От всего у князя можно было выпроситься или лишь бы чем, маленьким подарком откупиться.

На самом деле, бросалось в глаза, что немцы на дворе преобладали, что князь с женой окружали себя иностранцами, но не иначе было на дворе силезских Пястов, в Познани и где только правили Пястовичи, которые постоянно женились на немках.

Взамен наследника, которого иметь не надеялся, чтобы обезопасить краковян от нападений и покушений на власть мазовецких князей, Болеслав обещал заранее выбрать себе преемника. Говорили уже о любимом его племяннике Лешеке, которого из-за тёмных волос звали Чёрным. Тот уже славился мужеством, а сын сердитого отца обещал, что легко не даст от себя избавиться.

Среди этой пустоши в замке два Топорчика, которые сопутствовали Болеславу, Оттон и Жегота, дородные хлопцы, сильные, весёлые, оба как братья друг на друга похожие – потому что и родственниками были, любимцы своего пана, проводив его в комнаты, пошли к замковому крылу, в котором имели комнату. Нужно было снять промокшую одежду.

Болеслава также раздевали, запалив огонь. Уставший от долгой охоты, он потягивался с обычным для него сонным равнодушием, глядя то на потолок, то на огонь. Окружающие пана каморники потихоньку смеялись, шептались, и те, что прибыли с князем, рассказывали что-то интересное, пробуждающее весёлость.

Другого бы, может, эти смех и шёпоты позволили вывести себя из оцепенения! Князь Болеслав же не обращал на это внимания. Кроме времени охоты, он всегда был так задумчив, а снаружи равнодушен к делам. Занять его чем-то и разогреть было трудно. Одна молитва пробуждала эту спящую душу, особенно, когда он отчитывал её вместе с Кингой.

Стянув с него промокшую одежду, слуги сели на лавку, дабы сменить ему обувь. Князь давал с собой делать, что хотели, разглядывая пылающий огонь. Пару раз спросил о жене, отвечали ему, что она на молитве.

Затем, вбежали в комнату уже переодетые Топорчики, они смеялись и чему-то очень радовались. Князь поглядел на них, удивился весёлости, но о причине не спросил.

Оттон и Жегота живо о чём-то шептались между собой, но оттого что крутилась служба, слуги прислуживали, не начинали разговора.

Подошёл и княжеский капеллан Иво, лицо и фигура которого были очень мрачные; он поклонился пану и, словно избегал вопросов, спрятался у огня.

Всё чаще где-то слышался смех, быстро подавляемый, – князь Болеслав глядел и думал.

– Этот медведь не ушёл бы от нас, – произнёс он, прерывая молчание и размышление, – если бы часть гончих за козлом не погналась. А я предпочёл бы рогача потерять!

Оттон Топорчик подтвердил это и снова последовало молчание; так как охотники вернулись голодные, на стол несли миски. Затем старший, Жегота, наклонился к уху князя и что-то ему начал шептать.

Дотоле оцепенелый, Болеслав вдруг вскочил на ноги, руки его сплелись, заломились, и он воскликнул:

– Этого быть не может!!

Дверь в боковую комнату была открыта, Болеслав вышел в неё, кивнул ксендзу Иво, за ним последовали Топорчики.

Несомненно догадываясь, зачем его вызвали, капеллан, муж согбенный, грустный, бледный, потащился, как бы против воли, останавливаясь, гладя рукой по лбу и лицу.

– Отец мой, – воскликнул с непривычной для себя горячностью Болеслав, – скажите мне правду! Что это за слухи ходят? Ради Бога! Не может этого быть! Не может!

Ксендз Иво, казалось, догадывается, о чём шла речь, пожал плечами.

– Ничего не знаю! – сказал он.

Чуть подумав, князь приказал позвать Пелку Срениавиту, который был старшим подкоморием двора. Его нашли в предсенях. Он шёл, опираясь на палку, потому что давно хромал; голову имел лысую, длинные усы, лицо худое. На нём видно было то же угнетение жизнью, которое рисовалось на князе.

Почти весь двор имел этот облик, грустный и молчаливый.

– Пелка! – воскликнул живо князь. – Скажи ты мне, что значит эта клевета, которую придумали? Я знаю, что епископ Павел не очень примерный в жизни – но ради Господа Христа!

Болеслав заломил руки. Пелка, пожав плечами, смолчал.

А случалось с ним, что бывает со многими стариками: тяжело было добиться от него слова, но когда раз открывал рот, начинал говорить и разговорился, равно трудно его было склонить к молчанию.

Поэтому сначала двигал устами, не говоря ничего, жевал, сплёвывал, поправлял одежду, смотрел на князя и на окружающих.

– Гм, – сказал он наконец, – не клевета это, видимо, а святая правда.

Тут голос его начал усиливаться и подниматься.

– Я мало хорошего ожидал от этого Павла, когда его выбирали! Чем рукоположение дьяволу поможет? А он всегда был истинный сатана. Такой он и теперь… Это дела злого духа.

Ксендз Иво прервал, потому что ему было неприятно, что жаловались на священника.

– Никто не знает, как это случилось! – сказал он. – Больше женщина-искусительница виновата… скажу, она одна виновата! Ко всему плохому она ведёт, а когда не является ангелом, сатанинским орудием должна быть.

Болеслав закрывал глаза.

– Значит, это правда? – спросил он.

– Правда, и скажу, как было, – отозвался уже разговорившийся Пелка. – Люди говорят о том по-разному, но я знаю точней. Епископ разглядел эту монашку, по-видимому, во время похорон королевы Саломеи и она пробудила в нём мерзкую похоть. Подослал бабу, через эту его старую распутницу всё совершилось. Уговорили её, уболтали, обманули, может, и силу использовали, или чары! Достаточно, что её, одетую в светскую одежду, из монастыря вывели. Было это вечером, перед самым закрытием дверей. Не опомнились до тех пор, пока её на хорах не хватились.

Старшая панна, прекреплённая к келье, послала узнать, не больна ли; не нашли её там, только разорванное облачение, поясок на земле и трепки, брошенные в угол. Несчастные монашки от позора, какой причинили их монастырю, чуть не умерли. Были рыдания, великое беспокойство, погони… Никто не догадался, что это мог сделать епископ; послали к нему с жалобой, прося помощи! Он впал сразу в бешенство и тем выдал себя, гвардейцу Гунтеру из Скалы и Юстину Краковскому приказывая молчать под великой угрозой.

Но сомневались ещё люди… Прошло несколько дней, начали болтать, что хозяйка епископа ездила на Скалу, а тут же подле епископского двора, в доме, в котором сделали боковой вход, узнали о женщине, у которой нечестивый Павел просиживал вечерами. А там ни кто иной, только та монашка Бета, схваченная со Скалы…

Капеллан князя слушал в молчании, отворачивая лицо, возмущённый князь выкрикивал, Топорчики, всегда не любившие епископа, торжествовали.

– Разве от этого человека можно было ожидать что-то другое? – воскликнул Жегота. – Знали его прошлую жизнь, рукоположение его не изменило. Каким был всегда, таким остался. На его дворе и прежде было больше молодых женщин, чем клехов, а у него дома кубков больше, чем книг.

– Самое позорное, – добавил Пелка, – что весь город уже знает об этом. Эта несчастная не очень скрывается, стыда нет.

Дальше будет в костёл ходить и хвастаться тем, что её себе выбрал безбожник…

– Что же говорит епископ? – спросил князь.

Капеллан вздохнул, а старый Пелка добавил:

– Епископ такой же дерзкий и бестыжий, как был, или ещё хуже – головы нет.

Болеслав горько простонал.

Топорчики злобно смеялись.

– Отдать его в Рим! – вставил Жегота. – И так на него много постоянных жалоб. Каноников, которые его выбрать не хотели, подло преследует, мстит за себя, торгует имуществом, раздаёт костёльные земли. Его доверенные и слуги берут, что хотят, хорошо, что из кубков для мессы не пьют ещё за столом.

– Ужас! – сказал князь.

– Более достойный капитул вынести это не должен, – отозвался Пелка.

– И не вынесет! – забормотал капеллан Иво. – Я знаю это. Оттолкнут его, поедут жаловаться в Гнезно, хоть он архиепископа не послушает – солжёт! Тогда – в Рим.

– В Рим далеко! – прервал Жегота Топорчик. – Возмущение тем временем продолжается; такого богохульника и грешника нечего нежить. Взять бы его и посадить в подземелье на покаяние…

Болеслав запротестовал.

– Мы над ним власти не имеем, – сказал он, – у тебя помутилось в голове, Жегота! Они свой наивысший трибунал имеют в Риме, никто священника не смеет коснуться.

– Ну а ксендза Чаплю Конрад повесил! – отозвался Оттон.

– И умер в церковном проклятии! – прибавил князь.

Капеллан бормотал что-то неразборчиво, качал головой и вконец замолчал.

– Светской руке в эти дела нечего соваться. Есть духовные лица, которые будут оберегать свой сан. Об этом дадут знать в Рим.

– А тем временем, – прервал его Жегота, – он будет упрекать нас своим бесчестьем и позорить эту столицу, на которой сидели святые.

Князь дал знак рукой.

– Достаточно, – сказал он.

Через открытые двери он заметил приближающуюся княгиню Кингу, которую сопровождали две пожилые женщины, одетые почти по-монашески. Он поспешил ей навстречу, все с уважением расступились. Благочестивая дама шла с опущенными глазами, робкая, встревоженная, грустная. На приветствие мужа она не подняла лица, хоть он живо и жадно к ней приблизился. Она в испуге отступила, чтобы он её не коснулся.

– Я возвратился с удачной охоты, – сказал князь, – но дома получил некие плохие новости.

Взгляд книягини велел ему замолчать. Он понял её, уста его послушно закрылись.

Ужин стоял уже готовым, но Кинга обетным постом отказалась от него в этот день и вместе со спутницами вернулась в свои комнаты.

За ужином князь уже не позволил ни о чём другом говорить, только об охоте; но о чём потихоньку между собой шептались, отгадать было трудно.

Вскоре потом Болеслав с лектором и капелланом удалился на молитвы, которые в этот день продолжались долго.

Жегота и Оттон пошли в свои комнаты в замке.

На этом тихом и набожном дворе два Топорчика, внешне соглашаясь с его обычаями, одни, по-видимому, веря в милость пана, могли позволить себе чуть больше. У них можно было развлечься и посмеяться, там собирались первейшие урядники, дабы немного отвлечься.

Могущественные землевладельцы имели с собой большой двор, а богатствами охотно разбрасывались. Если в Краковском замке их не было, принимали у себя князья и многочисленное рыцарство из околиц. Люди были набожные, как все в то время, но не так суровы по отношению к себе и на всё внимательные, как сам князь.

Болеслав часто их упрекал. Княгиня Кинга, опасаясь, как бы они ей не портили мужа, не очень им благоволила. Впрочем, весь двор был на их стороне.

Жегота купил милость князя сначала собаками, которых ему подарил, потом тем, что для охоты не было более способного и быстрого, чем он.

Как только Топорчики оказались одни с дружиной, придворными и панскими каморниками, к которым принадлежали несколько венгров и много немцев, снова завели речь о епископе.

– Раз епископ на это решился, – заговорил иронично Оттон, – забыв свою славу и безопасность, монашка, должно быть, стоит греха.

– Неправда! – подхватил Пелка, у которого, когда мёд пил, язык легче развязывался. – Неправда! Не новость это, что когда дьявол опутает, человек из-за любого старого пучка разум теряет, в этом дьявольская штука! Или это красота искушает? Разве мы не видели того Воеводы, что сходил с ума по старой и развратной?

– Он сам тоже был немолод и уродлив! – сказал Оттон.

Затем вмешался немец Бруно, которого звали Алте.

– Эту любовницу епископа люди уже видели, она так плотно окон не закрывает. Говорят, что очень красивая и молодая, другие говорят, что тут другой такой не найти.

Высмеивали.

– Я слышал, она дерзкая и смелая, точно никогда монашкой не была, – добавил Алте.

– Ей едва шестнадцать лет, – добавил другой.

– Дочка землевладельца… – вставил третий.

– Нет, мещанка, сирота, – сказал другой.

– Отец был при дворе, отец рыцарского сословия, – отрицал молодой придворный. – По гордому лицу её видно, что хорошей крови.

Разговаривали, выпивая, угрожая епископу, издеваясь над ним. Оттон и Жегота особенно против него подстрекали.

– Не буду жить, – воскликнул последний, – если не попаду к монашке и не увижу её.

– Видеть её можно, но к ней попасть – нет, – отпарировал Альте. – Сторожей там около неё достаточно, баб и старых палачей.

– Э! – воскликнул Топорчик. – Епископ украл её из монастыря, стоит ли её забрать у него силой назад и монашкам отдать?

– О! О! – выкрикнул Пелка. – Он сильный! Не даст её, он готов во второй раз в монастырь вломиться. Это не наш дело!

Назавтра после долгого пиршества у Топорчиков, поскольку был день отдыха после охоты, оба брата пошли на рзведку.

О похищении монашки, хотя некоторые из-за позора хотели скрывать его и отрицали, было известно уже во всём городе. Говорили о нём везде, но нигде такого возмущения не вызывало, как в части духовенства, составляющего капитул.

Каноник Янко заболел от горя, старый ксендз Якоб из Скажешова плакал горькими слезами, иные рвались в Рим, хотя бы пешком, жаловаться, другие – сперва в Гнезно.

Тем временем, как бы в насмешку на этот шум, каждый день видели епископа с многочисленным отрядом, он показывался на улицах, смело попадался на глаза людям, бросал вызов своим бесстыдством и гордостью.

В этой дерзости, может, более внимательный глаз заметил бы какую-нибудь тревогу, беспокойство совести, опасение людей, но издалека это могло иным казаться отвагой и вызовом.

Ксендз Павел для тех, кто его окружал, стал более раздражительным, чем бывал раньше, более деспотичным. Изучал беспокойным взором каждого приходящего, легко возмущался, подхватывал любое двузначное слово, ища в нём намёк на себя.

Всегда резкий, теперь он стал необузданным. Особенно те из духовных лиц, которых знал раньше как своих недругов, были подвергнуты жестокому обхождению, насмешке и угрозы без причины.

Всё это вместе довело до отчаяния самых терпеливых. Сходились с жалобами, сетованиями, совещались о том, что надо делать, и были не в силах ничего решить.

Привычки епископа прямо противоречили церковным предписаниям для духовных лиц, которым было запрещено носить оружие, кроме как в путешествии для необходимой обороны, запрещена была охота, самая любимая его забава. Епископ эти законы явно попирал, белым днём одевался по-рыцарски, в заострённых башмаках со шпорами, с мечом проезжался он по улицам и рынкам к великому возмущению людей. А оттого, что и совесть его грызла, и беспокойство тревожило, каждый день в этих развлечениях он искал забвения от заботы.

Обычно сопровождал его в этих экседициях Верханец, а Зони тогда была поручена Бета, с которой нелегко было справиться. Девушка, одичавшая в монастырском одиночестве, вынужденная долго подавлять в себе всё, желала теперь чрезмерной свободы.

Верханцева, которая поначалу красоты Беты боялась, узнав её лучше, начала тревожиться её необузданному темпераменту.

Требованиям не было конца.

Сразу в первые дни она потребовала от своего пана, которого опьянила до безумия, сама привязавшись к нему, самых удивительных украшений и вещей для своей комнаты.

Хотела, чтобы на её стенах была шитая обивка, которой, как слышала от монахинь, в княжеских домах украшали комнаты; чтобы пол был выстлан коврами и шкурами; выпрашивала цепочки, драгоценности, кольца, серебряные сосуды. Медные жбаны бросала прочь, как недостойные её рук и глаз, оловянные миски отдала челяди.

Целыми днями она наряжалась и украшалась от скуки, ожидая визита пана, который обычно появлялся только вечером.

Со слугами она обходилась так, как, может быть, с ней некогда поступали в монастыре, чтобы сломить её сопротивление, – требовала вещей невозможных, послушания без границ.

Верханцеву, которая хотела быть с ней на стопе доверия, сразу оттолкнула, держа её наравне с иной челядью. Зоня возмущалась от гнева и угрожала.

Но с местью и возмездием надо было подождать, потому что ксендз Павел слова не давал сказать против своей Беты.

Домик, в котором поместили монашку, стоял тут же рядом с епископскими строениями, на улице, на которой почти весь день крутились землевладельцы, рыцарство, духовные лица, мещане, у коих были тут разные дела. Густо сновали весёлое общество ксендза Павла, его друзья и поверенные, а так как уже знали о Бете, разглашали о её чрезвычайной красоте, любопытные старались её увидеть. Верханцева имела приказ стеречь это сокровище, чтобы его чужой глаз не увидел – но Бета ни от каких новых видов после монастырской тишины не думала дать заперать себя. Открывала широко ставни, выглядывала на улицу, смело глядя всем в глаза и хвалаясь своей красотой. Не было это бесстыдством испорченной женщины, но детской дерзостью, незнанием света и людей. Ей казалось, что епископ имел право взять её, и в сокрытии не нуждался…

Она считала себя как бы женой Павла, спутницей, стоящей с ним саном наравне. Воспитанная в неведении законов света, она представляла себе, что её господин мог их изменить и найти признание этой связи. Из своего детства она помнила всё-таки ксендзев, которые или с прошлых времён имели жён, или семьи от них, которые не скрывали.

С гордостью, которую имела в крови, Бета считала себя равной князьям, как епископ был равен принцам. В этом тесном домике ей всего было вдоволь, и она удивлялась, почему не может поселиться открыто в большом дворце епископа. Хотела иметь величественное окружение, урядников, подруг, кареты, возниц, скакунов. Ксендз Павел, который таких требований не ожидал, сначала смеялся над ними, потом нехотя их порицал, поддаваясь причудам со страстью пожилого человека… отделывался от неё обещаниями и разными отговорками. Обои для стен взяли между тем прямо из костёльной сокровищницы, ковры сняли, может, со ступеней алтаря, чтобы успокоить озорницу. Шёлковые нити, пожертвованные на ризы, шли в сундуки на платья Беты, обеспечивали всё более новыми драгоценностями…

Поведение девушки, которую епископ представлял совсем иной, её резкий и несдержанный характер, постоянные требования и ежедневные попрёки увеличили раздражение и нетерпение ксендза Павла. Только теперь он видел, как дорого ему придёся оплатить свой разврат. Думал, что, допустив святотатство, следы его вскоре сможет стереть, или возвратив монашку другому монастырю, или где-нибудь выдав её замуж, как Зоню. В первые дни сразу отворились его глаза; Бета каждую минуту повторяла, что, покуда жива, его не отпустит, что никакая сила её от него оторвать не сумеет!

Ксендз Павел смехом покрывал беспокойство.

– А если бы я, – спрашивал он, – был вынужден тебя бросить?

– Ты? – парировала смело Бета. – Думаешь, что избавиться от меня будет так же легко, как взять? Пожалуй, отравить нужно или убить. Пока я жива, не дам себя отпихнуть! С другого конца света приду следом ходить за тобой. Ты взял меня – должен держать! Господь Бог назад меня не примет, потому что святого Жениха я предала для тебя. Не хочешь иметь меня любовницей, буду тебе камнем на шее.

Эти угрозы Павел напрасно старался обратить в смех, хотя глаза, поза и голос говорили ему, что эта женщина сможет сдержать то, что сказала. Вскоре эти удовольствия, которые обещал себе недобродетельный человек, обратились в муку.

Требования девушки были бесконечные и необузданные, а резкие вспышки гнева епископа не только не помогали, но доводили её до ярости. В конце концов епископ должен был убегать, а потом умолять и смягчаться.

Он жаловался на эти свои терзания верной Верханцевой, которая ему в глаза смеялась.

– Не говорила ли я, – отвечала она на сетования, – что купишь себе позор, нужду и беду. Ты получил, что хотел.

Мало тебе было того, что имел! Это дьявол, не девка, это бес воплощённый.

Зоня, муж которой получил лес от Буковой и цистерцианские поля, хоть обильно вознаграждённая, имела неустанную заботу, постоянно была вынуждена стоять на страже, не в состоянии вздохнуть ни на минуту.

Однажды, когда Бета, несмотря на запрет, стояла у окна, открытом на улицу, Топорчики, которые поджидали, чтобы увидеть её, оказались впору. Стояли, присматриваясь к ней и подшучивая – но Бета вовсе не ударила в грязь лицом и убегать не думала. Она была наряжена в цепи и камни, красивая, как дьявол перед падением, злая, как он, после вынесения приговора. Оттон и Жегота громко её начали высмеивать, на что она им отвечала руганью и двумя вытянутыми кулаками.

Перед домом уже начали собираться люди, и возникла бы давка, если бы подбежавшая Верханцева силой не заперла ставни и не оттащила бы от них Бету.

Неприятели епископа придумывали язвительные шутки про его любовницу. На ставнях дома чуть ли не каждый день рисовал кто-то митру и посох, чему прохожие посмеивались.

Писали большими буквами: «Abizail» на дверях и лестницах.

Должны были ставить охрану, но и та не много помогала.

Днём ей было запрещено выезжать и выходить, только в сумерках Верханцева иногда её выводила тыльной дверкой на прогуку, но и там её поджидали, узнавали легко, люди шли следом и бросали ей в уши нечестивые песни.

Особняк епископа становился всё более пустым, потому что даже самые дружелюбные ксендзу Павлу, видя всеобщее возмущение, не в состоянии оборониться, постепенно уходили, и только самая лихая толпа удерживалась ещё с ним.

Старшие духовные лица из капитула даже по вызову епископа не появлялись, полностью перестали его видеть.

Когда первый раз после объявления о скандале ксендз Павел должен был идти на Вавель к князю, Болеслав принял его с таким явным отвращением и какой-то опаской, почти не желая разговаривать с ним, что епископ, не поклонившись даже княгине, которая ему вовсе не показалась, должен был уехать прочь.

Выйдя в ярости из замка, он угрожал подхалимам – громко ругался, но, кроме Топорчиков, которые провожали его шутками, никто его даже не слышал.

По целым дням он должен был сидеть теперь один, с одним ксендзем Шчепаном, который его не покидал, либо Верханцем и домашними. Было явным, что все его избегали. Это осуждение вместого того чтобы его обратить, только привело его в бешенство.

Он впал в род безумия, наперекор всем став циничным и дерзким. Открыто угрожал капитулу, всем; однако это ничуть не помогало. Несломленный наказанием, какое его поразило, Павел, казалось, бросает вызов целому свету… и хочет сокрушить то, что вставало у него на пути.

Том II

I

Леса нарядились в драгоценный иней, словно в бриллианты, как невеста, идущая к алтарю, в снежном ниспадающем убранстве, с короной диамантов на голове.

Зимнее солнце выглядывало из-за облаков только для того, чтобы поиграть с теми тысячами блёсток, в которых мерцающе отражалось, и земля, хоть будто бы саваном одетая, была красива. Из-под этого сна смерти чувствовалось возвращение к жизни, этот весёлый труп должен был для свадьбы воскреснуть. О ней можно сказать было – не умерла, только спит.

Спала! И чудесно грезила королева. Побледневшая лазурь, как посеревший балдахин, распрострёлась над её головой, облака позолотились, даже ветер утих, уважая эту прекрасную минуту зимы – этот расцвет видимой смерти…

На полях, как всегда, столько очарования не развернулось, как в лесах. В них всё смеялось мягкой улыбкой окостенелой жизни. Ветви гнулись под тяжестью своих драгоценностей, а было их столько, что малейшей травинки бриллиантов хватало. Щедрой дланью сыпала мать природа свои дары…

На этом фоне белезны и блёсток всякая краска, что летом и весной казалась бы погасшей и побледневшей, выступала почти яркой и чудесной. Мох был подобен бархату, зелёный, майский, оливковый, алый и померанцевый. Где остались с осени жёлтые листья и те, которые зима подхватила ещё в их летнем одеянии, выходили как нарисованные. Якодки на земле стали как кровавые жемчужины, нанизанные на серую верёвку веточек, выглядывая из снега.

На этом зимнем убранстве, как на белом пергаментном листе, видны были начертанные иероглифы и истории созданий, которые её коснулись ногами. Это были читаемые, отчётливые, ясные письмена. Они говорили, кто их нарисовал, откуда шёл, кто был и куда, и даже зачем направлялся.

Целый мир этих существ, которых охотники так жадно ищут, оставил здесь следы после себя. Лёгкое прикосновение бегущего животного, тяжёлые стопы диких гигантских обитателей леса, прыжки быстрых скакунов, предательская путаница хитрых злодеев – всё это рисовалось на снежном покрывале – будто бы история дня вчерашнего, история пущи и тех, кто в ней жил. Быстрый глаз охотника легко читал это письмо, а собаки ему радовались, весело лая.

Было зимнее утро, каких мало, чудесное, тихое, спокойное, созданное для грёз старцев.

Все птицы в лесу оживились, обманувшись солнцем, ясной погодой и мягким воздухом, как будто скворец уже к весне запел.

Белки вылезли из своих кладовых в дуплах умываться и, накрывшись хвостами, стояли с настороженным ушками, выясняя, не слидит ли кто за ними. Достаточно было едва слышного шелеста, сугроба где-то падающего снега, чтобы они сразу одним прыжком спрятались. Рысь на россохшемся дереве глядела кошачьими глазами под собой и вокруг; утро было таким прекрасным, что могло вывести на прогулку добычу для него. Из лесных впадин выглядывали длинные уши зайцев, владельцы которых, поднявшись на задние лапы, тоже оглядывались и прислушивались, нет ли опасности пойти на завтрак.

Даже разбуженный заблудившимся лучом солнца, хорошо укутавшийся под колодой гнилой листвой медведь, ещё заспанный, открывал отяжелевшие глаза, удивляясь, что ему уже велели вставать. Он знал, что не доспал, и гневался на обманчивое солнце, бормоча, отвернул косматую голову, скрестил под собой лапы и дальше продолжал грезить о зрелых ягодах в лесу, может, о бортях на сосне.

Зубры и лоси выходили стадами на прогулку, в некотором порядке и строе, не без передней стражи. Козлы также вышли пронюхать, годилось ли выходить из трущоб, и дать знак дамам, что можно спокойно выскакивать.

Более смелые волки выходили на охоту и на любовь, мясопустные свидания, дерзкие, как никогда, потому что была для них уже весна, время охоты, а особенно пора кровавых романов. Истощавшие, уставшие, покрытые щетинящимся мехом лесные убийцы, теперь меньше заботившиеся о безопасности, более дерзкие, они расставляли голодные пасти, высылая на разведку буро-жёлтые глаза. Иногда вверху пролетала ширококрылая птица, задумчивый пан в облаках, с пренебрежением глядя на землю, чернеет ли что-нибудь на ней, не движется ли что.

Так солнце разбудило всех живых созданий, людей, которые даже меньше всего на него смотрят и не заботятся о нём. В лесах, пущах слышны были шлёпающие шаги пеших, одиноких охотников и их трубы, рычание собак, весёлый лай и цокот коня, приглушённый снегом, то снова на выметенной, окостенелой земле более громкие и далёкие призывы.

Искоса пробирающиеся через обнажённые ветки лучи падали теперь туда, куда время, годы никогда не заглядывали, влезали в таинственные глубины, шпионили по уголкам, оживляли то, что было умершем во мраке. На снегу золотистые пояса переплетались с сивыми полутенями, а где снег покрылся впадинами, там кристаллы поблёскивали как жемчуг на шерстяной ткани.

В тихих местах, заслонённых от ветра, бледные лучи превращали бриллианты в тихие слёзы, которые, падая на землю, закапывались глубоко в мягкий пух.

Над незамерзающими болотами немного зелени улыбалось этому солнцу, без которого привыкла обходиться. Это была по-настоящему зимняя зелень, какая-то промокшая, посеревшая, уставшая, а всё-таки свидетельствующая о жизни.

В пущах за Вислой раздавался голос труб и сигналы какой-то панской охоты, которая была шумной, не заботясь, что шум её выдаст.

Охотником был мужчина на коне в самом рассвете лет, достаточно ещё красивого лица, но утомлённого, гневного, нахмуренного, грозного. Он глядел пански и дерзко.

Одной рукой он подбоченился, другую опёр о шею коня; он сидел на сильном, приземистом скакуне крепко, как всадник, что привык больше прислуживаться конём, чем ногами. Одет он был в дорогую куртку, покрытую фиалковым бархатом, скреплённую золотистыми узлами.

Скожни на ногах были также обложены мехом и подбиты золотом. Труба из слоновой кости в дорогой оправе, обух искусной работы, меч в ножнах, инкрустированных камнями, составляли вооружение. Под рукой у него было охотничье копьё.

Рядом с ним на конях стояло около двадцати ловчих, а несколько пеших вели свору собак. Сбоку мужчина с отвратительным кривым лицом, с носом набок, загорелый, одетый в лисий полушубок, стоял такой же пасмурный, как пан, ожидая его приказа.

Но пан в богатой шубе молчал, задумавшись, а был такой злой, что его гнев и мысль опасно было прерывать. Поэтому все ждали, когда он успокоится.

Собаки свесили языки, точно уже бегали и только сейчас их привязали к верёвке, по одежде охотников было видно, что они уже пробирались через леса, потому что и снег на ней лежал, и листья, и частицы веток.

Вдруг, словно пробудившись, мужчина, который стоял спереди, повернулся к ожидающему:

– Ты, пёс, чего ждёшь? Прикажи в эту трущобу отпускать, и смотри, чтобы вторая коза от меня не ускользнула, как та, которой ты дал из-под носа уйти в лес.

И погрозил ему кулаком.

Верханец, потому что это был он, посмотрел с каким-то презрением на говорившего и, может, ответил бы так же колко, как смотрел, если бы не было вокруг людей и ушей. Поглядел на эту челядь, закусил губы, искривляя их ещё отвратительнее, – и дал знак.

Немедленно вся громада двинулась, собаки нетерпеливо начали вырываться из свор и так натягивать верёвки, что псарщики их едва могли удержать.

Люди быстро бросились вправо и влево, епископ остался на своём месте как вкопанный. Он дал знак Верханцу, чтобы достал ему другое копьё, которое имел у седла.

Это было охотничье оружие, которым мало кто умел так ловко пользоваться, как опытный в обхождении с ним издавна епископ Павел. Бросал он его иногда на значительное расстояние, а имел и такую силу, и такую ловкость, что редко промахивался, редко когда этим броском зверя насквозь не пробивал. На конце копья был заострённый наконечник, как у стрелы арбалета; оно было лёгкое и удобное. Когда Верханец подал его, взял его Павел, меряя взглядом знатока, пару раз замахнулся в воздухе и, отбросив первое копьё, поместил его за луку седла справа.

Ждали, пока удалятся охотники, которые потихоньку вошли в глубь. Не слышно было ничего, только короткое отрывистое дыхание собак, удерживаемых на поводке, и шаги в снегу, и падение капель воды, которую кое-где солнце бросало с веток.

Верханец немного заехал на полянку, приложил руку к правому уху и гневно нахмурился.

Воздух поведал ему на ухо что-то нехорошее.

Через мгновение, когда он так проехал дальше по полянке, с правой стороны испуганный заяц из-под пня вытянулся на задних лапках и в несколько прыжков прошмыгнул перед самым конём Верханца, как бы над ним посмеивался. Сначала тот схватил копьё и хотел в него бросить, но верёвка от рога запуталась у него под рукой и, прежде чем от неё освободился, длинноухий уже, чуть живей подпрыгнув, исчез от него в зарослях.

Охотник ужасно выругался, епископ с состраданием кисло усмехнулся.

Затем послышались впереди лёгкие шорохи, Верханец остановился, епископ поехал живей, опережая его, на опушку леса.

Согласно всякому вероятию, туда, к охотникам, должен был выбежать зверь.

Нахмуренное лицо епископа, которое избороздили не охотничьи заботы, в ту минуту, когда подъезжал к лесу, изменилось. Он стал уже только страстным охотником, всё иное вышло прочь из головы. С глазами, направленными в глубь леса, с вытянутой шеей, с рукой на копье, склонившись над конём, он поджидал, сдерживая дыхание. Тут же стоял Верханец, чуть более равнодушный, но также разогретый голосом собак, который доходил до него издалека. Можно было расслышать, что мчатся прямо на стоящих, а из их голосов епископ распознавал зверя, и его лицо кровожадно запалилось жадной страстью дикого человека, который должен жизнь свою завоёвывать луком и броском копья.

Отозвался в нём старый инстинкт тех людей, что из-за голода были убийцами и охотниками ради жизни.

Кто бы узнал в нём костёльного сановника и отгодал, что эти уста, пылко приоткрытые, должны были молиться и благословлять? Он полностью перевоплотился в охотника былых времён, для которого битва со зверем была удовольствием и гордостью.

В трущобах начинало шелестеть. Верханец стоял справа подле епископа, точно готовился помогать ему, но на нём не было охотничьей страсти, только хладнокровие и тем уже утомлённого слуги. Ксендз Павел начал весь дрожать, взял копьё в ладонь, которая тряслась от волнения. В чаще всё отчётливей, всё ближе слышался бег и отрываемые им ветки.

Среди деревьев уже промелькнул огромный козёл, тут же его нагоняли собаки. Он бежал от страха как безумный, так, что, казалось, не видит поджидающих его.

Верханец, что-то сообразив по повороту глаз или головы, продвинулся дальше направо и остановился.

Епископ как вкопанный стоял на месте. Козёл, перескочив колоду, с поднятой вверх головой, великолепный, сильный, страшный, со своими развесистыми рогами бросился прямо на Верханца. Он подбежал к стоящему у дерева так близко, что почти задел о него. Старик бросил в него копьём – и промахнулся.

Копьё свистнуло в воздухе и воткнулось далеко в землю.

В мгновение ока, галопом, как безумный, епископ подъехал к стоящему Верханцу и в диком воспламенении копьё, которое держал в руке, бросил ему в грудь.

Брошенное разгневанной рукой копьё пробило несчастного насквозь, тот сделал рукой к нему резкое движение, как бы хотел его вырвать, сконился назад, сполз с испуганного коня и упал на землю. Копьё воткнулось в него, брызнула кровь из груди и лилась изо рта.

Послышался один только крик, короткий, отрывистый, потом всё более тихий хрип, несколько раз Верханец вздрогнул и вытянулся, умирая.

Епископ, который близко подъехал к нему с конём, стоял ошемлённый.

Страсть, которая сделала его убийцей, только теперь, при виде крови, остыла – к нему возвращалось присутствие духа.

Лицо бледнело и менялось.

Он не знал ещё, что ему делать, потому что люди и собаки уже толпой прибежали на поляну.

При виде лежащего Верханца они начали кричать, собаки остановились и осторожно начали вытягивать языки к текущей крови. Она их манила, отгонять никто не думал.

Охотники остановились, поражённые как громом. Епископ, всё ещё дрожа, опустив голову, долгое время молчал над трупом.

Наконец он повернулся к своему старшему ловчиму Дудару.

– Произошла случайность, – забормотал он мрачно. – Я запустил копьё в козла, а этот бездарь подвернулся. Труп взять на коня, завернув в какую-нибудь ткань.

Этот приказ люди ещё выполнять не спешили, когда епископ подумал.

– Зачем возиться с этой падалью, – воскликнул он, – тут выкопать ему яму и похоронить.

Он поглядел на Дудара.

– Слышишь, ты!

Потом повернулся к челяди и, возвышая голос, добавил:

– Он погиб в лесу! Язык за зубами! Кто пикнет, получит то же, что и он!

Он указал рукой.

– Чего стоите? Копайте ему живо яму. Ни рога и ничего с него не снимать, ни к чему не прикасаться! Похороните его как пал!

Охотники, дикий люд, уже остыли от ужаса. Дудар первый приступил к трупу, за ним другие. Он был страшен с кровью на уже синеющих губах, с глазами, вылезшими наверх, с чудовищным ртом, ещё искажённым болью. Дудар, стоящий задом к епископу, пожалел о красивом копье, торчащем в груди, наступил ногой на труп и обеими руками начал его тянуть.

Ксендз Павел не сказал ничего.

Копьё было испачкано, поэтому Дудар начал вытирать его снегом от крови, а псы, набросившись, лизали кровь со снегом.

Епископ стоял на коне, больше с угрозой на лице, чем жалостью. Совершённое преступление пробуждало в нём не раскаяние, а ещё более дикую страсть. Смотрел равнодушно на людей, исполняющих его приказы.

Выкопать яму в замёрзшей земле было нелегко. Счастьем, люди имели топорики, которыми неглубоко под снегом порубили замёрзший песок. Дальше уже льда не было, доставали руками, выносили в полах землю, а люди живо крутились, потому что сам пан стоял над ними. У того, который глядел на него, бегали мурашки.

Едва выкопали небольшую, на пару локтей в глубину, яму, когда Дудар дал знак, чтобы в неё положили труп, а так как вытянутый он не помещался, посадили его в яме, и на знак, данный охотником, посыпалась земля на голову, которая, свесившись на плечо, ещё смотрела стеклянными глазами. Собаки стояли у могилы, свесив языки.

Потом уже быстро стали засыпать могилу и утрамбовывать землю, которую топтали ногами, пока не поравнялась с поверхностью.

Насыпали на верх снега, дабы затронутое место было не очень заметно. Дудар велел ещё прикатить гнилое бревно, которое челядь, опёршись о него, толкнула на могилу.

Так упокоился Верханец, в могиле, о которой назавтра трудно было догадаться тем, кто о ней не знал. Только утрамбованная поляна и опушка леса, притоптанный снег, разбросанные листья свидетельствовали о пребывании людей.

Всё уже завершилось, а епископ ещё не двинулся с места.

Что-то его там приковало, какое-то опьянение кровью, безумие преступления. Любимая его собака подошла, ластясь, к его коню. Павел в гневе бросил в неё обушком и убил.

Это было предостережение для челяди. Все стояли с опущенными головами как невольники, которым ни думать, ни чувствовать не годится.

Вдруг ксендз Павел ударил коня, рванул узду, пришпорил и направился назад из леса к городу. Дудар сел на коня с равнодушием человека, что не раз смотрел в глаза смерти, кивнул челяди и поехал за паном.

Охотники и псарщики не смели и шепнуть в дороге, мерили друг друга глазами.

Один из них, хоть под оком пана, когда Верханца клали в тесную могилу, ловко отцепил у него рог и спешно спрятал за пазуху, другой вытащил нож и спрятал его в ботинок. Те в дороге имели невинные лица и казались очень покорными.

Было далеко за полдень, когда из леса они выбрались в поле, и хотя по дороге встречались со зверем, епископ не смотрел на него и не приказывал преследовать. Ехал он так, погружённый в себя, что на коня даже не обращал внимания. Пару раз он у него сильно споткнулся и получил наганяй шпорами.

За лесом рядом с хатой лесничего ждала часть епископской свиты. Хата была бедная, хотя лесник богатый, потому что в то время бгатства приходилось от всех скрывать, чтобы не обокрали. Стоящие там люди епископа сразу заметили, что Верханца не было, но тот, умчавшись в лес, часто терялся, не было в этом ничего такого удивительного. Только поняли по облику пана, что охота прошла плохо, потому что и зверя не везли, и он ехал облачный, а служба шла в страшном молчании.

Там епископ спешился и, войдя в избу, в которой, падая ему в ноги, приветствовал старый лесничий, оттолкнул его прочь от себя и приказал греть вино.

Дудар немедленно взялся за это, ибо никогда без бочонка не выезжали. Оттолкнув еду, Павел сидел и долго пил.

На дворе оставшиеся слуги прижались к заборам и телегам, а на вопросы, задаваемые оставшейся частью двора, не отвечали.

– Где же Верханец?

– Чёрт его знает…

– Злой пан?

Головами показали, что приближаться к нему было опасно.

Выпивая, опершийся на руку епископ выглянул несколько раз в окно, точно солнце и день спрашивал, сколько их было до вечера.

Прекрасный день под вечер нахмурился, серое покрывало, грозящее снегом, висело над землёй. Временами пролетал с воем ветер. Ксендз Павел, наверное, рассчитывал, чтобы слишком рано не возвращаться в Краков. Уже смеркалось, когда он дал знак, чтобы ему подали коня. Служба живо задвигалась, молча, встревоженная, ею командовал Дудар.

– Ну, Верханец где-то заплутал, – пробормотали некоторые.

Другие, глядя друг на друга, тайно усмехались.

Как похоронный кортеж, сумрачно, молча, грустно потянулся этот отряд епископа в город.

Те, что были на поляне, боялись отворить рот – остальные перестали спрашивать. Огляделись только, не нагонит ли Верханец. Ветер дул всё более сильный и гнилой.

В том гробовом молчании они въехали уже почти ночью на Висльную улицу, во дворе епископ пошёл прямо в свою спальную комнату. Служба рассеялась по конюшням и псарням.

Дудар, погружённый в себя, думая, наверно, не прикажут ли ему заменить Верханца, или, не ждёт ли его когда-нибудь такая же судьба, стоял ещё во дворе, когда из дверей выбежала, подбоченившись, Зоня.

– Слушай, ты! – закричала она Дудару. – Где мой?

– Разве я знаю! Заблудился!

– Что же это, не звали его?

Дудар передёрнул плечами.

– Ну, слышишь! Куда это его лихо понесло? Не знаешь?

– Наверное, в пуще ночует, – с примесью насмешки ответил Дудар, спешно уходя.

Зоня, поругав его, вернулась в избу, в которой сидел у стола тот же молодой клеха. Начала ругаться, что её мужа потеряли.

– А что с ним будет в лесу, который он знает, как собственную каморку? – отозвался клеха. – Волки его не съедят.

– Не укусили бы, такой старый и твердый, – отпарировала Зоня, смеясь и садясь на лавку.

Они сидели за беседой с клехой довольно долго, пока он не попрощался и не вышел. Верханцева крутилась по избе, её охватывало какое-то беспокойство.

– Этот разбойник всегда такой страх на меня нагоняет, – сказала она себе. – Не очень мне на что-то пригодился, однако, глаза к нему привыкли…

Она набожно перекрестилась, поцеловала крест, набросила платок на себя и побежала в замок. Там, порасспросив челядь, она вбежала в каморку, в которой сидел епископ, положив ногу на ногу, один, нахмурив лицо.

Увидев её на пороге, он повернул лицо.

– А куда же моего подевали? – остро спросила Зоня.

Епископ махнул рукой.

– Иди, ведьма, иди! – воскликнул он. – В лесу остался…

Она посмотрела ему в глаза.

– Что это? – закричала она. – Ведь уже ночка. А его там волкам оставили?

– Молчи же и иди, откуда пришла, – отпарировал, сердясь, Павел, и, поднимая кулак, воскликнул:

– Вон, баба!

– Чего ты злой, – забормотала Зоня, вовсе не испугавшись, присматриваясь и будто бы читая по лицу.

Епископ долго молчал.

– Его нет, – начала баба снова через минуту, – а я тут всех должна заменять. Жизни не хватит. Эта ваша Краска метается там в своих комнатах, что хоть вяжи. Всего ей мало, королевой бы хотелось быть… сходите посмотрите, как безумствует… А тут я одна на неё и на челядь, и на двор…

Когда она так распустила язык, епископ встал, начал ногами бить о пол и, грозя поднятыми руками, выгнал её вон из комнаты, из которой она с проклятиями убежала.

Этого вечера горстка верных Павлу весёлых товарищей собралась на ужин, но епископ, который с ними особенно не церемонился, велел отправить их вон, сказав, что болен. К его странностям привыкли, нахлебники пошли, насмехаясь и рассказывая потихоньку, что, наверное, он у своей монашки.

Его там не было допоздна. Он колебался даже, идти ли в этот день, или у себя остаться, – подумал и зашел только на некоторое время.

Когда он вошёл, обнаружил, что девушка стояла, угрюмо, спиной к нему. Епископ был не в лучшем настроении. Грозила буря. Бета делала вид, что не заметила его и не слышала, потом вдруг повернулась и этими глазами, которые стали у неё за всё лицо, измерила грозно епископа. Из них извергался гнев.

– Что же ты такая злая? – спросил он.

– Разве мне тут хорошо, чтобы доброй быть? – отпарировала она резко, дёргая на себе платье. – Неволя такая же, как в монастыре, человеческого лица не вижу, голоса не слышу, вы едва соизволили прийти, стыдясь меня.

Рассеянный епископ не отвечал, размышляя о чём-то ином.

– Вы стыдитесь и скрываетесь, – добавила она, – а это напрасно, всё всё-таки знают, что я ваша…

Она начала ходить, шатаясь и хватаясь за голову.

– Злюка ты! – отозвался епископ, преследуя её глазами. – Другая счастливой бы себя считала, купаясь во всём, – тебе нужно ещё больше!

– А для меня это всё ваше – ничто, – начала Бета, задыхаясь, – ничто, без воздуха, солнца и людей. Ещё мне сторожем посадил на шею злую и сварливую бабу, которая думает, что она тут госпожа, и хочет мне приказывать! Я никаких приказов не выношу!

Епископ слушал равнодушно, онемелый.

Затем дверь с таким сильным треском отворилась, что Бета и епископ в испуге к ней обернулись.

С вырванными волосами, с воспалённым лицом, в смятой одежде, как разъярённая побежала Зоня прямо на епископа, держа в руке тот рог мужа, который выкрал один из челяди, когда того клали в могилу.

Подняв его вверх, она стояла перед Павлом, не в состоянии произнести ни слова. Добыла наконец из груди голос.

– Что стало с моим? Говори! На роге кровь! Верханца нет!

Люди молчат! Говори! Это твоё дело!

Немного побледнев, епископ отступил, но тут же в нём верх взяли гордость и природное нахальство. Он полядел на женщину сверху и, нахмурив брови, показал ей на дверь.

– Вон!

– Вон! Нет! Не пойду вон! – крикнула Зоня. – Ты знаешь!

Это твоя работа! Тебе, может, нужно было от него отделаться, потому что много знал… Так бы ты и меня хотел сбыть!

– Кто тебе дал этот рог? – начал епископ, снова встревоженный этим нападением. – Откуда он у тебя?

– Его положили в челядной избе, на столе, у ужина, – живо воскликнула женщина. – На нём кровь! Кровь!

Её руки дрожали, обращая рог. Епископ постепенно пришёл в себя. Бета не спускала с него глаз.

– Что за кровь! Оленя, может, или кабана! – сказал Павел. – Рог, должно быть, он потерял, напившись. Негодяй! Что я знаю о нём! Иди ищи его!

– О, ты знаешь! Лжёшь! – кричала Зона. – Ты знаешь!

Люди молчат, достаточно посмотреть на них, чувствуется, что что-то проглатывают и утаивают, потому что должны… с ним что-то стало – его нет в живых! Зверь его задрал или ты!

Гнев женщины разлился страшными слезами, стоном и рыданиями. Епископ, смерив её и Бету долгим, мрачным взглядом, пошёл к двери и захлопнул её сильно за собой.

Верханцева упала на пол, в слезах, в отчаянии.

Они с мужем на первый взгляд не были никогда очень сердечными, но Зоня по-своему была к нему привязана, ревновала его, долго жила с ним, привыкла к нему, были друг другу взаимно нужны. Горе по нему объявилось почти отчаянием.

Можно было предсказать, что оно не продлится долго, но первый взрыв его был страшен.

Бета, для которой всё это после монастырского спокойствия было новым, стояла, смотрела, слушала, поражённая и больше заинтересованная, чем взволнованная. Первый раз в жизни она видела такую дикую страсть, хоть сама была не менее пылкой.

После различных призывов, проклятий, выкриков к Богу и святым о мести, о каре, о помощи, Зоня повернулась к Бете.

– Унай же ты этого человека, каков он, – воскликнула она, – узнай ты его заранее, потому что и тебя ждёт то же, что и нас! – Прочь, за дверь, когда ему скуление надоест, или убить прикажет. Ты не первая и не последняя! Таким он всегда был и таким дьяволы душу его похитят в ад! Готовься и ты, неженка! Как ему приешься, изведёт без милосердия.

Грозя ей кулаком, вся ещё от гнева и волнения делая бессмысленные движения, Верханцева, сжимая в руке рог, побежала к двери, словно преследовала епископа. Бета устремилась за ней глазами. В её душе пробудился вопрос – было ли это счастьем, ради которого она покинула монастырь?

II

Комната была сводчатая, низкая, маленькая, почти как монастырская келья. Одно зарешечённое окно с тёмными стёклами впускало в неё столько света, что днём, сидя возле него, можно было читать.

В углублении толстой стены, в которой оно размещалось, стоял деревянный стул, дубовый, с простой резьбой, с высокими подлокотниками и боками, застеленный старой подушкой. Перед ним стояла хорошо стёртое подставка для ног и стол с приподнятым пюпитром, без которого тогдашних толстых, тяжёлых книг читать было невозможно.

Все они, за малым исключением агенд и набожных книг, имели форму толстых фолиантов, были оправлены в дубовые доски, обиты латунью, и один человек иногда едва их мог поднять. Читатель должен был раскладывать их на таком пюпитре, чтобы удобно было в них смотреть.

Именно такой гигантский фолиант покоился открытый перед стулом, а отрезанный кусочек пергамента служил ему закладкой.

Справа ниже пюпитра на подставке покоилась чёрная роговая чернильница, незакрытый ножик и весь инструмент для письма. Слева стояли оправленные в дуб, простые стеклянные песочные часы, с белым, как снег, песком, отмеряющие время.

Погашенная итальянская лампочка со своими прутиками и цепочками выглядывала из-за песочных часов.

Напротив этого стула, целиком втиснутого в нишу стены, на маленькой верхней полочке, так, что читатель всегда мог иметь её на виду, стаял череп, напоминающий набожному жителю этой убогой комнатки о ничтожности бренных вещей.

За тем окном, в тёмном уголке стояла кровать анахорета, тесная, твёрдая, покрытая одним шерстяным, выцветшим одеялом. Подле неё у изголовья виден был аналой с распятьем и жбанек на полу.

Пол без коврика и подстилки состоял из потрескавшихся уже и раздавленных кирпичей, из середины которых тут и там даже земля проглядывала.

По углам пауки свободно растягивали свои сети. Остальные свободные стены были покрыты приделанными к ним полками, на которых разместилось скромное хозяйство жителя этой комнатки.

По нему можно было угадать, что ему было дорого, а что безразлично.

Больше всего места занимали такие огромные книги, одна из которых как раз покоилась на пюпитре, тяжёлые, больших размеров, в обложках из досок, обтянутых кожей, с тяжело обитыми уголками, корками и боками из латуни, закрытые на толстые замки.

Из того, как они были расставлены на полках, можно было сделать вывод, что их оттуда часто доставали, поскольку не стояли прямыми рядами, как не читаемые книги, обречённые на отдых, но высовывались по-разному – одни лежали, другие накренились стоя, иные – привалившись, аж полка под ними сгибалась полукругом.

Тут же рядом с ними пара горшочков, несколько глиняных мисок, бутылок, покрытых пылью, прятались во мраке, едва заметные.

Для тех, кто приезжал туда в гости, а таких, вероятно, никогда не могло собраться вместе много, были приготовлены две дубовые лавки с подлокотниками, а на одной из них лежала посеревшая, сплющенная подушка. У двери висела глиняная кропильница, на которой можно было угадать ангела с распростёртыми крыльями, коий удерживал сосуд. Пара образков святых скрывалась в темноте, которая уже с полудня наполняла бо́льшую часть помещения.

Именно в этот час зимнего дня сидел в этой своей кафедре у окна, укутанный в овчину, в меховых ботинках, мужчина маленького роста с прницательными, несмотря на престарелый возраст, глазами. Его голову также покрывала шапочка с ушами, потому что в комнате было довольно холодно.

Бедный старикашка засунул руки в рукава, физиономия у него была нездоровая и грустная, а оттого что скрючился, и сиденье было для него слишком большим, едва его можно было в нём заметить.

Был это ксендз Якоб из Скажешова, тогдашний светило капитула, которого мы уже однажды видели на выборах. С того времени лицо его увяло, пожелтело, ещё больше стало похожим на старый пергамент, как если бы на нём отразился цвет тысячи книг, над которыми он неустанно корпел.

Маленькая комнатка в этот день была почти заполненной, так что гостям пришлось стоять и поворачиваться им было трудно; оттого что все желали приблизиться к учёному и набожному мужу, окружили его тесным кругом.

У ксендза Якоба были опущены глаза и он словно не смел смотреть на собравшихся. Лицо выражало душевную боль и беспокойство.

Спереди стоял каноник Янко, известный нам противник епископа со времён выборов; худой, сухой, аскетического лица, на котором горели запал, энергия и великая сила воли. За ним другие неприятели епископа, грустные, униженные, бессильные, молчаливые, погружённые в себя, казалось, ожидают ответа ксендза Якоба.

Молчание было долгим, обременённым грустью, – ксендз Якоб тянул с ответом.

– Это наказание Божье, – сказал он наконец сломленным голосом, – но, милые братья во Христе Спасителе, дороги Провидения неисповедимы. Иногда Он позволяет злым причинить вред, с гордостью оскорблять правду, чтобы она потом вышла победной и более светлой. Бог велик! Это ужасная кара, но содрогаться и ворчать не стоит! На испытание выставлены ваши терпение, вера и добродетель – чтобы вы научились уважать власть церкви, хоть она покоится в недостойных руках, и остались верны Богу.

Беда тому, от кого приходит зло, но церковь от одного человека большого ущерба не понесёт – мы, слуги его, только терпим! Всё-таки мы для того солдаты Христа, чтобы Ему наших ран не считать! Он за них платит сторицей!

Ксендз Якоб окончил, вздох, похожий на стон, послышался среди окружающих.

Ксендз Янко сказал первым:

– Милый отец, всё это святая правда, но на то мы солдаты Христа, чтобы Его церковь защищать. Мы члены того пресвятого капитула, мы мнимые сообщники этого человека, деяния которого отчасти на нас падают – мы не должны остаться бездеятельными свидетелями.

Он не даст иначе опротествовать себя, – выкрикнул он, возвышая голос, – поэтому, хотя бы пешком, мы пойдём в Рим. Никто не захочет, иные испугаются этого Антихриста, я возьму в руку посох и пойду один. Упаду к стопам наместника Христа, поведаю ему боль мою и облегчу свою совесть. Salvabo animam meam.

Несколько голосов отозвалось за ним.

– Мы пойдём с вами!

Ксендз Якоб молчал, глядя на книгу, или на пол.

– Это решёно, – добавил ксендз Янко. – Хотя бы не выжил, сделаю, как я сказал. Сам, или с кем-нибудь, хотя бы на выпрошенном хлебе, от дверки до дверки монастырской, пойду!

Запал, с каким он это говорил, охватил многих, начали за ним повторять:

– Мы пойдём! Мы пойдём!

Однако же не все предложили себя для этого путешествия.

– Нас ведь в Риме не знают, – говорил через минуту ксендз Янко, – могут нас подозревать, что ведём спор по личным вопросам. Нам нужен ваш авторитет, ваша поддержка, отец. Вы знаете, там мужей много. Святой отец уважает вас, одно ваше слово больше там будет значить, чем все наши жалобы и сетования.

Ксендз Якоб начал медленно поднимать голову.

– Дам вам свидетельство, – сказал он, – как считаю вас честными и достойными мужами, но обвинять мне, старому то, что глаза мои не видели, о чём знаю только из слухов… не пообает…

Каноник Янко не настаивал; ксендз Якоб говорил не спеша дальше, трогая пальцами страницы своей книги.

– Моё свидетельство! Дай Боже, чтобы оно вам не пригодилось. Прежде чем вы с ним прибудете в Рим, меня на этом свете не будет. Лета мои уже очень преклонные, Бог дал мне то знамение, милость свою, что приближаюсь к концу, на суд иду, спокойный.

Некоторые начали бормотать, а один из младших ксендзев наклонился и с уважением поцеловал рукав одеяния старца.

Ксендз Янко продолжал дальше:

– Кто не может идти с нами, должен нам также дать своё свидетельство, чтобы жалоба имела более сильное значение.

Несколько духоных лиц объявили согласие.

Каноник говорил с растущим возмущением:

– Распутство, открытая греховность, убийства, симония, разграбление духовной собственности, всяческие насилия, неслыханных произвол! Никогда церковь не была так наказана и осквернена рукой, что должна была её защищать и освящать!

Преследовали миряне, но чтобы пастырь собстенное своё стадо вёл на погибель, этого, куда достигает людская память и история, не было!

– Не было! – повторили все.

– На нас всех серьёзная угроза, – говорил Янко. – Люди епископа разглашают, что он приказал очищать тюрьмы и камеры, принял в них новых стражников! Для нас куют железные узы. Тем временем обивка от сокровищниц идёт на ложе блудницы, монашки, наши деньги – на оплату индульгенции за пролитую кровь. Кошмар!

Ксендз Якоб, замкнувшись в себе, молчал. В комнате становилось всё темней.

Стоящий за другими небольшой человечек, бедолага, который давно слушал с напряжённым вниманием, воспользовался минуткой, когда на него не смотрели, подошёл к ближайшим дверям, осторожно, слегка открыл их и – ушёл. Только когда они за ним закрылись и ручка затряслась, заметили, что кто-то ушёл.

Поглядели друг на друга, присутствующие посчитались, ксендза Еремея не было.

Каноник Еремей Янку и некоторым другим давно был как-то подозрителен, хотя постоянно держался с теми, что были против епископа, а иногда даже отзывался достаточно горячо на Павла.

Они не имели никаких доказательств, что он выдаст общее дело, и, однако, какое-то предчувствие говорило, что его следовало остерегаться.

Ксендз Янко именовал его прямо проныра, другие защищали. Был это человек покорный, на все руки, не противоречащий никому; несмотря на немногословность, он с любопытством втискивался туда, где было какое-нибудь совещание, где можно что-нибудь узнать, подслушать. И случалась потом странная вещь, потому что, хотя совещания проходили в близком кругу, епископ об их результате, даже о сказанных словах и способе высказывания каждого был отлично осведомлён.

До сих пор не подглядели, чтобы ксендз Еремей ходил к епископу, всё-таки не очень ему верили.

Ксендз Янко, который позвал сюда других членов капитула, единомышленников, достигнув своей цели и видя, что наступал вечер, когда уже духовным лицам без света и слуги на улицах одним показываться не стоило, собирался выйти. Другие также прощались с ксендзем Якобом. Янко, однако, подумав, остался чуть дольше, потому что и хозяин что-то шепнул ему на ухо.

В комнате сделалось совсем темно, только от снега, лежащего на улице, немного отражающегося блеска попадало в окно.

Сгорбленный старик, почти того же возраста, что ксендз Якоб, вошёл зажечь ему лампу.

Руки, которые всунул в рукава овчины, ксендз Якоб вынул и поднял их к ксендз Янку.

– Брат мой! – воскликнул он тревожно. – Брат мой!

Ты per pedes Apostolorum в Рим, ты, в Рим, брат, а вся моя надежда была на тебя! Я в любой час умру, кто же позаботится о моих скарбах, чтобы напрасно не рассеялось то, на что я целый век работал! Злые люди растощить это готовы, когда я закрою глаза. С ужасом думаю! Повыдёргивают пергаментные страницы, смоют их, порвут, чтобы на них какие-нибудь привилеи намазать! А мои Декреталии! Кодексы мои! Библия!

Старец, говоря, сильно разгорячился, даже слабый голос усилился, вытянутые руки дрожали.

– Ты в Рим, брат, а мои рукописи на четыре ветра! Мышам!

– А! Так плохо не будет, отец мой, – отпарировал ксендз Янко, – всё-таки найдётся кто-нибудь, кто меня заменит.

Старичок, которому хотелось плакать, повторил с болью:

– Мои кодексы! Miserere Domine! Miserere!

Каноник Янко поцеловал его в плечо; не говорил ничего, но ему казалось ребячеством думать о кодексах и декреталиях, когда костёл горел.

Назавтра после этого совещания, привыкший к таким вещам посол, наряженный, румяный, весёлый, развязный ксендз Шчепан появился у ксендза Якоба, правая рука епископа, доверенное лицо и ревностный защитник.

Лицо имел на удивление весёлое, как будто на свете никакого повода для беспокойства не было.

– Ну что, ксендз прелат, – воскликнул он громко, целуя его в плечо, – как здоровье? Ксендз-епископ о нём заботливо спрашивает.

Старик искоса поглядел, как бы хотел сказать: «Откуда же эта милость?» И сказал коротко:

– Догораю! О здоровье не спрашивайте там, где едва капелька жизни.

– Хо! Хо! – прервал ксендз Шчепан. – Так вы уже десятки лет говорите, но увянете и переживёте нас, молодых!

Ксендз Якоб дал знак рукой.

– Ксендз-епископ приглашает вас на завтрашний день к столу, – докончил прибывший. – Он знает, что не все к нему расположены, но, без разбора, вызывает весь капитул. Велел вас пригласить.

– Но я и с палкой не могу! – отпарировал Якоб. – Не могу, никоим образом.

– А вы должны быть! – поспешно начал Шчепан. – Нужно однажды в капитуле навести порядок. Ксендз-епископ имеет много недовольных, его обкладывают ужасной клеветой. Делают его распутником, насильником, убийцей.

Старец снова искоса поглядел.

– Это клевета! Клевета негодяев! – продолжал прибывший. – Мы все несвятые, но опять же не такие проклятые, как разглашают. Монашка убежала из монастыря? Разве эта первая? Затем возложили на епископа, что он её выкрал. Пусть докажут. На охоте убили его любимого слугу, а разглашают, что епископ его прикончил! Где злые языки распускаются, конца нет. Дальше уже не знаю, что на него выдумают.

Ксендз якоб молчал.

Прибывший с приглашением, может, говорил бы дольше, но, увидев, что старец машинально переворачивает страницы книги, лежащей перед ним, и, кажется, мало его слушает, собрался прощаться.

– Будете у епископа? – спросил он.

– Вы знаете, что я в эту зимнюю пору ни на шаг от избы не отхожу, – отвечал ксендз Якоб сухо.

После ухода посла старик сразу начал молиться с тем равнодушием ко всему земному, которое в преклонном возрасте, когда человек становится чуждым свету, свидетельствует равно о надорванных силах, как о спокойствии духа.

Эта прерываемая размышлением молитва продолжалась около часа, когда кто-то постучал в дверь, и вошёл каноник Янко, как всегда сильно взволнованный.

– Что-то новое, – сказал он на пороге, – ксендз-епископ всех нас, врагов своих, соизволил пригласить на обед. Послы бегают во все стороны, уговаривая, чтобы мы шли.

– А вы? – спросил старичок.

– Ну а вы? – повторил ксендз Янко.

Хозяин за весь ответ высунул свою опухшую, обёрнутую мехом ногу.

– Я пойду! – воскликнул решительно Янко. – Да, пойду!

Нужно иметь мужество, чтобы давать напрямик и всегда правдивые свидетельства! Легко жаловаться и ругать за глаза – пришла пора стать с глазу на глаз! Пойду!

Ксендз Якоб вздохнул.

– Будьте бдительны, – шепнул он очень тихо. – Одно из двух; хотите жаловаться в Риме, зачем ему в руки даётесь? Что будет, когда вас там прикажет схватить и бросить в тюрьму?

– Не может быть! Не покусится! Не посмеет! – крикнул Янко. – Капитул в тюрьму!..

Старина покрутил головой, натянул на уши шапочку, поправил овчину – не сказал ничего.

– Я пойду, но не только я один, – говорил Янко, – я на стороне того, чтобы шли все наши, и пойдут. Мы станем для него стеной, скалой, упрёком, мужественно, как голос совести.

Будь что будет…

– А если он такой дерзкий, как разглашают? – спросил хозяин.

Янко немного помолчал.

– Если бы случилось то, что вы пророчите, – добавил он, подумав, – если бы он осмелился поднять на нас руку и в тюрьму отправил, то о том будет знать свет, это создаст ему врагов и ускорит падение гордого…

– Для меня тут речь не о бедной жизни, – говорил он со всё бо́льшим запалом. – Я готов понести мученичество ради интереса церкви, голову отдать, кровь пролить, а не допущу эту столицу, святую мать, бесчестить и срамить! Люди говорят: так где-то бывает, есть плохие епископы, есть пастыри недостойные! Не было их у нас на том кресле, на котором восседал мученик Станислав из Шчепанова, благословенные Винцент, Прандота и Иво! Не было на этой столице ни тени, ни пятна, а сегодня!! Позор!

Янко закрыл глаза.

– Ах! – продолжал он дальше. – Если бы я свою отвагу мог бы влить в других, если бы к нему пошёл весь капитул единогласно сказать: «Мы не хотим тебя, потому что ты – позор, иди отсюда, сын дьявола! Иди, проклятый антихрист!» Убийца с позором бы отступил.

Ксендз Янко вытянул кулак, как бы собирался им ударить невидимого врага.

Возбуждённый, он не заметил, крича, что на последние его слова вошёл ксендз Еремей и, очень спешно сняв шапку, начал шептать с усмешкой:

– Ну что? Ну что? Епископ завтра приглашает к себе на хлеб, на полевку! Что это будет! Вы идёте, отец?

Ксендз Якоб покачал головой.

– Я никуда уже не хожу, в костёл даже не могу.

– А вы? – обратился тот к Янку.

– Как думаете? – спросил с некоторой иронией Янко.

Прибывший смешался.

– Я! Я! – заикался он. – Но я голосую за то, чтобы идти!

Идти!

– Я тоже, – ответил гордо каноник.

Ксендз Еремей живо к нему подскочил, его маленькие глаза горели.

– Да, я пойду, – доложил холодно Янко.

– А другие?

– Думаю, что пойдут все.

Ксендз Еремей вскоре успокоился и вздохнул свободней, казалось, однако, не верит услышанному.

Он добавил потихоньку:

– Раз вы, отец, раз все… Раз решили… я не отстану, иду и я…

Когда это происходило в комнате ксендза Якоба из Скажешова, во дворе епископа кипело и горело каким-то адским огнём. Епископ Павел никогда менее доступным, более гневным, более вспыльчивым не был. Домашняя челядь, постоянно вызываемая и прогоняемая, чаще всего уходила окровавленная и побитая. Никто угодить ему не мог.

Не выезжал он вовсе не охоту, без которой раньше трёх дней не мог обойтись, таскался по пустым комнатам, в костёл не заглядывал, навещающих гостей принимал с лицом хмурым и насупленным. Своих доверенных ругал и показывал им презрение.

Только с несколькими своими приближёнными из капитула, а чаще всего с ксендзм Шчепаном, имел он тайные совещания.

На Вавеле в костёле велел другим себя заменить.

Челядь епископа рассказывала, что с женой убитого Верханца, неутешной в скорби и гневе, в течение нескольких дней происходили такие крикливые сцены, что её, наконец, ночью схватили силой и вывезли. Куда, никто не знал.

Со времени её исчезновения Бета, освобождённая от надзора, стала ещё своенравней и безудержней. Говорят, что, не обращая внимания на людей, она смело по вечерам ходила в дом епископа, а он не имел отваги её выпихнуть.

Смелая женщина брала над ним даже верх.

Из покорной монашки она стала тут самодержавной государыней, а сила её росла с каждым днём и больше её распоясывала.

Челядь должна была слушать знака.

Что же стало с Верханцевой? Гадали по-разному, некоторые утверждали, что её уже, как мужа, людские глаза не увидят.

В тот день, на который гости были приглашены к столу епископа, вся служба была чрезвычайно деятельна. Ксендз Шчепан приказал созвать всех подростков, которые обычно прислуживали у стола, в боковую каморку. С теми он о чём-то долго шептался, науки им давал и не отпустил, пока их какой-то службе не научил.

Когда потом эта своевольная кучка рассеялась по двору, на ладных личиках ребят была видна какая-то особенная радость – как будто намечалась какая-нибудь недостойная выходка. Они останавливались по углам, разговаривая, смеясь, подбочениваясь, и не в состоянии укротить весёлости, которая из них вырывалась. Более смелые, чем когда-либо, они представились своей старшине.

Любопытные каморники епископа, догадываясь о чём-то, напрасно старались из них добыть тайну. Что редко случается с юнцами, они упорно молчали, а смех в углах не переставал.

Другие ломали себе голову, откуда на них напало это веселье и эта спесь, догадывались только, что ксендз Шчепан выдал какие-то тайные приказы от епископа.

К обеду и приёму духовенства делали большие приготовления, хотя гость у епископа и раньше не был редкостью, и только в последнее время не так часто садились к столу и кубкам.

Кроме юношей, правая рука епископа, каноник Шчепан, вызвал и другую челядь к себе, а именно тех, что несли стражу у епископских тюрем.

Тех собрали ночью, а когда после выдачи приказов каноник их отпустил, они не так весело смотрели, как юноши. Разошлись по углам, грустные, вздыхая…

Все эти приготовления к пиру, явные и тайные, казалось, немного успокоили епископа. Он стал более многословным, более послушным, и вынуждал себя показывать хорошее настроение.

Накануне назначенного дня епископ в открытую пошёл вечером двором к Бете. Это все видели, казалось, это его вовсе не волнует. Со времени похищения Верханцевой у монашки всё изменилось; прибавилось вещей и броскости. Доставляли ей, что хотела, а каждый день требовала чего-то нового, и всего ей было мало.

Небольшие усадебные комнаты казались тем прекрасней, что в них накопили то, что только могло обеспечить тогдашнюю роскошь. Бета любила роскошь, как те, что никогда её не имели.

От масел с востока, от дорогих благовоний, которые не жалели, исходил аромат. Ярчайшие персидские ковры лежали под ногами, все стены покрывали шитая обивка и бисер.

После исчезновения Зони свой двор она также умножила, нарядила, хотя обходилась с ним безжалостно.

Не было дня, чтобы одной или двух купелей не велела поставить, а волосы несколько раз приказывала ей причёсывать, всё иначе. Платье также в день часто меняла, наряжаясь всё иначе, всё удивительней.

Лёжа потом на мягком постлании, с руками, положенными под голову, она девушкам велела петь себе любовные песни.

Рядом стояли лакомства, которые она постоянно грызла, всё более иные придумывая напитки и еду, потому что всё ей быстро наскучивало.

Какой-то мятежный дух ничему ей долго радоваться не давал, нуждалась в перемене; желала невозможных вещей, потом с презрением их бросала, а всякая мелочь выводила её из себя, гневила, выжимала слёзы из глаз. Девушки видели её вдруг срывающейся с постели, бегающей о комнатам… плачущей и смеющейся, как бы в приступах безумия.

Такой, с искрящимися глазами нашёл её в этот вечер епископ. Она поглядела на него с тревогой, изучая.

– Ты знаешь, – воскликнула она с горьким упрёком, – ты знаешь! Монастырь мне снится, едва закрою глаза! Слышу наш колокол на хоры и песни этих проклятых монашек… мои собственные. Вижу там себя… Вижу и чувствую, как меня раздетую донага стегают и бросают в тёмную келью и замуровывают навеки.

Епископ пожал плечами.

– Я схожу с ума! – говорила она, прижимаясь к нему. – Не выживу! Эти сны! Эти ужасные сны! Я видела королеву Саломею. Она встала из могилы, бледная, белая, вокруг головы имела золотой, лучезарный круг, смотрела на меня так – а! так! Что меня её взор как копьями пронзил… Тут! Тут! Ещё у меня болит!

И она показала на грудь.

– Я уже не сплю ночью, боюсь этого страшного кошмара… Приказываю петь, сижу, глаза слипаются, сны возвращаются. Днём, когда засыпаю от усталости, то же… Нигде покоя!

Епископ хотел рассмеяться, только его губы скривились, он упал на ближайшее сидение. Она стояла перед ним.

– Я знаю, – продолжала она лихорадочно дальше, – Монашки хотят меня туда назад вернуть… замуровать, убить, может… голодом уморить. Покойная королева, пани моя, она мне никогда не простит. Это был её монастырь, а мы – её детьми. Почему не прикажешь ксендзам молиться, чтобы избавить меня от этих снов? Я не пошла добровольно, я невинна. Ты меня втянул в этот ад… Сама не знаю, где хуже мне было – там или тут.

Она закрыла глаза, затряслась, и затем, опустив руки, начала танцевать по комнате, напевая, смеясь, жестикулируя, вынуждая себя быть весёлой. Это веселье от грусти было очень неприятным. После него она разрыдалась.

– Ведь должно быть какое-то спасение от этих мучительных снов? – спросила она.

Епископ нетерпеливо вскочил.

– Достаточно уже этих глупых снов! – крикнул он. – Я пришёл сюда к тебе на отдых, не на огорчение. Мне нужно счастливое лицо, а не плач.

Бета, слушая, глаза уставила на стену.

Из-за двери с любопытством поглядывали слуги. Она хлопнула в ладоши.

– Ханна! – воскликнула она. – Сюда! Сладкого вина!

При упоминании о вине Павел задумчиво вытянул руку.

– Вина! Подать сюда вина! – повторил он.

Ханна, старшая над девушками, молчаливая невольница с опухшим и синим лицом, покорная, хитрая, боязливая, появилась с позолоченным жбаном и кубками.

Она живо подала напиток сначала епископу, но Бета с гневом схватила кубок первая. Только после неё налил себе Павел и выпил быстро и жадно.

Он встал, подкрепившись, пробуя улыбаться, хотел погладить Бету по лицу, но та, обиженная, ускользнула от него.

Ханна вышла, оставив жбан на столе у стены.

– Это вино, – отозвалась Бета, – оно от снов не помогает, после него они бывают ещё страшнее.

По Павлу видно было, что хоть пришёл сюда по привычке, мыслями был где-то в другом месте. Кокетливые движения и улыбка девушки, настроение которой каждую минуту менялось, развеять его не могли. Вскоре он обновил кубок, прошёлся по комнате, потёр вспотевшее лицо, шепнул с принуждением пару слов и повернул к дверям.

Бета заступила ему дорогу.

– Я боюсь оставаться одна! – сказала она.

– А я дольше тут сегодня не могу быть, – ответил Павел, – у меня другое бремя на голове.

Они поглядели друг на друга – Бета гордо отошла от двери.

– Ну, тогда иди! – сказала она, указывая на неё. – Иди!

Она закусила губы, не договорила…

III

Во дворце епископа была просторная столовая комната.

По обычаю того времени, который соблюдался в больших домах, по кругу были узкие лавки и столы, а места посередине были свободные, для службы. Гости садились только с одной стороны, от стены. В этот день её с особенной заботой устроили для приёма ожидаемых гостей. Челядь внимательно глядела, чтобы белые скатерти, которые постелили, доставали прямо до самого пола.

Несколько раз ксендз Шчепан выходил смотреть, как стол был прибран и накрыт.

У конца, где с обеих сторон сходились бегущие вокруг сидения, для епископа поставили высокое кресло, устланное бархатными подушками.

Было великолепно.

Хотя щедрый и не уважающий деньги, ксендз Павел из Пжеманкова имел с чем выступить по-пански, сам по себе будучи богатым и разбрасываясь костёльными доходами, а на права на них не обращая строгого внимания.

Везде светились тяжёлые серебряные жбаны, некоторые позолоченные, ковшы и кубки, частью серебряные или оловянные, миски, длинные и круглые. У епископа еды было всегда предостаточно, а приправляли её хорошо, потому что он сам и его любимцы отличались обжорством. Охота, обильные богатства капитула обеспечили столу всего, чего только желали.

Из-за границы привезли вино, приправы и лакомства.

При новых людях, чужеземцах, легатах из Рима, которые часто наведывались в Польшу, созывая синоды и с руки папы наводя порядок в костёле, епископ, хоть выступал по-княжески, сдерживался, однако, держась в некоторых границах, не давая себе излишней свободы. Со своим собственным духовенством и приятелями он не обращал ни на что внимания, не боялся никого – делал, что пожелал, а когда пьянел, больше помнил буйную свою молодость, чем сан, к которому теперь причислялся.

Недружелюбное епископу духовенство давно уже не бывало у него, ни в доме, ни у стола. Оно не имело охоты приходить к нему по доброй воле, а когда несколько раз оно не появилось, когда приглашали, не звали его больше.

В этот день происходила необычная вещь – уже через послов знали, что противники Павла все обещали появиться.

Поэтому столы накрыли так, чтобы места для них было достаточно, по правую руку пастыря назначив сидения для тех, что были ему врагами, об этом знали.

Обеды были в то время рано, перед полуднем, стало быть, там уже с рассвета крутились. Епископ, сам открыв двери, несколько раз выглядывал, была ли по его желанию прибрана пиршественная комната… выглядывал ксендз Шчепан, совещался с ним, ходил неспокойный и мрачный, как человек, который, решась на что-то великое, рад бы как можно скорее избавиться от возложенного на него бремени.

Целый отряд противников епископа шёл под началом смелого каноника Янка, который, собрав их у себя и согрев речами, чтобы стояли мужественно, привёл с собой к епископу.

Согласно обычаю, прежде чем сесть к столу, епископ выходил в комнату, приветствовал своих гостей, разговаривал с ними… В эту предобеденную минуту каноник Янко рассчитывал в беседе всю горькую правду бросить ему в глаза.

В назначенный час, когда друзья епископа не все ещё поспешили собраться, вошёл ксендз Янко с несколькими своими товарищами и, не найдя никого, кроме гостей, держащихся от него вдалеке, мерящих его панурыми глазами, сам также со своей кучкой приступил к краю, дожидаясь выхода ксендза Павла, который, как он думал, в любую минуту должен был появиться.

Молчание, прерываемое только звоном жбанов и мисок, которые служба расставляла ещё и поправляла, царило в избе.

Воздух в ней был какой-то удушливый.

Постепенно подоспели другие приятели епископа. Появились уже все, занимая в комнате противоположный угол, вдалеке от каноника Янка, оглядывались к дверям; ожидаемый пастырь не выходил ещё. Челядь уже всю еду принесла на стол, её аромат расходился, щекоча обоняние, – а ксендза Павла не было. Ксендз Шчепан, ожидающий его у двери, в которую он должен был войти, занял место.

Протянулось это более чем, и каноник Янко понял, что рассчитывали на то, чтобы перед едой никакого разговора не было.

Они стояли так достаточно долго, когда наконец каморник отворил со стуком настежь дверь и вошёл епископ, одетый по-пански, с цепочкой на шее, с руками, покрытыми колечками, с гордым лицом, головой, поднятой вверх, со сдвинутыми бровями.

С выского порога, на котором стоял, он поглядел на собрание, чуть поздоровался с ними издалека, а, повернувшись в сторону, где стоял каноник Янко, пробормотал:

– Приветствую, ваши милости, давно не появлявшиеся у меня, приветствую!

Издевательская улыбка сопровождала эти слова.

– Ксендз капеллан Бертольд, – добавил он, – пусть произнесёт молитву.

И, не смотря уже на собравшихся, епископ пошёл прямо, занимая своё место. За ним несли позолоченный таз, кувшин, и полотенца, богато шитые.

Ксендз Шчепан с особливой заботой следил за тем, чтобы все прибывшие с Янком сели вместе по правую сторону от епископа.

Даже те, что ближе других знали Павла и видели его чаще, были поражены необычайным выражением его лица. Казалось, он постоянно сдерживается от вспышки. Жилы на его висках вздулись, руки, когда тот их мыл и снимал перстни, дрожали.

Усевшись, он опёрся на руки и уставил глаза на каноника Янка, который, мужественно сдерживая грозный взгляд, сидел спокойно.

Несмотря на шарканье ногами и шум, какой поднялся, когда гости садились, более внимательное ухо могло уловить какой-то необычный топот и хождение в сенях, точно их занимала толпа людей.

Это не обратило ничьего внимания.

Самые охочие до еды, несмотря на то, что стол издавал изысканные ароматы, мерили друг друга глазами и, точно в ожидании чего-то, – медленно, равнодушно брались за миски.

Епископ не касался ничего, налил себе вина, смочил в нём уста, поглядел вызывающе на Янка.

– Люди говорят, – начал он, – что вы думаете собираться в какое-то далёкое путешествие?

Тот, кого спросили, подумал немного, поднял голову.

– Если бы путешествие оказалось необходимостью и долгом совести, – сказал он, – почему бы мне его не предпринять? Наш капелланский сан велит нам ко всеми быть приготовленными.

Когда так начинался разговор, в комнате стало тихо и, кто как сидел, не один с рукой, протянутой к миске, – так и остался неподвижен.

– Да, – добросил Янко смело, – мы обязаны слушаться до тех пор, пока совесть позволяет.

– Совесть! – засмеялся епископ. – Это широкое поле, бродя по которому, и заблудиться можно. Любой бунт совестью составляется.

Павел, уже дольше сдержаться не в состоянии, весь покраснел и воскликнул громче, поднимая руку:

– Вы! Вы бунтуете против меня!

Каноник Янко, точно был к этому приготовлен, вовсе не смутился.

– Над вашей милостью есть также закон, – произнёс он. – Когда вождь его не слушает, солдат свободен от послушания.

Епископ, весь воспламенившись от гнева, ударил рукой о стол, аж миски и жбаны столкнулись, – но Янко продолжал дальше:

– Капитул установлен для совещания и совместного управления, он имеет свои права и привилегии. Если не все их соблюдают, не моё дело; есть, однако, такие, что будут настаивать на правах.

Когда это говорил, ксендз Янко почувствовал вдруг, что под столом был поражён в ногу чем-то колющим и ранен до крови. Не ожидая этого, он резко вскочил и крикнул. Те, что причины этого движения и крика знать не могли, были очень удивлены, издалека казалось, как бы был приступ болезни или безумие.

Епископ рассмеялся.

– Вы с ума сошли! – воскликнул он. – Смотрите сами!

Есть свидетели, что человек обезумел!

– Я?? – выкрикнул Янко, думая, что поранился о подножку и забывая о боли. – Я? Безумным, может, пожалуй, называться тот, кто на высокой должности забывает о Боге и прав Его не уважает.

– Помешанный! Помешанный! – начали повторять, точно их подговорили, ксендз Шчепан и за ним другие поверенные епископа, вытягивая пальцы к говорившему.

Поднялся один из ксендзев, прибывших с Янком, каноник Андрей.

– Если он помешан, то и мы все такие, – воскликнул он, – потому что мы придерживаемся того же, что и он, также думаем, с ним вместе дорожные саквы взять готовы, – добавил он, вспылив, – в Рим пойдём!

Не договорил он эти слова, когда, поражённый под столом в ногу, вскочил и крикнул. Упал на лавку со стоном боли.

Смех и крики раздались с другого стола.

– Вот, смотрите на явное наказание Божье, – произнёс епископ насмешливо. – Глядите! Всех их враз болезнь великая сломила… Сходят с ума, опутанные дьяволом, те что восстали против своего пастыря и пана. Явный знак, что они виновны…

– Помешанные! Помешанные! – восклицали приспешники с левого стола.

Затем третий из товарищей Янка повернулся к епископу, в воодушевлении восклицая:

– Не мы! Вы бойтесь Божественной кары! Бог терпелив, quia aeternus, допускает преступления, но за них мстит не только в вечной, но и в земной жизни.

Только оратор это произнёс, как тоже начал кричать, обе ноги под столом были поражены гвоздями. Он свернулся на лавке, поднимая их.

Ксендз Янко тем временем пришёл в себя и в свою очередь собирался взять голос, видя, что их коварным предательством в глазах всего капитула хотели сделать безумными.

Но едва он выговорил слово, когда его укололи снова, ещё больней, чем первый раз; он застонал, поднимая руки.

Другие, что пришли с ксендзем Янком, неизмерно встревоженные этим, хотели выйти из-за стола, когда их встретила судьба первых.

Кололи и раздирали им беспощадно ноги так, что смотрящим на эти мучения, движения, подпрыгивания, метания должны были показаться безумными. Они были ими от боли.

С первого стола смех, издевательские крики, тыкания пальцем повторялись всё яростней.

В зале царил шум. Епископ сидел торжествуя.

– От безумных, помешанных, прежде чем дьявол не вызволит, нет другого спасения, – сказал он громко, – только отдать их под бдительную стражу, чтобы не были вредными для людей.

Он кивнул по направлению первой двери, которая тут же открылась, и через неё пирующие увидели вооружённых тюремных стражников и епископских палачей, самую низкую челядь, писарей, батраков, которые, смеясь, с верёвками в руках, стояли, ожидая приказа.

– Связать их! В темницу! – выпалил епископ. – Закрыть на хлеб и воду, пока рассудок не вернётся.

Янко с товарищами, видя уже, какая судьба была им уготована, не говорил ничего. Он и все его товарищи, не теряя мужества, не показывая тревоги, стояли, готовые ко всему.

Это спокойствие предназначенных на мученичество людей привело епископа в отчаяние.

– Связать безумных! Связать! В подземелье! – повторял он, весь трясясь.

Стражники гурьбой вторглись в столовую комнату и с диким варварством людей, которые рады помучить вышестоящих, начали хватать ксендзев, тянуть и бить, хоть те им не сопротивлялись, не защищались от них.

Янко, который сидел ближе других к епископу, оттого, что до него нескоро дошла очередь быть вытащенным из-за стола, имел время поднять к нему руку и крикнуть:

– Великий Бог покарает тебя, пойдёшь на презрение веков, потомков! Amen!

Когда он это говорил, ему снова покалечили ноги, а палач, схватив его за воротник, вытащил стонущего из-за стола.

Однако, прежде чем всех забрали и связали, прежде чем насилие было совершенно, стражники свалили половину столов, комнату забросали посудой, едой, залили вином, поцарапали пол. Через открытые двери вбежала свора псов, жадно хватая остатки еды.

Среди этого замешательства времени прошло достаточно, епископ Павел сидел, смеялся, подстрекал, наказывал паробкам, чтобы узников, не жалея, стегали. Те верёвками, которые оставались у них в руках, били пленников по плечам и головам.

Некоторые падали, тащили их по полу. Так, наконец, собрали всех, а из-под поваленных столов, смеясь, выскочили слуги, которые по поручению и приказу епископа кололи каноников в ноги, чтобы сделать их безумными.

Затем начали собирать осколки, посуду, вытирать пол, заново его посыпать и приводить комнату в порядок, потому что на этом епископское пиршество не должно было закончиться…

Это было только вступление к нему.

Со злобной улыбкой обернувшись к своим, Павел крикнул:

– Ну, теперь уже мы можем спокойно поесть, когда избавились от помешенных!

Некоторые из приближённых смеялись во всё горло, но в душе не один задрожал, думая, что такая же судьба может постичь и его. Подделывали всёлость, которой никто не имел в себе. Епископ мог это угадать, потому что приказал наливать подчашему, а сам, один за другим осушая кубок, давал хороший пример.

Царящий в сенях шум, когда вытаскивали и связывали пленников, постепенно начал смолкать. Румяные мальчики с длинными волосами, с фиглярными улыбками на губах, крутились, прислуживая, приносили новые миски, но разговор, прерванный так трагично, заново завязаться не мог, хоть все были в близком кругу и ничто свободно распустить язык не запрещало.

После смерти Верханца Павел, который нуждался в такой правой руке, а скорее в такой anima damnata, каким был покойный, выбрал себе дальнего родственника, который, подлостью и распутством потеряв всё, два раза осуждённый на смерть, притулился, почти умирая с голода.

Звали его Вит Полкоза, немолодой уже был, от прошлой жизни носил памятку на одной руке, на которой уже ни одного пальца не было. Справлялся оставшимися фалангами. Нос также имел наполовину раздробленный, не в бою, а в корчме, когда его однажды пьяного холопы избили до полусмерти.

Этот Вит, которому ничего не стоило исполнить любой приказ, лишь бы ему от этого было хорошо, уверенный в безнаказанности, а в случае проступка под угрозой тюрьмы, служил епископу, заменяя Верханца. Служил ему как пёс, который не смотрит, на что и на кого лаять.

Ему было поручено вытащить пленников, запереть и поставить около них стражу.

Исполнив это, он появился, уже хорошо напившийся и тем более дерзкий, постоял на пороге, дал знак, а потом сразу на своё место у двери сел. Ни у кого не было желания разговаривать, ему подобало всех развеселить.

Таким образом, зная, что пану больше нравится, он начал:

– На Вавеле все городские каменщики на износ работают.

Пани княгиня приказала разделить стеной дворец на две части, чтобы два пола отделить друг от друга и не подвергать их искушению. Тогда в замке будут два монастыря, чем хвалится её милость.

– И очень! – отозвался епископ злобно. – Князь Болеслав, видя других, наслаждающихся доброй дружбой с женщинами, вероятно, сам захотел бы другой жизни.

– Идёт к тому, – рассмеялся ксендз Шчепан, – что Пясты хотят умереть без наследника. Начало этому положила княгиня Ядвига, отсадив от себя Бородатого, а наша пани направляется по их тропе.

– В самом деле, даже от естественного умножения своего рода воздерживаются, – добавил насмешливо епископ. – У нас их всё-таки достаточно, и чересчур… Один хороший стоил бы этой кучи…

Из-за угла стола выступило смеющееся лицо с прищуренными глазками ксендза Квоки. Носил он это прозвище, под которым его все знали, хотя имел другие родовые имена. Оно досталось ему в награду оттого, что много говорил и на дворе епископа других забавлял.

– Ну что же! – сказал он. – Если бы ваша милость разрешили, для того, чтобы сделать пиршество набожным, как надлежит особам духовного сана, мы на нём могли бы напевать Пястовскую литанию.

Другие от одного упоминания о ней уже начинали смеяться. Епископ вовсе не препятствовал.

Кубки, поспешно наливаемые по кругу подчашим и выпиваемые не мешкая, хорошо приготовили умы к этой насмешливой песне, автором которой был ксендз Квока.

– Нашу литанию! Литанию! – воскликнули из-за стола. – Споём.

Ксендз Квока вылез немного из-за угла, сделал набожную и смешную мину, стиснул руки и громко, церковным образом запел.

– Болеслав Чистый!

– Очисти нас! – отвечали ему хором.

– Благочестивый Болеслав Одоничевич!

– Молись за нас!

– Болеслав Сильный, Зеймовита сын!

– Завоюй нас, если можешь!

– Это бы пригодилось, – вставил епископ.

Тем временем они пели дальше, смеясь и выкрикивая.

– Болеслав Рогатый!

– Не бодай нас ими! – отвечали.

– Если бы ты дал нам сюда своего скрипача, – пробурчал Вит, – тот бы пригодился.

– Малюсенький Болеслав, сын Лысого! – пел Квока.

– Расти постепенно…

– Конрад Черский…

– Не мути нам воду…

– Клеха Конрад Глоговский!

– Женись, раз вылез…

– Конрад Силезский…

– Сиди дома спокойно…

Почти каждый ответ сопровождал всё более буйный смех.

– Братья Пжемыславы и Генрих!

– Пейте пиво Свидницкое!

– На наше кислое не приходите! – добавили другие.

– Хоть бы к нам заглянули, – пробормотал епископ, – не было бы нам с ними хуже, чем сейчас.

– Лешек Чёрный, сын отца сварливого…

– Сиди дома, сиди дома!

– А тут как раз хочет нам на шею дать Болько, не надеясь на потомство, – сказал епископ, – но не сумеет этого!

– Казимир Опольский…

– Расти здоровым!

– Пшемко Познаньский.

– Сиди в своей норе.

– Влодка Куявский, – пел ксендз Квока.

– А когда же им конец будет? – спросил ксендз Павел. – Ты не всех ещё высыпал Пястовичей?

– О, нет! – ответил шут. – Ещё Зеймовита мы имеем на последнюю порцию… а тех в Куявиии и Мазовии десяток.

Смех и разговоры заглушили окончание литании.

– Их достаточно! – говорил автор литании. – Нам не нужно опасатья, что их нам не хватит.

– А это наше несчастье, – подхватил громко епископ. – Всё это почти онемечилось. Есть карлики и недотёпы! Одних жёны держат на поясках, других любовницы. Защищать от татар нас некому, а между собой грызться, биться, сажать в тюрьму, калечить друг друга – предостаточно!

– Святая правда, – добросил ксендз Шчепан, – что если бы мы не имели одной нашей головы в пастыре Гнезненском и силы в епископах, эти края раздробились бы на куски и немцы постепенно бы их проглотили.

При воспоминании об архиепископе Гнезненском по лицу Павла прошлась тень.

– Гнезно! Гнезно! – воскликнул он. – Он в костёле нами командует больше устаревшим обычаем, чем законом.

Моё епископство имело власть, которую из-за медлительности потеряло. Там себе митрополию присвоили. Краков был и должен стать главой этих земель, а епископ его стоять самым первым.

Ему громко поддакивали.

– О! Да, да! Так по-Божьему быть должно.

– И так когда-нибудь ещё будет, – прибавил епископ, – когда мы о том постараемся.

По углам начались более весёлые разговоры. Вит воспользовался этим и потихоньку, хорошо выпивши, поэтому тем более смелый, приступил к своему пану. Он воспользовался свободой этого дня и влил в себя больше, чем когда-либо, но мог также много снести, и пока стоял, никогда сознательности не терял, только когда ложился в кровать, был бесчувственной колодой.

Высмеивая епископа, он подошёл к его уху с рассказом о заключённых в тюрьму ксендзах, как их разместил, запер и кого поставил на страже. Потом ещё тише начал разводить жалобы на Топорчиков, на княжеский двор, Вавель и разнообразных врагов милостивейшего пана. Получил в конце кислый ответ, потому что епископ не хотел, чтобы его подозревали в том, что его кто-либо волнует или мог показаться грозным.

А когда он упирался со своими донесениями, придавая им большое значение, в конце концов пробудил гнев в епископе, который его бранью отправил, и Вит ушёл.

Когда это происходило на одном конце стола, пиршество продолжалось всё более весёлое и шумное. После той насмешливой Пястовской литании ксендз Квока начал загадывать загадки и напевать песенки. Расходился смех, сделался ужасный шум.

Квока пел:

Inter Prandium – Silentium,

Stridor dentium,

Rumor bibentium,

Vox clamantium…

Vociferatio amentium…

Кто-то другой вполголоса запел:

Quid iuvat aeternitas…

Nominis – amare

Nisi terrae filias

Licet et potare!

Но продолжение замерло в закрытых ладонью устах…

По углам и более смелые напевы передавали друг другу на ухо.

Была большая свобода. Епископ рад не рад разрешал, потому что именно этим привязывал к себе. Его любимцам всё было дозволено, но за это должны были слушать, не ворча, и выполнять всевозможные приказы.

Вино почти позволяло забыть о трагическом начале пиршества. Избавились от людей, которые были живым упрёком для них. Епископ, хотя строил из себя весёлого, был беспокоен и раздражён, кричал и отгонял Вита, совещался потихоньку с ксендзем Шчепаном, бормотал сам с собой.

Едва одного отпустил, позвал другого.

– Смотреть, – повторил он Виту, – чтобы кто-нибудь из связанных не вырвался. Они имеют тут знакомых, а может, и приятелей, глупые стражники готовы дать запугать себя или захватить… Стеречь их как зеницу ока! Если бы кто-нибудь смирился, просил, требовал свободы, дать мне знать. И с голоду пусть умирают, раз им мученичества хотелось. Оговаривали меня, что посты нарушаю, пусть за меня на сухом хлебе искупают!

Пиршество протянулось допоздна, но епископ не выдержал до конца. Некоторые из каноников, положив головы на руки, спали, другие, опёршись о стену, с закрытыми глазами и открытыми ртами, дремали и храпели; наконец иные, забыв свой сан, рассказывали мерзкие и грубые шутки.

Чужих не было, поэтому могли позволить себе, а ксендз Шчепан бдил, чтобы их в сумерках с фонарями проводили домой.

Когда епископ встал на следующий день, а Вит пришёл к нему с новостями, первое его слово было:

– Что там мои голубки? Как ночь в новом гнезде провели?

Более трезвый теперь Полкоза качал головой, был хмурый.

– Люди крепкие, – сказал он, – хоть бы кто-нибудь пискнул. Молятся.

– Они смягчатся! – сказал епископ. – Помни мне! Хлеб и вода.

– Знаю, и хлеб дал заплесневелый и воду смердящую, – добавил Вит. – Сделаем, что прикажете, лишь бы мне туда к ним не ходить.

– Почему? – спросил Павел.

– Не знаю почему, страшно мне становится, когда их вижу, – сказал Вит. – Не привык я ничего бояться, ни крови, ни стона, но с людьми, что не жалуются и молятся…

Епископ смерил его суровыми глазами.

– И ты сделался бабой! – пробормотал он.

Затем подошёл ксендз Шчепан, который также должен был знать об узниках. Неспокойный епископ сразу спросил о них – и не получил ответа. Повторил вопрос.

– Нужно больше времени, – отпарировал прибывший, – прежде чем их сопротивление сломится. Сдадутся, хоть, наверное, и небыстро.

– Значит, пусть гниют и подыхают! – прервал его Павел с гневом.

У него была привычка, когда совершал какое-нибудь дерзкое деяние, которое должно было вызвать ужас, наперекор людям показываться публично, доказывая, что ничего и никого не боится.

В этот день также с большим двором охотников он поехал через самые людные улицы и рынок. Гмин и все те, кто встречался пастырю, обычно приветствовали его, останавливаясь и вставая на колени для благословения.

Теперь люди, вместо того, чтобы к нему сбегаться, прятались во дворы и за заборы, и никто головы перед ним не склонил, что его разгневало. Даже несколько монахов, которых издалека он узнал по одеянию: духан с красным крестом, доминиканец и францисканец, – заранее от него в дома скрылись.

В охоте в этот день, хоть любил её всегда, не нуждался для развлечения, но для оскорбления людей. Утешения этого, однако, не имел бы, мог встретиться с ними и показать лицо гордое и дерзкое.

С охоты он также вернулся быстро, потому что и та ему не удавалась; а кого встречал на дворе, бранил, гонял и каждого в чём-то упрекал.

Ксендз Шчепан даже провинился и кисло был отправлен.

Поздно ночью Вит вошёл в комнату ксендза Павла с очень печальным лицом, качая головой.

– Ну вот, – сказал он, – уже с одним, у которого были больные ноги и был слабым, приключилось плохое – час назад умер…

После короткого молчания епископ воскликнул со злостью:

– Тогда пусть его ночью вытащат и похоронят!

IV

В доме епископа, хотя вроде бы плотно был закрыт и охраняем, хоть чужих легко не пропускали в него, хоть живущим в нём было наказано молчание, а предателей никто выследить не мог, – однако, когда что-нибудь случалось, тайны в себе не хранил. Новости оттуда быстро расходились по городу и по свету.

Самые верные слуги епископа, иногда задетые каким-то страхом, беспокойством, огорчением, роптали между собой, порой слух вполголоса выносили из дома. Поначалу этим чудовищным вестям о жизни Павла не верили, потому что никогда никто о подобном пастыре в столице не помнил и не слышал о таком, – наконец эти выходки стали явными, нельзя их было отрицать. Заключение в тюрьму каноников, собирающихся с жалобой в Рим, было явным насилием, и хотя доверенные епископа объясняли его тем, что люди были безумные, помешенные, их слишком хорошо знали, чтобы этому верить.

Вскоре узнали, в каком суровом заключении их держали, и что один из них умер, и хотя ночью его похоронили без всякого обряда и колоколов, дошло это до семьи, и даже в замок к князю.

Умерший, набожный капеллан, был хорошим знакомым княгини Кинги, которая его оплакивала. Князь Болеслав тоже его жалел.

Остальные узники молились, не сдаваясь, терпели, умирали с голоду, а когда Вит их уговаривал, чтобы сдались и просили прощения, отвечать не хотели. Епископ, которому это доносили, был ещё больше разгневан.

Он постоянно повторял:

– Пусть подыхают! Пусть подыхают!

Каноник Янко, настоящий мученик, даже никогда не жаловался, не говорил ни о чём стражникам. На этого, как на предводителя, Павел больше других злился и гневался. Но узник имел силу, данную не всем, вельможный дух в себе, так, что мог даже не показывать, что страдал. Хорошо подобранные палачи, безжалостные, как звери, глядя на них, чувствовали какую-то тревога, не понимали нечеловеческой стойкости, этого спокойствия и ясности на лице.

Другие узники, хоть меньше имели стойкости, послабее, не просили также – сдаться не хотели. Вит навещал их с деланным состраданием, уговаривая, чтобы просили прощения у пастыря, – не отвечали ему.

Когда он изводил Янко настойчивостью, тот спокойно и мягко упрекал его в том, что он взял на себя обязанности палача и мучителя.

Когда эти бедняги сидели взаперти, луминарий капитула, старый ксендз Якоб из Скажешова, как сам себе предсказал заранее, угас благочестиво смертью праведников. Епископ чувствовал в нём недруга, его учёность и благочестие были ему упрёком; он вздохнул свободней, когда узнал о его смерти.

Однажды вечером старец почувствовал слабость, позвал своего исповедника, просил его о последнем помазании, спокойно с ним поговорил и пошёл спать в обычный час. Казалось, что лекарство души и телу возвращало силу.

С утра, когда старый слуга вошёл в комнатку, нашёл его уже стоящим на коленях при ложе, когда читал утренние молитвы. Только его голова была опущена на руки, как если бы уснул, уставший. Но когда время было к полудню, а он не двигался, беспокойный слуга дал знать ксендзам; те, прибыв, застали его уже остывшим, без жизни.

Смерть, должно быть, наступила ещё ночью. Для капитула эта утрата была невосполнимой, для епископа – тайная радость. На его место сразу посадил одного из своих.

Об этой смерти донесли ксендзу Янку, он заплакал, помолился, и хотя в нём потерял опекуна и отца, – не был сломлен.

Так продолжалось до весны, продолжалось до лета. Епископ горел бессильной злобой, а, потеряв уже надежду преодолеть их сопротивление, приказал тайно Виту, якобы без его ведома, тех, что послабее выпускать, дать им сбежать.

Открывали двери, якобы неосторожно, стражники уходили, никто не запрещал вернуть свободу, поэтому они возвратились в свои кельи.

Остался только ксендз Янко и с ним двое самых стойких, к которым Павел имел самое сильное предубеждение, неумолимую ненависть. Окна их камеры выходили во двор. Не один раз ксендз Павел, проходя или проезжая по дороге, слышал их, поющих набожные песни. Эти голоса заново пробуждали в нём гнев, были как бы упрёком насилия.

Он кричал тогда ксендзу Шчепану:

– Пусть подыхают набожные канторы! Вскоре у них этого красивого голоса не хватит.

Тем временем над головой дерзкого собиралась буря. Разными дорогами доходили о нём и его роскоши вести до Рима; архиепископ Гнезненский увещевал, чтобы очистился и объяснился. Он на это гордо отвечал, что никакой вины не чувствовал, отрицал права архиепископа вмешиваться в свои дела.

Князя Болеслава постоянно уговаривали, чтобы он этому распутству и необуздонности положил конец. Особенно непримиримо выступали против епископа оба Топорчика.

Возмущение действительно было великое, роптало низшее духовенство, а что хуже, некоторые подражали пастырю. Он же, чем дольше оставался безнаказанным, тем становился более наглым, ничего не скрывая.

Бета царила над ним, делала что хотела, решалась на всё.

Видели её без вуали в окнах дома, выезжающую в каретах, кони которых и люди были епископа, как она. Знал её уже весь город и показывали пальцами. Выезжала и ходила, возмущая достойных женщин, в конце концов даже на в Вавельский костёл начала ходить, нарядная, протискиваясь к самой решётки и обращая на себя взгляды.

Старший из Топорчиков, Жегота, неустанно искушал князя Болеслава, чтобы грешника прямо приказал схватить, запереть в каком-нибудь замке и послал в Рим отчёт, для чего это сделал.

Легко было послать одного из монахов основанного князем Болеславом монастыря св. Франциска или св. Доминика, как менее зависисых от власти епископа, потому что эти ордена оставались под непосредственной папской властью.

Когда его в этом убеждали, набожный Болеслав, во всём колеблющийся и с тревогой на совести, вздыхал, жаловался, но покуситься на пастыря, на которого права не имел никто, кроме римской столицы, не решался.

Он готов был послать жалобу, самостоятельно посадить его в темницу не хотел. В таком случае, виновен был епископ, или нет, ему грозили проклятье и интердикт. Смиренный по отношению к костёлу, послушный его сын, князь даже слышать не хотел, когда Топорчики вместе с другими уговаривали его выступить смелее.

Возмущение землевладельцев и духовенства в конце концов стало таким явным, что Болеслав начал колебаться. От него все требовали, чтобы разрешил землевладельцев спасать костёл, если сам не хочет выступить.

Возмущение с каждым днём росло, духовенство также несло убытки, потому что казной капитула и епископской Павел распоряжался как своей собственностью, расточая доходы, обменивая земли, самовольно раздавая земли.

Болеслав плакал над этим, но выступить в одиночку не чувствовал в себе сил. Княгиня Кинга смущалась и молилась.

Топорчики, люди храбрые, привыкшие прокладывать силой свою волю, уверенные в том, что за ними стоит духовенство, а то, что намеревались сделать, предпринимали для блага костёла, не уставали уговаривать князя, явно разглашая, что готовы взять это на свои руки и совершить.

Прошёл целый год, начался друой, а епископ не только не изменил режима жизни, но всё меньше его скрывал.

Он хорошо знал, что на Вавеле в благочестивом панском замке плохо на него смотрели, что Кинга, святая пани, избегала встречи с ним, что Болеслав избегал его и закрывался от него; поэтому им назло он рвался в замок, ломился, просиживал, начинал долгие разговоры, кусал в них безоружного пана, безжалостно злоупотребляя своей силой.

Люди, обнаглевшие по примеру пана, подражали ему и позволяли себе в городах, в деревнях безнаказанно терроризировать кметов и землевладельцев.

С Топорчиками, ненависть которых к Павлу была известна, военный двор епископа несколько раз так сталкивался, что доходило до кровопролития. Те, имея всегда преобладжающую силу, людям Павла докучали.

С князем, хоть до открытой войны не дошло, были отношения хуже, чем война, потому что была растущая неприязнь, заметная на каждом шагу, поджидающая только минуты и возможности для вспышки.

Что только делалось на Вавеле, говорилось, планировалось, епископу было солью в глазу. Он громко говорил, что этих онемеченный Пястов следовало выгнать прочь, а более здоровых искать на их место. И то пришлось ему не по вкусу, когда Болеслав своим преемником заранее назначил куявского Лешека, по волосам называемого Чёрным, племянника.

Он гневался на то, что в этом не просили его совета. Лешек по крови от отца Казимира обещал быть храбрым рыцарем, но было правдой, что воспитывался по-немецки, одевался на их манер и охотно окружал себя немцами. Епископ мечтал о преемнике со своей руки, наверное, о ком-нибудь из мазуров, поэтому заранее клялся, что Чёрного к правлению не допустит.

Эти угрозы никому не были тайной, но не много на них обращали внимания.

Приведённый из Куявии Лешек, торжественно провозглашённый приёмным сыном и наследником, женился в Вавеле на Грифине Ростиславовне, русской княжне. В замке состоялась свадьба с праздничными обрядами, с большим великолепием.

Епископ громко угрожал, а в то время, когда прибыл Стефан, король Венгерский, он едва показался в замке, пренебрегая Болеславом, издевательски отзываясь о Лешеке.

Он ездил во Вроцлав, в Силезию, в Мазовию, а Топорчики утверждали, что замышлял какое-нибудь предательство и устраивал заговоры. Иногда эти его поездки продолжались долго. Тогда ехала за ним в крытой повозке Бета, останавливалась там, где он был, или неподалёку от него.

Топорчики, обо всём осведомлённые, угрожали, что это недолго будет продолжаться, а у епископа объявили наоборот, что непутёвых князей Павел вскоре посадит в тюрьму и найдёт таких людей, которые ему в этом помогут.

Возвратившись из последней своей таинственной экспедиции в Краков, епископ, когда, как обычно, просил позвать Вита, которому поручил охрану узников, не скоро его дождался.

Полкоза приплёлся к нему, обвязанный бинтами, хромая, с палкой, и когда Павел приветствовал его бранью, он признался, что, несмотря на его бдительность, во время отсутствия епископа, на двор напали и узников из темницы освободили.

Вит клялся, что защищался до последнего, что его секли, топтали ногами, едва живого бросили во двор. Рассказал, что это было дело Топорчиков, и что с освобождёнными они ушли прямо в Балицы и до сих пор там оставались.

Епископ, неудержимый в своём гневе, услышав о том, начал метаться, словно сразу хотел сесть на коня, гнать на Балицу и отбить узников. После раздумья, однако, он прогнал Вита прочь и – ничего не предпринял.

Только на следующий день он поехал в замок и в таком настроении, что слуги боялись, как бы каким дерзким выступлением против князя он не подверг себя опасности.

Встретившись в прихожей замка с ненавистными Топорчиками, которые специально, может, попались ему на пути, он ворвался в комнаты князя такой гневный, что Болеслав испугался грозного облика.

Никогда Павел не щадил князя, не оказывал ему послушания. Как пастырь и духовное лицо, он чувствовал себя равным ему, вовсе его не боялся, он знал, что светская власть не может над ним ничего, а слишком хорошо знал Болеслава, чтобы его даже в мысли этой подозревать. Бывали в то время примеры посягательства правителей на духовенство, но всегда они несли за это наказание. Поскольку Рим защищал своих слуг.

Даже немецкие императоры должны были подчиняться, боясь молний проклятия.

Эта безнаказанность делала епископа тем более дерзким. Он приехал в замок не как духовный отец, но как враг. По фигуре он теперь был ещё больше похож на военного, чем на священника. Лицо, движения, речь были гордыми, грубыми, насмешливыми.

Увидев его, Болеслав встревожился и не мог скрыть это чувств.

Не боялся он человека, но Божий слуга, наделённый силой с небес, лишил его смелости.

Павел едва склонил голову, останавливаясь перед ним.

– Люди вашей милости, – сказал он жёстко, – наверное, не без вашего ведома и приказа, совершили разбой и нападение на мой дом во время моего отсутствия.

– Отец мой, – сказал Болеслав мягко, – я ни о чём не знаю. Я никакого приказа не давал.

– Не может этого быть, – прямо отрицая, сказал епископ. – Очевидно, что это сделали ваши слуги, Топорчики, приятели, товарищи, любимцы.

Вспышка гнева была такой сильной, что остановила его речь.

– Вы знаете, – начал он, вздохнув, – что такое покушаться на власть, на дом, на челядь пастыря. Это – покушение на его самого. Вы знаете судьбу Щедрого, хоть тот королём был, не как вы, князем. Ни набожность, ни благочестие ваше не спасёт вас от проклятия!

Князь, который до сих пор терпеливо слушал, почувствовал наконец, что в нём волнуется кровь. Мера была переполнена. Он отступил, покраснел, обеспокоенный, но гордый… и сказал спокойно:

– Я даю вам моё княжеское слово, что ни о чём не знал.

– Значит, узнайте теперь, – импульсивно выкрикнул епископ, – когда я вам это говорю, приношу жалобу и требую наказать виновных. Отбили у меня пленников. Кто тут имеет право вставать между мной и духовенством, мне подвластном?

Ни вы, князь Краковский, и даже ни один король, если бы здесь какой был, никто, кроме Бога и римского епископа!

Он грозно это выкрикивал, возвышая голос, Болеслав, склонив голову, молчал. Павел всё больше расходился. Его гневный голос был слышен в соседних комнатах, во дворе. Двор, находящийся там, дрожал от негодования, подхватывая выговоры, которые так дерзко сыпались на их государя.

Молчание князя, терпение, с каким он переносил это нападение, хладнокровие и гордое выражение на панском лице выводили епископа из себя.

– Ваша милость забыли, по-видимому, о том, – продолжал он дальше, – что тут из этой столицы не один из ваших предшественников, когда его пастырь не хотел, должен был идти прочь; что епископы имеют силу, с которой опасно иметь дело. Найдут они поддержку не только в Риме, не только у братии своей, но у землевладельцев и у соседей.

Так кричал епископ, точно хотел вызвать гнев у Болеслава; даже самая холодная кровь от такого бичевания словами должна была закипеть. Болеслав долго стоял немой, водя по комнате глазами.

– Отец мой, – наконец он произнёс с панской гордостью, – вы говорите со мной не как капеллан и пастырь, но как неприятель, который бросает вызов. Слушать вас не хочу и не могу; оъясняться не буду.

– Будете! Вы должны! – воскликнул епископ, не сдерживаясь ещё.

Уже не слушая эти слова, Болеслав, дрожащий от подавленного гнева, подошёл к боковым дверям, отворил их и вышел в дальние комнаты, а двери тут же за ним закрылись.

Епископ, оставшись один, метался ещё в гневе по пустой избе, ходил, ожидая, может, возвращения; наконец, рассудив, что слишком далеко зашёл, потому что самый мягкий из людей вконец потерял терпение, – сел на лавку и хлопнул в ладоши.

Медленно вошёл старый охмистр князя.

– Объявите его милости, – отозвался Павел, – что не двинусь отсюда, не окончив разговора. Пастырь имеет право упрекнуть и напомнить о себе, пусть выйдет!

Ничего не отвечая, старик вышел; прошло какое-то время, прежде чем он вернулся, и в других дверях показался Болеслав.

Епископ значительно остыл. Он встал, увидев князя.

– Не удивляйтесь, ваша милость, – сказал он, – что я вспылил, потому что был обижен. Я не привык к этому и требую для виновников наказания.

– Укажите их, – произнёс Болеслав.

– Общий голос на них указывает, это ваши Топорчики!

– Прикажите доказать это против них, – сказал князь.

Епископ вздрогнул.

– Вы отказываете мне в правосудии? – спросил он. – Хорошо! Я сам его совершу, или кто-нибудь другой.

Сказав это, он развернулся и, не попрощавшись с князем, поспешил ко двору, который его ждал. Миновал Топорчиков, не посмотрев на них. Живо оседлал коня, дал ему шпоры и галопом пустился к воротам.

За ним из предсеней послышался смех…

Вернувшись в свой дом, епископ тут же созвал совет, приказал собираться своим людям, хотел на Балицу идти, но вскоре убедился, что дело будет более трудным, чем он ожидал.

Поэтому на первый взгляд он отказался от него, или, скорее, отложил.

Между Вавелем и епископом отношения были разорваны.

Епископ напал на ту мысль, чтобы стараться заполучить краковских землевладельцев. Слишком поздно. Хотел быть с ними против Топорчиков и князя. Он помнил о том, сколько раз краковское рыцарство выгоняло своих панов, поддержанное пастырем, а новых приводило в столицу.

Так делалось при Казимире и Лешеке.

Но к Павлу люди пристать не могли, не имел в себе ни добродетели, ни авторитета предшественников.

Те, что давали ему себя кормить и поить, с каждым разом узнавали его лучше, не много могли, другие уговорить себя не давали. Двор его так же мало имел значения у людей, как и он сам.

Жизнь шла по-старому, открыто беззастенчивая и разнузданная. Пирам и застольям днями и ночами не было конца.

Бета из усадьбы переехала в сам двор и заняла в нём комнату с фасада.

Некоторые из приближённых Павла бывали допущены лицезреть её облик. Епископ приводил их с собой, приказывали двору петь и плясать при них для развлечения гостей. Окна часто были открыты во время виизитов. Бета, которая поначалу боролась ещё с совестью и монастырскими воспоминаниями, чувствовала себя терзаемой угрызениями и несчастной, постепенно освоилась со своим положением – искала теперь в жизни всякой роскоши, какую она ей могла дать, опьянялась ею.

Павел, который раньше был известен как непостоянный и легко меняющий вкусы, отталкивающий людей, привязался к монашке, а что самое удивительное, давал ей верховодить собой, часто перенося очень болезненные упрёки и брань, не гневаясь. С ней умел быть мягким. По правде говоря, люди пророчили, что это скоро может измениться, но до сих пор неволя завоёванного была всё более строгой.

Когда он вынужден был от неё отдалиться, беспокойный, спешил вернуться, а, едва прибыв, ни на что не обращая внимания, шёл к ней. Потерял всякий стыд.

Бета тоже, хоть обходилась с ним как с пленником, взятым на войне, была ему верна, и её дикая, страстная, животная привязанность, казалось, со временем возрастает.

Эта грешная пара жила в вечном споре, в ссорах, но взаимно нужны были друг другу. Часто из комнат Беты раздавались крики, стоны, брань, но всегда кончалось примирением и ещё более горячей привязанностью.

На следующий день она брала верх, и делала что хотела, он сопротивлялся, возмущался, сдавался в конце концов. Достаточно ей было уставить в него свои чёрные огромные глаза, грозные и пламенеющие, чтобы его побороть и склонить к мольбе. Епископ, не раз уходя униженным, гневался на себя, упрекал себя в непростительной слабости, а когда возвращался к ней, сдавался снова. Малейшие подозрения в измене, в какой-то слабости к женщинам, доводили Бету до ярости.

– Если думаешь так сбыть меня, как других сбывал, – кричала она, угрожая ему, – беда тебе и мне! Беда! Я тебя не отпущу, потому что я ястреб, из когтей которого трупом, пожалуй, выпадет, что они схватили! Не отделаешься от меня, пожалуй, если только убить прикажешь.

При этих угрозах епископ вроде бы усмехался, но немного их боялся. Несмотря на страсть к ней, он, может, давно бы отстранил эту слишком явную любовницу, отдалил и старался укрыть, – но боялся отчаяния и мести. Знал её и знал, что то, о чём говорит, сдержит.

В течение долгого времени Зоня, которую вывезли прочь и стерегли где-то в доме, который вместе с землёй епископ раньше им предоставил, вовсе не показывалась. Но время, казалось, её сильную скорбь успокаивает. Через разных послов она начала объявлять о себе епископу, чтобы ей на свой двор позволил вернуться, обещая ему верно служить. Епископ довольно долго отпирался, наконец, находя её нужной для надзора и службы при Бете, и, сам привыкший к её услугам, позволил вернуться в Краков.

Вдова появилась изменившаяся, постаревшая, похудевшая, кашляющая, с великой покорностью и без упрёка на устах.

Она сразу заняла свои прежние комнаты над челядью и пошла к Бете.

Любимица приняла её гордо и неохотно, памятуя давние споры и ссоры. Но Зоня была совсем другой. Стала служанкой, старалась быть нужной, старалась получить милость. Этим завоевала Бету, а спустя несколько дней уже без неё обойтись не могла. Зоня принесла ей с собой какую-то услужливую весёлость, готовую на всё, чтобы понравиться. Умела говорить, забавлять, подольститься – попала в милость.

Когда никого в доме не было, она приходила к пани с городскими слухами, с разными повествованиями. Смотрела в глаза, угадывала расположение, бросала слова как удочку для проверки.

Для того, чтобы развлечь уставшую, она часто доставала воспоминания из собственной жизни, приключения из жизни Павла, которого через мужа давно знала. Она ловко рассказывала, будто бы без злой мысли, но всегда так, чтобы обвинить епископа в её глазах. Хвалила его именно за то, что, как она знала, её должно было возмутить, за его подлости, женские делишки, жестокости при избавлении себя от жертв, насилие и т. п.

Часто Бета долго молча её слушала, иногда вырывалось у неё слово возмущения или угроза. Так они сблизились друг с другом.

Ксендз Павел, сначала с некоторым недоверием поглядывающий на Верханцеву, вскоре успокоился, так умела перед ним показать себя равнодушной. Поговаривала, что снова замуж готова бы пойти, лишь бы ей человек попался степенный.

Сватался к ней в шутку епископ Вита, но этого, как калеку и пьяницу, не хотела, в шутку угрожая, что найдёт себе молодого парня. Это бы в действительности легко у неё получилось, потому что все знали, что земли имела достаточно и сундуки были хорошо набиты. Многие ей рекомендовались – не отталкивала никого.

Наконец приязнь к Бете стала такой сильной, что Зоня почти постоянно у неё просиживала, а та без вдовы обойтись не могла. Епископ также, заметив, что монашка была теперь более спокойная, рад был, что Верханцева приехала.

Зоня в короткий промежуток времени восстановила прежнюю свою власть и положение на дворе.

При жизни мужа никто её в большой любви к нему не подозревал; даже в непостоянстве её упрекали, хотя больше словами и смелым обхождением с мужчинами грешила, чем в действительности была виновна. Теперь, после смерти Верханца, он постоянно был на её устах – вздыхала по нему и всплакивала. Никто не знал о том, что, когда ещё жила в деревне, подкупив одного из челяди, что был свидетелем смерти её мужа, склонила его показать могилу Верханца в лесу. Ночью она прибыла туда с гробом, нанятыми людьми, велела раскопать могилу и достать из неё останки мужа.

Она имела силы смотреть на почерневший труп и грудь его, широко разбитую. При ней приказала сложить это тело в гроб, повезла на кладбище в деревню, где ксендз, взятый ею, с молитвой похоронил его. Это произошло так тайно, что епископ не знал ни о чём.

Вернулась потом на двор, примиляясь всем.

Вскоре после того как она попала в милость Беты, епископ заметил во второй некоторые перемены. Былая привязанность остыла, она стала недоверчивой, обходилась с ним менее открыто, была грустной.

Былая страсть осталась, но в соединении с каким-то недоверием и презрением. Иногда Бета позволяла себе насмехаться над ним и напоминать ему о давних его делах. А когда Павел, удивлённый, спрашивал, откуда о них знала, отвечала, что о том почти все громко говорили и сороки на заборах стрекотали.

Это шло так медленно, пошагово, невзначай, что ксендз Павел не понял, что возвращение Зони привело к этой перемене. Зоня же, когда он её доверчиво спрашивал о Бете, бормотала полусловами нечто, что заставляло думать, что её следовало опасаться, что монашка была страстной и непостоянной.

Эти попытки остались без результа.

Павел остывал – размышлял. К этому присовокупилось, что всё более угрожающе роптало на него всё духовенство, что жаловались разными дорогами в Рим. Надлежало по крайней мере убрать с глаз явное свидетельство греха.

Но как её было склонить к этому? Как совершить разрыв, о котором говорить, вспоминать даже не позволяла?

Павел спросил об этом намёками Верханцеву, которая ему с улыбкой отвечала:

– Вам ли меня об этом спрашивать? Разве у вас нет отдалённых монастырей? Вышлите куда-нибудь за свет, монашки её запрут и замуруют, что больше солнца не увидит. Что же трудного?

Этим вечером вдова, сидя с Бетой, предостерегла её, что Павел к ней что-то остывает, что должна быть осторожной, дабы её куда-нибудь в отдалённый монастырь на покаяние не сослал, потому что там, наверно, её бы заперли.

Услышав это, Бета вскочила в сильном возмущении, как безумная, страшно угрожая. Зоня должна была её успокаивать, утешая, что с ней не поступит так, потому что ещё её любит, – но всегда с человеком, как он, она советовала быть осторожной. Коварная женщина кончила тем, что следовало взять себе человека, который мог бы в нужде заступиться за неё и защитить. Любовник мог помочь в опасности. При упоминании об этом Бета возмутилась.

– О! Достаточно одного в жизни! – воскликнула она. – Двух иметь не хочу и не буду… Когда у него из глаз предательство вычитаю… защищу себя сама.

V

Лешек Чёрный, которого Болеслав назначил своим преемником, потому что не ожидал потомства, сын известного и бурного характера Казимира Куявского, был мужем рыцарским, заранее приученным к военному ремеслу. Его учителя были немцами, которые в то время в постоянных войнах, в отношениях с западом обладали всеми методами ведения войны, лучшим оружием и большим опытом в рыцарских делах. Хорошее воспитание князей не обходилось без их помощи, в польских усадьбах их было полно.

Много от князей, которые должны были править, много не требовали; их убаюкивали набожными песнями, духовные лица имели верховную опеку над молодёжью, но в формировании ума и знаний не нужны были ей. Знания за правителя должны были иметь канцлер и лекторы, писари и капелланы…

Целая толпа писарей сопровождала князей, та корпела над законом, перелистывала рукописи, разбирала спорные вопросы и помогала разобраться с совестью.

Наука того времени, традиции, история, примеры черпались не из книг, но приходили с живым словом, в разговорах с учёными, которые так любил Казимир Справедливый, в общении с иностранцами, которые много поглядели на мир, хоть также писать и читать не умели.

Князю даже подписываться было не нужно, потому что его печать и свидетели были равносильны подписи, а важные привилегии давали в присутствии серьёзных свидетелей.

Поэтому тогдашнее образование было не хуже, и для нужд времени хватало. Разговоры заменяли чтение. Главным же условием для приготовления к панской, княжеской жизни, было – выучиться всему, что требовало рыцарское ремесло.

Болеслав Кривоустый почти ребёнком на коне сидел, ездил на охоту, сражался уже на поле боя, чтобы завоевать рыцарский пояс. Детьми также учились такие паны метко стрелять из лука, бросать копьё, орудовать саблей и влочной, носить целый день тяжёлые доспехи, на коне сидеть без отдыха неколько часов, недоедать, недосыпать, закаляться.

Самолюбие, желание обогнать других ловкостью и силой, также помогали воспитанию. Росли храбрые воины, а когда войны не было, что редко случалось, они были неутомимыми охотниками.

Охота не раз была боем.

Такими рыцарями бывали кряду почти все князья, начиная от Мешка и Храброго. Трудно им было выседеть спокойно в четырёх стенах, а для охоты огромные пущи были слишком маленькими… Если в лес идти не могли, во дворах себе устраивали гонки, драки, конные турниры.

Даже спокойный духом, любитель мудрости, слушающий так охотно красноречивые рассказы Кадлубка, Казимир Справедливый был великим охотником перед Богом, был им Лешек Белый, а о Стыдливом, муже Кинги, историки написали, что свора собак была для него милейшим подарком.

Так же, как они все, воспитывался Чёрный, который уже в это время славился мужеством. Он был, пишут о нём хроникёры, очень отважен, не позволил себя обидеть, когда вместе с братом Земомыслом напал на собственного отца Казимира ввиду сообщения о том, что мачеха хотела убить их, дабы своему потомству обеспечить наследство после них. Отобрали они у отца Ленчицкие и Серадские и в Серадзе Чёрный потом удержался, дожидаясь на нём обещанное наследство после дяди.

Этот Лешек, мужественный, жадный до боя, страстный охотник, как они все, готовый на коне проводить дни и ночи, а спать в шалашах и палатках, не тоскуя по комнатам, имел тот дивный для своего времени характер, может, ещё примером дяди Болеслава поддержанный, – что женщин вовсе не любил.

Они были ему безразличны, так, что никогда ни на одну не взглянул, скорее избегал их.

Выбирая его своим преемником, Болеслав в то же время сосватал его сразу с Грифиной Ростиславовной, отец которой был тестем короля Венгерского, и теперь просиживал на данном ему уделе в Семигроде. Князь был могущественный и большого значения.

Не спрашивали, наверное, Чёрного, нравится ли ему наречёная, потому что молодая женщина мужчине в самом рассвете сил, согласно тогдашним понятиям, должна была понравиться.

Слишком идеализированной любви у нас не знали.

Рыцарь, воспитанный почти как монах, который знал только своё ремесло, постоянно слышащий от духовных лиц, что женщина сотворена на искушение и погибель рода людского, – поддался воли дяди, мало значения придавая браку.

Когда ему в Краков привезли эту супругу, молодую, красивую, черноокую и золотоволосую в то же время красавицу, которая, долго запертая в тереме, питалась сказками о королевичах, любовными песенками нянек и обещаниями удовольствий, какие должна была вкушать в будущем состоянии, – Грифина весьма удивилась, найдя в том любовнике совсем равнодушного к ней человека. Чёрный не спешил сблизиться с ней и желания любить её не показывал.

Мечтательная, смелая, с горячей кровью, княгиня чувствовала себя очень обиженной, но ей стыдно было жаловаться перед людьми, признаться в позоре, что ею гнушались.

Все женские средства сблизиться с мужем, соблазнения, обратились в ничто. Лешек Чёрный не имел времени любить жену, мешали охота и походы. Давал ей, что хотела, кроме любви…

Это равнодушие тянулось уже целые годы, пробуждая в Грифине всё более сильный гнев, почти ненависть к мужу. Она не смела его выдавать, потому что больше бы себя опозорила, чем его. Заливалась слезами, металась от гнева. Женщины-подружки оплакивали судьбу своей пани, которая мстила им гневом за презрение мужа.

Каким образом весть об этой совместной жизни разошлась по свету, трудно было определить. Некоторые женщины из двора княгини смеялись и в то же время страдали, рассказывая об этом своим любовникам.

Жизнь Болеслава Стыдливого, разлучённого с женой из-за монашеского обета чистоты, навела на мысль, что и Чёрный хотел подражать дяде, но Грифина идти по следам набожной Кинги не имела призвания. Её единственным желанием было иметь семью, воспитывать детей, стать матерью княжеского дома, который должен века править Краковом.

Епископ Павел, который обо всём знал, особенно то, что могло покрыть смехом ненавистных ему Стыдливого и Чёрного, хорошо знал эти отношения и жизнь Лешека с женой.

Однажды, когда княгиня Серадская возвращалась из Кракова, куда до сих пор, по-видимому, ездила жаловаться дяде на равнодушие мужа, в дороге на полуденном лагере встретилась с не менее великолепным, многочисленным и гораздо более шумным кортежем епископа, едущего в Кунов. В Кунове Павел любил пребывать за глазами, за лесами, везя часто и Бету за собой. Враждебные глаза не следили за ним там так усердно, как в Кракове.

Одетый по-светски, в сапогах со шпорами, при мече, с гордой фигурой смелого пана, съехавшись с каретой и лошадьми княгини Грифины, Павел велел своим людям остановиться.

Был полдень, жаркое время, лес тенистый, ручей, текущий среди луга, был очень желанным для лошадей и людей.

Приказав и своим разбить лагерь, смелый как всегда Павел, у которого всегда было хоть отбавляй охоты разыгрывать и раздравать людей, пошёл специально поклониться княгини Грифине. Та, сидя в шатре, гневалась на слуг, чудила, потому что возвращалась из Кракова очень сердитая.

На её молодом, красивом, хоть немного мужского выражения, лице, с чёрными глазами, окружённом светлыми волосами, немного утомлённого слезами и гневом, видно было раздражение, недовольство жизнью, неприязнь к людям.

Епископ приказал объявить ей, что хочет ей поклониться.

Даже слугам поручил использовать русское насмешливое выражение – хочет ей челом бить. Грифина не могла отказать в аудиенции.

Как стоял в дорожной одежде, ксендз Павел пришёл к ней, а так как любил молодых женщин и беседа с ними всегда была мила ему, поздоровавшись с княгиней, он дал усадить себя в её шатре и принял кубок дорожного вина. Смелость никогда его не оставляла. Когда женщины немного отошли, оставляя их одних, всмотревшись в княгиню, которая, стесняясь, поглядела на него, он спросил её как духовный отец:

– Милостивая княгиня! Мне не хочеться верить. Ходят вести, якобы вы хотите подражать благочестивой пани Кинге, а муж ваш – Стыдливому Болеславу? Помилуйте, – добавил он шутливо, – князей нам не хватает! Достаточно мы имеем святых, а в монастырях – монахов и монашек.

Грифина сильно покраснела, оглядываясь вокруг, не подслушивали ли их женщины. Тяжело ей давался ответ, устыдилась, покачала головой, из её глаз невольно брызнули слёзы, слёзы боли и позора…

Епископ это заметил.

– Не обижайтесь на мою речь, – добавил он, – я всё-таки духовная особа. Мне всегда и везде и каждому разрешено говорить правду. Что же это с вами происходит?

Грифина, может, рада была, что есть кому пожаловаться.

Павел, казалось, принимает её сторону. Она колебалась ещё, расплакалась сильней, вытерла слёзы и начала:

– Я уважаю княгиню Кингу, но подражать ей не думала никогда! Я хочу иметь детей. На то меня Бог сотворил, чтобы я матерью была… Я шла замуж, дабы иметь эту радость.

Слёзы прервали её речь.

– А! – прервал ксендз-епископ. – Каменный человек этот Чёрный, раз не сумели добиться его любви. Как же! Имеет он других любовниц?

– Он! – выкрикнула княгиня. – Он! – и пожала плечами. – На что они ему? Лишь бы коня имел и железо сбоку, этого ему за всё хватит.

Хотя ему хотелось смеяться, Павел сделал серьёзную мину.

– Это плохо! – сказал он. – В дядю пошёл, из набожности это делает.

Грифина странно задвигалась, точно и это хотела отрицать.

– Жаль вас, – добавил Павел жалобно. – Но как этому помочь? Другая бы искала себе утешения, не много заботясь…

Княгиня покачала гордо головой.

– У вас так напрасно жизнь пройдёт, – говорил епископ дальше. – Что хуже, свет не знает, кто тут причина, что вы не имеете семьи, падёт на вас позор бесплодия. За что же вы, невинная, должны страдать?

– Посоветуете, что мне делать? – отозвалась княгиня, заламывая руки.

Павел якобы задумался, поглядел к небу, вздохнул. Злость на Лешека дала ему шепнуть Грифине:

– Нужно, чтобы люди знали, что ваша милость невиновны в холодности мужа. Имеете право при людях, при гостях, публично, громко сказать, как муж к вам несправедлив. Сбросьте чепец с его головы, пригрозите, что пойдёте в монастырь.

Княгиня бросила на него боязливый взгляд, потому что запираться в монастырских стенах вовсе не имела охоты.

– В монастырь вы из-за этого не пойдёте, – прибавил епископ, угадав её мысль. – Люди примут в этом участие, жить будете друг с другом, как Бог велел. Но посрамить нужно, пусть все знают, какой он.

Грифина, слушая, казалось, то принимает мысль, предложенную епископом, то её боится. Она что-то невнятно прошептала, что не было ни согласием, ни отрицанием. Павел не настаивал. Он знал, что в такой одинокой женщине, подавленной и грустной, брошенное зерно рано или поздно вырастет.

Он радовался, что этим замутит Чёрному его домашний мир, заставит почувствовать стыд, а Болеславу, которого не выносил, надоест скандальным делом.

Начал потом утешать княгиню, что всё может измениться к лучшему, что Лешек исправится, а Бог благословит её многочисленным потомством. Он стал для Грифины милосердным, сострадательным, чем страдающую женщину схватил за сердце.

Мог ли епископ, духовная особа, серьёзный, умный, посоветовать ей плохое?

Когда обоз княгини собирался двинуться с полуденного отдыха, епископ помог ей сесть на коня, благословил, проводил, а, оставшись один, злобно смеялся…

«Женщина сделает, как я ей посоветовал, – говорил он в духе. – Чёрный будет опозорен. Рыцарству смешным станет…»

Досадить Больку и Чёрному милей всего ему было.

Он не забыл предосторечь княгиню, чтобы не выдавала его, что он ей этим советом пришёл на помощь.

Княгиня ввернулась в Серадзь в высокий замок на Варте и Дзигочове, в пустые комнаты, из окон которых по целым дням смотрела на болота и луга, на Варту, через них протекающую, далёкие леса и достаточны пустынные околицы. Мужа и теперь не застала дома, сбежал куда-то на охоту.

Таким образом, она плакала в одиночестве, а ещё больше, когда он вернулся, и, не зайдя к ней, только через каморника поздоровался. Она приказала проводить её к столу, села рядом с ним, он едва говорил с ней. Её охватывал всё более сильный гнев.

Прошло какое-то время, а в совместной жизни ничего не изменилось, ей в голову приходил совет ксендза Павла, опьяняя её.

Ближе к следующей Пасхи серадзяне собрались с поздравлениями и подарками к своему пану, некоторые из них привезли жён, чтобы поклонились княгине. Приём в Высоком замке был гостеприимный и панский, как каждый год.

Три комнаты заставили столами.

Именно в этот день Грифина, больше рассерженная на Лешека за то, что почти на протяжении целой недели он не хотел с ней говорить, разгорелась таким гневом, что решила его бросить. Хотела это сделать громким, явным, чтобы люди знали, чья в этом была вина. Лешек, чем больше ему навязывалась бедная жена, из-за странного упрямства человеческой природы, с каждым днём чувствовал к ней всё большее отвращение.

Эта настойчивость отбирала у неё всю прелесть женской стыдливости.

Воспитанный по-немецки, много онемеченный, к этой смелой женщине, русинке, гордо упомянающей о своих правах, он чувствовал отвращение, боялся её.

В последнее время она слишком хотела им овладеть, чересчур много распоряжалась в замке. Он слушал её, но тем больше её сторонился. Слезами, быть может, она бы его заполучила, мягкостью – привязала, но этим мужским обхождением, колким, – отталкивала.

Между супругами, хотя явной ссоры не было, были несогласие и холодность, которые делали сближение всё более трудным. Двор княгини Грифиной, состоявший из русинов и венгров, был в постоянных конфликтах с немцами и поляками Лешека.

Днём перед пасхальным съездом землевладельцев в Серадзе княгиня со своим двором была готова к отъезду. Кареты оснастили, коней постягивали, люди готовились к дороге. Готовы были ехать с Грифиной, куда бы она не приказала, хотя бы силой пришлось из замка выбираться, в котором должны были уступать немцам. Женщины втихаря упаковывали одежду, драгоценности и всю экспедицию княгини.

Делалось это тихо. Никто из Лешковых не догадался, что воспоследует.

На следующий день с утра землевладельцы занимали уже весь городок, на окраине которого, выдвинутый к окружающим его болотам, стоял сильный замок, памятный уже заключением в него Земовита и Гертруды.

Он также был построен как для тюрьмы, укреплённый, покрытый, обкопанный, печальный и нагой на своём пригорке.

Чёрный во время праздников оставался дома, чтобы принимать своих землевладельцев. Готовили для них пиршество, потому что целые дни должен был поить и кормить гостей.

Поскольку женщин, которые прибыли с мужьями, чтобы поклониться княгине, было достаточно, Лешек был вынужден вместе с Грифиной сесть в большой комнате на обитых пурпуром стульчиках, как на тронах, и принимать почести подданных.

Грифина в этот день старалась показаться молодой и красивой. Русинки её нарядили, увешали драгоценностями, раскрасили ей немного бледное лицо, а так как была привлекательна и хотела ею быть, действительно красивая и важная она вышла сесть при своём пане на стуле и могла с гордостью глядеть на окружающих. Лешек, видя её такой живой и смелой, отворачивал глаза и опускал их к полу. После поклонов, вступительных речей, сложенных дарах все сразу пошли к столам и женщин сажали отдельно по одну сторону при княгине; мужчин – с другой, за Лешеком. Таков был обычай.

Службу на мужской стороне справляли княжеские слуги; с другой – служебные девушки.

Наливали обильно и умы вскоре оживились, а уста начали открываться. Землевладельцы, смело подходя к своему пану, разговаривали с ним. Речь была не своевольной, но весьма свободной, такой, какой она сегодня уже быть не может, пожалуй, только в холопских хатах на свадьбе, когда люди захмелеют.

Не одна грубая шуточка с мужской стороны перелетала и румянцем покрывала женские лица. Старшие отстреливались им достаточно выразительными словами. Слуги, которым было запрещено смеяться и вмешиваться в панские развлечения, дожны были иногда закрывать свои уста полотенцем.

Началась беседа об охоте, потом о женщинах, что они из-за войны и охоты часто одни дома должны сидеть. Мужчины подшучивали, что порой с этим одиночеством они умеют справиться. Бабы отбивали это, упрекая их, что они также не всегда охотятся на четвероногого зверя.

Во время этих пиров Грифина сидела постоянно мрачная, как будто бы хотела что-нибудь выпалить. Лешек молчал, не очень рад был этому разговору, искоса поглядывал на жену.

Мужья начали всё острей доставать женщин, а постарше и посмелей после мёда всё шире открывали рты. Застольный шум хорошо разошёлся, позволяли друг к другу, точно были не на княжеском дворе.

Затем, когда они так сердечно разговаривают и смеются, потому что там всё было в шутках, каждый кто смотрел на княгиню Грифину, не мог понять, почему она казалась всё более мрачной и раздражённой; когда на минуту стихло, княгиня, которая до сих пор почти не разговаривала, немного поднялась.

– Ну, и мне кое-что о том подобает сказать! – сказала она по-русски. – И я бы нашла что поведать! Ведь шестой год мы живём с супругом. Спросите-ка меня, когда он дома со мной сидит, когда не в лесу и на охоте? Я редко его вижу, а когда вернётся, мне не лучше от этого. Он устал и отдыхает.

А отдохнув, уезжает снова. Всё-таки я не так уродлива и стара, – добавила она, поднимаясь, – чтобы мной мужчина мог гнушаться. А я в самом деле не знаю, почему чепец ношу; потому что мне бы ещё венок руты следовал! Какой меня от отца привезли, такой я и осталась! Но, – воскликнула она, возвышая голос, когда престыженный Лешек опускал на грудь голову, – дольше я этого позора не вынесу.

Сказав это, покрасневшая, срвав с головы парадный чепец, она бросила его на стол перед собой и среди онемевших и удивлённых слушателей она завершила:

– Достаточно уже этой жизни! Достаточно! Я вынуждена жить как монашка, тогда желаю уйти в монастырь. А то, что я сказала правду, я готова подтвердить клятвой; пусть он скажет, лгу ли?

Она повернулась к Лешеку, который сидел, нахмурившись, и молчал; остался недвижим. Слова не сказал.

Кому тяжелей всего с этим было, так это землевладельцам, невольным свидетелям супружеского спора, которого никто не ожидал, никто предвидеть не мог.

Встревоженные женщины, тронутые сострданием, заслоняя себе глаза, вздыхали и стонали. Мужья качали головами, глядя на Лешека, не скажет ли тоже что-нибудь в свою защиту. Чёрный гордо молчал, как будто бы со всем соглашался, лишь бы от жены освободиться.

Грифину это побудило к ещё большему гневу, она тут же встала из-за стола, подняла голову, кивнула своим женщинам, которые за дверями уже ждали её со двором, и вышла.

В столовой комнате сделалось тихо, грустно и землевладельцы не сразу начали разговаривать, чтобы примирить супругов. Но Лешек к этому вовсе не показывал охоты, скорее больше равнодушия, – кусал губы, поглядывая на своих каморников.

Немец Курт, его любимец, подошёл к его уху, наклонившись, объявить, что княгиня приказала запрягать свои повозки, складывать в них сундуки, что её люди, русины и венгры, уже выезжали из замка прочь.

Думали, что князь прикажет жену задержать силой, на что имел право, закрыть ворота, из замка не выпускать.

Немец удивился, когда Лешек, самый безразличным образом в ответе сказал:

– С Господом Богом!

– Баба с возу – колёсам легче! – потихоньку шепнул кто-то из придворных.

Случилось то, о чём мгновение назад никто бы подумать не смел. Во дворе как можно быстрее запрягали повозки, грузили на них раскрашенные сундуки и узлы. Коней выводили из конюшни, а когда некоторые немцы думали вступиться за Лешека, русины с венграми за мечи начали браться.

Легко могло дойти до кровавой разборки.

В замковой столовой возникло приличное замешательство.

Землевладельцы, боясь потасовки, начали выскальзывать, прощаться, забирать жён и выезжать в город. Те, что были одни, без баб, остались до конца, дабы видеть, что из этого вырастет.

Одни спорили, утверждая, что княгиня уедет, другие – что расплачется и останется. Любопытных достаточно высыпало на двор, потому что зрелище было необычное. Под стенами замка кучками стояли немецкие и польские каморники, служба, двор, солдаты, Лешковы охотники, сердясь на пана, смеясь и угрожая венграм.

Землевладельцы смотрели, что будет дальше, а посередине русь и вооружённые венгры, злые, недовольные, ругались, показывали кулаки и как можно быстрей размещали вещи на возах, навязывали вьюки на коней.

Действительно, ни у кого не помещалось в голову, чтобы жена от мужа с таким криком, при стольких свидетелях, бросив ему в глаза чепец, собиралась уезжать прочь. Им казалось, что это только пустая угроза, чтобы вынудить Чёрного к лучшей совместной жизни.

Тем временем примерно через полчаса всё уже было готово, двор сидел на конях, а так как Грифина также всегда ездила верхом, и ей её лошадь привели прямо под сени, к пеньку, который помогал сесть.

Люди прижались ко входу смотреть на диковинку, когда Грифина с завуалированным лицом, с зелёным венком, который ей заблаговременно сплели слуги, в малиновом плаще выехала из замка. Она даже не бросила на замок прощального взгляда, стянула поводья, чмокнула сивому, старый венгр Морош дал знак и вся её свита, возы посередине, всадники на страже, впереди куманы с обнажёнными мечами, двинулись к воротам.

Женщины, девушки, что сидели на возах и ехали верхом, поплакивали немного, оставляя тут своих, оглядываясь на них, прощаясь несмело кивком головы.

Ворота были открыты, потому что пан так приказал.

Только когда княгиня выехала за них, немцы и поляки прыснули смехом и издевательствами, называя некоторых девушек по имени, иные дрознили венгров.

Эта группа взобралась на вал, на стены, преследуя отдаляющийся обоз княгини мерзким шутками. Но тот уходил так шибко, точно рад был свободе и никогда туда уже возвращаться не думал.

Лешек даже не вышел из комнаты. Немцы его, бормоча, окружили. Поначалу каждую минуту доносили ему, что княгиня собирается в дорогу, потом, когда шум и крики дали знать, что она уехала, сосредоточились, беспокойные, при нём. Чёрного этого вовсе не тронуло.

Напротив, могло показаться, что ему сделалось легче, когда узнал об отъезде, и его чело немного просияло. Тем, которые спрашивали его о княгине, он отвечал, говоря об охоте, путешествиях или иных делах. Пирующие снова засели за стол в более узком кругу, начали нейтральную беседу.

На следующий день с утра Лешек двинулся в лес на охоту.

Спустя два дня епископ Павел проездом заехал в Серадзь.

В замок не пошёл, остановившись у пробоща, который, согласно обычаю, должен был обеспечить прокурацию, то есть еду для пана, коней и собак. Епископов и духовных лиц высшей степени прокуровали так приходы и монастыри, а не раз, когда достойный пан ехал с большим двором, отдыхал дольше, объедал страшно пробощей и монахов.

Епископ Павел задржался тут только на короткий отдых.

Он насмешливо спросил о князе.

Пробощ потихоньку рассказал что случилось. Павел прикинулся очень удивлённым, но вскоре начал смеяться над Лешеком, признавая правоту своей жены.

– В Кракове порадуются! – воскликнул он. – Княгине Кинге одной монашкой станет больше, а что если русинка себе отдельный монастырь захочет заложить?

Епископ немедленно отправил посланца в Краков с донесением о Серадской истории, чтобы и там в большой колокол на неё ударили. А били так громко, что эта сцена отозвалась в даже поздних хрониках, переписываемых духовными лицами.

Князь Болеслав, когда ему о том донесли, сильно разволновался, заломил руки, встревожился за Лешека и Грифину, побежал к княгине с жалобой. Никто в этом не догадался о работе ксендза Павла.

Княгиня приняла эту новость спокойно, приписывая поведение Грифины не супружескому спору, но женской набожности и призыву к монашеской жизни, которая для неё была единственным счастьем на земле. Она сама по ней вздыхала.

Она подняла глаза на мужа и сказала:

– Счастливая Грифина! О, если бы мне также можно было сбросить это платье, оставить твои дворцы, пойти, как она, закрыться в монастырских стенах.

Болеслав, который в жене почитал благословенную при жизни женщину, склонил голову в молчании и добавил грустно, вполголоса:

– И ты капельку будешь это ждать, моя милая и святая пани. Я, что закрываю тебе дорогу к счастью, уйду с неё скоро, и ты поступишь, как хочешь.

Княгиня опустила глаза – молчали. Болеслав в душе и на племянника гневался, что жены удержать не сумел, и на Грифину, что осрамила его сына.

В тот же день прибыл Жегота Топорчик с неким сообщением, мол, взятым из уст самой княгини Грифины, что всё это произошло по наущению и совету епископа Павла. Болеслав весь задрожал – чувствовал, что этот удар был нацелен против него.

Терпеливый и прощающий вины, он за короткое мгновение поддался гневу. Из уст его вырвалось:

– Уже достаточно натворил этот епископ! Достаточно! Пора бы наказать его!

Жегота подхватил быстро:

– Милостивый пане, только отдайте его нам… на нашу волю. Кивните! Мы положим конец его беззакониям. На нём уже достаточно грехов, а люди точно рассказывают, что он связался с твоими неприятелями, с Литвой и язычниками и заговоры устраивает. Не запрём мы его – приведёт этих дружков своих на наши земли.

Жегота ждал кивка. Болеслав, однако, сдерживая свой гнев, никакого знака ему не давал, раскрыл руки, посмотрел в небо.

– Милостивый пане! Приказывай! – настаивал Топорчик.

Он долго ждал ответа.

– Не прикажу и не запрещу! – сказал наконец князь, быстро удаляясь.

Жегота потёр руки, сразу побежал с доброй новостью к брату.

VI

Епископ Павел жил тогда в Кунове, в Сандомирской земле, который он любил.

Это имение, принадлежащее Краковскому епископству, было значительное, леса, удобные для охотников, тихий угол, где епископ мог жить как ему нравилось. Кроме громады собственных людей, там за ним никто не подсматривал. Чужие глаза выследить не могли.

Жизнь также он вёл там такую, какая была ему милее всего. Окружал себя избранными, привозил иногда с собой Бету, для пиршества и охоты имел товарищей предостаточно. В костёл и на богослужение ходил, когда ему приходила фантазия, ничего его не вынуждало. Пробощ служил и низко кланялся, обеспечивая всем, что было нужно на дворе.

Дом, в котором в то время размещался ксендз Павел, был построен знаново, потому что туда уже однажды пожаловали татары, однажды были мазуры и спалили всё. Сгорел и старый дом, но это вышло на пользу, потому что епископ приказал вознести новый, и не простой, но как подобает, охотничий дом для большого пана.

Посерёдке поставили большой дом с сенями, по старой славянской традиции; по бокам хаты для службы, коней и собак, сараи и конюшни. Только не было часовни, и хотя костёл стоял вдалеке, ксендз Павел говорил, что его хватит. Особенно епископской охоте там было вольготно, псарни были огромные, чтобы гончим было как в раю; воду, тень и будки имели восхитительные.

Конюшни для лошадей построили тихие, тёплые, тут же с водопоями, чтобы челядь далеко не ходила с ними. Отдельная кухня, на которой хотя бы целого вола можно было изжарить, была широкой. Каждый день также в ней жарились бараны, телята и козы для гостей и челяди. Многочисленная служба всегда там крутилась днём и ночью, потому что в ней должен был непрестанно гореть огонь, как в бане, чтобы накормить голодные толпы.

Уже издалека можно было узнать весёлую усадьбу, ведь есть на свете разные; такие, от которых веет грустью и из которых вырывается радость. А тут было очень радостно, неосмотрительно, без завтра, но по-пански и бойко.

Когда играли трубы, сердце скакало, лошади ржали словно человеческим смехом, счастливые собаки скулили, свидетельствуя, что им тут было хорошо.

Великий достаток, вовсе без счёта, расточительный, притягивал сюда убожество, бродяг, людей, что рады были поживиться за счёт других. Дом также всегда окружали бродяги, которые служили слугам, готовые даже псам прислуживаться, лишь бы получить с кухни объедки, а из бочек хоть дрожжи.

Как сам епископ, который иногда там отдыхал, двор его также выручал себя лишь бы кем, лишь бы не работать.

Мало где так умели жить, как там. Встав с утра, ксендз Павел сразу велел подавать еду, ел и пил со своими, пока не чувствовал себя сытым. За столом с доверенными людьми велись беседы вовсе не благочестивые. Потом осматривали собак и коней; часто он сразу ехал на охоту, а, вернувшись с неё, один ел у Беты, если она там была, или с товарищами.

От богослужений и молитв отделывались быстро – потому что долго на них пребывать епископ не любил.

У стола капеллан быстро читал молитвы, иногда Павел заезжал в костёл, редко пробоща к столу приглашал. Церковное облачение так его тяготило, что в нём в будний день, пожалуй, только по большому перстню на пальце можно было узнать пастыря.

Людям могло казаться, что эта свободная жизнь в Кунове делала его счастливым. Он имел, что ему нравилось, чего желал – а, несмотря на это, ходил чаще хмурый и злой, чем весёлый, а когда порой смеялся, весёлость была какой-то нездоровой, вынужденной, страшной, на дне которой было легко догадаться о желчи. Вино и мёд чаще всего к ней побуждали.

За любую мелочь Павел сердился и гневался, бранился и даже бил. Что вчера хотел иметь, завтра ему уже было не по вкусу. Ссорился с Бетой, не уступающей ему, гонял Вита, издевался над придворными.

По нему видно было, что сам уже не знал, в чём искать того земного счастья, которое от него ускользало. Делал, о чём мечтал, использовал свет, пил сладости, а в нём всё превращалось в полынь и желчь. Он без колебаний пробовал любой запретный плод, объедался ими – но был пресышен, а не сыт…

Чем больше пил, тем сильней распалялась жажда.

Достаточно многочисленный отряд паразитов, что, как мухи к мёду, всегда льнут к богатству, собирался около ксендза Павла. Несколько духовных лиц, которые, как он, были ими только по одежде, не заботясь об обязанностях, несколько землевладельцев, страстных охотников, до чарки и весёлой беседы охочих, Вит для таинственных услуг, челядь, гордая и распущенная, окружали его здесь. Бета имела свой двор: девушек, Зоню, личную челядь.

Капеллан и канцлер сидели для присмотра.

Кроме этого, из околиц Кунова почти каждый день приезжали ближайшие соседи, которых умел приманить кухней и винным погребом. Поэтому никогда там пусто не было.

В деревне стояли двадцать придворных солдат, которые сопровождали епископа в торжественных экспедициях, больше для показухи, чем из нужды.

Случалось, что Павел оттуда на несколько дней и даже больше выскальзывал тайно с небольшим отрядом людей. Куда?

Почти никто не знал.

Особенно ревнивая Бета, подозревая его, следила, расспрашивала, но и она о цели этих экспедиций выведать не могла, и Павел ей ничего о них не говорил. Те, которых он брал с собой, даже спьяну рта не открывали, а чем больше делали из этого путешествия тайну, тем оно больше дразнило тех, которым ксендз Павел довериться не хотел.

С Бетой, хоть зависимая к ней привязанность ещё продолжалась, епископ так обходился, словно она была ему втягость.

Задиристой, резкой женщины он боялся, не зная, может, как от неё избавиться. Во время пребывания епископа в Кунове около двора был такой наплыв бродяг, что ни точно их посчитать, ни рассмотреть их было невозможно.

Откуда и зачем кто приходил, не расспрашивали, кормили тут чернь, прислуживаясь ею, она заполняла двор, тиснулась к кухне, пользовалась ею ленивая челядь.

Значительнейшую часть дня пьяная, служба епископа не заглядывала в глаза этому сброду, не знала, кто там, откуда и зачем забрёл. Не боялись подслушивания и не подозревали людей, с которыми было удобно. Ничто также не скрывали, потому что, как пан, так и челядь чувствовала там себя в безопасности.

Ксендз Павел, когда не выезжал на охоту, долго ночью привык просиживать с товарищами за пивом и вином. Рассказывали друг другу о разных приключениях, Павел любил вспоминать, как шалел в молодости, начиная с Лигницкой битвы и той первой похищенной монашки, которую у него скоро отобрали. Смеялся, хвалясь, что у него её, однако же, слишком поздно взяли.

Подобных дел было много на его совести.

Другим излюбленным предметом разговора были домашние Пястовские дела. С этих Мазуров он на других переходил, предвещая погибель. Особенно Болеславу и Лешеку, потому что этих обоих ненавидел.

После таких ночных пиров днём долго спали, а так как в доме все чувствовали себя в безопасности, ни стражи, ни бдительности никакой не было. Солдаты далеко спали в хатах, пьяная челядь валялась по углам, даже охраны в доме не ставили.

Одного летнего дня, когда ксендз Павел, долго попировав, наконец ушёл в спальню и лёг в кровать, а другие разошлись на сено, и всё во дворе было объято крепким сном, поздним вечером к дому со стороны леса приблизился отряд вооружённых всадников.

Они тихонько окружили здание, поставили часовых, и несколько десятков рыцарей подкралось к той части дома, в которой спал ксендз Павел. Были это Жегота и Оттон Топорчики, которые решились уже на всё, лишь бы однажды взять епископа и его беззакониям положить конец.

Заранее проведав, с какой стороны доступ был наиболее лёгким, когда Павел спал, они вломились через окно, прежде чем крепко спящий епископ проснулся и пришёл в себя.

Людей поблизости не было, спокойная челядь спала в пред-сенях крепким сном, потому что в комнатах ей было душно.

Когда епископ, вскочив, хотел кричать, ему сразу завязали рот, и двое сильных мужчин, хоть он яростно защищался, связали ему верёвками руки и ноги.

Павел, будучи сильным, вырывался, но нападающие заранее знали, с кем будут иметь дело; поэтому приготовились. Руки и верёвки были крепкие, используемые для этого палачи, – бывалые и сильные. Прежде чем епископ опомнился, его уже выбросили через выломанное окно, схватили на руки и несли в повозку.

Неподалёку ждал сильный отряд, повозка, запряжённая молодыми конями, с возницей, какой был нужен.

Напрасно мечущегося епископа бросили в сено, накрыли соломой и Топорчики галопом пустились с ним лесами, запутанными дорогами, бездорожьем к Серадзу. Опасались погони, поэтому так крутились по лесным дорожкам, чтобы трудно было напасть на их след.

Во доме тем временем все спали, никто ничего не слышал, хотя люди Топорчика имели время опустошить комнату епископа и шкатулки, и схватить что получше. Только утром Вит, обходя дом вокруг, увидел выломанное окно, а в нём кусок разорванной ночной одежды ксендза Павла, которая, зацепившись за гвоздь, висела на ушке.

Он тут же вбежал в комнату, а там, увидев ещё более отчётливые следы нападения, забил тревогу.

Все вскочили. Вбежали тогда люди, челядь, гости – страх, удивление, тревога и гнев выплеснулись.

В комнате, в которой спал епископ, сложены было дорогие одежды, стояли сундуки с деньгами и драгоценными камнями; всё это люди Топорчиков расхватали и вынесли. На полу валялся рассыпанный жемчуг и кусочки порванных цепочек.

Вырывая волосы на голове, прибежала с рыданиями, напуганная криками, Бета, которой перед этими людьми не нужно было скрывать, чем был для неё ксендз Павел. Мало кто обращал на неё внимания. Послали за солдатами, приятели епископа с оруженосцами сорвались к коням лететь в погоню за похищенным. Весь Кунов выглядел так, будто на него напал неприятель.

Челядь тем временем, думая, что Павел мог быть убит, или что не вернётся, принялась расхватывать между собой что осталось. Грабил, кто мог, и с добычей убегал в леса. Коней из конюшни, одежду, что было более дорогое из вещей вырывали и уносили. Бета осталась почти одна со своими девками, не в состоянии никого найти, кто бы о ней заботился, потому что и Вит сначала думал о себе. Поэтому она с Зоней, едва выпросив себе простую повозку и коней, связав, что имели, пустились в Краков. Верханцева в дороге молчала, Бета проклинала неприятелей епископа, его, весь свет – теряла голову, сходила с ума.

Тот весёлый и людный дом в Кунове с вечера стал пустым, так что при нём едва несколько старых сторожей осталось. Все были того убеждения, что Павла уже не увидят, потому что враги его где-нибудь его в лесу на ветке повесят.

На это, однако, Топорчики не решились, хоть человек без суда был достоин такой участи. Его защищало священство и сан епископа. Жегота после совещания с братом решил отвезти его в замок на Серадзе и сдать под охрану Лешеку.

Правда, не знали толком, что с ним делать; не чувствуя в себе сил посадить его в тюрьму, должны были сдать его от имени Болеслава Чёрному.

Легко было предвидеть, что, хоть человек этого не заслуживал, за епископа заступится митрополит Гнезненский и наказание это будет коротким и слишком маленьким.

Но Топорчики, а с ними другие враги, хотели стараться устроить так, чтобы злого клеху подержать пару лет под ключом, вынудить к раскаянию и на будущее сделать менее дерзким.

Павел, едва пришедши в себя после первой тревоги и гнева, метался в узах, дергал верёвки, кипя местью, и угрожал смертью. Топорчики, вовсе не обращая на это внимания, бросив его в глубину жалкого возка как колоду дерева, везли с собой в глубь леса. А так как дорога была изуродована ухабами и зарослями, повозка тряслась, верёвки впивались в тело, епископ должен был терпеть страшные муки. Не дали ему ни капли воды, были безжалостны.

Только когда хорошо отдалились от Кунова, заверив, что их уже никакая погоню нагнать не может, они остановились, чтобы дать отдохнуть коням, и развязали ему рот; это принесло ему не много облегчения. Мог только громко кричать и браниться, на что ему отвечали оскорблениями и насмешками.

Жегота, приступив к повозке, подбоченился и начал в глаза его упрекать во всём, что натворил.

– Ты стоишь того, чтобы тебя как пса повесили! – воскликнул он, стоя над ним. – У тебя преступлений больше, чем волос на голове, распутник, убийца, предатель! Но пришёл твой час… пойдёшь в темницу на хлеб и воду, так же, как достойные ксендзы, коих ты посадил в тюрьму и морил голодом. Вкусишь и ты, шутник, неволи!

Пойдёт на тебя в Рим длинный реестр, выпихнут тебя из этой столицы… замуруют где-нибудь в монастырской келье на покаяние или выгонят с палкой нищенствовать.

Ксендз Павел, вынужденный слушать, кипел от злости, но из его уст вырывались только неразборчивые слова:

– Собака… негодяй… разбойник…

На полдороги к Серадзу избалованный человек, что в пуху лежал, изрядно потолкавшись, начал стонать и кричать об боли. Сено и солома разметались под ним, он лежал, ударяясь костями о перекладины и плетённое днище повозки. Синяки становились ранами… Чем громче он жаловался, тем Топорчики громче смеялись и радовались.

Дорога до Серадзя была для Топорчиков гораздо более длинной, чем обычный тракт путешествующих людей. Ехали, избегая проторённых путей, лесами и болотами, подслушивая, высылая на разведку. Не хотели потерять епископа, однажды его взяв.

После долгого кружения днём и ночью, когда им наконец показались городишко и замок на мысе, они с облегчением вздохнули.

Они не имели никакого конкретного приказа от Болеслава и поручения от Лешека, чтобы принял пленника и сторожил; но раз решившись на это, сдержав слово князю, который сказал, что ни приказывает, ни запрещает, на свою голову взяли ответственность, и до конца хотели довести то, что начали.

Опережая повозку и своих людей, Жегота один пустился в замок. Он был душой всего мероприятия, Оттон был только его помощником. К счастью, Лешека он застал дома, отдыхающего после долгой экспедиции и охоты, которые завели его аж в Познань. Только что вернувшись, он осматривался у себя – нетерпеливый уже, когда снова сможет сесть на коня – когда ему сообщили, что Жегота Топорчик прибыл к нему от князя Болеслава из Кракова.

Любимца дяди Лешек сразу приказал впустить к себе.

– Я привёз вашей милости, – сказал, входя, Жегота, – не очень желанного гостя, но надобно его принять, как следует.

Ведь у вас в замке, наверное, комнат с хорошими замками хватает.

Чёрный беспокойно ёрзал.

– Что же это за гость? – спросил он.

– Мы схватили этого негодяя, Павла из Пжеманкова, что звался епископом Краковским, развратника и человекоубийцу, и по поручению князя Болеслава мы сдаём его под вашу охрану.

Лешек, хоть человек мужественный и отважный в иных делах, услышав о епископе, весь задрожал.

– Вы взяли епископа! – воскликнул он. – Вы осмелились на духовную особу! Вы! Князь Болеслав!

– Но этого антихриста в столице епископов дольше нельзя было терпеть, – возразил Жегота. – Нужно послать в Рим, чтобы его низложили и дали нам другого.

Затем во дворе застучало, как раз въезжал воз с пленником.

Лешек, не слушая уже Топорчика, сошёл сразу во двор; увидев связанного Павла, в рваной ночной одежде, наполовину нагого, побледневшего и посиневшего от гнева, он очень забеспокоился.

– Заключить в тюрьму – ничто, – крикнул он, – но вы мне его едва живым довезли.

Он сразу крикнул челяди и приказал перенести Павла в отдельные комнаты, которые после отъезда Грифины были пустыми. Там, не глядя на Топорчиков, не спрашивая их, задетый тревогой Чёрный немедленно повелел готовить постель, баню и развязать верёвки.

Эта безумная скачка на дне повозки очень изменила епископа. Поначалу он в бешенстве кричал, угрожал, теперь, ослабевший, молчал. Глядел сверху, презрительно, не отвечая, даже когда Лешек к нему обратился.

Его вертели, клали его, он сжимал уста, морщился, отворачивался, а на людей, что его так унижали, не смотрел даже.

Более мягкое обхождение с ним Лешека не вызвало благодарности, принял его холодно, как надлежащее ему. Жегота, на прощание бросив ему ещё в глаза болезненную насмешку, попрощался и вышел.

Только когда дверь за ним захлопнулась, Павел пробормотал:

– Ты и твой пан сложите голову!

У дверей и окон поставили стражу, но князь приказал, чтобы с узником обходились мягко. Боялись его. Дал ему слуг, обдумал всякие удобства и, сдав смотрителям, не в состоянии вытянуть из него слова, бросил его.

Топорчики, так хорошо справившись, едва сдали узника, немного себе и коням дали отдохнуть и, не глядя на ночь, поспешили назад в Краков. Нужно было предупредить князя Болеслава, получить от него подтверждение того, что случилось, а это было нелегко. Подлость епископа не отнимала у него его характера, похищение духовного лица, пастыря было всегда угрожающим для тех, что покушались на него.

Но прежде чем из Серадзя они добрались до Кракова, уже некоторые люди из Кунова, принадлежащие к двору Павла, Бета, челядь принесли туда новость о похищении. Затем попала она на Вавель к князю.

Когда капеллан ему донёс об этом, Болеслав побледнел и смешался – потерял дар речи.

– Это не может быть! – воскликнул он взволнованным голосом.

Он уже жалел об этом половинчатом позволении, испугался последствий. Неспокойный, он побежал с этой новстью к княгине Кинге. Из замка постоянно посылали в город за информацией, правда ли было, что рассказывали.

Когда Жегота потом подъехал и пришёл к князю, застал его встревоженным и почти гневным.

Он не имел времени открыть рот, Болеслав спросил его:

– Это правда? Что вы наделали? Ради Бога! На что решились! На меня пойдёт кара за вашу наглость! Я этого не хотел, не позволял, не приказывал!

– Ваша милость сказали, что не приказываете, но не запрещаете. Пора было этого негодяя, который безнаказанно поясничал, научить, что не всё ему может сойти с рук.

– Пастырь! Епископ! – кричал Болеслав. – Пойдут на меня жалобы в Рим, интердикт бросят. Мы будем лишены костёла, месс, молитвы!!

Он заломил руки.

Жегота старался его успокоить.

– Тот, который бы заступился за этого явного грешника, – сказал он, – признал бы себя его соучастником. Всё-таки дела его, на которые смотрели все, очивидны!

– Но он за них он в ответе перед Богом и Высшим Пастырем, не перед вами, – воскликнул всё ещё перепуганный князь. – Где он? Что вы с ним сделали?

– Мы отдали его в Серадзь, под стражу князя Лешека, – сказал Топорчик.

Болеслав схватился за голову.

– Скажут, что это стало по нашему наущению и приказу!

Жегота мгновение молчал.

– Все достойные духовные лица встанут в защиту вашей милости – он был паршивой овцой среди них.

Это не помогло; страдая, Болеслав со стоном упал на скамью и не желал говорить. Движением руки отправил Топорчика.

Княгиня Кинга, равно как князь, больше всего тревожилась о том, чтобы дело епископа не лишило их костёла, богослужения, молитвы. Проклятие и интердикт, эти две страшнейшие угрозы для набожных душ, равные осуждению, висели над ними.

Замок принял траурный внешний вид.

Среди духовенства мнения были различны: одни хвалили и радовались, другие, которые были на стороне ксендза Павла, немедленно побежали с жалобой в Гнезно, к другим епископам, чтобы спасали достоинство.

Капитул, как был разован на два лагеря, так и остался разбитым. Только чуть увеличилось число противников ксендза Павла. Боязливые молчали, предвидя, что его могут обвинить, а его мерзкие дела выдут наружу.

Из Вавеля также отправили капеллана к архиепископу с объяснением, с просьбами, с подарками костёлу.

Эта информация разбежалась по всем землевладельцам, пробуждая самые противоречивы суждения и мнения.

Обвиняли князя Болеслава, но больше дерзких Топорчиков, предсказывая им судьбу того Боживоя, который заключил в темницу в Среме ксендза Павла Позниньского, а позже ему пришлось заплатить за это смертью (1236).

Жегота с братом не только не отказывались от своего деяния, но разглашали о нём, хвалились им, угрожали ещё больше. Через несколько дней, когда Болеслав начал их избегать и показывать холодность, гордые паны, уверенные в себе, потому что среди краковских землевладельцев они стояли первыми, – со двора удалились в Тенчин и Балицу.

Они уже предвидели, что на них падёт вина и кара, но этим пренебрегали. К князю же любовь потеряли и у других её отнимали, рассказывая о нём, что был слабым и править не умел.

В епископском дворце Бета, оставшись одна с Зоней, то плакала, хотела собирать друзей Павла и чуть ли не войско, чтобы освободить его из заключения, то выдумывала самые необычные средства побега. Тогда были на слуху и в свежей памяти такие побеги из тюрьмы, потому что и сам князь Болеслав спасался побегом.

Бета сама собиралась прокрасться к епископу, подкупить людей… послать на разведку шпионов.

Но ни Вит, который вернулся в Краков, и никто из лучшх приятелей ксендза Павла не предложил себя ей в помощь.

Знали замок Серадский как одну из самых мощных крепостей и лучше охранямую, никто не мог решиться напасть на неё.

Верханцева была вполне равнодушна.

– Нечего так его защищать! – говорила она Бете. – Он справится, освободят его! Ты добьёшься только того, что, когда вернётся, или выгонит тебя, чтобы людям закрыть рот, или себе другую поискать. Ты ему уже приелась.

Одного взгляда монашки было достаточно, чтобы закрыть Зони рот – таким грозным взглядом ей отвечала. Ещё красивая Бета имела ту дерзость глаз и речи, которые даёт распущенная жизнь без стыда. Её взгляд говорил, что порвать с ней будет нелегко.

Верханцева должна была молчать.

Она ловко пыталась выполнить какой-то тайный замысел.

Впускала к Бете невзначай каких-то людей, которые хотели ей рекомендоваться, но тех монашка с презрением и гневом выпроваживала. Наконец, догадываясь о каких-то интригах хитрой бабы, начала от неё отворачиваться.

Беспокойная Зоня напрасно пыталась вернуть доверие.

Уже не вдавалась с ней в разговоры, сбывала молчанием, отправляла как служанку. Верханцева тем больше тревожилась, что предчувствовала, что Бета что-то планировала, скрывая от неё.

Однажды она выехала из усадьбы будто бы на прогулку, не желая её брать с собой. Её не было допоздна. Беспокойная Зоня побежала по её каморкам и встревожилась ещё больше, увидев, что шкатулки от драгоценностей были открыты и пусты.

Она не вернулась на ночь, на следующий день её напрасно ожидали. Она сбежала одна, потому что никого к себе не подпускала. Ища следы, Зоня узнала, что драгоценности были заложены у еврея в городе, а из челяди исчезло вместе с монашкой несколько человек.

Других следов вдова не нашла. Поэтому она очень беспокоилась; не от оттого, что лишилась Беты, но оттого, что без неё справиться не могла, а догадаться было легко, что та предпримет освобождение Павла. Тем больше она могла его этим задобрить, что Верханцевой было не на руку.

Действительно, в голову смелой и пылкой женщины пришла мысль осободить Павла. За деньги она подобрала себе людей, которые должны были ей помочь в этом деле. До Серадзя она добралась без препятствий. Там, когда осмотрела замок, стражей, напрасно испоробовав подкуп, намучившись в течение нескольких дней напрасными стараниями, наконец должна была остановиться на том, чтобы переодетой в мужскую одежду пробраться в замок.

Епископа там так не охраняли, чтобы доступ людей был запрещён. Бета подкупила сторожей, её пропустили…

Какой её там встретил приём, она не говорила никому. За дверью слышали повышенные голоса, спор и гнев. После получаса, проведённого в комнате, Бета вышла с покрасневшим лицом, со злыми глазами, и на следующее утро уехала прочь из Серадзя.

Когда она вернулась обратно в Краков, нашла уже свои комнаты занятыми, а всё, что там бросила, – в руках Зони, которая сама в её жилище хозяйничала.

Та должна была тут же идти прочь, произошла крикливая ссора. Она запретила Зони показываться ей.

Монашка, едва вернувшись, немедля начала бегать и крутиться, собирая приятелей епископа, советуясь с ними. Посылала Вита и приказывала ему, точно имела над ним власть.

Верханцева, заметив это, должна была покориться перед своей страшной противницей, умолять её и покорно служить.

Что имела в сердце? Кто знал?

VII

С того времени, как Топорчики схватили епископа Павла, прошёл месяц. Стены Серадского замка ещё охраняли узника, но тот с каждым днём становился смелее. Дела его противников были плохи.

У ксендза Павла в Кракове и его епархии среди тех, что видели его жизнь, были неприятели, те оправдывали и хвалили Топорчиков и князя; но в других землях, подальше от столицы не очень верили в то, что рассказывали о епископе; считали это клеветой. А покушение на духовное лицо вызывало возмущение и ужас!

Все епископы встали на сторону заключённого, а архиепископ Янаш Гнезненский по должности должен был объявить интердикт на весь край, подвластный ему и князю Болеславу.

Не помогли оправдания и просьбы, когда Болеслав всё сваливал на Топорчков.

Одного дня перед самой Пасхой вдруг закрылись все костёлы, затихли колокола, духовенство закрылось в домах, а капелланы князя и княгини с ужасом и слезами объявили, что даже тихой мессы в часовне читать им будет нельзя.

Кинга, поражённая этой страшной новостью, как молнией, упала, плача, на землю.

Такой интердикт, объявленный на всю страну, был в действительности страшной вещью. Церковь отступила от народа, ни в час смерти, ни при рождении, ни на свадьбе не желая быть посредником между человеком и Богом.

Умирали без отпущения грехов, хоронили их без молитв, на пустырях, потому что костёл закрывал освящённую землю кладбища. Не крестили детей, не заключали браков, не подпускали к святыням. Они были заперты.

Во времена такой горячей веры и набожности интердикт был несказанно суровой карой, наисуровейшей, которую какой-либо жертвой нужно было стараться снять с плеч. Сказать по правде, иногда случалось, что более послушные капелланы за закрытыми дверями совершали тайные мессы для маленького кружка, но таких преследовали суровые церковные наказания.

Болеслав при первой вести об интердикте, воскликнул, умоляя о мире.

Хотя о том не говорили в Серадзе епископу Павлу, когда однажды он не услышал костёльных колоколов, легко понял, что за него заступились.

Он пребывал в уверенности, что было так.

Узник сделал физиономию победителя. В этот день он сказал гордо охмистру Лешека, который хорошо с ним обходился:

– Хей! Хей! Не долго вы тут, по-видимому, меня будете стеречь. Мне видится, у меня был такой сон, что вы просить меня будете, чтобы я вас отпустил, и заплатите мне за то, чтобы я отсюда вышел.

Но помни, Вирута, что если бы даже я помирился с ними, от мести ради неё не откажусь. Вспомните вы епископа Павла, не ты, что слуга, но пан твой и Краковское княжество! Этим я не прощу!

Месяц заключения, потому что столько оно уже продолжалось, обособление от людей, перемена жизни, предоставление самому себе немного влияли на дерзкого человека. Он стал серьёзным, более суровым, меньше заботился об удовольствии и комфорте.

Давали ему еды и напитков предостаточно, зная, что их любил, часто того и другого он почти не касался. В течение четырёх недель он постарел больше, чем в течение нескольких предыдущих лет. Часто целыми днями он думал, сидя у своего окна и гляда на луга у Варты, опираясь на руки.

Из прежней гордости он ничего не утратил, может, её ещё прибавилось у него, но гнев и вспыльчивость укрощал и подавлял. Это насилие, совершённое над ним, унижение, какое испытал, сжимали его душу, научили лучше обдумывать средства для достижения своих целей.

Он уже был уверен в скором своём освобождении, когда одного дня объявили ему о прибытии двоих священников из Кракова. Он нагло усмехнулся. Были это пробощ Дзержикрай, которого епископ не любил, потому что тот принадлежал к замковым любимцам, и Вальтер, краковский каноник, друг Павла и ксендза Шчепана.

Ксендз Дзержикрай, как и епископ, происходил из старинной семьи краковских землевладельцев. Более могущественные дома в то время охотно предназначали своих сыновей к духовному сословию, которое вело к власти и давало значение при дворе, равное рыцарскому или ещё больше. Епископы ни на шаг не уступали князьям, церковь представляла настоящее status in statu (государство в государстве) и даже была status supra statum (государство над государством), возвышающейся над всякой светской властью, стоящее на страже Божьих прав, прав, высших, чем государство.

Таким образом, шли землевладельцы в капелланы, в надежде получить те должности, которые изначально получали чужеземцы.

Теперь добивались их местные жители.

Там, где, как у родителей Дзержикрая, было много детей, а собственность была поделена между ними, должна была урезаться, – заранее одевали мальчика в духовное облачение, давали ему костёльный хлеб.

Тот молодой Дзержикрай, которого посылали на учёбу в Болонию и Париж, вернулся чужеземцем, смелым, уверенным в себе и дома превосходил духовенство знанием прав и обычаев общей католической церкви.

Отношения, заключённые с Римом, сохранённые по возвращении на родину, делали его сильным, независимым, нужным многим.

Князь Болеслав держал его при себе, и хотя его ещё не назначили канцлером, обещали ему печать в будущем. Был это человек ловкий, умеющий обращаться с людьми, чужеземным образованием и опытом чувствующий себя выше, чем то духовенство, которое дальше домашней границы не выглядывало.

Фигура была красивой, одежда аккуратной, взгляд быстрым, человек ловкий, который умел приспособиться к людям и минутам; словом, был создан для переговоров в запутанном деле.

Каноник Вальтер, немец, долго жил в Польше и уже был знаком с её языком, но говорил на ломаном польском в необходимости, потому что несколько десятков лет назад выданные Гнезненским архиепископом предписания требовали от духовных лиц знание родного языка. Невзрачный, хитрый, покорный, послушный слуга епископа, рядом с Дзержикраем он казался маленьким и жалким, но в смекалке ему не уступал, а коварством его превосходил. Его покупали подаянием, до которого был жаден, для переговоров с ксендзем Павлом; он обещал старатья смягчить его и хотел выхлопотать приемлемые условия.

Как в Дзежикрае из-под духовного облачения выходил землевладелец, который не стёр в себе независимого характера, какой ему давали род и богатство, так в ксендзе Вальтере легко было узнать немецкого мещанского ребёнка, одетого в сутану для заработка, жадного до прибыли, готового к покорности, щепетильного, и как все, что чувствуют себя маленькими, злого и завистливого в душе.

Когда о них объявили епископу, ему не нужно было угадывать, с чем прибыли, он усмехнулся, прояснил лицо, хотел сразу показать, что заключение его не прибило, что не был ни унижен, ни испуган.

Входящих в угловую сводчатую комнатку, в которой сидел, он принял почти весело.

Дзержикрая, раньше отвратительному ему, он не приветствовал вежливей, чем обычно, но к Вальтеру обратился:

– А, старик! Всё-таки ты выхлопотал позволение меня навестить! Смотри, что паны с епископами делают. Месяц уже сижу в этих стенах на посту, не слыша охотничьей трубы и колокольного звона.

– Скоро окончится эта неволя, – взял голос Дзержикрай, опережая Вальтера. – Что случилось, вышло без ведома и воли князя, который об этом жалеет.

– Хо! Хо! Без ведома! – подхватил епископ. – Говорите это, кому хотите… а не мне. Разве Лешек держал бы меня без приказа дяди?

Дзержикрай немного помолчал, а Вальтер, потирая руки, не зная, что говорить, заикнулся:

– Что стало! Как стало! – сказал он. – Не о чем говорить. Лучше, чтобы это окончилось, и как можно скорее. Нужно примирения и согласия.

– Несомненно! – рассмеялся епископ. – Вы хотели бы, чтобы я, забывчивый, ущерб, какой был мне нанесён, шишки, которые мне набили эти разбойники, когда везли связанного, как скот, предал забвению обиду костёла и достоинства, вышел отсюда, поклонился и вернулся домой молча.

Вы ошибаетесь, ради Бога, вы не знаете меня, – крикнул он, возвышая голос и вскакивая с сидения, – не знаете меня.

Я землевладелец, местный родитель, ксендз, епископ, слуга Божий, ни одному княжескому… не прощу глумления. Нет! Я должен им отомстить.

– На ком же её искать хотите? – отпарировал спокойно Дзержикрай.

– На всех виновных! – воскликнул епископ. – На Топорчиках, на Болеславе, на Лешеке. Не прощу никому…

Вальтер покорно приблизился к нему с подобострастием и начал целовать его руку и одежду.

– Дорогой отец! Дорогой отец! Без гнева… смилуйтесь…

– Как, без гнева? – прервал Павел. – Это гнев святой.

Заступаюсь не за себя, но за всех слуг Божьих.

Так пылко начатый разговор ни к чему привести не мог.

Дзержикрай отступил немного, не теряя серьёзности и спокойствия, повернулся к окну, поглядел в него, как бы разговор вести не хотел, дожидаясь, пока епископ остынет.

Этой минутой воспользовался Вальтер и тайно потихоньку что-то начал шептать Павлу, который внимательно слушал, но на Дзержикрая смотрел, не спуская с него глаз.

Этот шёпот продолжался коротко – а епископ не дал узнать по себе, чтобы на него он произвёл малейшее вечатление.

Вальтер, чтобы не попасть под подозрение, что хотел с епископом по-своему договориться, быстро отступил на пару шагов. Молчание продолжалось приличный отрезок времени.

Дзержикрай равнодушно поглядывал то на комнату, то за окно, наконец, когда эта тяжёлая для всех тишина не прекращалась, а Павел остыл немного, приблизился к нему и мягко произнёс:

– Мы принесли вашей милости слова мира и согласия.

Не отталкивайте их. Вам следует угодить, никто не отрицает.

Давайте поговорим о нём. Князь Болеслав, хотя виноватым себя не чувствует, потому что его расположение было неверно истолковано, неправильно поняли слова, князь, несмотря на это, готов понести наказание.

– Наказание? Какое я ему назначу? – спросил Павел гордо.

– Нет, но на какое вы согласитесь, когда будет договорённость, – сказал Дзержикрай.

– Например? – сказал Павел, гневаясь. – Он должен меня публично простить!

Дзержикрай покачал головой.

– Этого быть не может! – ответил он. – Он не провинился, а достоинство его это не позволяет.

– Как это? Разве в сто раз более сильные цезари, чем он, не склоняли головы перед епископами? А такой маленький князик не мог бы встать передо мной на колени, своим пастырем?

Дзержикрай снова повернулся к окну, промолчал. Вальтер опустил голову, не желая вмешиваться в разговор.

Епископ продолжал дальше:

– Во-вторых, буду требовать примерного наказания двух разбойников, наказания тяжёлым заключением, ликвидацией имущества, отдалением их от двора. Не могу с ними встречаться больше, не должны их видеть глаза мои. Никогда! Я имею право требовать смерти насильникам; пусть благодарят Бога, когда им жизнь дарую.

Не было ответа. Епископ говорил дальше, всё более возвышая голос:

– Разграбили моё имущество, расхватали драгоценности и одежды, потерь на несколько сот гривен серебра или больше… костёлу следует за покаяние…

– Поэтому, когда покаяние уже окупится, – сказал Дзержикрай, – другого требовать не годится. Закон не знает больше одной кары за вину. Два раза не казнят никого.

– Я знаю, что вы знакомы с правом и не напрасно несколько лет провели в Болонье, – прервал епископ, – но у меня моё право записано тут, на груди, не знаю иного, кроме этого. Обиженный, ущемлённый, я не выйду отсюда иначе, как отомщённым.

Вальтер, которого крик епископа лишил смелости, начал бормотать:

– Что касается Топорчиков, главных исполнителей, их должны будут судить. Это не подлежит сомнению.

– Пусть отдадут жизнь! – вскричал епископ, забыв, что требовал только заключения в тюрьму.

– Но вы сами были к ним более милосердны минуту назад, – отозвался Дзержикрай. – Жизнь у них не возьмёте.

Епископ, немного задетый, остро поглядел на говорящего и бросился на своё сидение. Тут же стояли жбан и кубок, он выпил всё и сказал Дзежикраю:

– Вы охотник?

– Нет, – холодно ответил спрошенный.

– Вы охотитесь на юридические уловки в книгах и декреталиях, – добавил епископ.

– К этому я приготовился! – отозвался каноник спокойно.

Поглядели друг другу в глаза. Хладнокровие этого воспитанника Италии немного над Павлом взяло перевес.

Он чуствовал, что против него был не первый попавшийся противник, который превосходил его спокойствием и самообладанием.

– Что же тогда будет? – довольно неловко прервал молчание епископ, потому что был нетерпелив. – Вы прибыли торговаться со мной о моём освобождении. Страна находится и останется под интердиктом, пока не наступит согласие. Не примите моих условий, то князь и княгиня ни пасхальной исповеди, ни отпущения грехов иметь не будут. Вы должны согласиться на то, что я хочу, иначе – ничего!

Князь должен меня умолять публично, с верёвкой на шее.

– Это совсем не может быть, – сказал Дзержикрай, – не может.

– А что будет? – воскликнул епископ.

– Гм! – ответил, вздыхая, каноник. – Если примирение окажется невозможным, а интердикт будет продолжаться, князь и княгиня на время поедут в Венгрию. Дело пойдёт в апостольскую столицу на рассмотрение.

– И вы поедете в неё защищать? – вставил Павел.

– Я или кто-нибудь другой, – сказал холодно Дзержикрай. – Ваша милость останетесь тут, пока оно не разрешится.

Павел сорвался с сидения.

– Хорошо, – сказал он, – я ничуть не уступлю. Князь должен меня публично на коленях умолять. Прощу его только, может, с верёвкой на шее. Топорчики – под топор! Тысячу гривен наказания и наделить костёл землёй.

Он гордо, гневно рассмеялся.

– Это моё окончательное слово!

Каноник взглянул на него и немного подождал.

– От этого не отступлю, – повторил епископ.

Дзержикрай в молчании поклонился, как бы собирался уйти. Вечер был поздний.

Ксендз Вальтер, видя, что он уже направляется к дверям, заколебался, что делать: выйти с ним, или остаться. Епископ давал ему знаки, чтобы задержался. Вальтер с явным опасением остался, глядя на Дзержикрая, который, не запрещая ему доверительной беседы, тут же вышел.

Епископ гневно повёл за ним глазами и, указывая рукой на дверь, воскликнул:

– Хорошо выбрали посла! Это птица, которая знает, как кому петь. Но я разбираюсь в людях и голосах. Хочется ему канцелярства. Своему пану прислуживает!

Он упал на сидение.

Ксендз Вальтер, только теперь освободившись от напряжения, поспешил к ксендзу Павлу с большой нежностью, ластясь к нему, целуя его руки, заламывая ладони, выкрикивая:

– Безбожники! Негодяи! Что они с моим пастырем учинили! У меня кровавые слёзы собираются… Боже милосердный!

Почему в них не ударила молния, когда покусились на помазанника Твоего! Благодарю небо, что жизнь спасена… и здоровье!

Павел резко прервал:

– Не ной! Достаточно, что я исцелился! Но я твёрдый, нелегко меня разгрысть. Из другого бы душу выгнали. Если бы ты видел, каким они меня сюда привезли! Мне в тело въелись верёвки… кровь текла…

Вальтер со стоном закрыл глаза.

– Боже милосердный!

– А я должен им это простить! Никогда! Никогда! Даже если буду вынужден подавить свой гнев, якобы заключить мир, дать будто бы умолять себя! Никогда! Пока я жив, буду преследовать этого непутёвого Болеслава и служку его, Лешека! Выкину этих немцев прочь! Выкину!

Он бил себя в грудь, а Вальтер целовал его руки, усмиряя ярость.

– Вы сказали! – прервал он. – Святое слово! Сделайте видимое примирение, потом поступайте, как захотите. Подчинитесь уговору, чтобы отсюда выбраться, вернуть свободу! Будете сильнее! Да! Да!

Он умолял его, хватая за руки, которые Павел у него вырывал.

– Я говорил, – воскликнул он, – под какими условиями я заключу перемирие. У вас есть повозка…

– На это они не согласятся, – шепнул Вальтер, качая головой.

– Что же они думают дать? – отозвался, вдруг остыв, Павел.

Каноник пожал плечами.

– Мне они всё не доверили, – начал он бормотать, – я этого так хорошо не знаю. Я узнал только из разговора с ним (он показал на дверь), князь не умоляет, потому что своей вины не знает. Топорчиков накажет, но не на смерть. Несколько сот гривен, кусок земли отдадут.

Павел с презрением отвернулся.

Видно было, что он боролся с собой. В самом деле, ему очень хотелось свободы. Для человека, что никогда в городе долго выдержать не мог, сидеть запертому в четырёх стенах несколько недель, не вкушать охоты, весёлых пиров, смеха, свободы, – было почти равносильно смерти.

От одной мысли, что эти окованные двери откроют, уберут стражу, сердце его билось. Проволочка выводила его из себя, когда он чувствовал возможность освобождения.

Он опасался, как бы Дзержикрай его в этом не отгадал и не воспользовался расположением. Это возмущало его и раздрожало.

Ещё около получаса Вальтер вёл с ним беседу, но не добился много. Должен был рассказывать о том, что делалось в Кракове, кто и как принял новость о его заключении, показал себя другом или врагом, защитником его или противником.

Епископ расспрашивал о самых мелких подробностях.

Это так протянулось, что в конце концов Вальтер, боясь подозрений товрища, поспешно выбежал. И так пробыл слишком долго. Обоих послов принимал князь Лешек, но не слишком большое значение придавая всему делу. Не скрывал, что рад был избавиться от узника – хоть исполнял приказы Болеслава.

Дзержикрай держался сдержанно, немногословно, не позволяя расспросить себя ни князю, ни Вальтеру.

Он давал понять, что с епископом уже не надеялся заключить мир.

На следующее утро вошедший слуга дал знать ксендзу Павлу, что краковские ксендзы уже собираются возвращаться. Он как раз сидел за утренним столом и неосторожно бросил от злости на пол нож.

Вскоре появился Дзержикрай, холодный, спокойный, который своим равнодушием мог довести до отчаяния такого человека, как епископ.

– Я пришёл попрощаться с вашей милостью, – сказал он. – Мне очень больно, что мои благие намерения ни к чему не привели.

Кипящий ксендз Павел не дал ему говорить.

– Слушай, ты, магистр и доктор права! – воскликнул он. – Не играй со мной ни в какую игру, потому что я не игрок, не играю – рублю! Терпения Бог мне не дал. Я тут узник, задыхаюсь, хочу отсюда прочь. Говори, что Болеслав мне даёт!

– Отец мой, – сказал со спокойной грустью Дзержикрай, – условия, которые вы нам вчера дали, такие, что я рядом с ними того, что с собой привез, на стол положить не смею.

– Говори! Говори! Ты посол! Всё-таки ничего тебе не сделаю! – воскликнул, метаясь, ксендз Павел. – Говори!

Каноник поднял голову.

– Князь Болько предлагает вам наказать Топорчиков строгим заключением, с ними запрут пособников. Двести гривен серебра и отдать Дзеружную.

Епископ, который слушал, краснея, в конце концов выпалил:

– Никогда на свете я на это не соглашусь! Идите вон!

Идите вон! Предпочитаю заключение!

Услышав это, Дзержикрай низко поклонился. Вальтер, стоящий за ним, сжимал руки, ломал, так, что пальцы трещали, пот лил с его лица, он очень страдал…

– Отец! – сказал он с мольбой, поглядывая на него. – Отец!

– Идите! Идите! Оба Иуды! Искусители проклятые! Ничего из этого!

Дзержикрай вышел, не дожидаясь, Вальтер остался. Епископ в гневе уже ни смотреть на него, ни говорить с ним не хотел.

Вальтер медленно отошёл от порога, дожидаясь, когда позовёт его. Павел дал знак, чтобы шёл.

Но едва дверь за ним закрылась, когда епископ остался один, его охватила такая злость, что он начал дёргать волосы на голове и одежды на себе.

Свобода, месть, тюрьма проскальзывали у него перед глазами. Он уставил в пол глаза, наполненные кровью, стоял ошеломлённый.

– Ради мести! Ради мести я должен на всё согласиться! – сказал он в духе. – Узнают меня! Не знают меня!

Он приблизился к двери, за которой стояла стража.

– Позовите краковских послов! – сказал он сдавленным голосом.

Во дворе были видны их кони, они сами пошли прощаться с Лешеком, которого утомляли визиты, и был зол, что ему оставили узника.

Их вызвали с аудиенции князя. Дзержикрай не показывал радость оттого, что одержал победу. Медленно вышел. Вальтер бежал с весёлыми глазами, ему улыбалась надежда.

Павла они нашли посреди комнаты, он стоял подбочевшись, с гордым и сердитым выражением лица.

– Хочу быть свободным! – воскликнул он. – Не скрываю этого! Говорите ещё раз, какое можете мне дать удовлетворение? Говорите!

– Мне нужно повторить мои слова? – спросил Дзержикрай.

– Не дашь мне больше ничего?

– Даю то, что несу, предлагаю, что мне поверили, – сказал каноник, – от себя, даже если бы был рад, не могу ничего. Не подобает мне теперь с пастырем торговаться.

– А пастырь, схваченный за горло, должен сдаться на вашу милость либо немилость, и принять то, что ему дадите! И благодарить!

Он в гневе вскочил.

– Вы меня знаете, – сказал он, приближаясь к Дзержикраю, – по крайней мере настолько, сколько должны знать: когда на дне моего сердца останется досада, в этой кадке для вас вырастет нездоровое тесто! Вынужденный к перемирию, я приму его, но…

– Это дело вашей совести! – прервал каноник.

Павел злобно усмехнулся.

– Повторите условия, – сказал он.

Посол, глядя на него, начал их перечислять.

– У моего горла нож, – крикнул епископ. – Слышите! Записывайте это мерзкое перемирие… принимаю!

Вальтер подскочил и очень сердечно начал целовать его руки, хотя епископ его отпихивал.

Дзержикрай достал пергамент, приготовленный заранее, и положил его перед епископом.

Он теперь молча согласился на всё, хотя видно было, что гневался, что эта договорённость была для него не примирением, но выходом из тюрьмы.

– Немедленно прикажите, чтобы кони и люди были для меня готовы, – воскликнул он нетерпеливо, – не хочу тут оставаться ни часа по доброй воле.

Он громким голосом крикнул страже, которая появилась в дверях, чтобы дали Лешеку знать, что соглашение было заключено. Эта новость была для него желанной, и сам князь тут же появился.

Хотя обхождение его с епископом было очень мягким и иполненным добродушия, ксендз Павел не меньше его ненавидел. Не простил ему, что согласился быть сторожем его неволи.

Он принял его с гордостью и пренебрежением.

– Мы наконец свободимся друг от друга, – сказал он, – потому что вы мне, милый пане, равно надоедали, как и я вам.

Прикажите отвезти меня обратно в Кунов на моей карете и людей дать. Отдохну там, прежде чем вернусь в Краков.

Лешек сказал что-то об отдыхе в Серадзе.

– Я отдохнул тут уже достаточно! – сказал с издевкой Павел. – Он будет мне памятен.

Они кисло расстались. Епископ продолжал торопить с поездкой в Кунов, хотел ехать один, лишь бы ему дали коня.

Договорившись об условиях с Дзержикраем, он не много обращал на них внимания, Вальтер не мог его развлечь и взять с собой. Занят был весь собой, планами на будущее, местью, свободой, которой нужно было срочно воспользоваться.

Краковские послы ещё собирались в дорогу, когда епископ, не желая сесть за заново накрытый стол, не прощаясь с Лешеком, когда ему дали знать, что люди и кони ждут, выбежал из наружной башни, при которой не было уже стражи, не как священник, но как военный, измученный неволей, спеша к осёдланному иноходцу.

Глазом знатока он осмотрел его, потому что щадить не думал, для него речь только шла, чтобы довёз его до Кунова, хоть бы пал у ворот. Он взобрался на него с юношеской силой, пришпорил и вылетел из замка вытянутой рысью, не взглянув за собой. Те, которых ему дали спутниками, едва могли за ним поспеть.

Глядя на него, когда он выезжал за ворота, они могли отгадать, с каким чувством он оттуда вырывался.

Обретённая свобода была угрозой, которую Лешек понимал, но предпочитал, чтобы он был неприятелем вдалеке, чем пленником под его крышей.

Он вздохнул свободней.

Дзержикрай и Вальтер этого же дня поспешили в Краков, где их тоскливо ожидали, надеясь, что интердикта перед празниками снимут. С дороги ксендз Вальтер был выслан с тем в Гнездо.

VIII

Ксендз Павел вернулся в Краков, открылись снова костёлы, в замке совершили молебное и благодарственное богослужение. В своей часовне набожная Кинга лежала крестом, радуясь колоколам и молитве. К ней возвращалась жизнь… слёзы текли из глаз…

Князь заплатил свой выкуп потерей самых верных друзей.

Поступок Топорчиков возмутил не только их, не одну многочисленную и могущественную семью, но всех краковских землевладельцев.

По приказу князя их обоих схватили, потому что были осуждены на тяжкое заточение в замке. Это было сделано в присутствии родственников и приятелей. Жегота, с горячей кровью, несдержанной речью, громко крикнул:

– Поделом нам, что мы поверили в княжескую милость и веру! Поделом нам! Но мы были бы презренными, если бы после этого позора и обиды остались тут дольше. Наши земли мы продадим, отряхнём пыль со стоп наших – пойдём отсюда прочь… Достаточно иных земель. Силезия для нас открыта.

Пойдём к мазурам, хотя бы на Поморье, лишь бы тут не жить!

Лучше в гостеприимную Чехию, в Венгрию на изгнание, – а здесь нам не быть, не жить!

Эту новость принесли Болеславу, который встревожился и почувствовал боль. Послал к заключённым Дзержикрая с добрым словом, но они слушать его не хотели.

– Княжеского благоволения мы больше не требуем, – сказал Жегота, – за службу благодарим его. Здесь уже для нас нет гнезда, нужно стелить его где-нибудь в ином месте. Милый ксендз-епископ, пусть с ним живёт!

Ксендз Павел же половинчатой местью над Топорчиками удовлетворён не был. Поехал в замок, не благодарить, а угрожать и издеваться. Всё время, что там был, он постоянно рычал, метался, и Болеслав должен был его слушать в покорном молчании. Ни штрафы, ни привилегии не насыщали его, презрительно плевал на то, что ему дали, – и за глаза метал громкие угрозы.

Дом епископа оказался полон людьми, которые хотели его приветствовать, друзья спешили с информацией, с жалобами, с обвинениями. Приятели каноники пели песни триумфа.

У двери оказался и Вит с порубленным лицом.

Первый вечер, словно, чтобы показать, что образ жизни менять не думает, провёл епископ у Беты.

Встреча с ней была иной, чем ожидали. Будто бы сердечная, но холодная. Ксендз Павел считал Бету главной причиной преследования – в уме уже думал избавиться от неё.

Бета встретила его с великой страстью, а он отпихнул её холодом, она отступила возмущённая, гордая.

Часть вечера прошла на взаимных упрёках. Горящее местью сердце Павла не имело места для иных чувств. Эта женщина становилась для него бременем.

Её лицо, красивое ещё, также в этой бурной жизни утратило первую свою девичью свежесть. Страсть запятнала её своими когтями. Запавшие глаза горели, улыбался ещё на губах остаток молодости, но лоб разрыхлили морщины. Похудела, высохла, красивой была, но страшной и грозной, как какая-нибудь отчаявшаяся Медея; как мифологическое существо, дышащее огнём и пламенем, способное принести в объятиях смерть.

Когда епископ возвращался уже поздно к себе, заступила ему дорогу Верханцева. Она поджидала его; старая и сердечная служанка появилась с соболезнованием, со стоном.

С лица, с каким он вышел от Беты, она предчувствовала, что там что-то случилось или случится, – и радовалась этому.

На вопрос о ней Павел сказал, не таясь:

– Мне уже достаточно этой монашки. Рано или поздно нужно от неё избавиться. Не теперь, чтобы не думали люди, что я боюсь их языков. Никого не боюсь, но меня мучает эта злюка. Что мне с нею делать?

– А! А! – начала Зоня, приближаясь и рекомендуясь ему. – Я давно говорила, что пора от неё отделаться. Злая, ревнивая, гордая! Вы имели её уже достаточно!

– Что с ней делать? – повторил епископ.

Зоня покачала головой.

– Не моё это дело – советовать, не моё, – шептала она. – Отосласть бы в монастырь, но примут ли там?

– Выдать её за кого-нибудь? – сказал Павел.

– Она! Но! Не пойдёт и за пана! – воскликнула Верханцева. – Нет… нет…

Прерывистый разговор окончился на том, что Павел повторил:

– Не хочу, чтобы она была здесь! Злая и постаревшая!

Не утешение от неё, а огорчение и мучение. Достаточно меня измучила!

Несколько дней епископ не ходил домой и Бету пускать к себе не велел. Он также был занят днём и ночью, потому что к нему снова шли люди.

Во все стороны он явно и тайно отправлял послов, делались какие-то большие приготовления. Совещания часто кончались ближе к утру, начинались на рассвете. Легко было предвидеть, что мстительный человек готовился к какому-нибудь грозному возмездию.

Бета ходила разгорячённая, отчаявшаяся, заплаканная, когда одного вечера на этих дням вошла Зоня.

– Ну что, голубка моя! – шепнула она тихо. – Вернулся наш пан, но что с ним делается? Как-то изменился! Не узнать человека. Стал другим. Говорить уже с ним нельзя. Когда рассердится, как теперь, никакой ему женщины, на глаза не показывайся!

Напрасно, по-разному подходя, Вырханцева пробовала вытянуть из неё ответ; та смотрела на неё, не понимая, вся в себе.

– Разве я этого не предсказывала, – продолжала вдова. – Он к вам уже сердце потерял. Это давно намечалось.

Упаси Боже, чтобы не в добрый час вас в монастыре не приказал замуровать. Епископ! Монашки должны его слушаться! Я столько света видела! Этот человек не имеет сердца!

Бета расплакалась, отталкивая зловредную пророчицу, пока наконец, сломленная, не попросила у неё совета:

– Зачем долго ждать плохого! – ответила Зоня. – В свет иди, беги, пока есть время! Найдётся не один, кто тебя возьмёт! Потом сможешь ему отомстить и не дать ему покоя! Пусть искупает!

С лица Верханцевой брызгало такое желание мести, такая нелживая злость, что проняла Бету.

– У меня никого нет! Куда я направлюсь? – воскликнула она.

Казалось, Зоня ждала только этого, приблизилась, показывая большую нежность и заботу, тихо начинались совещания.

Верханцева, по-видимому, имела давно составленный план.

Бета была сиротой, она нашла ей единокровного брата, настоящего или нет – только она знала о том, но в милостях в замке и у одного из полководцев Болеслава. Об этом мнимом брате она вспоминала уже не раз, его также приготавливая, чтобы сестру, если бы нуждалась в опеке, взял к себе. Объясняла ему и уговаривала разными способами, что был обязан спасти несчастную.

Этого человека, выбранного Зоней, звали Кжижан, не молодой был, не старый, привыкший целый день сидеть в доспехах и смотреть за слугами, женщин знал мало, только в более весёлые минуты жизни они перед его глазами проскальзывали.

Зоня ему очень нахвалила эту единокровную сестру и старалась пробудить в нём жалость, прежде чем показала её.

Уже седеющий, но крепкий ещё Кжижан, хоть принимал её за сестру, потому что его в этом убедила вдова, предпочёл бы считать её совсем чужой, или дальней родственницей. Он не был против того, чтобы взять её в замок. Он увидел её издалека и она ему очень понравилась.

Бета сначала не хотела его знать.

Брат или нет, он показался ей грубым и слишком простым человеком. Первые попытки подружиться были неудачными.

Кжижан чересчур близко приближался к ней, она хотела держаться от него вдалеке. Однако же был это единственный человек на свете, который её признал, который какими-то узами был с нею связан и связывал Бету со светом.

Верханцева на стороне старалась объяснить холодность Беты, ручаясь, что она будет любить его, как брата; и добавляла с хитрой усмешкой: может, больше, чем брат. Кжижан влюбился. Эту отвратительную для Беты связь сносила она по принуждению, солдат привязывался всё горячей.

Болеславовский солдат также был рад вырвать её у епископа, потому что все жители Вавеля его ненавидели.

Теперь, когда срочно нужно было искать убежище, Верханцева сватала Кжижана – девушка упиралась.

– Лучше не найдёшь, – уговаривала старуха, – он один может тебя спасти. В замке будешь в безопасности. Епископ туда не достанет.

Прошло два дня. Павел уже домой не возвращался. Бета знала, что это означало.

Тем временем Зоня приносила из дома вести, что там что-то замышляют против Беты, что епископ посылал монашек на разведку в монастыри и вёл переговоры со старшей панной на Скале. Неволя, замурованные кельи пугали несчастную, предпочитала уж опеку старого Кжижана.

Она не сопротивлялась. Тут же сообщили ему в замке.

Бета, плача, стала жаловаться на свою судьбу. Не очень красноречивый солдат передёргивался, бил кулаком и готов был на всё. Он имел в Вавеле пару своих комнат при дворе, где Бета могла безопасно спрятаться. Верханцева торопила её. Пугала, угрожала, что схватят, приносила разные слухи – не было времени.

Когда наконец пришлось расстаться с этим домом, с этой жизнью страсти и пытки, в которой Бета привыкла бывать как в пламени, – когда нужно было всё бросить, бежать в неопределённость, она упала на землю со стоном и рыданием.

Чтобы вынудить её уйти с Кжижаном, Зоня напомнила ей о замурованной келье. Кжижан жадно забрал её в замок, радуясь своему счастью, проводил в убогое желище, которое показалось ей страшным и бедным. Бросившись там на ложе, она бездумно провела два дня в горячке и стонах.

Вечером испуганная Зоня побежала к епископу.

– Нет монашки! – крикнула она с порога, ломая руки. – Нет! Убежала! Кто-то испугал её, или предостерёг, или сама почувствовала, что тут уже нечего делать. Последние два вечера ходила, точно её лихорадка трясла.

Павел эту весть принял чуть ли не радостно.

– Сбежала! – повторил он. – Ну, слава Богу!

Верханцева, казалось, радуется этому.

– Вы её ещё не знаете! Она отсюда ушла, но вам покоя не даст.

Епископ улыбнулся, немного удивлённый этой угрозой.

– Что же она мне может сделать? – спросил он.

– Разве я знаю, – забормотала вдова, – кто угадает такую безумную? Она своего не простит.

Павел совсем не обращал внимания на это предсказание, рад был, что отделался от бремени.

Он немедленно приказал опустошить дом и посадил в нём клириков, так, чтобы в случае, если одумается и вернётся, уже некуда было идти.

Прошла неделя, а о Бете совсем слышно не было. Зоня ничего о ней не знала. Прошла другая.

Епископ поехал в Вавель на торжественный праздник сесть на свой трон во время богослужения. Он был в хорошем настроении и с победным лицом. Неприятели не могли выдержать взгляда его глаз. Тем смелей и наглей он глядел, бросая им вызов. Будущее предсказывало ему победу, кровавую, мстительную, такую, какую хотел.

Во время богослужения, когда он бросал взгляды на костёл, густо набитый людьми, взор его падал на толпу, стоящую у решётки пресвитерия. Он испугался – кровь облила ему лицо, которое затем побледнело, как платок.

Напротив него стояла вся в чёрном, в одежде, монашеского покроя, в накидке, подобной той, какую носили монашки, но без креста на лбу, – та похищенная им Бета. Стояла трупом или призраком, бледная, красивая, грозная, с глазами, уставленным на него, глазами того сказочного василиска, который убивал взглядом. Епископ хотел отвести от неё глаза и не мог, грешница приковала его к себе мстительным взглядом, без милосердия, в котором был целый ад.

Тот смелый, ни чем не дающий себя сломить епископ, который бросался на князей и панов, который не уважал ничего, для которого не было ничего святого, – почувствовал в этом взоре, как бы всю силу ада, мощь дьявола, силу более опасную, чем была у него, – власть греха, в котором жил.

Дрожащей рукой он провёл по лицу, отгоняя этот навязчивый кошмар, желая силой обратить взгляд к алтарю. Глаз повернуть не мог – онемели. Женщина стояла как каменная, глядя на него, и глаза её говорили:

– Ты полюбил меня и грех… грех не выпустит тебя из своих когтей. Стою и пойду везде за тобой. Ты мой! Ты моя жертва! Ад ждёт нас обоих, потому что он нас обвенчал.

В эти страшные минуты какой-то галлюцинации монашка превратилась у него в чудовище, волка, стоящего на двух лапах, с открытой кровавой пастью, с глазами, сверкающими огнём.

Чудовище улыбалось, издеваясь над ним, вытянув острые когти. Призрак исчезал и женщина возвращалась снова.

Её красота менялась, прояснялась, рассеивалась и вдруг перевоплощалась в облики чудовищные и страшные. Ему казалось, что слышал пение и вой, стон и смех… Пот холодными каплями стекал по лицу епископа, и когда дьяконы принесли ему служебник, чтобы поцеловал его, он не смел его коснуться губами. Ему показалось, что вместо служебника перед ним раскрытая кровавая волчья пасть и розовый рот монашки, в котором скрежетали белые зубы. Эта пытка продолжалась век.

Когда он должен был подойти к алтарю, этого сильного мужа должны были почти поднимать на руках дьяконы, так качался, ослабевший, и своими силами идти не мог. Он повернулся с благословением к народу… напротив постоянно стоял этот волк и женщина… Дрожащая рука вместо креста сделала грозное движение. Сознание его покинуло.

Эта слабость удивила епископа, который, вернувшись в ризницу, дал раздеть себя, не говоря ничего, только испуганные взгляды бросал по кругу, судорожно вздрагивая и на заботливые вопросы ксендзев не в состоянии даже ответить.

Тихо говорили и разошлась весть, что был болен. Прямо из костёла он приказал везти себя к себе домой. Костёльный двор был ещё полон людей, которые, выходя с богослужения, стояли вокруг разговаривая и оглядываясь.

Когда, держа под руку, выводили епископа, который постоянно ещё с тревогой оглядывался, те, что никогда больным и даже уставшим его не видели, сильно удивились.

Это толковали по-разному. Некоторые духовные лица, люди набожные, говорили, что Бог ему у алтаря каким-то знаком сделал замечание.

Карета епископа, которой предшествовало распятие, двинулась от костёльных ворот, – а ксендз Павел неспокойно рассматривал толпу.

Тут же у дороги, рядом с одетым в доспехи пожилым мужчиной с седеющими усами, стояла женщина в чёрном одеянии, похожем на монашеское. Стояла, будто ждала, чтобы приблизилась карета.

Епископ уже увидел и узнал её издалека, тревога охватила его снова, он хотел крикнуть челяди, чтобы разогнала сборище, но уже было слишом поздно. Он тут же оказалася с глазу на глаз с Бетой, которая уставила в него пылающий, гневный взгляд. Подняла белую стиснутую руку кверху и в присутствии всех погрозила ею епископу. Её белые зубы сжались, точно хотела укусить. Стоящий при ней вооружённый муж силой схватил её под руку и должен был использовать всю силу, чтобы разгорячённую женщину чуть оттащить в сторону.

Павел не мог сдержаться, чтобы не обернуться, и увидел её за собой, она ещё металась, точно хотела за кем-то гнаться.

Может, мало кто из людей это заметил, а никто себе толком объяснить не мог. Женщину принимали за сумасшедшую, её грозные движения – за отчаянную просьбу; но епископ вернулся такой потрясённый встречей в костёле, что, усевшись уже в свою каморку, он долго ещё дрожал, не в состоянии вымолвить ни слова.

Наглость девушки раздражала его и унижала.

Ему было мало дела до людских языков, не скрывал того, что делал, часто специально бросал вызов неприятелю, но так публично подвергнуться жестокому поношению мстительной женщины, вечно бояться встречи с ней, – даже превосходило его силы.

Какой-то суеверный страх, а скорее первая мысль о Божьей мести овладела его умом. Видение этой женщины, которая меняется в волка, её злая, насмешливая, мстительная, улыбка пронимали его дрожью.

Послали за Зоней, которая вбежала тыльными дверями, не предвидя, зачем он мог приказать её позвать в неурочный час.

Она нашла его за столом, вытирающим пот со лба, с синим лицом, с глазами, налитыми кровью.

Некогда красивые его черты, уже несколько лет как значительно изменились. Их линии характерно разлились в какое-то болезненное вздутие, щёки были опухшим и отвисшими, под глазами тяготели раздутые шишки; взгляд имел дикий, белки почти все налились кровью.

Верханцева должна была ждать, пока он к ней обратиться.

– Дьявол! Проклятая! – начал он прерывистым голосом. – Эта бесова дочка… Бета! Смотри же… она здесь. Была сегодня в костёле замка… стояла специально передо мной… как вкопанная… на протяжении всей мессы. Заступила мне дорогу… грозила кулаками. Убить прикажу эту…

Зоня аж к земле припала, иммитируя испуг. В действительности она была рада, что её месть за убитого мужа была так успешна.

Она кричала:

– А! А! Иисус наисладчайший…

Едва могла скрыть свою победу.

– Она! В замке? Откуда взялась?

– Прикажу схватить её! Искать, вывезти! – воскликнул епископ. – Вит пусть идёт, следит и с камнем на шее бросит проклятую ведьму в Вислу. Убить её, утопить!

– А где же её искать? – прервала Верханцева хитро. – Город большой, где-нибудь спрячется…

– Ты, Вит… вы должны найти её! Послать людей! – крикнул Павел. – Одна такая негодяйка, чтобы упрекала и грозила.

Говорил он это и метался. Услышав крик, Вит, который всегда имел свободный доступ, вбежал в каморку. Епископ повернулся к нему.

Вит, хотя молчал, знал уже, где была Бета.

– Этот бес, этот бес! – возмущался Павел. – Она вступила на мою дорогу… была в костёле и на кладбище.

Полкоза сделал гримасу, так что его отвратительное лицо приняло выражение ещё более чудовищное, чем обычно.

– Распутница! – воскликнул он. – Верит в то, что ей дал опеку полубрат, или псубрат Кжижан, коий находится у князя в замке. Она там у него, я уже знаю!

Епископ начал остывать; кивнул Виту, чтобы приблизился.

– Иди к этому Кжижану, – воскликнул он, – скажи ему, пусть держит её, коль хочет, но как пса на привязи… Покажется мне на глаза, пусть знает, что моя рука и в замок дотянется. Убить прикажу… схватить из-под носа князя.

Вит, слушая это, невольно покачал головой, как бы не верил.

– Сделаю это! – подтвердил Павел, хмурясь.

– Это было бы трудно! – отпарировал Вит. – В замке их больше, чем нас всех, и бдительные.

Не обращая на это внимания, епископ добавил:

– Пригрози Кжижану, слышишь! Силой или иначе я своего добьюсь.

Полкоза потирал голову.

– Такое дело, – отозвался он, – лучше бы бабе, чем мне, доверить. Кжижан сердитый, я тоже, от слова к слову, без шишек бы не обошлось.

Верханцева быстро вставила:

– Только меня туда не посылайте! Я не пойду!

– Тогда пошли дьявола! – крикнул епископ злобно. – Делайте, что хотите, чтобы я от этого дьявола свободным был!

Приближалось время, когда епископ должен был показаться гостям. Сделав лицо так, чтобы гнева на нём видно не было, он вышел мрачный.

Вит и Верханцева остались в коридоре, поглядывая друг на друга.

– Ну, – буркнул Полкоза, – думайте, что делать…

– Не моё дело, – отпарировала Зоня, – ты голову напрягай. Я знать не хочу.

И, ударив дверью, она выскочила. Она давно не была так счастлива.

– Ха! – воскликнула она в духе. – Пришёл наконец мой час, то, что я давно ждала. Пусть теперь разбойник бесится. Я думаю, что ни Вит и никто её не коснётся. Будет стоять у него в глазах, будет переступать дорогу. Не найдёт от неё покоя.

Поделом тебе!

Епископ, оказавшись в кругу своих приятелей, почувствовал себя свободнее, к нему вернулись его смелость и развязное настроение.

Он шёл к столу, подбадривая, чтобы все были друг другу рады. Его рот не закрывался, а так как о том, что его задело, говорить не мог, приступил к своим излюбленным издевательствам над князьями, их обычаем, двором, над Лешеком и женой его. Ему помогали другие, кто что мог добавляя про князя Болеслава и тех, кого они больше любили.

Самые большие, однако, неприятели князя не много могли его упрекнуть, государь был набожный, тихий, справедливый, хоть не всегда легко видел, что было правильным.

Жаловались, что его легко было подкупить, но этот мнимый подкуп не означал никакого подарка, только смирение и доброе слово, пробуждающее милосердие.

Не смели его также упрекать в отсутствии рыцарского духа, потому что, хотя столько раз ему приходилось скрываться от татар, не имея сил выступить против них, в экспедиции на Яцву, в которой он истребил всё это племя, дал доказательства великого мужества и стойкости.

У стола епископа те, кто сам подстрекал к тому, чтобы Топорчиков сурово наказали, теперь кричали на Болеслава, что он отдал их в жертву и держал в заключении, хотя сам им приказал совершить нападение.

Епископ радовался, что краковских землевладельцев этот поступок оттолкнёт от Пудика. Говоря о монастырской жизни на дворе, они с иронией улыбались.

Среди шумных разговоров и издевательств, гомона пира Павел вскоре забыл о своём страхе.

Прежде чем упал вечер, Зоня, завернувшись в ткань, которую так надела на голову, чтобы лица видно не было, осторожно выскользнула со двора и побежала в замок. Там ей нетрудно было узнать, в какой комнате Кжижан жил со своей мнимой сестрой.

У полководца было две комнаты и каморка на верху. Из тех одну должен был отдать Бете, которая в первый вечер заперла дверь, соединяющую комнаты. Кжижану, надеявшемуся, может, на более близкое сожитие, пришлось это стерпеть, обещая, что со временем это изменится.

Бета принимала его опеку, но приближаться ему к себе не давала. Вояка, очень суровый со слугами, с женщиной был послушным, крутил усы, опускал голову и шёл прочь, когда его прогоняла. Крика не выносил… Уже чувствовал, что беду себе купил, но сходил с ума по этой безумной.

Увидев перед собой Верханцеву, которая несла воспоминание о епископском доме, Бета вскочила с кровати. Глаза её горели сатанинской злобой.

– Что вы наварили? – начала вдова, наклоняясь к ней. – Епископ вернулся домой из костёла, только и знает, что бить, убивать и резать…

На лице Беты блестела радость.

– Это только начало! – сказала она, задыхаясь и сдавливая себе грудь. – Вот, это ещё ничего. Всякий раз, как он придёт в костёл, найдёт меня, между Богом и собой… в другом мире найдём друг друга также, на дне ада. Он погубил меня, я погубить его должна. В Писании указано: Око за око, зуб за зуб! А я скажу: ад за ад! Дьяволы возьмут меня – а я его!

Зоня набожно крестилась, постоянно слыша имя злого духа, чтобы прогнать его от себя. Её набожность так хорошо ладила с желанием мести, что она ставила свечи перед святыми, чтобы ей помогали…

– Тихо, тихо же! – сказала она. – Не вызывайте так дьявола! Достаточно! Вы, верно, имеете право не прощать ему! Он вас сделал несчастной. Да, он и меня вдовой сделал.

Спросите людей, сколько побил, скольких девушек соблазнил, что пошли в воду и на рынок. О! Имеет он на душе, имеет!

Она не докончила, положив себе пальцы на уста. Бета спросила его, каким вернулся епископ. Верханцева подтвердила, что от гнева чуть не обезумел.

– Только! – добавила Зоня серьёзно. – Следи не попадись его людям, потому что нашлёт их на тебя. Пусть Кжижан хорошо следит. Он поклялся, что прикажет схватить тебя и бросить в воду. Что для него трудного?

Точно на зов, Кжижан, услышав голос, отворил дверь и вошёл. Вдова повернулась к нему.

– Смотри, хорошо её стереги. Епископ поклялся, что прикажет её схватить.

Старый солдат усмехнулся.

– Она тут в безопасности, – ответил он, – никто к ней не прикоснётся, только вы ей скажите, чтобы всё-таки меня, как собаку, за дверью не держала, а то мне и носа показать запрещает. Взял я её на мою душу и голову…

Он вздохнул, Бета строго на него поглядела.

– Мало тебе, что я считаюсь твоей сестрой? – воскликнула она гордо.

Кжижан покрутил усы, что-то бормоча, но несмело и слабо.

Вмешалась Верханцева, пытаясь заключить мир, к которому Кжижан показал себя более послушным, чем Бета.

Они обдумали меры предосторожности, но о тех монашка слышать не хотела. Она села на своё низкое ложе, оперлась на руки, покрытая чёрными, как плащ, спадающими на плечи волосами, и онемела. Глаза уставила в пол, мысли её пошли куда-то далеко, может, аж до той монастырской калитки, порог которой переступила будучи ребёнком, за которой были спокойствие и тишина, каких уже сейчас вернуть не могла!

IX

Прошло несколько лет, на первый взгляд не очень изменив людей и дела, какими они занимались.

Ничего насильственного не нарушило повседневного режима жизни. Тянулось, волочилось всё внешне одинаково, но в глубине готовилась буря. Так порой небо бывает ясным, воздух тихим, солнце неомрачённым, едва какая-то пелена стелется вдалеке на небе, а зверь и человек чувствуют, что должна прийти буря, что скрытые вихри ждут знака.

Так было в тогдашнем государстве Болеслава Стыдливого.

Он крепко сидел в своей столице. Лешек правил в Сердазком, оба правили и судили, забавляясь молитвой и охотой.

Болеслав с каждым годом становился всё более набожным, прекрасная Кинга, та белая лилия, всё больше им распоряжалась. Успокаивала эту душу, которая сначала хотела вырваться из святых уз. Болеслав уже смирился со своей судьбой, а жену почитал и любил, как благословенную, уважал её, как пример, на который хотел равняться. Если иногда в нём ещё закипала кровь, власяница и дисциплина, пост и молитва возвращали спокойствие.

Единственным развлечением были у него собаки и охота, почти единственным поверенным и приятелем был Лешек, который также жил без жены и не тосковал по ней. Грифина жила в монастыре, хотя ни в монашеское платье облачаться, ни накидку надевать на лицо не хотела. Это всё ещё была женщина, которая бунтовала против судьбы, что ей досталась, ждала, чтобы счастливый случай вознаградил её за потерянные годы.

Набожная Кинга напрасно пробовала сделать её своей подругой, а Богу служанкой. Лешекова жена ни о каких обетах слышать не хотела, монашеской жизни не любила, сетовала на одиночество. Княгина Болеславова плакала над ней.

Наивный ребёнок, Грифина нуждалась в супружеской жизни, воспитании детей, которых желала.

– Если бы все женщины, – говорила она Кинге, – хотели жить, как вы с мужем, вскоре бы мира и людей не стало.

Было бы некому прославлять Господа Бога! Уважаю эту вашу святость, но меня, грешную, не создали для этого, я тут не высижу.

Она предлагала вернуться к отцу, князь велел ей остаться там, где была. Только послал к Болеславу, чтобы помирил супругов.

Кнзяь несколько раз вызывал Лешека, заезжал к нему, уговаривал, чтобы жену взял обратно. Чёрный медлил и сопротивлялся.

– Мне так же, как вам, без жены лучше жить! – говорил он.

– А я бы это своё сиротство не выдержал, – отвечал Болеслав, – если бы не эта моя святая Кинга. Она этого пожелала! У неё было вдохновение от Бога. Она исполняла Его волю. Грифина думает иначе, ты её муж. Что станет с Краковом, если у вас не будет потомства?

Лешек только бормотал.

– Род Пястов был достаточно многочислен, а в княжестве всегда легко с наследником.

Болеславу было трудно с ним справиться, потому что ссылался на его пример.

– Не хочу быть другим, нежели вы! Останусь один!

Таким образом, этот разлад супругов продолжался.

Со времени серадской неволи князья, хотя сохраняли видимый мир с епископом Павлом, должны были внимательно следить за ним, потому что становилось всё более очевидным, что он плёл против них заговор.

Он постоянно ездил в Силезию, в Мазовию или исчезал на какое-то время так, что никто не мог сказать, где находился.

Но поймать его на чём-то явном было трудно, а предупреждённые Болеслав и Лешек могли ожидать самого худшего.

У Пудика по причине Топорчиков неприятелей увеличивалось.

Те, отсидев наказание, распродали свои земли и выехали прочь в Мазурию. Не могли простить князю, что возложил на них всю вину.

Павел бывал всё реже, наконец совсем перестал там показываться. В Кракове не жил долго, окружался вооружёнными людьми, сам всегда выезжал наполовину в доспехах и с мечом.

Около него сосредотачивались все, которые были в плохих отношениях с Болеславом.

Оба князя не много могли сделать, чтобы защититься от опасности, которую предвидеть было трудно, – а епископ суетился, бегал, был деятельным и, как сетью, обвил вокруг тех, которым хотел отомстить за себя.

Сила его росла.

Этот дерзкий человек имел ту несломимую силу воли, которой поддаются более слабые люди. Он подкупал их энергией, хитростью, щедростью, верой в себя и удачей, какая до сих пор ему сопутствовала. Он вёл жизнь скорее могущественного землевладельца, чем пастыря, костёл сдавал своим любимцам, сам охотился, забавлялся и объезжал панские дворы. Привычки он вовсе не изменил, хоть уже возраст, тяжесть, живот указывали на более спокойный вид жизни. Не был это, однако уже тот Павел первых лет епископства, не дающий ничем себя запугать и омрачить.

Находили на него минуты погружения в себя и внутренней тревоги. Ночью в комнате должен был гореть свет. Сон имел неспокойный, были сновидения, из которых в страхе просыпался. Иногда, возвращаясь с охоты, он мчался домой, велел запирать двери, точно его преследовали какие-то призраки.

Его люди рассказывали, что похищенная некогда из монастыря монашка теперь постоянно как тень ходила за ним, и что это, должно быть, был призрак или привидение, потому что схватить её никто не мог.

В костёле во время богослужения видели, как он вдруг срывался, оглядывался вокруг, дрожал точно от страха. Ксендзы шептали, что какие-то чудовища и оборотни виделись ему в женских фигурах, что однажды с ним в костёле говорил волк.

Однажды епископ признался ксендзу Шчепану, что имел такое видение во время богослужения и слышал голос, вызывающий его к покаянию. Бету, которая часто встречалась ему на дороге, Павел велел преследовать, назначил награду Виту, если бы каким-либо образом убрал её со света.

Это казалось лёгким, потому что епископ не раз встречал её одну, гуляющую по городу, в полумонашеском одеянии, в накидке, с распущенными волосами, оборванную. Сколько бы раз она не видела его, бежала к нему, грозя кулаками и бросая отвратительные слова.

Привлечённые наградой более смелые отправлялись за ней, но она выскальзывала из их рук чудесным образом, исчезала, казалось, пропадает под землёй. Люди утверждали, что её какая-то неземная сила защищала.

Наконец и самых смелых охватывала тревога. Вит поклялся, что должен её схватить, хоть бы пришлось из-под земли доставать. Когда он выбрался в эту экспедицию, несколько дней его не было, а потом дали знать, что рядом с Вислой нашли его тело, по которому, хотя признаков убийства не было, догадались, что умер не своей смертью.

Епископ опасался ходить в костёл Св. Вацлава, но, хотя сначала никогда не объявлял, куда ехал, встречал её в других костёлах. Однажды в монастыре в Сонче он был уверен, что видел её за решёткой; послал выследить, действительно ли там была она, чтобы не выпустили её больше на свет, но монашки поклялись, что никогда её там не было.

На охоте в соседнем лесу, когда он отбивался от других охотников, он встречал её, жаловался на это. Однажды, когда она появилась у него на дороге, с его лошадью что-то случилось и она не могла тронуться с места, хотя шпорой он её до крови искалечил, и вынужден был слушать её смех и издевательства; когда прибежали люди, нашли его от гнева и тревоги почти бессознательным.

Эта безумная справлялась удивительным образом; когда поначалу она нуждалась в опеке Кжижана, сидела в замке, не смея выходить из него, позже такой набралась отваги, что свободно сновала по городу, околице, а иногда её по несколько дней не было дома.

Возвращалась потом босая, с окровавленными ногами, с распущенными волосами, в порванном платье, с распушенными волосами, похудевшая, бледная, уставшая, голодная. Падала на постель и каменным сном, похожим на смерти, засыпала иногда на двое суток. Кжижан, уязвлённый состраданием, сидел при ней и от отчаяния сетовал. Потом она вставала, немного помня, что с ней делалось, а, отдохнув, начинала новые экспедиции.

Никто ей не говорил, где могла встретить епископа, Зоню видела редко; каким-то предчувствием, которое никогда её не подводило, она находила его всегда на своей дороге.

Иногда, остановившись вдалеке, сложив на груди руки, она мучила его уставленным на него взором и громким смехом.

А она имела тот сатанинский смех со скрежетом зубов, со слезами на глазах, который кровь остужает в жилах.

После смерти Вита челядь за самые большие сокровища не хотела отважиться преследовать её. Её признавали инструментом Божьей казни за осквернение монастыря и похищение женщины, которая давала монашеские обеты. Люди видели около неё полчище духов, которое её окружало.

Когда она показывалась на рынке или останавливалась на улице, все привыкли предсказывать, что епископ должен был находиться где-то неподалёку. Порой она ждала, опираясь на забор, со страшно вывернутыми глазами, а люди обходили её молча, не смея раздражать словом. Так потом была уверена, что её уважают и жалеют, что голодная входила в дома. Садилась отдыхать на лавку, пила у дверей из ведра, а когда бормотала, прося хлеба, никто ей не отказывал.

Жалко было глядеть на эту молодую ещё и красивую женщину, которая так страшно добровольно опустилась – несла такое тяжёлое пакаяние.

В её взгляде было что-то такое, что встревожила бы самого смелого, взглянув на него. Только дети бегали за ней вдалеке.

В костёле никогда не видели её молящейся, становилась на паперти либо в самой святыни с краю, бросая безумные взгляды, ни преклоняя колен, ни склоняя головы при звуке колокола.

Люди говорили про неё: безумная; хотя ею не была.

Не лучше с ней было старому Кжижану, который, брат или нет, привязался к бедной, сначала, может, с другими мыслями, теперь из сострадания поднимая тяжкое бремя.

Распоряжалась у него, как хотела, приходила, когда ей нравилось, вставала, шла часто ночью, когда ей что-нибудь привиделось.

После смерти Вита, не в состоянии обойтись без услуг, для которых ему всегда был нужен человек с потерянным имением, взял Павел другого бедного родственника, землевладельца, коего из-за чёрных волос звали Вороном.

Родовых фамилий в то время почти не использовали, но зато не было человека без прозвища. Многие из них переменились потом в родовые имена.

Ворон, которого более близкие уменьшили до Воронка, был огромный малый, а епископ, может, выбрал его из-за этого роста и предпологаемой силы, которая была ему необходима на охоте и в дороге.

Но этот гигант, такой устрашающий для глаз, в действительности был с довольно пугливым сердцем и не знал, что делать. Хотя мог иметь силу, не знал, как её использовать.

Послушный, тихий, он давал себя ругать и поносить, не показывая ни большого ума, ни избытка услужливости. Тяжёлый во всём, попав на двор и познакомившись с Верханцевой, которая ради него старалась немного омолодиться, поила его и кормила, он пошёл под её власть и стал покорным слугой.

Однажды вернувшись с охоты к Зони, он был так встревожен и удручён, что долго не могла добиться от него ни слова.

Только после нескольких кубков тёплого вина, осмелевший и остывший, он начал рассказывать то, чему был свидетелем.

Епископ Павел, по старой привычке, на охоте, когда гонялся за зверем, забывшись и загоревшись, в этот день забился в трущёбы, преследуя козу, которую, ранив копьём, надеялся поймать. Ворон скакал за ним в некотором отдалении.

Затем он увидел, что лошадь епископа остановилась как вкопанная, а перед ним вместо козы, которая куда-то исчезла, показалась женщина высокого роста, в чёрном платье, подпоясанная верёвкой, босая, с длинными волосами на плечах.

Ворон, который Беты никогда не видел, но слышал о ней, что имела страшную силу, слез с коня и с любопытством из-за дуба начал слушать и присматриваться.

Призрак или женщина, говорил он, сначала крикнул:

– Стой!

Конь Павла врылся копытами в землю, Ворон видел, как на нём дрожала кожа.

– Я здесь! – стала она смеяться. – Видишь! На твоей дороге везде… всегда! Чтобы ты не забыл, что мою душу имеешь на совести! Ты взял меня… я должна ходить за тобой. В первые дни ты поклялся, что меня не оставишь… до смерти.

Вот я тебя до смерти бросить не могу. Буду тебя преследовать, буду за тобой гоняться.

– Дьявол! – проговорил епископ изменившимся голосом. – Говори, чего ты хочешь от меня? Выкуп тебе дам, сколько пожелаешь. Уйди с глаз долой!

– Никогда! – рассмеялась женщина. – Ты – мой, я – твоя, и в аду нас ничего не разделит.

А потом смех разлетелся такой, что Ворон, как говорил, уши себе заткнул.

– Ничего не хочу от тебя, – говорила потом женщина, – только бы меня обратно взял, потому что я жена твоя, согласно закону Люцифера.

И она дико смеялась.

– Епископ и монашка! Отличная пара! Я не отпущу тебя!

Сойди с коня, пойдём ко мне! Отдохнём.

Она начала приближаться к лошади. Епископ ударил её по крупу, так что чуть не упал, когда лошадь встала на дыбы.

Осторожный Ворон на помощь идти не отважился, глаза женщины тревожили его так, что он не мог тронуться с места.

Чем большую епископ показывал тревогу, тем этот призрак сильнее, сердечнее смеялся. Вытянув к нему исхудавшие белые руки, подняв голову, она повторяла:

– Пойдём, сядем отдохнём под деревом. Никто не видит нас, кроме дьяволов, наших слуг. Пусть они порадуются! Дам тебе такой поцелуй, как тот первый, что спалил мои уста навеки! Пойдём! Пойдём!

Епископ с конём отступал всё дальше. От этой тревоги его охватило какое-то безумие, он схватил копьё, которое имел под рукой, прицелился, кинул – оно просвистело в воздухе.

Ворон закрыл глаза, потому что знал, что у Павла была опытная рука и почти никогда не промахивался. Думал, что увидит труп.

Затем послышался ещё более страшный смех. Копьё торчало, дрожа, в стволе дерева.

Ворон всем святым клялся, что из ствола брызнула ручьём красная кровь и потекла, а неустрашимая Бета стояла на месте. Увидев это, епископ, постоянно отступая с конём назад, слез с него и упал бессознательный на землю тут же при Вороне.

Только тогда тот соскочил помогать ему, а когда огляделся, призрака уже не было.

Издалека он увидел её, идущую в лес, она держалась за голову, качалась как пьяная.

Ворон не скоро мог привести в себя епископа; растирал его, а когда тот открыл глаза и начал спрашивать, не признался ему, что был всему свидетелем. Предпочёл солгать, что, прибежав, нашёл его лежащим на земле.

Слушая повествование, Зоня радовалась, хлопала в ладоши – чего Ворон понять не мог.

Вернувшись с этой охоты, епископ на несколько дней слёг.

Привели к нему монаха итальянца, жителя Салерно, который знал медицину, потом другого из Кёльна, ученика славного Альбертуса.

Сидели рядом с ним оба и поили его, обкладывали несколько дней, а оттого, что человек был железный, встал после этой болезни довольно скоро. Несколько дней потом он не решался выходить, а когда должен был выехать, послал вперёд на разведку людей, не видно ли где проклятой бабы.

Его уверяли, что нигде её не было. Епископ выехал, но на дороге к Вавелю увидел её, стоящую у забора.

Увидев его, она поздоровалась, приложив руку ко рту.

Поплелась потом за ним.

Он не мог повернуть, потому что его уже в костёле ждали, а тут она показалась вновь. Была постоянно у него на глазах, превращаясь в разных чудовищ, так что ослабевшего Павла отвезли домой.

Порой в течение нескольких дней она вовсе не показывалась. Павел становился сильнее, думая, что конец пришёл этой пытке. Затем, когда меньше всего ожидал, она появлялась у него на дороге, в лесу, у перевоза, в костёле, и становилась так, что её взгляда он не мог избежать.

Её взгляд имел такую силу, что Павел, встретив его, уже не мог оторвать глаз. Хотя не было её какое-то время, тревога шла с ним постоянно, он оглядывался, ему казалось, что замечает её, хотя её не было.

Он видел её в снах, вскакивал ночами, звал челядь, а люди, вбежав, находили его в середине комнаты, трясущегося, показывающего на чёрные углы комнаты, в которых ничего, кроме темноты, не было.

Это беспокойство, которое вынуждало его искать какое-нибудь страстное развлечение, чтобы заглушить навязчивое воспоминание, побуждало его к заговорам и махинациям. Ненависть к Болеславу и Лешеку увеличивалась от того, что ничего им сделать не мог. Он хотел мести.

Он жил то в Силезии у князя Опольского, то во Вроцлаве, то в Плоцке, создавая заговоры против своих князей. Довольно долго это продолжалось без заметного эффекта. Князь Болеслав ободрял себя тем, что приятели епископа покусится на него не посмеют.

Попытки заключить мир со стороны князей совсем не удавались. Когда его позвали из костёла в замок, он шёл на Вавель со словами язвительными и насмешливыми.

Встречая Лешека, он напоминал о своём заключении и замке в Серадзе. Болеслава ни разу не минуло повествование, как его, связанного верёвками, качая в повозке, везли дружки князя.

– Я это помню, – говорил он, – и пока человек жив, этого не забудет!

Кинга не могла его разоружить ангельской мягкостью и смирением, Болеслав – терпеливым молчанием.

И так это шло несколько лет; время не стирало, не смягчало, а усугубляло.

Всё реже, как мы говорили, епископ давал приближаться к себе князьям, в конце концов совсем порвал с ними. Люди епископа к замковым людям относились, как паны. Немецкие рыцари и польские Болеслава, обиженные за князя, говорили, что готовы, как Топорчики, во второй раз проучить Павла, чтобы был лучше, когда первая казнь не помогла. В городе, на улицах, когда встречались два отряда, редко обходилось без зацепок, иногда хватались за мечи.

Когда на постоялом дворе где-нибудь одни с другими дрались и шли жалобы или на Вавель, или к епископу, те угрожали друг другу.

– Этого ещё мало, это только начало. Чем дальше, тем лучше будет.

Епископ постепенно старался прибрать себе землевладельцев и новых краковских мещан, которые после татарских нашествий и уничтожения городов, шли туда с разных сторон и селилось.

В самом городе уже теперь краковские землевладельцы и рыцарство того уважения и силы, что в былые времена, не имели. Всё больше немцев, силезцев, мастеров, поселенцев разных профессий собиралось там много, сидя на особом своём праве, захватывая город и распоряжаясь в нём по-своему.

Уже в то время было видно – и это вскоре потом проявилось отчётливей – что Краков и краковская земля стали двумя разными вещами. Землевладельцы чувствовали там себя почти гостями, когда недавно были хозяевами.

Немцы здесь так же, как в других крупных городах, особенно в Силезии, загребали всё под себя. Старых аборигенов было мало, а те ни богатствами, ни предусмотрительностью с пришельцами сравниться не могли.

На самом деле этих немцев больше было на стороне Болеслава, который их тут селил, чем у епископа, который чужих не любил.

Краков на татарском пепелище строился иначе, изменился, вырос, сильней укрепился, но прежние свои черты утратил и всё больше делался похожим на немецкие города. Епископ редко там жил, слишком на виду не хотел быть, не на руку ему было, чтобы приезжающих к нему людей считали, показывали пальцем и выслеживали каждое его движение.

Он предпочитал гостить в Кунове или другой костёльной деревне, потому что там был более свободен, выезжал на несколько и несколько десятков дней, Бог знает, куда. Злые языки говорили, что в то время его видели в мирских одеждах, под каким-то чужим именем на силезких дворах, у Мазовецких князей, на границах Литвы.

Также к нему в Кунов приезжали такие люди, которых никто не знал. Какие-то совсем чужие князики, в своеобразных одеждах, говорящие на непонятном языке. Тех он принимал великолепно, закрывался с ними на совещания. Это были не немцы, потому что тех в то время знали и легко узнавали, но… какие-то язычники, пожалуй, с границ. Их люди и они выглядели чуждо и дико.

В Кунове епископу и потому было хорошо, что там с безумной, как её называли, Бетой не встречался. Дозорным двора и лесов было поручено пристально следить, не покажется ли она где-нибудь; но до сих пор её в округе не видели.

В течение нескольких месяцев Павел её совсем не видел.

Его это успокоило, он думал, что, пожалуй, умерла, избавив его от ненавистной тревоги. Зоня, которая везде за ним, как хозяйка, ездила, подтвердила это убеждение, что от неё наконец избавились. Ксендз Павел начал смелее выезжать на охоту, уже особенно не опасаясь встречи с ней.

Было это как-то осенью, когда однажды под вечер вместе с Вороном, не отступающим от него, они заехали в лес и заблудились.

Ворон в лесу плохо давал себе отчёт, так, что чаще епископ его, чем он пана, выводил из трущоб. В этот день как-то и сам Павел дороги найти не мог; начинало смеркаться.

Блуждая в пущи, уже только случайно, и как говорил Павел, каким-то счастьем, наткнулись на тропинку, на которой виднелись следы повозок и лошадей. Значит, они должны были вывести к какому-нибудь поселению. Ехали медленно, собаки шли за ними с высунутыми языками, смотрели только, скоро ли покажется дым или хата, – когда на дороге показался ручей.

Был это один из тех многочисленных, которые в языческие времена назывались святыми, потому что у их берегов проходили торжественные обряды, а людей воды их лечили. Там, где раньше лежали камни и эмблемы языческих идолов, позже ксендзы поставили часовню и крест, потому что людей ходить к водам отучить было невозможно, поэтому предпочитали эти места Божьим знаком освятить.

И тут также епископ издалека заметил малюсенькую деревянную часовню с крестиком на крыше, около которой висело множество лохмотьев, что больные с себя сбрасывали. В сумерках они ничего больше не заметили, только приблизившись, епископ увидел какую-то фигуру, стоящую около часовни, словно его поджидала.

В длинной чёрной одежде и вуали на голове, она казалась женщиной, а епископ, увидев её, задрожал. Она напоминала ему проклятую Бету. Он, однако, не остановил коня, не хотел, бросаясь в сторону, показать страх, хотя Ворон, следующий за ним, шикнул. Он также испугался, не была ли эта та безумная.

Поровнявшись с часовней, ксендз Павел посмотрел в сторону, когда затем чёрная женщина схватила за поводья медленно идущего коня и послышался тот знакомый страшных смех.

Иноходец епископа стоял как вкопанный, хотя тот его пришпоривал, испуганный Ворон бросился в сторону в трущёбы.

– Давно я тебя не видела! – отозвалась Бета. – Ты думал, что я забыла или простила. Нет, я лежала больная, не умерла, и вот, вот я!

Не отвечая, Павел панукал коня, желая её объехать. Дрожал от гнева и страха.

– Послушай! – сказала она. – Ты замышляешь измену.

Связался с врагами… я всё знаю! Ты ездишь к ним, они ночами приходят к тебе. Огонь и меч готовишь на своих князей, хочешь изгнать, чужих привести. Делай так! Делай! Тебя снова скрутят верёвками и кинут в тюрьму! Я напрошусь к тебе в камеру… день и ночь буду петь над твоей головой. Ха! Ха!

Она отпустила поводья коня.

– Езжай, езжай! Найдём друг друга! Где ты, там и я! Если бы ты в ад убежал, я туда пойду за собой… потому что я твоя… твоя! Езжай! – повторила она за уходящим. – Не уедешь от меня. Я с тобой!

X

Пустая и дикая, грустная и красивая, как всё, что только что вышло из рук Божьих и люди ещё не имели времени испортить, была Литва в те времена.

Милями по лесам нужно было ехать до поселения, до замка, до хатки, зарытой в земле, и забора, заваленного камнями и ветками. Кое-где на берегах рек, у слияния двух ручьёв, на конусооразном мысе возвышался заброшенный замок из гигантских брёвен в сруб, похожий на жертвенный костёр.

В долине у реки выглядывала длинная шеренга домиков, будто бы лагерь, погрузившийся в землю.

Мало дорог бежало по этому краю, который леса и болота, как крепость, опоясывали от нападения. Пущи стояли ещё такими, как выросли, множество озёр и прудов остались так, как их, уходя, оставило ветхозаветное наводнение, когда земля высыхала, а по полям и лугам каменные глыбы, которые некогда лёд и море с севера сюда пригнали, покоились на чужой земле, печальные бродяги.

Однако же эта пустыня была живой и заселённой, потому что её заполняли тысячи животных: в дуплах сосен пчёлы складывали мёд, под ними в упавших ветках и листьях гнездилась мышка, над её головой бегали белки, под носом проскальзывала осторожная лиса. Не было там пяди земли, которая бы не имела жителя. В тёплых борах было им, как в хате, за едой не нужно было далеко идти, сосед подкреплялся тем, кто был под боком.

Годы пролетали так в непрерывном спокойствии и, пожалуй, только когда молния поджигала лес и ветер разносил пожар по нему, тогда все бросались и страшно было глядеть, как вся эта ватага хозяев леса вместе убегала перед огнём, не думая ни о старых распрях, ни о мести.

Тогда пламя гнало вместе зубров, лосей, стада коз, медведей и барсуков, лесных котов и лис, и зайцев, сбившихся в одно стадо, обезумевшее, рычащее, пока где-нибудь поперёк огня не становилась река, останавливала пожар и спасала беглецов, которые на другом берегу возвращались к прежним ссорам и войнам.

Леса! Чем были эти старые леса при сегодняшних своих карликовых потомках!

Сосны, верхушки которых было трудно разглядеть, дубы, что стреляли, точно каменным столбом, в небо. Даже берёзы, сегодня изнеженные и плачущие, тогда прямые как стрелы, с отвалившейся и почерневшей корой гордо тянулись вверх, чтобы дать подняться другим.

Ветер, что качал вершины этих гигантов, редко мог достать до глубины пущи. Но если силой вкрадывался один из тех, что вертит мельницу, выпивает воду и заметает наверх песок, – тогда, сделав пролом, он валил целые пространства и груды деревьев складывал в горы.

Почти вся тогдашняя Литва была пущей, недоступной и страшной, а более старые деревья-гиганты считались богами, потому что там человек жил с дерева. Оно давало всё: хату, топливо, приют пчёлам, корм животным, человеку – телегу, обувь, палку…

На границах с чужими землями, Русью, крестоносцами, которые уже продвигались огнём и мечом, иначе выглядели рубежи, были сгоревшие, уничтоженные и затоптанные, но чем дальше, в глубь, тем торжественней царили покой и тишина.

Были уголки, в которые не заглядывал ни один глаз, не доходила нога. Они были открыты, не охраняемы, но в те тёмные, но кто бы рискнул отправиться в эти таинственные пропасти?

Ещё языческая Литва знала всё-таки своих соседей и их веру, с русскими князьями дружили, ходили к ним и приглашая их к себе. Мазовецкие князья начинали также искать дружбу литовских кунигасов. А было их в то время много в разных гродках, почти так же, как в Польше, потому что крепкой руки князя Миндовга не стало, а его сын, монах Войселк, уже был убит. Их добычу разделили те, кто сидел в областях, и так же, как в Польше, один отбирал землю у другого.

Христианская религия и крещение шли туда с Руси, потому что мечи крестоносцев ещё имели дело с пруссами, которых обращали кровью.

Литовские кунигасы то тайно давали облачать себя в белое платье христиан, то бросали его. Над ними всеми стоял ещё могучий Криве-Кривейто, архикапеллан и вождь, который за собой имел весь народ, вейдалотов, как войско, и вейдалоток. Крест тут явно ещё не смел показаться, потому что, если бы даже лесной народ его на какое-нибудь время стерпел, приходила минута безумия, кто-нибудь бросал страшное слово, разрушали часовни и убивали их слуг.

На этом огромном пространстве, пересечённом серебряными реками и озёрами, как дорогими камнями, блестящими в золотой оправе песков, тут и там поднимался старинный дуб Перуна, обнесённый огорождениями, обвешанный тряпками, с вечно дымящимся алтарём негаснущего огня и с белыми служителями. По дорогам стояли камни странных форм, немые боги, столбы с выбитыми балванами, которых причуда природы сплела с ветвями или корнями.

У ручья собирались и молились…

Большие поселения все стояли у земли, на каменных кучках, сколоченные из брёвен. Едва где гродек кунигаса имел кусок внешней стены или внутреннюю стенку более белую.

Однако эти невзрачные строения и шалаши скрывали внутри почти всё, что в этом веке было самое изысканное.

К берегам моря приплывали суда, которые привозили издалека товар; трактами от Чёрного моря с древности ходили караваны с товаром на те ярмарки среди пустоши. Там хватало и оружия, и железа, и закалённой меди, и одежд, прошитых золотом. Но в хатах и среди народа презирали эти богатства так же, как остерегались всего чужого.

От чужих могла прийти неволя, а тут царила та вечная свобода пустыни, которую давали просторы. Глубин лесов ни рука кунигаса, ни дети его достигнуть не могли. Почвы освобождали мало; лес давал мёд, мясо и грибы, река – рыбу. Неплодородная почва, когда её кормил пепел сожжённых деревьев, приносила урожай год или два, а потом яловела и зарастала лесом.

Эта полудикая жизнь имела совсем диких защитников. В лесу сидели люди, убаюканные баснями и вечными преданиями, мифической песнью отчизны, с солнечными воспоминаниями о старой колыбели.

В провалившихся землянках кипела патриархальная жизнь, чистая, озарённая семейной любовью, связанная отцовской властью, и проскальзывала, как сон, если её враг не покрывал кровью.

В лесах звучала свежая песенка, благоуханная, красивая, приятная, как цветок диких полей, которую создавали поколения, к которой каждый что-то добавлял, вещуном которой были все груди, творцом – века.

Чужие люди из этой скрытой Литвы, для них недоступной, видели только тех, что шли её фанатично защищать: бородатых людей в конусообразных шапках с ушами, с палкой у пояса, с дубинками в руке, с пращами и луками, покрытых кожухами, кожаными поясами, жадных до крови и обезумевших, потому что защищали дома и семьи.

Чтобы увидеть Литву, спокойную ткачиху жизни, сидящую у Немана с песенкой на устах, нужно было идти в глубь. Той никто не знал. Говорили о Литве, как о тех Ясвежах, которых истребили, когда они в своём гнезде отчаянно защищались, – что она варварская.

В то время редко кто отваживался пуститься внутрь той пущи, да и за жизнь послов трудно было ручаться, потому что, как зверь, что защищает своих детёнышей, литвин, который помнил о вражеских нападениях, срывался при звуке не своей речи и бросался, жадный до крови, на того, кто собирался его вырвать из его вечной обители.

Всё-таки однажды утром, в начале зимы, в лесах, которые представляли плохо очерченную границу Литвы, показалась кучка вооружённых людей, которые, хоть были так одеты, что по кожухам и колпакам трудно было понять, откуда шли, – внимательным глазам не могли показаться литвинами. Было их больше тридцати, а посередине ехал муж уже не молодой, сильный, полный, с румяным от холода лицом. Его лицо было гордым и отмеченным отвагой, глаза смотрели сверху и смело.

Хотя в его убранстве не было ничего, что бы выделяло вождя, было видно, что он главенствовал над другими. Все на него оглядывались. Этот отряд всадников остановился у кургана, посреди леса у старого дуба, на котором недавно был вырезан какой-то знак…

К этому пограничному знаку, вырезанному глубоко в коре, вождь с любопытством приглядывался, потому что был похож на крест, только плечи его и верх были загнуты и все склонялись направо, и обводили крест как бы прерывистым кругом.

– Это наш знак! – воскликнул старший, оглядываясь. – И вот могила, поэтому здесь нужно ждать, пока не появятся…

– Уж если обещал и нас сюда привёл, – сказал другой, поменьше ростом, следующий за ним мужчина с чёрной бородкой, довольно боязливо оглядываясь вокруг, – но за язычников ручаться нельзя, не предадут ли. Что если нас в ловушку хотят поймать? Мы тут в тридцать мечей не сможем оборониться от язычников, когда тучей окружат.

– А что бы это дало им? – сказал первый. – Добычи бы большой у нас не нашли.

Не докончив, он поглядел в лес, но оттуда ничего слышно не было.

Эта группа, сжатая довольно плотно, была полна бдительности, хоть командир казался спокойным. Когда в бору что-нибудь шелестело, они настораживали уши, невольно хватаясь за мечи у пояса. Но топота коня, которого ожидали и опасались вместе, слышно не было.

Так прошло больше часа. Вождь приказал себе какой-нибудь напиток налить из бочки, которую один человек вёз под кожухом. Другие потихоньку переговаривались, а чем дольше ждали, тем больший страх измены рождался. На белом, холодном, ясном небе взошло солнце – но ещё ничего не показывалось.

Наконец один из группы дал знак, он первым уловил далёкий топот коня. Все приложили руки к ушам. В глубине леса шумело всё отчётливей.

– Едут! – воскликнул чёрный, наполовину с опаской, наполову с радостью.

Вождь ничего не отвечал. Некоторые снова хватались за мечи. Уже могли определить бег коней по замёрзшей земле.

Пытались угадать из него численность всадников.

– О, О! – шепнул один. – Будет их там человек тридцать, если не больше.

Стояли, дожидаясь в молчании, когда из-за деревьев первым показался молодой, красивый мужчина на энергичном маленьком коне.

На голове он имел меховой колпачок, конусообразный верх которого свисал спереди, а два конца из ушей падали ему на плечи вместе со светлыми волосами, посередине которых смотрело румяное, круглое лицо, с выпуклым лбом, несмотря на молодость, поражающее великой силой и отвагой. Голубые глаза, на первый взгляд полные сладости, имели во взоре что-то такое, что объявляло о том, что умели быть и жестокими.

Маленький рот, вокруг усыпанный золотым пухом, гордо задранный, дико, страшно смеялся, хотя, может, хотел быть весёлым.

Вождь всадников, увидев подъезжающего юношу в соболином кожушке, в набитом поясе, с окованным луком через плечо и костяной трубой, вышел ему навстречу и рукой у шапки с ним поздоровался. Тот так же его приветствовал.

За ним был виден следующий отряд. Достаточно многочисленный, на маленьких косматых лошадках, в кожухах и высоких шапках, вооружённый луками, пращами и короткими деревянными копьями, висевшими как чурбаны, или заткнутыми за пояс.

Два отряда остановились недалеко друг от друга, потому что тот, который сопровождал прибывающих, задержался в лесу, точно ему сперва приказали это.

Посередине между ними съехались вождь и юноша, начиная тихий разговор. Он продолжался недолго, они договорились быстро, вождь дал знак своим, чтобы ехали с ним. Но в минуту, когда начинали движение, молодой нагнулся к его уху и живо начал что-то говорить. Остановили коней.

Старший вождь только минуту раздумывал, повторно дал знак, чтобы его люди остановились.

– Ворон! – крикнул он чернобородому. – Мне вас не нужно. Останьтесь тут и ждите меня. Я еду один.

Один из старших рыцарей шикнул.

– Один? А это безопасно?

Вождь презрительно усмехнулся.

– Опасно и для тридцати человек, равно как одному, а может, больше, когда нас много будет. Еду один!

Люди с удивлением переглянулись, когда это услышали.

Действительно, нужна была отвага, чтобы одному сдаться, почти безоружному, в руки неприятелей.

– Ручаюсь за вашу безопасность! – воскликнул молодой по-русски, ударяя себя в грудь. – Проезжая толпой, мы излишне привлечём глаза людей.

Старший вождь посмотрел на него и добавил:

– Значит, едем! Не на много бы пригодилось взять меня или убить, со свободного и живого возьмёте больше.

Храбрый человек кивнул головой своим и пришпорил лошадь. Оставшиеся у опушки леса с некоторой тревогой смотрели на отдаляющихся.

Тем временем два всадника уже углубились в пущу, а за ним двинулся отряд, что прибыл с кунигасом, жадными и насмешливыми глазами меряя чужого человека, который слишком доверчиво дался им в руки. Думали, что добродушный и легковерный, он, наверное, уже к своим больше не вернётся.

Дорога вела их сначала борами, среди которых с отличным знанием лавировал молодой кунигас. Поворачивал, объезжал незамерзающие места, выбирал поредевший лес. Обе лошади шли доброй рысью. Изредка всадники переговаривались.

Старший ехал немного насупленный и хмурый, когда у товарища его, напротив, лицо улыбалось и было весёлым. Добрых два часа продолжалась эта поспешная езда, когда кунигас замедлил шаги.

– Лошадям нужно дать отдохнуть, – сказал он.

– Далеко ещё? – спросил старик.

– Вскоре будем у цели, – ответил молодой. – Я не хотел отводить вас далеко от границы, потому что мы ехали бы слишком долго. Есть тут маленький гродек, где все собираются.

– А много вас там будет? – спросил старик.

– О! Нас много! – рассмеялся кунигас. – У меня одного с моими людьми не было бы достаточно сил, чтобы вывести их далеко в поле. Когда нас несколько соберётся, мы найдём тысячи людей, и таких, что на границе сидят и готовы к походам.

Край у нас теперь разделён, мы все им управляем каждый отдельно. Мы уже не хотим иметь над собой такого, который держал бы нас за головы и велел биться и кровь проливать для себя.

– Так и у нас, – ответил старший. – Не знаю, хорошо ли это для вас, но когда угрожает сильный враг, разбиваться на маленькие кучки опасно.

– Кучки в громаду сбить легко, – сказал коротко кунигас.

Они выезжали из леса на песчаный пригорок, усыпанный камнями, который представлял высокий берег реки. Перед ними был виден тот обещанный гродек на маленьком голом холме, торчащем, как земляной вал, из-за которого выглядывало большое деревянное строение, не слишком высокое.

На вбитых в землю жердях с одной стороны развевались какие-то полотнища, точно пунцовые хоругви.

Старик с любопытством уставил глаза на это жалкое гнездо, прилепленное к пригорку, а в лице его, должно быть, рисовалось какое-то пренебрежение, потому что кунигас сказал живо:

– Не обращайте внимания, что это выглядит невзрачно.

Это же никакой не замок, только лагерь у границы, ночлег для людей, кладовая. Если бы на нас хотели напасть, мы бы в другом месте защищались.

Доступ в гродек был нелёгким. Через болота вели дощечки, через речку – жалкий мост, который легко было сбросить. Он качался под ногами людей и колыхался так, что страшно было по нему переходить. Когда поднялись на пригорок, увидели открыте ворота, а во дворе, окружённом валом, достаточное количество коней и людей, похожих на тех, которые им сопутствовали.

Над зданием, скалоченным посередине из огромных брёвен, поднимался густой дым.

Этот сарай был вокруг обнесён забором из подобных толстых брёвен, а в нём была только одна большая комната.

Перед ним у дубовых столбов, что поддерживали по кругу выступающую крышу, они спешились и вошли внутрь сарая.

Там было темно, хотя был день, – капельку света впускала только открытая дверь. В самом центре ясным пламенем горел костёр, обложенный камнями, а над ним несколько человек жарило целый окорок и половинчатую дикую козу.

Вокруг на камнях, на брёвнах сидели и стояли одетые по-разному люди, вооружённые, как молодой кунигас, с мрачными и грозными лицами. Несколько из них сначала выступили вперёд, остальные отступили в глубь сарая.

В красивых кожухах, в богатых одеждах, в колпачках с запонками, с нарядными мечами у пояса, вышли сперва те, что, должно быть, были там первыми.

Двое из них были уже седыми и те немного дальше и неприступно держались; остальные, молодые люди, любопытные, увидев чужого человека, живо подошли к нему. Кунигас, который сопутствовал ему в дороге, громко по-литовски обратился к своим, указывая на гостя. Его приветствовали не слишком дружелюбно, с недоверием, дико поглядывая на него, но все медленно начали приближаться.

Они сели на камни, лежащие у костра, несколько из которых были специально покрыты выцветшими шкурами. Человек с коротко остриженной головой вышел из-за костра, неся жбан и кубки. Эти вещи не были изящными, два из них из серебра, грубо выкованные, другие из дерева, чисто обработанные и внутри залитые смолой.

Молодой хозяин поднял полный кубок, вылил из него немного на землю, шепнул что-то, кланяясь гостю, другие также, обращаясь к нему, прикладывали кубки к устам и пили.

Не все исполнили это охотно. Некоторые, едва смочив уста, по-прежнему приглядывались к ляху. Ждали, очевидно, разговора. Молодой кунигас сказал по-литовски, что пришелец понимает только русскую речь. Старшие пошептались и согласились на неё.

Связи с Русью и кривичами язык этот в Литве очень распространили, его понимали почти все, особенно главные, имеющие дела с разными людьми.

Таким образом, молодой заговорил по-русски:

– Нас приглашают идти на Ляхскую землю, но не одним.

Будем подкреплением их собственным кунигасам, которые там между собой ссорятся, а одни они не достаточно сильны, чтобы пресечь ссору собственным мечом.

Старшие покачали головами. Один из них, что держал полный кубок, пробормотал:

– Идти так идти, но лучше одним и без союза. Знаем мы их верность и дружбу! Заведут нас в центр… чтобы потом окружить и вырезать.

Рукой он сделал знак к земле.

– Не говорите о нас так плохо, – отозвался прибывший, – раз мы дали слово, мы его сдержим, словно было клятвой. Какую-нибудь добычу возьмёте скотом и людьми, вам будет принадлежать без делёжки. Пойдёте с князьями, которых знаете…

– Вот оттого, что мы их знаем, – сопротивлялся старый кунигас, – с ними не очень хотим идти. Коня с коровой в соху не запрягают, и волка с бараном, и…

Слов ему не хватило, он махнул рукой.

Другой ударил его по плечу, давая знать, что хочет говорить. Он наклонился к гостю.

– Если бы мы и пошли, – сказал он, – для вашего дела, должны быть и на вашей пище. За помощь нужно заплатить, потому что в добыче нет уверенности, а за неё мы должны рисковать жизнью. Прольётся кровь. Сколько, вы говорите, гривен серебра получит каждый из нас?

На этот вопрос задумчивый гость не сразу мог ответить.

Другие кунигасы, хваля это условие, головами давали знаки друг другу и молча ожидали ответа.

– Мы дадим вам и гривны, – отозвался после раздумья гость, – дадим, но нужно знать, за что. Кто и сколько приведёт людей. Мы на сотни их рассчитаем и на них гривны поделим.

Между кунигасами начался спор по-литовски о гривнах.

Молодой хозяин и гость молчали, предоставляя старшим диспутировать между собой. До соглашения было далеко.

Тем временем перед ними начали ставить столы и приносить на них мясо, миски с едой, калачи, которые привезли готовые.

Некоторые голодные, не дожидаясь, брали ножи из-за пояса, резали мясо и одновременно бурно спорили. На важного гостя, хотя знали, что, должно быть, значительный человек, не обращали много внимания. Он был чужой – знали его здесь, но чувствовали к нему отвращение и это не скрывали.

Старый кунигас Гедротас обратился к своим по-литовски, зная, что этого языка чужак не поймёт, и указал на него пальцем:

– Как ему верить, когда он предаёт своих братьев и против них нас нанимает? Не двинемся без гривен.

Поставили еду перед пришельцем, который, хоть очень был занят аудиенцией, достал большой нож и, осушив кубок, охотно взялся за еду. Глазами, однако бегал по кунигасам, которые внимательно на него смотрели.

Спорили, кто сколько коней и людей может дать, и какое количество могут отправить литвины. Начали считать по разным крепостям и маленьким регионам, по двести, пятьсот и больше голов каждый.

Потом снова сказал Гедротас, что идти в маленькой кучке, хотя бы с подкреплением, было опасно из-за предательства, что несколько должны были собрать тысячи, чтобы получить выгоду и не бояться никого.

Прибывший гость сказал молодому кунигасу, который ему это перевёл, что примут хотя бы несколько тысячь князей, лишь бы храброго и хорошо вооружённого люда.

Старшие князья довольно неохотно собирались на эту экспедицию, молодым она больше была по вкусу, они улыбались друг другу и потихоньку шептались.

– Есть чем поживиться в их краю… немцев там много сидит… это люди богатые, сундуки у них полные. Девок и здоровых парней в неволю наберём много. Татары там на них больше всего лакомы – пленники из Польши самые дорогие…

Кубки пробуждали веселье – но гость сидел хмурый.

Ему не терпелось закончить переговоры, он оглядывался на дверь, хватит ли дня для возвращение. Молодой хозяин хотел ускорить окончание, поэтому начали ножами делать на палках нарезки, сколько соберётся людей, чтобы договориться о деньгах.

Довольно медленно и без спора прибывший на всё соглашался. Принятые условия запили.

Всё шло так быстро и хорошо, когда гость, сидящий на камне, водя глазами по чёрной избе, теперь, когда лучше видел в этом сумраке, заметил кого-то стоящего напротив, него и вздрогнул, точно поражённый.

С другой стороны костра, из-за дыма поглядывало на него бледное лицо, искривлённое улыбкой, будто бы знакомое и незнакомое. Казалось, это был молодой человек, хоть лицо имел уставшее и старое. Огромные чёрные глаза он смело и грозно уставил на сидящего, а злобная улыбка дрожала на его губах.

Этот незнакомец был смешан с челядью и по одежде как бы принадлежал к ней; епископ раз и другой поглядел на него, всегда находя его глаза уставленными на него.

Этот взгляд был будто ему знаком. Физиономия, морщась из-за дыма, бросая вызов, постоянно смотрела на него.

Не в состоянии выдержать её взгляда, он встал с камня.

– Кончим, прошу! – обратился он живо молодому епископу. – Заплатим гривны, когда будете готовы. Можете прибыть за ними ко мне…

Говоря это, он потихоньку ещё что-то добавил на ухо кунигасу и, беспокойно глядя за огонь на чёрные насмешливые глаза, спросил его, немного указывая в их сторону:

– Кто там стоит?

– Там? – ответил, поднимая голову, молодой человек. – Наша челядь. Пленники, взятые в разное время, в разных сторонах. Кто знает, какие!

Гость молчал, за дымом глаза и человек исчезли.

Смеркалось. Начали прощаться, и быстрым шагом, точно его гнали, гость выбежал к лошади, а через мгновение потом застучало уже в лесу за ними.

Том III

I

Теперь чаще всего епископский дом в Кракове пустовал. Ксендз Павел появлялся там редко, точно это место отталкивало его неприятными воспоминаниями. Он предпочитал жить в Кунове, хотя и там остались неприятные памятки, Лагове или на каком-нибудь другом костёльном фолварке. Устраивал охоту, часто переезжая с места на место, словно на одном долго боялся или не мог выседеть.

Куда бы он не выезжал, за ним тащились толпы людей разного рода, неизвестных бродяг со всех частей Польши, с Поморья, Силезии, с Руси, оборванные клехи, землевладельцы неизвестного гнезда, наёмные рыцари, челядь для всяких услуг. Всё это пило, ело, кланялось, по кивку разбегалось в разные стороны, возвращалось из походов с таинственными доносами и выезжало снова.

Также некоторые землевладельцы из Кракова, враждебные Болеславу, либо схваченные, из Сандомира, из Серадского, что были враждебны своим панам, находили там ухо и приют.

Когда выпивали за столом, чужой человек мог там наслушаться дивных вещей, но все были свои, а кто льнул к епископу, тот уже прибывал с ненавистью в сердце к Болеславу и Лешеку.

– Не буду жить, если не выгоню их прочь, а иных на их место не посажу.

Так угрожал епископ, переписываясь и устраивая заговор на все стороны. Обещали ему все, но никто первый начать не хотел. Колебались князья Мазовецкие, силезцы друг с другом грызлись, о великопольских нечего было и думать, потому что те держались с Лешеком.

Однажды зимним днём, когда епископ из какой-то долгой экспедиции возвратился в Кунов и нуждался в отдыхе, дали ксендзу Павлу знать, что двое каких-то землевладельцев хотели с ним говорить и просились к нему.

Землевладельцы, а в особенности краковские, были епископу очень нужны, поэтому он встал раньше, чем собирался, чтобы поговорить с ними.

Дела были срочные.

У него в доме в Кунове, как у помещика, который редко у себя гостит, а держит только двор, лишь бы было где переночевать проездом, большого порядка не было. По комнатам никто бы не догадался, что там жил епископ; там лежали собаки, а оружия было больше, чем святынь.

Та комната, в которой епископ принимал и вёл беседу, выглядела не иначе. На стенах висели копья и мечи, на полу лежали шкуры, на столе стояли несколько кружек и кувшин.

Дома Павел также другой одежды не носил, только короткую охотничью, подпоясанную ремнём, длинные сапоги. На пальце одно кольцо, которого не снимал, напоминало о сане.

Открыв дверь в комнату, в которой его должны были уже ждать прибывшие землевладельцы, епископ выглянул и, приметив стоящих, крикнул… кровь ударила ему в голову.

У порога стояли хорошо ему знакомые и памятные Жегота и Оттон Топорчики, его враги! Он не хотел верить своим глазам. Он стоял в неопределённости – войти ли к ним, или приказать их схватить, или собак натравить, когда старший Жегота подошёл на несколько шагов к нему, склонил голову и сказал:

– Ваша милость, вы легко поймёте, что если мы сюда пришли, то не напрасно. Вы сильно обижены на нас и, может, ваша обида на нас больше, чем жажда мести Болеславу. Тот нас запер, посадил в тюрьму, честь у нас отобрал. Вы были и сейчас против него, мы ему служили, а теперь также готовы отомстить. Нам нужен иной пан.

Слыша это, епископ вошёл не спеша в комнату.

– Вы правду говорите? – спросил он.

– Мы готовы поклясться на кресте и Евангелие! – воскликнул Жегота, напрасно ища глазами крест или книгу. Но тех у епископа никогда не было.

Ксендз Павел слушал немного в недоумении, его лицо постепенно прояснилось, Жегота горячо говорил.

– Простите нас, что мы провинились, теперь мы готовы вам служить для мести. Мы с братом переехали в Силезию, к князю Владиславу Опольскому. Он нас принял. Владения в Краковском и Сандомирском мы распродали, хотя там род наш, приятели и родственники. В Силезии через нас найдёте союзников против Болеслава и Лешека.

Епископ слушал и всматривался в них обоих. Оба они, смело глядя на него, говорили, один – всё горячей, другой – во всём ему потакая. В предательстве подозревать их было невозможно.

– Ваша милость, вы хотите отомстить за тюрьму, – продолжал дальше Жегота, – мы также. Мало того! Мы ищем мести за изгнание. Мы должны идти на них, от нашего старого гнезда. Люди говорят, что мы шли по доброй воле, никто не гнал. Гнал стыд! Мы должны были идти прочь! Темница отняла у нас честь. Землевладельцу сидеть с разбойниками в одной темнице – это непростительно, и забыто быть не может. А когда человек вынужден бросить эту дедовскую, прадедовскую землю, в чужие руки отдать мать, идти к чужакам, о, о!..

Оттон добавил, сжимая рукой грудь.

– А, это больней всякой боли!

– Мы не признаём паном того, кто не признавал нас своими слугами.

Павел, опёршись о стол, смотрел, слушал.

– С силезцами, – проговорил он, – по-видимому, не много можно сделать. Я знаю их и щупал по одному. Грызутся между собой и угрожают друг друга. В Ополье, Лигнице, Вроцлаве трудно добиться порядка.

– Ох! – воскликнул Жегота, набираясь смелости. – Они все помнят, что какое-то право на Краков имеют – пусть им только надежда засветит…

Задумчивый епископ колебался. Старший Топорчик продолжал дальше:

– Мы оба с князем Владиславом, на дворе которого остаёмся, в любое время можем доверчиво разговаривать. Другое дело – прибыть к нему и, обменявшись несколькими словами, возвращаться, и каждый день разное понемногу говорить ему на ухо. Пусть ваша милость нам даст слово и воспользуется нами, мы вас постепенно будем готовить. Силы у вас есть, лишь бы волю хотели иметь.

Мы там для вас вскопаем и приготовим хорошую почву… потом будете только зерно сеять. А если бы с Опольским не удалось, мы также можем испробовать Вроцлавского, хотя бы также и Лигницкого…

Жегота, не заканчивая, сделал презрительный знак рукой.

Не много на него рассчитывали.

– Всем им тесно в своих Силезских уделах, каждому хочется больше.

Епископ не отвечал, но по лицу видно было, что ему было приятно то, что слышал, и всё более добрыми глазами поглядывал на своих бывших врагов.

Что за приговор Божий! Мог ли он когда-нибудь надеяться, что те, которых он во что бы то ни стало хотел наказать смертью, перейдут к нему на службу? Порой суеверный Павел видел в этом перст Божий, указку, что теперь ему должно было повезти. До сих пор с недоверием принимали его уговоры и жертвы, Топорчики могли ускорить желанную развязку.

Жегота поклонился ему почти в ноги, ниже, чем бы гордость землевладельца позволяла, но месть гнула гордые шеи.

Он уже вздрагивал, видя некоторое равнодушие в епископе. Он почти был уверен, что примет его с распростёртыми объятиями.

– Мы можем, – прибавил он, – служить вашей милости не только в Силезии, но и в Краковском. Мы выехали, всё распродали, но там осталось много наших, которые держатся с нами. За князем немногие пойдут.

– В Сандомирском, – вставил другой, который до сих пор молчал, – у нас также был кусок земли, и там свои найдутся.

Епископ, которого так неожиданно удивили люди, кои раньше жестоко с ним обошлись в дороге на Серадзь, по-прежнему недоверчиво поглядывал, слушал, думал, не хотел показывать, что так легко согласится. Опасался и подозревал их в предательстве… Однако они на него так напирали, что в конце концов он начал раздумывать, какую из них можно будет вытянуть пользу. Нельзя было ими пренебрегать, как помощниками. Род был старый, в родстве со многими другими, очень богатый, люди отважные, энергичные и опытные. Так же одна месть, которою пылал епископ, вела их к нему.

Жегота усиленно к нему напрашивался, когда Павел провёл рукой по спине и сказал ему:

– На спине и руках я ещё чувствую ваши верёвки, кости до сих пор разбиты от вашей телеги, а вы хотите, чтобы я поверил в вашу дружбу! Вы думаете, что я легко забываю и прощаю?

– Сами по собственной воле мы не отважились бы на это, – сказал Жегота. – Кто служит пану, тот его слушает.

Епископ ещё хмурился.

– Подождите, – сказал он, – не спешите. Прежде чем я приму ваши услуги, хочу лучше узнать вас.

– Лучше всего нас узнаете, – сказал Топорчик, – когда теперь снова заедете в усадьбу князя Владислава в Ополье.

Убедитесь, что мы его для вас сумеем сделать более послушным, чем был до сих пор.

– И это слабый человек! – сказал Павел, глядя в окно.

– Один он не может решиться выступить на Болеслава, – говорил Топорчик, – и поэтому колеблется. Когда обеспечите ему подкрепление, он охотно пойдёт.

Жегота искал на лице епископа признак какого-нибудь более благоприятного расположения; в конце концов, не найдя его, он начинал уже сомневаться в хорошем результате своей попытки, и, дав брату знак, медленно стал отступать к дверям.

Увидев это движение, епископ понял его значение. Он начал размышлять.

– Подождите, – забормотал он. – Кто-нибудь из нынешнего моего двора знает вас?

Братья посоветовались взглядом.

– По крайней мере до сих, нам кажется, нас не узнали, – ответил Жегота.

– Останьтесь чуть дольше, – прибавил епископ. – Мы с вами ещё поговорим. Рассказывайте о себе, что вы силезцы, а фамилию и род не нужно разглашать.

Он попрощался с ними, указывая на дверь. Они вышли, послушные.

К вечернему столу вызвали силезцев. Говорили при них, как всегда, открыто против Болеслава и Лешека, чему они охотно и горячо помогали. Из речи, однако, легко можно было понять, что Краковское и Сандомирское они лучше знали, чем Силезию, и что знали, на кого там можно было рассчитывать.

Два дня держал их епископ, изучая, пока, наконец, не отправил.

Готовились к поездке в Силезию, отправляли послов в разные стороны и получали известия, которые приходили отовсюду. Наконец наступил день отъезда, и епископ выехал, охотясь по дороге, без вопроса, в чьих лесах, передвигаясь медленно, отдыхая, по дороге заезжая в дома приходских священников и монастыри.

Не обязательно придерживались самой близкой дороги и направлялись к цели, ксендз Павел менял направления, и однажды со своим двором он оказался под стенами Лигницы.

Сюда его привели первые воспоминания молодости.

Осведомившись в городских воротах, епископ послал в замок слугу к князю Болеславу, который в данное время там правил. Одни звали этого чудака Лысым, другие – Строгим, а обычный люд прозвал его Рогачём и Рогаткой. Это душа действительно была рогатой, и бодал, кого мог.

С того момента, как въехали в город, они узнали, как им было местное управление. В воротах стояли плохо вооружённые люди, они были пьяны, ссорились, дрались и выкрикивали. На улицах, у домов поясничали шумные слуги и замковое солдатство. По постоялым дворам, наполовину открытым, по баням сновала наглая чернь и командовала безоружными жителями. Чем больше путники приближались к замку, тем больше крутилось этого оборванного, плохо одетого солдатства. Одни силой тянули в замок богатых мещан, другие заступали дорогу простонародью, которое шло в замок с жалобой.

Порядка и послушания нигде не было видно, а когда ксендз Павел въезжал в город, его люди должны были держаться кучкой и окружать его, так на них отовсюду начали напирать любопытные слуги и задиры.

Постоянно угрожая, нужно было прокладывать себе дорогу мечами и копьями.

В замке было не больше порядка. Вооружённые группы лежали у подножия при опорожнённых бочках, в больших замковых сенях стража ужасно поясничала, а каморник, который вышел навстречу в рваном, залатанном кафтане, едва держался на ногах.

Люди епископа, которые тоже любили выпить, поглядывая на это, усмехались, не очень гневались, что сюда попали, хоть на них искоса и сурово глядели. Князь Рогатка навстречу не выходил, хотя духовному лицу следовало бы уделить некоторые знаки внимания, только пьяный слуга предложил отвести епископа из сеней внутрь.

Комнат в замке было достаточно, и они были довольно просторные. Нижние, сводчатые, из камня, низкие, если бы их украшали, как следует, могли бы показаться княжескими.

Сейчас они напоминали заезжий двор.

В первых комнатах, как на дворе, было полно шума, двора, челяди, оборванных слуг, полубосых, грязных, как тот, что провожал епископа. Одни лежали на полу, другие на лавках, были и такие, что, повлезав на столы, удобно на них вытянулись, задрав кверху ноги. В комнатах чувствовался запах дыма, пива и плохой кислой еды, аромат которой остался в воздухе.

Этот пьяный двор мало уступал дорогу епископу.

В другой комнате было уже чуть более презентабельно, солдаты бросали кости, яростно споря о них, вытягивая друг к другу кулаки, точно хотели схватить за волосы.

Епископ оглядывался, скоро ли попадёт к князю, но его проводник всё ещё указывал вперёд. Прошли снова холодную и пустую комнату, маленькую лестницу, ведущую на верх, каморник постучал в дверь и сам, уступив дорогу, впустил епископа. Каморка была немаленькая, освещённая огнём, горящем в камине.

Прежде чем ему отворили дверь, Павел уже услышал за ней какие-то гусли и пение, прерываемое грубым, громким, взрывным смехом.

В глубине комнаты на кровати лежало что-то огромное.

Бесформенная масса, над которой торчала большая лысая голова, в эти минуты с любопытством поднятая, с открытым ртом, с большими глазами навыкат. Шея открытая, толстая, руки огромные, точно опухшие, одежда незастёгнута, какая-то рваная шкура на ногах, всё вместе представляло словно одну гору на кровати.

Тут же на лавке с подлокотником сидела, облокотившись, положив ногу на ногу, женщина средних лет, белая, румяная, до избытка уже круглая, с наглым и бестыжим взором. Её голова была почти лысой, а когда входил епископ, она смеялась, широко раскрыв рот.

На ней было дорогое шёлковое платье и достаточно разных драгоценностей, которые в то время принадлежали к наряду женщины, но всё на ней сидело и висело, как набросанное без всякого смысла и заботы. Не заботилась о том, что было на ней. Волосы на голове были распущены и кое-как скручены, пренебрежительно связаны. Слишком румяные щёки и горящие глаза велели догадыватся, что, должно быть, заглядывала в жбан, который стоял с кубками на лавочке, между ней и князем.

У князя Рогатки было удивлённое лицо, но с него ещё не стёрлась недавно на нём гостящая весёлость. Гость, кто бы он ни был, в такой добрый вечерний час был ему неприятен.

У горящего камина, на низком стульчике сидел человечек с гуслями в руках, довольно прилично одетый, с круглым лицом и почти квадратным, выпуклым, низким лбом, широким ртом, носом маленьким и задранным, смелого облика, какой подобает любимцу, который знает, что без него пан обойтись не может.

Он бренчал на гуслях и вполголоса пел, иногда голос становился сильнее и с преувеличенным выражением большого чувства:

Дана моя, Дана,

Как яблоко румяна,

Бела как лилия,

В золотых косах шея,

В золотом ободке голова,

Сидит как королева,

Зрелая ягода…

Наша пани молодая…

Заметив входящего епископа, музыкант повернулся к князю, поглядел, немного прервался. Лежащий на ложе мужчина, бормоча, быстро, невыразительно, гневно выкрикнул:

– Дальше, бесов сын! Дальше!

Музыкант уже только по струнам побренькивал, но голоса ему или песенки как-то не хватило. Женщина, сидевшая у ложа, также немного зарумянилась и смешалась, но гордо подняла голову, поглядела на своего господина и, поздоровавшись с епископом, который медленно шёл к кровати, неподвижно осталась на своём месте.

Рогатка всматривался в ксендза Павла, который необычным видом такого князя, казалось, не был ни удивлён, ни огорчён. Музыканта он словно не слышал, женщины будто не видел.

Для приближающегося гостя князь немного задвигался на ложе. Его было некуда посадить.

Князь ударил в широкие ладони, двое босых слуг вбежало в полукожухах. Рогатка им гневно, быстро что-то приказал, но плевал так, говоря, брызгал, шипел, лопотал, что, пожалуй, только собственные слуги могли его понять. Слуги поставили лавку против кровати, набросали на неё что-то, похожее на рваную подушку, и епископ, вызванный движением руки, сел, не глядя на женщину, с любопытством измеряющей его глазами.

С некоторого времени он начал их всех ненавидеть, потому что каждая напоминала ему несчастную Бету. Он чувствовал к ним отвращение и страх.

Князь, который обязательно хотел обратить внимание прибывшего на свою румяную приятельницу, указал на неё рукой.

– Милая моя! Сонька! Сонька! Милая! Смотрите! Ну что? Гм?

Епископ поглядел, Сонька рассмеялась, Рогатка обрадовался…

– А ты, трутень, играй! – крикнул он сидящему у камина. – Твоя пёсья обязанность, день и ночь… Мы поговорим, играй…

Музыкант, которого звали Жабкой, сразу начал потихоньку побренькивать, стараясь показать свой большой опыт. Сонька вполголоса ему вторила, вовсе не думая о епископе.

– А вы тут… тут… тут… какого чёрта делаете? – зашепелявил Рогатка.

– По дороге, хотел вашей милости поклониться, – ответил Павел.

– Моя бедная милость, – засмеялся, быстро бормоча, Рогатка, – ни черта не стоит. Гривен в казне нет, мои бочки эта чернь высушила, хлеб беру в долг, мясо мясники дают смердящее. Всё утешение… вот… вот…

Он указал на Соньку, которая кичилась и смеялась.

– И вот этот непутёвый Жаба!

Рукой он указал на музыканта.

– Пой, скот этакий!

Музыкант сильней ударил по струнам.

– Спой эту… о малине, девушке. Епископ её, пожалуй, не услышит от тебя, а хорошая…

Он начал смеяться.

– Э! – прибавил он. – Ты епископ, а тоже баб любишь.

Кто бы с ними не кокетничал, когда такие, как моя милая.

Смотри, эта ведьма могла бы меня и в ад завести, если бы хотела.

Ведьма показала белые зубы и победно подняла голову вверх.

– А у… у вас что? – зашепелявил Рогатка. – Тебя Болько снова в темницу упакует, или нет! Хе! Хе! Ты крепкий человек! Епископ не епископ! Ты мне нравишься!

Затем он запустил глаз на дно жбана – он был пуст. Он испуганно свистнул, скрутив уста в трубку. Вбежали слуги.

Рогатка со злостью ударил жбаном по полу.

– Мёда, а то поубиваю! Вина! Вина! Кубков! Хей, серебряный для епископа!

Сонька дала какой-то знак.

– Что? Нет серебряного? Где? В закладе? У еврея? Смотрите! Должен землю, кубки и миски отдавать в заклад евреям!

Одежда также пошла! Голым буду ходить, босым, пешим. Таков мир! Всех бы поубивал! Э! Война, война! Нужно на войну идти!

Правда. Будет добыча… поживимся.

Епископ слушал.

– А ты играй, пёсья вера! – крикнул он Жабке, и музыкант немедленно сильнее ударил по струнам.

Женщина, видя его в таком распущенном настроении, смеялась, белой рукой прикрывая ему рот. Смеялся и музыкант, наполовину напевая, наполовину фыркая.

Слуг, которым приказали принести мёда и вина, не было; князь нетерпеливо свистнул снова и бросил в дверь кубок, который был под рукой.

Оборванец-каморник, который поверх лохмотьев на скорую руку надел слишком короткое чужое платье, вбежал со жбаном, поднял брошенный кубок с пола, вытер его о грязную полу, величественно подошёл к князю и – всё это расставил на лавке.

Рогатка налил трясущейся рукой кубок, разлив по лавке, подал его епископу, который принял.

– Гм! Война, война, – говорил спешно, постоянно икая, сплёвывая и каждое слово выпивая, Рогатка. – Война! Хорошая вещь! У этих негодяев есть Вроцлав, Ополье, а меня снабдили этой бедной Легницей… А тут жить не на что. Кусками землю крою и продаю.

Он плюнул, поднимая кулак.

– Э! Не конец между нами. Я этих милых двоюродных братьев схвачу и посажу! Спрячусь, схвачу их; должны мне мою землю отдать и заплатить гривны. У меня в каморке пусто, у них жирно!

Затем он догадался, что разболтал лишнее, улыбнулся епископу.

– А вы? Что вы на это скажете?

– Я? Что же, мне вас учить? – ответил Павел. – Землю вы могли бы искать где-нибудь в другом месте, не обязательно в Силезии.

Он многозначительно покашлял.

Лысый понял. Затем князь разгневался на Жабка, который, пользуясь каждой минутой, чтобы отдохнуть, перестал играть.

– Жаба, пиликай! Убью! И весело! Это твой долг.

Гусли сразу отозвались.

– У меня так! – сказал, выпивая, Рогатка. – Без бабы и без музыканта умер бы. Когда баба при мне, музыкант со мной – хоть бы на сухом хлебе – в душе тепло!

Он вытянул епископу руку.

– Правда! Болька и Лешека ты не любишь? Смердят тебе?

Посадили тебя в темницу? Дай мне лапу! Я их также не терплю.

Родились монахами. У Болька жена есть, а от неё ничего. Лешек свою выгнал, или она его. Возьми их в монастырь, литании пусть поют.

Епископ рассмеялся, а Рогатка подмигнул ему.

– Я знаю, что ты думаешь, – сказал он. – Ты хочешь тянуть меня на них. Отец мой, не время ещё, я должен сперва с моими расправиться. Силезию начисто вымести, чтобы… Гм!

Гм! Мусора не было. Выгоню, вычищу. Им ничего не принадлежит, всё моё! Вроцлав, Ополье. Потом пойду на Краков.

– Долго этого ждать! – буркнул Павел.

– Мне всё равно где деньги достать! – воскликнул Рогатка. – Потому что голый. Земли уже за долги пошло много.

Разве что епископа какого-нибудь задушу…

Он улыбнулся Соньке.

– Все гривны у вас спрятались! Я знаю, знаю!

– Но не у меня! – сказал Павел.

– Эти негодяи, солдатство, саксонцы, швабы, франки, что их нанимают, – продолжал, выпивая, Рогатка, – объедают, пьют и обирают меня страшно. Дай и дай! Я вешаю, когда кричат; трудно всех искоренить. И пьют!

Тут он сам отпил из кубка.

Когда они так разговаривали, Жабка, сидевший у огня, бренчал всё тише, уставшей головой клонился то на одно, то на другое плечо и начинал дремать. Пальцы держал на струнах, готовые, но бессильные. Женщина также, упёршись о стол, не обращая внимания на гостя, уставшая, крепко уснула.

Рогатка, увидев это, указал на неё епископу. Во сне она не заметила, как платье сползло с плеч и открыло белую шею и грудь. Рогатка крикнул ей на ухо, она аж вскочила в испуге и воскликнула. Разбуженный музыкант изо всех ударил по струнам, даже одна лопнула.

Если по дороге туда у епископа была мысль заручиться помощью Лысого, присмотревшись вблизи, он должен был от неё отказаться. Не было смысла с ним начинать.

Беспорядок и недостаток были даже слишком заметны.

Вспыльчивый Рогатка мог от отчаяния решиться на какой-нибудь дерзкий шаг, но на его верность, слово, разум рассчитывать было нельзя.

Дольше там ксендзу Павлу было нечего делать, и сразу бы с ним попрощался, но Лысый, заметив движение, по которому догадался, что хочет уходить, поднялся, свистя и восклицая.

На зов прибежали слуги с каморником.

– Ужин! Есть! И живо!

Старший, который стоял позади епископа, покачал головой и, расставляя руки, дал знак князю, что на вечернюю еду не много можно было рассчитывать.

Рогатка понять этого не хотел.

– Слышишь, Томиш! – воскликнул он. – Иди к Михалику в посад, к этому негодяю мещанину, который богаче меня.

Он достаточно нажрался. Десять кнехтов возьми! Я приказываю! У него, наверное, есть ужин, и хороший. Каждый день, негодяй, пирует, а я буду с голоду умирать? Взять всё с его мисками и сюда доставить. Будет защищаться, связать его и в темницу.

Так обдумав ужин, Рогатка вздохнул, обращаясь к музыканту:

– Играй мне что-нибудь весёлое и пой.

Потом поглядел на свою Соньку и усмехнулся.

Нахмурившийся епископ сидел, не зная уже, что делать.

Лысый снова взял голос и горячо начал разглагольствовать.

Чем больше его язык заплетался, чем фанатичней он им аргументировал.

– Э! Э! Если бы Болько помог мне задушить своих, отобрать Вроцлав и Ополье, – воскликнул он, – только тогда бы я на него пошёл. Так было бы лучше всего. Краков, Сандомир, Калиш, Познань, Плоцк… всё потом в одну горсть. Только тогда бы заиграли и запели. Ура! Ура!

Жаба, не поняв, о чём была речь, когда услышал: Ура! – ударил по струнам и громко по-немецки крикнул.

Тем временем Рогатке что-то пришло в голову, он нагнулся, сопя, к епископу и сказал:

– У вас в каморке есть гривны? Есть? Вы добрый человек. Одолжите мне тысячу?

Павел только пожал плечами.

– Дайте пятьсот!

Епископ раскрыл руки.

– А двести?

– Я не богач, – откликнулся Павел, – в борьбе с моим Больком, людей должно держать много – а люди едят.

– А у меня? Мои немцы? Посмотрите на них, что они из себя представляют? Жрут и хлебают – страх! Приходят голые, босые, не снабдить епанчой и обувью. Дай ты мне хоть гривен двести.

Рогатка задумался.

– Ты знаешь, – добавил он полушткой, – раз нет, я приказал бы тебя тут сразу схватить и посадить в темницу.

И могу держать, пока тысячу не дадите! Твой Болько тебе не поможет, а интердикта я не боюсь.

Он бросил взгляд, по лицу епископа промелькнула тень беспокойства.

– Если бы вам объявили интердикт, люди бы убежали, – сказал Павел.

– Они? – рассмеялся Лысый. – Это немцы, они польские проклятия не понимают! Но не бойтесь! Ничего вам не сделаю, вы нужны! Вы мутите воду! Мы, может, поймаем в ней рыбу.

Дайте по доброй воле пятьдесят.

Павел с принуждением улыбнулся.

– С собой в дорогу я серебро не вожу, – сказал он, – но чтобы вы знали, князь, что я желаю вам добра, то, что имею с собой, – десять прикажу отсчитать.

Глаза у Рогатки заблестели, он вытянул руку.

– Как канцлер проспится, потому что его споили, прикажу тебе написать… Гм? Что хочешь? Какой-нибудь кусочек леса?

Епископ равнодушно склонил голову.

– Ничего не хочу, – произнёс он, – а прошу, чтобы вы, князь, помогали мне и были доброжелательны. Когда другие пойдут… можете пойти со своими людьми, – прибавил он с ударением, – притом поживитесь.

Во время этих шёпотов за дверью послышался ужасный шум, там кто-то дрался и кричал, были слышны крики солдат и смех. Начали долбить в дверь и с грохотом отворили. Ни князь, ни Сонька, ни музыкант, наверное, привыкшие к подобным приключениям, не показывали ни малейшего удивления.

На пороге стоял, схваченный верёвкой за шею, человек средних лет, с подстриженной бородкой, очень богато одетый, кипя гневом и возмущением. Был это Михалик, у которого забрали ужин и его с ним вместе. За ним были видны люди, со смехом несущие миски и жбаны, в которые заглядывали по дороге.

Михалик кричал и бранился.

– Михалик, мышь ты рыжая! – воскликнул князь, ударяя кулаком по скамье. – Молчи, не заводись, а то на ремне прикажу повесить. Иди, поцелуй пани Соньку в руку; садись вместе с нами за ужин, чёрт тебя дери! Будешь есть с князем и епископом! Это что-то стоит! Жаба, играй!

Стонущему Михалику развязали верёвки, слуги уже ставили стол, Жаба наяривал изо всех сил, а женщина, встав, поправила волосы, присматриваясь к епископу.

Рогатка также поднялся с кровати, наполовину одетый, в кожушке на голое теле, без рубашки и в прочей плохой одежде. Посадил епископа на стул, сам сел около него, наполовину обняв Соньку, привлёк её к себе, громко её чмокнув; наконец и Михалику, который держался вдалеке, приказал сесть к столу.

Подали тот украденный в посаде ужин, и музыкант в надежде на выпивку и объедки, откашлявшись, затянул любимую песнь князя о девушке, малине…

II

Был июнь, год, что случалось редко, извещал о себе жарой, заранее припекал, сушил и жарил. Злаковые на полях начинали желтеть, местами и в водопоях не хватало воды.

Уже несколько лет зимы были необычайно суровые, снежные, а знаки на небе ничего хорошего на эту зиму не обещали.

Люди часто видели то два кровавых солнца, то ночью звёзды, волокущие за собой розгу, которая ничто другого представлять не могла, как хлыст Божий.

Иногда ночами, как огненный дождь, сыпались падающие звёзды, то снова с полуночи горели зарева, точно там где-то земля горела.

Ветры валили леса, в другом месте воздушный дракон, выпив пруд или озеро, залил ими поля и повесил на деревьях рыбу, реки, как пьяные, выходили из берегов, в январе делалось тепло, в мае появился мороз, который уничтожил все овощи. Потом в июне так было жарко, словно был конец июля.

Дела шли плохо также в тех княжествах, что некогда представляли одно великое королевство; теперь разорванные на куски, они пошли в добычу то немцам, то разным панам, как Опава, которую присвоил чешский Пжемысл, а возвратить её Болеславу не хотел. Вели о ней переговоры, а договориться не могли.

И когда краковский Болько был занят этой Опавой, на него готовилось нападение, к которому епископ Павел давно закладывал фундамент.

В Кракове его уже никогда не видели, жил теперь в Силезии у князя Владислава, которого обманывал тем, что отдаст ему Краков и Сандомир, а с ними верховную власть.

Владислав, хоть не похож был на Рогатку, попался на удочку, когда увидел, что к епископу приезжало множество землевладельцев из Кракова и Сандомира.

Этих Топорчики больше всего привели и заполучили.

Всё уже так было составлено, чтобы быстро наступил явный взрыв. В Кракове также знали, что угрожает.

Оставшиеся верными Болеславу люди снова хотели похитить епископа, как первопричину беспокойства, но Павел жил в Ополе и из-под опеки князя Владислава не вырывался.

В замке в Ополе давно не помнили такой суеты и суматохи, никогда так по-военному не готовились, как ныне. Во времена татарских нападений столько народу не собиралось, рыцарский двор никогда не был таким многочисленным.

В этот день епископ Павел, не по своей привычке, по-светски и при оружии, но в торжественных одеждах находился с кортежем духовных лиц при князе Владиславе.

В замке всё было убрано празднично, стража надела самые красивые доспехи, двор надел самые богатые одежды. Сам князь Владислав, который, как и другие, одевался по-немецки, выступил весь в цепях, драгоценностях и шелках, дожидаясь обещанных ему гостей.

То и дело в замок прибывали гонцы, объявляя что-то новое. В большой гостинной комнате сидел князь Владислав, несмотря на все эти приготовления, не очень весёлый. Лицо епископа излучало радость.

– Ваша милость, – говорил он князю, – я вижу, вы мало нам верите. Я всё-таки не напрасно многие годы работаю над тем, чтобы этих князиков выгнать. Пробудилось старое краковское рыцарство, что раньше сажало и сбрасывало своих панов, – и пойдёт с нами. С Болько никого не будет, отступят от него, царствование окончено.

Князь Владислав, средних лет, молодо ещё и по-рыцарски выглядящий мужчина, с довольно красивым лицом, которое не объявляло о большой смекалке, но о мужестве и силе, медленно повернулся к епископу.

– Дай Боже, чтобы было так, как вы предсказываете, – проговорил он, – мои люди не очень с этим согласны. Мне говорят, что с Болько и за ним значительная часть землевладельцев. Он заранее позаботился. У нас это не пройдёт так легко, как вы полагаете.

– Разве власть и земля когда-нибудь легко завоёвывалась? – воскликнул епископ. – Ведь нельзя требовать больше того, когда вам значительная часть землевладельцев сама сюда принесёт свои головы и поклянётся в послушании.

Епископ гордо рассмеялся.

– Не хвалясь, – сказал он, – ваша милость будете этим обязаны Павлу из Пжеманкова!

– Я знаю, и сумею его отблагодарить! – ответил князь с лёгким признаком недовольства.

Князь, наверное, рад был тому, с чем столкнулся, но немного стыдился, что должен был это получить из не слишком чистых рук.

Князь Опольский стоял у окна; епископ ухом охотника, распознающего малейший шелест, уловил далёкий топот коня и вскочил взглянуть. На дороге, ведущей к замку, уже виден был длинный ряд всадников, подходящих в торжественном походе к воротам. Князь Владислав немного побледнел, а, памятуя о набожности своего рода, дрожащей рукой чуть перекрестился.

Вид из окна был превосходный.

Впереди ехали верхом краковские и сандомирские сановники, каштеляны и воевода, люди уже поседевшие, но, несмотря на возраст, держащиеся крепко; все в доспехах, в шлемах, конив попонах, светлые мечи сбоку. За ними нарядные и вооружённые землевладельцы, далее их вооружённые дворы. Насколько можно было увидеть, ползло это змеёй по тракту, будто бы войско, которое идёт на войну. Несколько тысяч человек они вели за собой.

Епископ глядел с гордостью, было это его делом. Его уста невольно забормотали. Говорил сам себе.

– Ты хотел посадить меня в темницу!! Я пошлю тебя в изгнание! В Венгрию, к тестю, на милостивый хлеб, набожный пане!

Он смеялся издевательски и гордо, был уверен в победе.

Затем, ещё прежде чем этот великолепный кортеж приблизился к воротам, епископ, который сам стоял у другого окна и упивался этим видом, увидел во дворе под собой что-то, что его вдруг поразило и встревожило.

Он невольно сделал шаг назад. Под стеной, подняв к нему голову, стояла женщина, нищая или кающаяся путница, в чёрном выцветшем платье. Из её рваной одежды, едва на ногах держащейся обуви, из рваных платков было видно, что только что должно быть, проделала долгий, утомительный путь. Она задыхалась от усталости и худой рукой сжала грудь, живо вздымающуюся. Из-под накидки, которая была наброшена на голову, выскальзывали космы чёрных, спутанных, давно запущенных волос, на которых осела пыль, прицепились листья деревьев и ветки.

Увидев её, Павел хотел совсем отойти от окна, но стыдно ему было при князе показать какой-то страх. Поэтому он остался, и женщина имела время, подняв глаза, вытянуть руку. Точно безумный смех вырвался из её уст.

– Благослови! Перекрести! – воскликнула она. – Трупы твои едут, будешь хоронить их в субботу! – она кивнула ему головой.

Князь Владислав, который видел её из другого окна, сказал епископу:

– Вы знаете эту нищую?

– Должно быть из Кракова! Не знаю! – сказал Павел, пытаясь показать себя спокойным.

Прежде чем у них было время поговорить больше, это явление исчезло с их глаз, а в ворота уже въезжали послы землевладельцев Кракова и Сандомира.

Князь Владислав беспокойным шагом спустился в большую комнату, в которой его ждали духовные лица, урядники, двор, рыцарство; ксендз Павел шёл рядом с ним.

Торжественная тишина царила в полной зале около сидения, приготовленного для князя, пустой в другой половине. Епископ вышел к двери для встречи краковян, потому что он сам хотел их проводить. Это недавнее пророчество: «Едут твои трупы», хоть им пренебрегал, отравляло ему сладость этой победной минуты. Неимоверным усилием воли старался он прояснить чело и свободно улыбнуться.

Краковские старшины и землевладельцы, которых Топорчики и епископ смогли склонить к этому шагу сильными уговорами и обещаниями, поначалу шли в хорошем настроении, им казалось, что потянут за собой если не массу, то самых лучших.

Последняя минута изменила положение и подвела надежды. Когда пришлось делать выбор между Больком Стыдливым и князем Опольским, род которого был известен как жадный до власти, с кипящей кровью и немецкими обычаями, многие заколебались. Некоторые, что обещали идти, позже отступили, другие спрятались так, что искать их было невозможно, иные открыто переходили в лагерь Болеслава.

Отступать оставшимся при Опольчике было уже нельзя; пошли, поэтому, к Ополю, но приходили туда значительно менее уверенные в победе, с сомнением и почти страхом за свою судьбу.

Епископ узнал это по их лицам. На некоторых, несмотря на серьёзность, виден был некоторый стыд и озабоченность. На пороге три главных командира: Святослав, Рицибор и Самбор, обменялись с ним многозначительными взглядами, из которых он мог вычитать большую заботу о будущем. Епископ должен был их вдохновить тем большим мужеством и надеждой.

Первым, как оратор, выступил Святослав, муж видный, серьёзный, седеющий, старый солдат – но среди своих известный тем, что лицом и фигурой обещал больше, чем головы хватало. Епископ давно держал его в руках.

Этот оратор краковян, сняв шлем, приблизися прямо к княжескому сидению, поглядел на Владислава, поклонился; но когда начинал говорить, добрую минуту должен был собираться с мыслями, прежде чем сказал.

– Землевладельцы Кракова и Сандомира, старые отцы, мы пришли к вашей милости позвать вас править нами.

Всегда было правом этих земель, что рыцарство и духовенство выбирали себе пана. Теперешний наш пан, Болько, без нашего ведома и воли назначил себе преемника, Лешека, а мы не хотим, чтобы он был над нами. Мы не невольники, чтобы нас отдавали, не спросив. Мы предпочитаем вашу милость для соседства и соединения этих земель с нашими, откуда у нас будет больше сил.

Станислав пробормотал это прерывистым голосом, а за ним подошли все командиры, стали подтверждать его слова, восклицая:

– Да! Мы хотим, чтобы над нами была ваша милость!

– Я же, как духовный глава этих земель, благословляю это решение и вместе с ним зову в столицу князя.

Раздался крик, но слабый и смущённый.

Князь Владислав, который хорошо чувствовал, что, устремляясь на Краков, многим рискует, ждал от прибывших больше охоты и запала. Его поразило их колебание и какой-то страх, когда предложили ему княжество, на которое он не имел иного права, чем то, какое они ему принесли.

– Пусть будет, как хотите, – сказал он через минуту. – Для вас не тайна, что, принимая ваше дело за собственное, я должен посвятить труд, кровь и всё, что имею; нужно завоёвывать Краков. Справедливо, чтобы вы поклялись мне в верности, и написали для вечной памяти ваше решение.

Канцлер-епископ, стоявший также с готовым пергаментом, развернул его и поднял в руке вверх.

Никто не противился. Епископ Павел, поспешно взяв крест и книгу, которые ему подали, встал между землевладельцами и начал читать содержание присяги.

Все подняли вверх пальцы, бормотали, повторяя за ним слова, после чего капеллан взял Евангелие и понёс её присутствующим для поцелуя. Во время этого обряда в зале царила глубокая, грустная, зловещая тишина. Не видно было радости ни в тех, кто присягал, ни в пане, в пользу которого они отрекались от старого.

– Помните, – произнёс взволнованный ксендз серьёзным голосом, – что клятва связывает нас взаимно, а клятва – это навечно…

Землевладельцы подтвердили это довольно тихим голосом – без великого запала. Один епископ показывал радость, живую и громкую.

Когда это окончилось, князь Владислав встал и сам подошёл к старшим с любезными словами, объявляя им свою добрую волю. С его груди упало немного бремени, его лицо прояснилось. Столы для приёма многочисленных гостей уже были заранее приготовлены, поэтому начали выходить из комнаты, расходясь в разные стороны, потому что только старшины могли остаться с князем и епископом, остальных же во дворе, а челядь в посаде и в городе должны были принимать.

Этот торжественный обряд был испорчен уже в начале какой-то непередаваемой тоской – лица не могли проясниться, и у княжеского стола нужно было много времени, прежде чем развязались уста.

Сидевший рядом с епископом Святослав Влодимирич, который говорил первый, сказал ему очень тихо:

– Благословите, отец, наше и ваше предприятие, и просите Бога за него, потому что оно обещает быть трудным!

Епископ ответил ему суровым взором.

– Это плохо, когда с сомнения начинается, – сказал он гневно, – не хочу слышать такой речи! Что должно быть – то будет, то получится!

Святослав, ломая хлеб, смотрел на него.

– Много людей нас подвело, – ответил он вполголоса. – Болько оттащил от нас многих! О! Многих!

Епископ вспылил.

– Тех, что от своих отступили! Предателей! – крикнул он. – Всех под меч, не простим никого.

Он лихорадочно продолжал дальше:

– Обойдёмся без тех… Одни одержим победу… Наша сила и честное дело победят. Болько со своим Лешеком должны идти прочь… он не выступит против нас, а если отважится, раздавим его всмятку.

Святослав молчал.

– Много крови прольётся! – проговорил он задумчиво.

– Тем лчше, плохую кровь нужно пустить, чтобы тело выздоровело, – ответил Павел.

Они разговаривали, а князь Владислав расспрашивал Рацибора о силе, какую привели с собой, когда Жегота Топорчик, высланный ксендзем Павлом для получения информации, появился на пороге. Он вошёл так, как с коня слез, весь запылённый, уставший, с головой, облитой потом, с нахмуренным лицом.

Павел увидел его, поднялся немного, давая ему знак, чтобы приблизился к нему. Появление Жеготы всех привело в беспокойство, по его лицу читали, что принёс что-то нехорошее.

Прежде чем он имел время заговорить, епископ поспешно ему шепнул:

– Сердца не порть! Если у тебя что плохое, не говори!

Послушный Топорчик молча отступил назад. Изучали его со всех сторон глазами. Правда, он не говорил ничего, но мрачного лица не мог убрать.

В нём было что-то грозное.

Хоть наливали и приглашали выпить, хоть несколько силезцев ходило по столам, побуждая к веселью, вид этого посла отнимал его у всех. Поглядев на него, каждый остывал.

Ксендзу Павлу удалось нескольких немного расшевелить, начался более оживлённый разговор, а когда люди от мёда и вина чуть захмелели, епископ встал со своего места, пошёл сперва к князю, потом приблизлся к нескольким, тут и там нашёптывая что-то развязное. Наконец он кивнул Жеготе и невзначай вывел его в боковую каморку.

Он сам был неспокоен – его уход так разволновал других, они оглядывались на дверь.

– Говори, что там тебя так расстроило? – воскликнул он нетерпеливо. – Вы все женоподобные, не имеете мужества, теряете лишь бы отчего отвагу. Что делать с такими людьми!

Жегота терпеливо выслушал.

– На нас наступают, – сказал он сухо, – идут на нас, прежде чем мы имели время выступить. Не знаю, имел ли Болько на это мужества, но Чёрный нетерпелив и храбр, он никого не боиться. Они идут на нас! – повторил он.

– Лешек! – засмеялся с принуждением епископ. – Столько же стоит, что и тот.

Он нетерпеливо обернулся.

– А где они? Сколько?

– Краковские нас подвели, – ответил с горечью Жегота. – Моих собственных родствеников добрая часть с ними осталась.

Придётся биться – брат против брата, собственную кровь отдать.

Епископ возмутился.

– Собственная кровь! Братья! Что же это? – воскликнул он. – Разве, когда нужно, не может идти брат против брата?

Он передёрнул плечами.

– Если бы я родного имел, – прибавил он, – и стоял у меня на пути…

Это вырвалось у него с таким фанатизмом, что Топорчик сделал шаг назад. Ксендз Павел изменил голос.

– Где они? Сколько их? – спросил он.

– Больше, чем нас будет…

– С силезцами? – спросил Павел.

– Дай Боже, чтобы те хотели биться, как мы, и с нами вместе, – добавил Жегота, – много они храбрости не имеют, наёмный народ. Уже нет иного спасения, – договорил он, – если сразу против них двинуться, завтра, не давая им окружить нас… Завтра мы должны идти в поле!

Нахмурившись, ксендз Павел подошёл к нему, угрожая.

– Молчи же со своими страхами, – шикнул он, – молчи.

Да, завтра нужно в поле, но не с глупой тревогой, что отбирает храбрость, но с той уверенностью, что победим. Мы должны!

Молчи!

Он развернулся, уже не глядя на него, и пошёл к князю.

С улыбкой на лице он опёрся на подлокотник его кресла, шепнул что-то и вывел его за собой.

Когда это пиршество ближе к вечеру закончилось, а прибывшие землевладельцы думали, что смогут там отдохнуть под опекой оборонительного опольского замка, в сумерках затрубили…

По всем полкам прошёл приказ.

– Завтра в поле!

Силезское подкрепление было ещё не готово, мигом послали собирать тех, кто стоял поблизости. Короткой июньской ночи должно было хватить, чтобы их привести.

Сам князь, Святослав, Рацибор были деятельными, но никто не был более деятельным, чем епископ Павел.

Он не ложился спать, свет гасить не велел, только одежду сменил, точно сам готовился к походу и на коня сесть. Каждую минуту открывались двери посланцам, звали командиров, давали приказы.

Его сжигала горячка, он чувствовл, что тут решится его судьба – но не утратил духа, должен был вливать его в других. Между тем все усилия его и тех, которых для разогрева людей рассылал по лагерю, разбивались о какое-то тревожное предчувствие.

Чуть свет некоторые отряды уже начали выдвигаться из замка. Конь для ксендза Павла стоял готовым. Подмоги из силезцев не дождались. И это его не остановило. Ручался, что силезцы нагонят в дороге, торопил. Наконец предложил сам остаться в Ополье, чтобы ускорить отправление подкреплений.

Его также задержал князь Владислав. Весь же этот несколькотысячный отряд, который вчера принёс ему в подарк две прекраснейшие земли, днём должен был идти в поле.

Из замкового окна епископ с беспокойством глядел на выходящих и считал их глазами. Сила по тем временам была достаточно значительная, но шли без той веры в себя и запала, что свидетельствует о победе. Полки в молчании расходились, шли тяжёлым шагом, а когда они исчезли вдали за клубами пыли, ксендз Павел упал на стул, и только тогда, немного успокоившись, сломленный бессонницей, смежил уставшие веки…

Мгновение назад полный народа Опольский замок вдруг опустел, стоял молчаливый, только маленькая горсть оставалась при князе, который показывал всё меньше охоты выйти против неприятеля. Ожидал свои полки.

Епископ не мог идти с войском, а если бы даже хотел это сделать, князь Опольский, который держал его почти заложником, может, не отпустил бы от себя.

Весь этот день и следующий прошли в каком-то непонятном ожидании.

Павел, едва в состоянии выдержать без вести, постоянно торопил достать информацию, отправлял оставшихся слуг. От Святослава ничего не приходило.

В пятницу до наступления дня, после ещё более неспокойного сна, епископ вскочил с кровати такой раздражённый этой тревожной тишиной, которая его окружала, что дольше не мог усидеть на месте. Своему двору он приказал собираться в дорогу. Куда? Он сам толком не знал. К князю, который вставал с кровати, он вошёл уже в дорожной одежде.

– Не могу тут дольше выдержать, – сказал он. – Князь, если хочешь, можешь задержаться, а я один поеду на разведку.

– Куда?

– Следом за войском, – добавил епископ, – никакая сила меня тут дольше уже не прикуёт. Нужно идти, нужно их преследовать, разогревать, добавлять мужества. Нет тех доказательств, какие мне нужны. Всё может погибнуть.

Князь хотел ещё что-то сказать против этого, но Павел, не давая ему говорить, вздохнул:

– Я должен идти за ними!

Сказав это, едва поклонившись, пасмурный, возмущённый, не дожидаясь ответа, он выбежал во двор, оседлал коня, дал знак слугам и помчался рысью.

Князь Владислав выслал за ним, желая остановить, когда епископ уже был в местечке. Злой и такой гневный, что собственные люди не смели к нему приблизиться, он помчался по дороге, на которой ещё были видны следы польского отряда.

В полдень ужасное пекло едва вынудило его остановить в лесу почти убитого коня.

Сам он, спешившись, бросился на землю, есть не хотел ничего, приказал подать вина, и без памяти тушил им жажду.

Едва кони отдохнули, он уже велел их подавать.

Ворон хотел его отговорить, тот ударил его обухом.

– На коня!

Как будто к нему вернулась молодость, он неутомимо оседлал другого иноходца и мчался дальше с той же поспешностью, что и утром. Они гнали так до самой ночи, пока в конце концов конь под ксендзем Павлом, тяжёлым и тучным, не начал качаться, и упал. Были вынуждены остановиться в месте, где ни воды, ни пристанища не было.

Но ксендз Павел ни на что не привык рассчитывать, никого не слушал, а когда ему говорили о каких-нибудь препятствиях, проклинал и бронился.

Должно было быть по его воле.

В этот раз, хоть бы одного из людей с коня ссадил, ни один после такой дороги не пошёл бы дальше, не отдохнув.

Епископу постелили под деревом войлок, когда буря, которая давно собиралась и, казалось, проходит стороной, вдруг с молнией и ливнем обрашилась на них.

Хоть люди на скорую руку сделали шалаш из веток, через него лил дождь. Казалось, епископ ничего не чувствует и не видит.

Молнии синим светом обливали окрестности – он смотрел осоловелыми глазами, дожидаясь, когда снова сможет сесть на коня. Ветер и буря уже заканчивались, когда в свете молний епископ увидел на дороге что-то передвигающееся. Чёрная тень приближалась к его лагерю. Был это кто-то, идущий по дороге, ветер поднимал его одежду… и с его головы срывал тряпку.

Епископ весь задрожал – его задело какое-то предчувствие. В каждой тени он видел того дьявола, что за ним гнался, что преследовал его.

Люди, которые из-за бури не спали, увидев это привидение, уверенные, что им показался призрак, испуганные, скрылись в дебри и разбежались. Епископ уставил глаза в эту медленно двигающуюся фигуру, которая то исчезала в темноте, то появлялась в молнии, всё ближе и ближе.

Привидение остановилось у лагеря.

Один из челяди, который уйти не поспешил, лежал на земле. Призрак нагнулся над ним и человеческим голосом о чём-то спросил. Епископ услышал крик, привидение ещё ближе скользнуло к шалашу.

В свете молнии он увидел перед собой Бету и, встревоженный, перекрестился. Она стояла, указывая рукой за собой.

– Под Богуцином, кровавое поле! Я шла вам добрую весь объявить… Ой, лилась, лилась та кровь, которую вы хотели пролить. Пали все предатели!

Епископ, у которого прошёл первый страх, поднялся с земли.

– Ты лжёшь, мерзкое чудовище! Лжёшь! – закричал он.

Его голос замирал в горле, он стал звать Ворона, который, увидев знакомое ему привидение, хорошенько спрятался в заросли. Послышался слабый смех. Бета, недолго постояв перед шалашом, вытянула на прощание руку и пошла дальше…

Только когда её уже видно не было, Ворон прибежал к епископу, который, не сказав, за что, начал его бить обухом.

На востоке начинало светать. Ксендз Павел попросил коня, когда на тракте показалось двое всадников, мчавшихся что есть сил на покрытых пеной конях.

Прежде чем Ворон к ним выбежал, желая остановить, они промелькнули и исчезли. За ними ехал один, под которым пал конь и он с ним, и не поднялся уже больше. Оба были покрыты кровью… а когда Ворон приблизился, нашёл два догорающих трупа.

Узнали в человеке Рациборова сына, изрубленного мечами, пронзённого стрелами. Он ещё отворил к ним глаза, подвигал ими – и скончался…

III

В бедной хате на постлании из сена и соломы, едва покрытый снятыми с коня войлоками, во мраке, который иногда слабо освещал забытый огонь в другом конце избы, лежал Павел, епископ Краковский.

На лавках молча сидело несколько человек со сложенными на груди руками, с грустно поникшими головами, тревожно поглядывая на ложе, на котором спал, но мучился муж неудержимых страстей и беспокойного духа.

После того как Болеслав и Лешек разбили под Богуцином краковян и сандомирцев, Павел с другими хотел искать приюта в Ополье. Потом его охватил какой-то страх, как бы его не выдали. Не доверял никому, не хотел быть ни на чьей милости. Предпочитал свободно искать пристанище, бродя по лесам и костёльным землям, чем положиться на Владислава Опольского.

Сразу после этого кровавого боя, в котором, отчаянно защищаясь, пали самые храбрые, такие как Святослав и Рацибор, разошлась новость о страшной месте, какою Болеслав преследовал предателей, которые против него вступили в союз с Опольчиком.

Искали епископа, взятых в плен в битве заперли в темницах, у беглецов отнимали имения, никому не было прощения.

Эта суровость была несовместима с мягким характером Болеслава. Лешек Чёрный вынуждал его к ней, требовали от него те, что остались ему верны. Тревогой хотели предотвратить новую измену.

Епископ, блуждая несколько дней, где бы не получал информацию, везде ему подтверждали одно. Ни для кого не было прощения. Они хорошо знали, кто уговорил Опольчика, кто втянул в предательство землевладельцев, повсюду искали преступника, чтобы ему отомстить. Страх тюрьмы, может, ещё больше, чем страх смерти, гнал епископа, не давая ему нигде отдыха.

Приближалось жаркое лето, кони от усталости падали, люди были изнурены ночным и дневным скитанием, голодом и бессонницей. Сам епископ, которого железной силой поддерживал беспокойный дух, после нескольких недель побега и скитаний чувствовал себя смертельно уставшим и больным. Получил горячку.

Но и в этом состоянии раздражения не изменился в нём человек, не простил никому. Только месть в нём усиливалась до ярости, бессильный, он искал для удовлетворения её такие же безумные средства, как она была. Он отправил в Литву людей, чтобы втянули толпы язычников по крайней мере уничтожением края, подвластного Болеславу и Лешеку, отомстить за его разочарование.

Он радовался этому злодеянию. Не знал, что делать с собой. Предвидел предательство, боялся его, подозревал друзей, каждый день менял место пребывания. Вкрадывался ночью, выезжал с утра, шлялся без цели, а те, что ему сопутствовали, привыкшие к его нервным припадкам, уже не могли выдержать его ярости, с какой он бросался на них. Без малейшей причины он порой пускал кровь и бил невинных.

Несколько человек челяди в дороге сбежало от него, свита уменьшилась, епископ не знал уже, куда повернуьтся.

Несмотря на это отчаянное положение, среди бессонных ночей, в полусонных, полуреальных грёзах он делал новые расчёты на будущее, не отказываясь от своей ненависти и желания мести.

Лёжа в той хате среди леса, из которой его люди силой выгнали бедного загродника, епископ метался, бормотал, ругался, срывался; в течение нескольких дней внутренней борьбы с собой, несмотря на подорванные силы, он остался таким, каким его сделала первая весть о поражении под Богуцином.

Когда он на мгновение успокаивался и невольно сон склеивал ему веки, воображение мучило его картинами желанной мести. Вскакивал с криком и наяву продолжал их дальше.

Люди уже считали его полубезумным. Ворон размышлял над тем, что с ним делать, ежели не придёт в себя. Некуда было безопасно спрятаться из страха перед Болеславом, Лешеком и тюрьмой, а дальнейшее скитание по лесам и пустоши становилось всё более тяжёлым. Духовенство в приходах, хоть уважало его как своего пастыря, должно было кормить его со двором, но в сердце не очень было благосклонным. Краковские каноники были далеко, а те, которые держались с ним, должны были скрывать это, чтобы на себя подозрение в соучастии в измене не привлечь.

Грустно было в бедной хате. Епископ стонал и метался на постлании, служба сидела молча. Иногда подбрасывали немного дров для света, в комнате было жарко – блеск раздражал глаза Павла, который ни в темноте выдержать не мог, ни при свете, потому что и это его раздражало.

Подавали ему воду, которую он, едва попробовав, отталкивал. Никакая еда не была ему по вкусу.

Униженная гордость увеличивала раздражение, он чувствовал себя покинутым, преданным, бессильным – и не знал, к кому обратиться за помощью, потому что льстецов и паразитов имел всегда, друзей – никогда.

Среди болезненных грёз вставала перед ним и страшная физиономия преследовавшей его Беты, которую встречал везде, где обращался, фанатично преследующую его, которая не давала покоя. Было что-то сатанинское, сверхчеловеческое в этом упорстве бедной женщины, предвидевшей, где сможет его найти, и своей местью напомнить ему о себе. Рука Божья делала из этого больного создания инструмент своей кары.

Его сердце забилось тревогой, как молния по голове проскользнула мысль покаяться, закрыться на остаток жизни в монастыре, посвятить её искуплению своих ошибок.

Но долго она у него не оставалась. Стоял у него перед глазами образ победителей, Болеслава, Лешека, оскорбляющих его; он весь вздрогнул и холодный пот выступил у него на лбу.

– Не время ещё для покаяния! – выкрикнул он, скрежеща зубами.

Мстительные мысли заново им завладели.

Всю ночь продолжалась эта горячка, которая другого убила бы, а его сделала только более сильным против судеб. Он заснул перед наступлением дня, имея видение, что Литва заливала земли Лешека, что кровь лилась за него, из-за него.

Сквозь сон он напился той крови и жажда на короткое время перестала ему жечь губы.

На дворе уже светало, Павел спал тем сном телесного утомления, от которого пробудиться трудно, когда его люди, спящие на лавках, в сенях, проснулись, услышав шум. В утренних сумерках они вдруг увидели двор, полный коней и чужих людей. Первой их мыслью было, что это погоня, и бросились к оружию. Проснувшийся также ксендз Павел схватился за меч, который всегда лежал при нём. Было сильное замешательство, крики, возгласы вырывались из углов, а оттого, что в сумерках трудно было разобрать, один из челяди побежал зажечь лучину от углей костра и с ней вбежал на порог хаты.

Там стояла кучка вооружённых людей, но равно, как епископ, перепуганных и изнурённых, в поломанных панцирях, с разбитым оружием, без шлемов, или в таких, которые едва держались на голове. Можно было догадаться, что это были беглецы с Богуцинского побоища, равно как епископ, ищущие где-нибудь схоронения.

Начали расспрашивать друг друга, разглядывать, и от страха обе стороны легко перешли к согласию. Прибывшая группа принадлежала Верею, краковскому землевладельцу, который поддался на уговоры Топорчиков и, покинув раненым поле битвы, скитался теперь в страхе ареста. Люди епископа не скрывали от него, кто был в хате.

Верея был старым и бывалым, широко известным авантюрами и неприличной жизнью, какую вёл с молодости. Крепкий, приземистый, с округлой, большой головой, покрытой порыжевшими волосами, с отвисшими кровавыми губами, с пятнистым лицом, импульсивностью он мог бы равняться с епископом.

Потеряв остаток наследства, неизвестно, к кому прильнул, служил разным, теперь, проведав о епископе, которого считал причиной своего последнего несчастья, – шёл по крайней мере горьким словом ему отплатить за горькую долю.

Верея не первый раз находился в подобном положении, бывал уже в изгнании в Чехии, и в Силезии, и на Руси, и даже у Бранденбургских, и на Поморье.

Епископ не знал ещё, с кем и как будет говорить в хате – держал в руке обнажённый меч, когда Верея вошёл в избу, остановился напротив ложа и стал с презрением к нему приглядываться.

– А, досталось тебе, старик! – воскликнул он. – Ха! Ты, что на мягком пуху с монашкой возлежал, на лежанке лежишь!

Ты, за которого мы проливали кровь и пали… ты, ядовитый змей!

Павел, не в состоянии дольше выдержать, поднял обеими руками меч и крикнул:

– Прочь, не то убью!

Верея отступил.

– Смотри, что и у меня тоже есть кованый меч сбоку. Не нарывайся, потому что неведомо, кто кого убьёт.

Он презрительно и равнодушно от него отвернулся и, увидев на столе кубки, поднял один из них и попробовал; поняв, что в нём была вода, он выплюнул её и с хладнокровием начал оглядываться. Наконец он заметил бутылку с вином, не спрашивая, налил его себе, выпил и сел на опустевшую лавку за столом, опираясь на локоть.

Епископ так был удивлён хладнокровием отчаявшегося человека, что остыл от гнева.

– Мне уже некуда возвращаться, потому что Верейцы не мои, – начал бормотать молодчик. – Княжеские урядники, хоть чужие, должно быть, забрали их за мой грех, а дети ограбили. Четверых Задоров пререзали! Сцибор и Кача в заключении, за шею прикованные. Землевладельцев, взятых под Богуцинами, Лешек приказал, как собак, тянуть на верёвках по замкам и прятать в ямы, в темницы… нескольких подвергли пытке. А всё это из-за вас – из-за тебя! А что ты нам обещал?

Хорошо реализовалось! Нам помогал твой Опольчик, указывая пальцем в своём замке. Ты отдал нас на бойню, хоть бы ты из ада не вылез!

Епископ рычал.

– Молчи, авантюрист эдакий!

– Зачем мне тебя щадить? – говорил Верея. – За что?

Стоишь ли ты малейшего сострадания?

Он ругался ещё, когда во дворе снова возник шум, но уже был день. Приехал другой землевладелец, также скитающийся по лесам, изнурённый, изголодавшийся, почти безголосый.

Был это Шала, также краковянин, человек бедный, которого его родственники Топорчики вытащили из его деревеньки. Этот притащился едва живой и, спешившись, начал клянчить хлеб и воду. Казалось, он плохо понимает, что ему говорили, – он качался, был два дня без еды.

Ворон из милосердия привёл его в избу, он не видел и не узнал никого, упав на лавку, потерял сознание.

Этот пришелец прервал перепалку Вереи с епископом – глядели на него, но ни один ему в помощь не думал приходить. Собственное положение делало всех равнодушными к чужой доле. Верея недавно достаточно трупов насмотрелся.

Епископ к людским мукам никогда чувствительным не был.

Этот второй бродяга был только знаком для него, что хата, в которой он спрятался, стояла на какой-то лесной дорожке, и могло притащиться больше беглецов. Поэтому он с нетерпением начал кричать Ворону, чтобы готовили коней. Хотел ехать оттуда прочь.

Услышав это, Верея встал со скамьи.

– Ты едешь, поеду и я вместе с тобой… мне некуда…

Павел отвечал ему проклятием, но молодчика этим нельзя было отстранить, он не сделал ни шагу. Вышел за ним во двор и крикнул своим людям, чтобы также готовились.

Епископ не обращал на него внимания. Он не имел сил его прогнать, в драку с ним лезть не хотел.

Обругав его, Верея стал более мягким.

– Хочешь не хочешь, а взять меня должен, – сказал он ему, – тебе лучше, когда будет больше людей. Я побреду за тобой. Мне всё равно где погибать, а как отдохну, могу сдаться.

С так навязанным товарищей Павел, не ответив ему, сел на коня.

Верея, как сказал, держался, хоть уставший, ехал за епископом. Полдня они ехали, не разговаривая. В костёльной деревне Павел повернул в дом священника, Верея за ним, словно принадлежал ко двору. Приказал ксендзу угощать, а что ему не дали, брал сам.

На ночлеге он расспрашивал о новостях – вести были плохие. В Кракове царила тревога. Лешек и Болько, рассчитывая в городе на немецких поселенцев, землевладельцев, что их выдали, безжалостно карали. Войска обоих князей тянулись на Силезию опустошать Владиславовы земли, мстя за его с Павлом заговоры.

Они не хотели отдыхать там долго, открытая деревня на тракте не могла служить пристанищем. После полудня ехали дальше. Ночлег выпал лучше, потому что среди леса показался дом, который принадлежал епископу. Ксендз Павел был там у себя. По правде говоря, никаких удобств не нашёл, но расставив часовых, можно было дольше отдохнуть.

Верея предложил себя для охраны.

– Для меня также речь идёт о моей голове, – сказал он, – возьмут епископа, тогда и я пропаду; а так как я маленький червяк, меня быстрее, чем вас, сомнут.

Поэтому бродяга ему навязался командиром. Он прогнал Ворона прочь и самовольно начал распоряжаться.

На второй или третий день епископ уже с ним освоился – хорошо подошли друг другу. Начал ему выдавать приказы. Это было ему на руку, потому что должен был кого-нибудь послать в Краков, а Ворон, хотя не хитрый, был от страха осторожным. Поэтому он надеялся, что у него хорошо получится. Верея не только предлагал заменить его, но добавил:

– Это бездарный растяпа… пусть едет и не возвращается, без него нам будет лучше!

Среди пущи донимающая июльская жара чувствовалась меньше. Епископ решил просидеть там до тех пор в безопасности, пока не сможет вернуться в свою столицу.

Тогда Ворон, хоть не один раз перекрестившись, с сильной тревогой, поехал по бездорожью в Краков. Пробиться так, чтобы не схватили, было ему тем трудней, что армия шла из Кракова в Силезию по нескольким трактам. Если бы его схватили, он целым бы не ушёл, как известный слуга епископа. Но люди маленького сердца имеют предивный инстинкт, и Ворон, доверяя ему, боясь, как бы его конь не выдал как солдата, собирался это путешестие проделать пешим, в лишь бы какой епанче, с палкой в руке, словно крестьянин.

Ксендз Павел, ожидая его возвращения, имел время остыть, собраться с мыслями, восстановить храбрость. Верея, что силой влез к нему на службу, также показывал себя всё более полезным.

Путешествие Ворона продолжалось так долго, что уже сомневались, принесёт ли он целую голову назад, когда спустя несколько недель он появился ночью, и не один.

С ним прибыл ксендз Шчепан из Кракова, тот самый верный слуга и приятель епископа.

Найдя в бедном лесном домике того, кто недавно ещё выступал с такой прекрасной свитой и с такой гордостью издевался над князьям, ксендз Шчепан понял, что может этим воспользоваться.

Приходилась ему роль посредника, которой мог приобрести милость у князя и благодарность ксендза Павла.

Они закрылись в каморке поговорить.

Епископ беспокоился и сетовал.

– Все меня предали! Подвели! Краковские землевладельцы бросили меня одного. Силезец хотел, чтобы ему готовые поставить… Я епископ ещё и имею в руках молнию.

Ксендз Шчепан, слушая угрозы, покачивая головой, – поцеловал его в плечо.

– Отец, – сказал он, – не о молниях нам сейчас говорить. Что было, то было. Вы ни о чём не знали, люди на вас вину бросают. Нужно устроить, стереть рану! Это залечится.

Они тихо шептались, Павел схватил его за руку.

– Ты думаешь, что я когда-нибудь им сдамся и откажусь от мести? Я? Ты знаешь меня?

Шчепан не дал ему договорить.

– Тем временем, – повторил он, – необходимо согласие, мы должны молчать.

– Буду молчать… – ответил Павел, – но тут…

И он схватился за грудь.

Снова начались шёпоты и споры. Ни на первый, ни на второй день прибывший не мог утихомирить епископа. Прения продолжались несколько дней. Часто с утра установливалась договорённость, а к вечеру всё срывалось. Однако же каноник сумел успокоить и утихомирить ксендза Павла на какое-то время – согласился и посол ехал уже назад в Краков.

С чуть ли не весёлым лицом епископ вывел его во двор.

– Не дай мне тут подохнуть в этой пустыне, – сказал он, – не держите меня в тюрьме!

– Вы должны продержаться, пока будет мир с Опольским, – ответил Шчепан, – тогда остальное пойдёт легко.

Епископ снова остался один с Вереей.

Первое ожидание рядом с этим вторым, которое отсутствие слухов должно было удлинить, – было ничем.

Ксендз Шчепан, выехав, совсем о себе известий не подавал.

Недели уходили в невыносимых пытках для нетерпеливого человека. Снова наступили такие дни, что Верея с ним ссорился, и должен был, как другие, убегать, потому что тот становился вспыльчивым, как прежде.

По одежде Ворон заметил, что епископ вдруг начинал худеть.

Лицо сначала опухло, отвисло и покрылось сморщенной кожей, щёки его впали, руки тряслись. Ел и пил как раньше, но ничто его подкрепить не могло.

Уже почти забыли о Бете, когда она тут появилась снова.

Она кружила около дома, заглядывала в окна, встречалась на прогулках, смехом до ярости раздражала епископа, а когда он велел людям гнать её, исчезала.

Челядь боялась к ней прикосаться, поскольку считала её колдуньей, а этого имени было в то время достаточно, чтобы разогнать людей, – никто с таинственной властью дьявола бороться не смел.

Епископ жил в пытках, никогда не будучи уверенным, что не увидит этого страшного лица, не услышит этого издевательского смеха.

Уже была осень, когда однажды приехал ксендз Шчепан.

Он вёз новость о заключённом мире с Опольскими и о примирении Лешека с женой Грифиной, которую князю Болеславу удалось вытянуть из монастыря и много лет разлучённых супругов соединить заново.

Услышав об этом примирении, епископ язвительно над ним посмеялся.

– Когда все мирятся, – воскликнул он, – согласитесь ли и вы меня с теми князьями…

– Князь Владислав Опольский уже говорил о вашем деле, – сказал Шчепан. – Решили на том, что вы можете спокойно возвращаться в Краков. Ничего вам не сделают. Княгиня Кинга просила за вас, хоть знает в вас своего врага. Лешек сопротивлялся, милостивый Болеслав обещал забыть обо всём.

Ксендз Шчепан радовался и склонял к как можно более скорому возвращению, но безопасность, за которую он ручался, не казалась епископу достаточной. Сам имея в сердце предательство, он опасался его.

Прошло несколько дней, прежде чем епископ, наконец, рассчитывая, колеблясь, осмелился двинуться в Лагов, чтобы оттуда вернуться в Краков.

Из посольства каноника получалось, что открытого мира не могло быть, а епископ мог прибыть, словно ни в чём ни перед кем не провинился.

В его доме хотели принять его как раньше, и уверяли в мире.

– Капитул, ваше духовенство, – говорил ксендз Шчепан, – ручалось, что ваша милость займётесь своими овечками, не делая больше князю никаких препятствий.

Ксендз Павел сделал дивную гримасу и шепнул через минуту:

– Может, есть люди, которые забывают, которые, раз возненавидив кого-то, потом его могут полюбить, – мне этой добродетели не дано!

На этом разговор закончился.

Совсем другого убеждения, должно быть, были в Кракове и Серадзе. Князь Болеслав был уверен, что сломленный и униженный епископ будет сохранять спокойствие. Ему великодушно простили, хотя доказательства заговора и предательства были слишком явными. Лешек меньше верил в это покаяние, так же, как на согласие с женой не много надеялся.

Всё отчётливей проявлялся характер преемника Болеслава Стыдливого, который был занят только войной, а впрочем, был равнодушен ко всему на свете. Самым большим его счастьем было находиться в поле, лагере, ходить на Литву, фанатично мериться с ней силами в битве и сражаться как простой солдат.

Княгиня Грифина по возвращении в Серадзь напрасно пыталась с ним помирится. Он не обходился с ней сурово, но остался, как был, равнодушным.

Он делал, что мог, чтобы обеспечить её развлечениями и угодить, для её приказов были слуги, но он сам чаще был в поле, чем дома, и едва сбросил доспехи, уже надевал их снова.

Также он не глядел ни на какую другую женщину и гнушался теми, кто к ним льнул. Рыцари Лешека остерегались подпасть у него в подозрение в легкомыслии – потому что у кого оно было, терял милость.

Таким был будущий князь Краковский, который в любую минуту мог прийти к власти.

Князь Болеслав сох, грустнел, болел, сам себе уже долгой жизни не обещая. Все постепенно обратились к тому новому солнцу, которое вскоре должно было взойти.

На новость о прощении епископа Лешек сильно возмущался. Он хорошо знал, что Павел ему не простит, что будет с ним бороться. Хотел, чтобы послали с жалобой в Рим и сбросили епископа, и готов был хоть отлучению подвергнуться, чтобы запереть его и держать в неволе.

Чёрный знал о заговорах епископа с Литвой и предсказывал, что они должны возобновиться.

Когда в Серадзе Лешек так страдал от излишней мягкости дяди, епископ ехал уже в Лагов.

Услышав, что князь вернул ему свою милость и власть, к нему сразу сбежались прежние приятели. Верная ему часть капитула спешила преветствовать спасённого, рассеянный двор собирался заново. В костёльных скарбах нашлись гривны, и жизнь пошла по-старому.

Однажды вечером тихо и без огласки заехал пастырь в свой краковский дом, как если бы вернулся с охоты.

В этот же день о нём знали на Вавеле, и князь, который пришёл слушать мессу в костёл Св. Вацлава, увидел его в там первый раз.

Среди торжественного богослужения, каким хотели почтить его возвращение, обратив глаза на народ, Павел увидел то лицо, которого он боялся и ожидал. Бета стояла, глядя на него чёрными, огненными глазами. Он побледнел, испуганный, почти так же, как тогда, когда первый раз её здесь увидел. Но его рассеянность, утомление, беспокойство люди и князь могли объяснить раскаянием, и доброе сердце Болеслава затронуло сострадание.

После богослужения, когда снимали с него облачение, епископ задумался, идти ли к князю, или нет. Этот шаг казался ему унизительным, но ксендз Шчепан и другие настаивали и просили.

Выходя из костёльных дверей, он ещё колебался – в конце концов желание мести вынудило его к тому, что считал унижением.

Он пошёл, но не узнать в нём было побеждённого, который идёт умолять победителя. Он шагал со своей прежней гордостью, со смелостью своей должности, с внешним спокойствием, как если бы ушёл отсюда вчера, и вовсе не чувствовал себя виновным. Его ждал князь Болсеслав со двором.

Взглянув на него, ксендз Павел, сам очень изменившийся, потому что на лице остались нестираемые следы того, что пережил, – почти испугался этого панского облика, на котором было написано пророчество близкой смерти.

Он испугался и обрадовался вместе.

С Лешеком, менее мягким, более суровым паном, было легче справиться. Епископ вошёл в панскую комнату с фальшивой улыбкой на устах. Болеслав принимал его, окружённый своими верными командующими.

После приветствия князь заговорил, радуясь миру и безопасности в будущем своей стране.

– Пришло время, чтобы милосердный Бог сжалился над нами, – сказал он, – потому что это моё царствование уже достаточно испытало серьёзных катастроф. Я был бы рад, если бы моему Лешеку светило более ясное солнце.

Ксендз Павел в двух словах также высказал надежду.

Вспоминали о татарах, что, недавно потерпев поражение, не скоро решаться на новый набег. Канцлер, желая отвести разговор от раздражительных предметов, вставил недавно принесённую новость из Лигницы, что вторая жена Рогатки, с которой он недавно вступил в брак, от его позорной жизни была вынуждена, переодевшись в мужскую одежду, пешком бежать к отцу.

Болеслав сожалел об этом, а епископ подтвердил новость, добавляя, что Лысый вёл распущенную жизнь и не знал в ней ни стыда, ни меры.

Говорили и о том, что, имея взрослых детей, он напрасно женился в уже позднем возрасте.

Одни твердили, что он сделал это ради приданого, другие – что из распутства.

– С князем Генрихом Вроцлавским, – сказал Болеслав, – они давно в плохих отношениях, но тому его нечего опасаться, потому что человек столь выживший из ума и обедневший никому опасным быть не может.

– Я же скажу, – добросил епископ, – хоть не хочу противоречить вашей милости, что человек, которому уже терять нечего, самый опасный. Также никогда людей доводить до отчаяния не следует…

На это князь и другие молчали, глядя друг на друга, потому что казалось, что епископ не без умысла, обращённого к себе, сказал эти слова. Так, немного побыв, встал ксендз Павел, благословил, попрощался и вышел.

Таким был первый визит в Вавель, а после него второй должен был последовать не скоро. Епископу не было никакой срочности.

Как бы в шутку, назавтра он послал Болеславу четырёх собак, првосходных гончих, упрекая его и желая подтвердить, что плели враждебные люди: что Пудика легче всего было приобрести дарёнными собаками.

Князь же в простоте душевной принял подарок и очень ему обрадовался, не поняв его злого намерения даже из мрачных лиц своего двора, который принял его почти за оскорбление.

Княжеский ловчий хотел собак повесить или выгнать прочь, но сразу на следующий день нетерпеливый Болеслав приказал собираться в лес, чтобы поскорее их испробовать.

Павел презрительно смеялся, когда ему донесли, что Болеслав с его гончими отправился на охоту.

– Как ребёнок, – сказал он, – которого любой игрушкой можно успокоить, хоть бы его розгой стегали!!

IV

Вернувшись к себе домой, епископ даже не поздоровался со множеством гостей, ожидающих его, и пошёл в каморку отдыхать.

По лицу все видели, что он был зол, хоть о причине не догадывались. Это приписывали пребыванию на дворе, потому что епископ даже смотреть на тех, которых ненавидел, не мог терпеливо. Всё в нём возмущалось, хотя был уже порядком постаревшим, хоть изменился внешне, хоть резкие вспышки и безумные чудачества теперь стали реже.

Двор Павла остался таким, каким был.

Всегда было это сборище людей потерянного имени, готовых на всё, странствующих рыцарей, разорившихся землевладельцев, выходцев из разных концов света, жадных и с самыми плохими привычками.

Чтобы его узнать, достаточно было посмотреть на этот поистине евангелический пир, который тут для двора в двух или трёх избах устраивали. Это не были бедные и обездоленные, но скитальцы, горячие головы, лица, опухшие от выпивки, глаза, косо сотрящие, порубленные щёки, настоящая банда, что ради хлеба готова была на кровь.

Те, кормясь около епископа, служили ему, можно было отправить их с тайным посольством хотя бы в языческие края, использовать для засады, для тайной работы, за которую никакие чистые руки не брались.

Верея, который, браня епископа, познакомился с ним ближе, теперь уже медлительного и боязливого Ворона припёр в угол и приобрёл особое внимание.

Он служил епископу тем охотней, что у него чувствовал себя в безопасности от тюрьмы, а с его помощью и защитой имел надежду вернуть какую-нибудь часть отцовского наследства.

Ворон опустился до второстепенного слуги, вися при дворе, хоть потерял там самую большую поддержку, Верханцеву, на которой уже хотел жениться, когда к ней подкралась смерть.

Встреча в костёле с этим дьяволом, Бетой, которая вернулась в Краков и снова жила у Кжижана, чтобы показываться на глаза Павлу, – возмутила его и разозлила до наивысшей степени. За столом, хотя пил, а старый ксендз Квока пытался его развлечь, играя свою роль весельчика, Павел ни разу не улыбнулся. Он сидел грустный, погружённый в себя, что все приписали на счёт впечатлений, принесённых из замка.

Даже раньше, чем обычно, епископ покинул своих гостей и, рыча, как медведь, опираясь о стулья, устало поплёлся в каморку, кивнув по дороге Ворону. То, что его вызвали, было для него милостью, и он побежал по возможности скорее.

Епископ сидел уже в каморке на подушках, с головой в ладонях. Ворон долго должен был ждать, прежде чем тот заговорил. Он кашлял и шаркал ногами, пока епископ о нём не вспомнил.

– Слушай, – сказал епископ, обращаясь к нему, – долго вы ещё будете этой бабе, негодяйке, этой проклятой Бете давать безнаказанно таскаться за мной везде?! Не видите и не понимаете, что она мне уже тут сидит!

Он показал на горло.

Ворон так же её боялся, как и все. Знали её во всём Кракове, она пробуждала страх. Её называли ведьмой, колдуньей.

Никто её пальцем коснуться не решался. Ворон пожал плечами, расставил руки.

– А что же с ней делать! – сказал он.

Он договаривал эти слова, когда завистливый Верея, увидев, что его подчинённого вызвали на доверительный разговор, вошёл без спроса.

Догадался, или подслушал, о ком шла речь, он знал, что она надоела епископу.

– Э! – сказал он, толкая Ворона в сторону. – Что ваша милость от него хотите? Он всего боится, ни к чему не способен. Это труха… Если нужно проучить эту бабу, это не сделает ни кто иной, только я.

Он рассмеялся, показывая на себя.

– Тот боится чар и ведьм, – прибавил он, – а при мне всегда есть такой узел, который дала мне одна баба, что мне ни одна самая злая ведьма не может ничего сделать. Если нужно что-нибудь сделать, то сделаю.

Ворон охотно ему уступил и ушёл к порогу.

Епископ задумался.

– Скажите ей, предупредите… что если ещё раз попадётся мне на глаза, – её ждёт злая, злая судьба!

Верея ответил:

– Скажу ей это, и больше! Буду знать, как разговаривать с ведьмой! Хо! Хо!

Павел, успокаиваясь, доложил, не глядя на стоящего:

– Скажи ей, пусть идёт прочь с моей дороги! На улицах, в костёлах, где я бываю, чтобы ноги её не было. Пригрози!

Головой ему потакая, выбранный для посольства смельчак добавил:

– Я её не боюсь, и никого не боюсь! Не послушает доброго совета, способ на неё найдётся. Утоплю её… но с камнём на шее.

Епископ уже замолчал, давая Верее хвалиться своей отвагой, и тем, что хотел сделать. Ворон и он ещё пошептались между собой, и, видя, что Павел молчит, локтями поталкали друг друга и вышли.

Старый Верея, действительно, ведьм не боялся, верил главным образом в тот узел, данный ему некогда бабой из его деревни, который должен был оберегать его от волшебства и ломать сатанинские силы.

На следующее утро Верея сразу вышел искать Бету. Крутилась она везде, но как раз когда кто-нибудь искал её, наткнуться на неё было трудно.

На Вавеле, у того крыла, в котором жил Кжижан, он долго стоял и прохаживался, пока батрак, которого он спросил, не сказал ему, что эта Бита (народ её так называл) очень рано пошла в свет, а когда вернётся, не знал.

Он направился в город, по дороге спрашивая о ней, кружил и там долго и напрасно, пока в пустом закоулке не нашёл её, сидящей на земле, с босыми вытянутыми ногами, обеими руками опираясь на газон – отдыхала и словно дремала.

Он какое-то время стоял перед ней и ждал, прежде чем она заметила его и подняла глаза на него. Взгляд, которым она его измерила, немного разволновал Верею, по нему прошла дрожь, но вскоре мужество вернулось.

– Слушай, ты, ведьма, – начал он громко и грозно, – я уже полдня потерял, за тобой гоняясь.

– А чего хочешь от меня? – отозвалась она голосом сломленным и мягким.

– Я пришёл сказать тебе, не от себя, – ты понимаешь! – говорил Верея, – не от себя – что как будешь показываться на глаза епископу в костёлах и на улице и не сойдёшь с его дороги…

– Тогда что? – спросила гордо, поднимая голову, Бета.

– Тогда я, слуга его, – сказал старик, – прикажу бросить тебя с камнем на шее в воду.

Ничуть не испуганная Бета долго на него глядела.

– Ты думаешь, что я этого испугаюсь? – отвечала она со смехом. – А! Тогда ты мне окажешь милость! Потому что мне опротивело носить на плечах жизнь, а покуда жива, должна ходить за ним. Знаешь ли ты, зачем я за ним хожу? Напоминаю ему о своей погубленной душе; пусть мне её отдаст. А кто меня из монастыря и от алтаря для развлечения взял? Ты знаешь?

Верея сплюнул.

– Мало ли кто возьмёт девку, – ответил он, – неужели тогда её за это должен всю жизнь держать!

– Должен! – воскликнула Бета. – Или держать её или убить! Пусть убьёт или прикажет убить…

Верея стоял, слушал и в его голове это не могло поместиться. Он бурчал, фыркал, собрался отвечать.

– Будь что будет, – воскликнул он, – как тебя епископ увидит и разгневается, я тебя утопить прикажу, и пойдёшь на дно!

Бета пожала плечами, поглядела на него, и через мгновение снова опёрлась о забор, сгорбилась, сложила на груди руки, положила ногу на ногу, опустила голову, казалось, забыла, что он стоял ещё перед ней.

Потом, опустив одну руку, она начала щипать траву около себя, срывать цветочки и брать их в рот. Жевала их и выплёвывала.

Она развлекалась бессознателно, как дитя. Старик стоял и смотрел. Это спокойствие женщине, которой пригрозили смертью, пронимало его, если не страхом, то любопытством.

Он думал, что она не совсем в своём уме.

Дав ей поиграть немного с листьями, когда уже хотел уходить, добавил ещё:

– Смотри же!

Бета подняла глаза, улыбнулась, опустила их и снова щипала траву.

Она была страшной в лохмотьях чёрного платья, грязного и порванного, с покалеченными и грязными ногами, с рыжими и преждевременно седеющими волосами. Часть их спадала на пожелтевшее лицо, ещё красивое, хотя страшно похудешее, и огромные глаза, увеличенные болью, пылающие от слёз, которые блестели между теми космами.

Верея, хоть закалённый и равнодушный, думал, что нужно было выстрадать, чтобы дойти до этого состояния онемения и равнодушия.

Он не спеша начал возвращаться в город, оглядываясь на неё. Она не изменила позы, не взглянула на него, по-прежнему, нагнувшись, щипала траву около себя, брала её в рот и выплёвывала. Он видел потом, как она медленно нагнулась, положила руку под голову и легла так на земле, обратив в небо лицо.

В эффективность своего предостережения он, по-видимому, не очень верил, поэтому по дороге домой думал, что он предпримет, если она его не послушает. Топить её он не очень хотел. Впрочем, день прошёл спокойно.

На другой день очень рано епископ выехал на охоту. На улицах было ещё мало людей, но женщины с вёдрами уже шли к колодцу, высоко пристегнув фартуки, батраки выгоняли скот навстречу городским пастухам, которые должны были их заменить на пастбище. Его охрипший рог уже слышался издалека.

Свита епископа едва заехала на узкую улочку, которая вела в город, когда Верея с испугом увидел Бету, смело заступающую им дорогу. Она так близко остановилась от скачущего епископа, что он объехать её не мог. Она вытянула сжатую руку, заскрежетала зубами и плюнула прямо ему в глаза.

– Прикажи мне привязать на шею камень!

Ксендз Павел погнал коня, кровавыми глазами поглядев на Верею. Тот уже знал, что это значит.

Охота в этот день прошла хуже некуда, что довело епископа до обычной ярости и бросания в людей обухом. Одну собаку убил на месте, хотя была его любимой, но не вовремя пришла ластиться.

Поздно ночью они вернулись домой. В течение всей дороги Верея ехал как труп, бледный и молчаливый. Хорошо понимал значение епископского взгляда. От бабы нужно было избавиться.

Он начал с того, что, собрав паробков, самых больших разбойников, напоил их. Только тогда он приступил к делу, и начал с того, что солгал, что эта ведьма хотела навести на него чары, за что они должны её утопить. Паробки, которые прекрасно знали, кто она была, только улыбнулась.

Каждый из них должен был получить по новой епанче и по несколько грошей.

Трое предложили идти с Вереей поджидать её.

Поскольку Бета обычно выходила из замка до наступления дня, ещё в сумерках они построились у ворот. Светало, когда они действительно увидели, что она выходит, скорее ковыляет, точно пьяная, свободным, неровным шагом. Одета была, как вчера, в одной руке несла тонкую палку, а скорее обломок сухой ветки.

Верея дал своим знак, чтобы шли за ней.

Итак, они незаметно, как им казалось, начали продвигаться под заборами, под домами следом за медленно идущей женщиной. Она остановилась раз у дверей костёла, поглядела внутрь, минуту подумала, потащилась дальше.

Она шла, точно специально, прямо к Висле, это Верее было очень удобно. Он смеялся над её глупостью. Несколько раз она опиралась на огорождение и отдыхала. Найдя у одного колодца ведро на срубе, она немного из него выпила.

Солнце ярко всходило среди синих туч, когда у берега реки она остановилась. Обернулась назад, точно кого высматривала и ждала. Верея дал знак людям… Сам остался за углом дома.

Трое пробков стремительно на неё бросились. Она не двинулась, видя, что они подбегают. Один из них повалил её на землю. Верея, который не мог смотреть, потому что ему сделалось страшно и холодно, услышал один крик, в котором различил будто дикий смех – потом всплеск воды и громкие голоса кричащих паробков.

Едва это произошло, когда неспокойный Верея начал их звать к себе, торопить, чтобы пришли. Все вместе бросились в огорождения, заросли, боясь, как бы их не заметили.

Бежали так что есть духу прямо в город и открытый постоялый двор, который как раз баба подметала. Вбежали в него первые, когда только открывали ставни, а Верея, дав им знак, чтобы молчали, велел как можно скорей греть пиво.

Когда епископ, поднявшись с кровати, хотел одеваться, Верея с молодчиками, что ему прислуживали, вошёл в спальню; на его лице была написана победа и великая радость.

Ксендз Павел, должно быть, понял, поглядев на него, потому что слуг сразу отправил.

– Ну, – фамильярно пробормотал Верея, – с бабой покончили!

Он показал что-то руками и рассмеялся. Епископ побледнел, сразу от него отвернулся, не сказал ни слова.

Сначала слуга не хотел упомянуть об оплате крови, заговорил об охоте, дабы развлечь пана, а когда подошёл капеллан, он вышел.

В этот день, однако, Верея не заметил, чтобы чело епископа прояснилось – ходил хмурый и за порог не хотел выйти.

Вечером люди у него пили и он пил, ксендз Квока задавал латинские и польские загадки, всё остроумие которых зависело от того, что ответ на него напрашивался гадкий, неприличный, а в действительности требуемое слово было невинным.

Такая двусмысленность очень развлекала старых ксендзев, любимцев епископа – а он сам также развязной речью не гнушался. Весь вечер прошёл на таких шутках. Несколько последующих дней не принесли ничего нового.

До Кракова дошли особенные слухи, которые ввели всех в недоумение, – что безумный и всеми презираемый Рогатка предательством в Елче схватил Генриха Вроцлавского и закрыл его в замке в Лехне.

Это обрадовало епископа, неизвестно почему. В ту минуту, когда он смеялся над этим приключением, ударил кулаком о стол и крикнул:

– Этому Лысаку везёт, хоть разума нет; другим его хватает, когда судьба не способствует!

Все родственные князья готовились идти против дяди в защиту племянника. На границах закипело и забурлило. Епископ тайно выслал курьера в Литву и хотел думать, что что-нибудь поймает в мутной воде.

К нему возвращались спесь, весёлость, желание и, казалось, что в течение этих нескольких дней он помолодел.

Уже не опасаясь никакой встречи и упустив из головы то, что объявлял ему Верея, ксендз Павел однажды выбрался не на охоту, а со своими приятелями в соседний фольварк, где для большей свободы приготовили ему пиршество. Дорога вела прямо через рынок, а ехал епископ с большим числом людей. С ним было несколько краковских землевладельцев, которых снова старался примирить.

Ехали живо и всело, когда вдруг епископ остановился, будто поражённый молнией. Его спутники перепугались, не ударила ли его кровь, так он качался на коне.

В десятке шагов перед ним, прямо перед всадниками, загораживая им дорогу, стояла – Бета. Она специально выбрала себе такое место, чтобы её видели.

Только одета она была иначе, в коричневом одеянии, по цвету похожем на монашескую рясу ордена св. Франциска, подпоясанном соломенной верёвкой. Голова была накрыта белым платком.

Стояла и смотрела на епископа страшными глазами, её губы медленно стали искривляться, как для улыбки – обнажила стиснутые зубы и ужасающий издевательский смех распространился по пустому рынку.

Верея, который ехал за паном сзади, сначала не видел её, только, услышав смех, он поднялся на стременах, увидел это привидение и вскрикнул.

Епископ дал коню шпоры, весь отряд, бросившись вправо, объехал Бету, которая медленно повернулась за ним, смеясь и вытягивая руки. Когда встревоженный и бледный Верея объезжал её, она ему поклонилась и сделала знак рукой, точно приглашая, чтобы попробовал второй раз.

Потом медленным шагом, обернув голову платком, сложив на груди руки, она повернула назад к замку.

Вернувшуюся весёлость епископ в этот день потерял.

Как только он оказался с Вереей один на один, напал на него, ругая как бессовестного лгуна, негодяя, что хотел обмануть пана для выгоды. Верея поклялся, что её утопили на его глазах, рассказал подробности, называл людей, хотел привести их на освидетельствование. Епископ, не желая слушать, с яростью его оттолкнул, запрещая показываться ему на глаза.

Верея, не теряя ни минуты, сел на коня и помчался назад в Краков. И он уже был в ярости. Колотя коня отломанной от забора палкой, он прискакал обратно на рынок, повернул к дому, когда среди дороги увидел стоящую Бету.

Та, узнав его, стала над ним издеваться. Для Вереи это уже было слишком, он соскочил с коня и бросился к ней.

Он хотел уже ругаться, но когда увидел смелый взор, уставленный в него, забормотал, говорить не мог.

Бета заговорила сама:

– Ты видишь, что я жива! Ни ты и ни кто меня не убьёт!

Потому что я есть карой Божьей! Потому что я бич Божий для злодея! Утопите меня и убейте сто раз, встану из воды и из могилы, дабы бросить ему в глаза – осуждение. Видишь, стою безоружная. У тебя нож у пояса. Я не буду защищаться.

Она сняла платок и разорвала платье так, что наполовину обнажила грудь. Убийцу охватил какой-то непонятный страх.

Как безумный он побежал к лошади, вскочил в седло и уехал, долго слыша за собой смех.

Когда епископ поздно ночью вернулся, Верея перед ним не появился. Его уже не звали, прежде чем наступило утро следующего дня. Ночь немного успокоила обезумевшего человека.

Слуги, на которых он напал с гневом, клялись ему, что руки и ноги обмотали ей верёбками, чтобы плыть не смогла, что к её шее прицепили солидный камень, что пошла на дно.

Это доказывало, что она была ведьмой, против которой никто ничего не мог, потому что дьявол спасал её из воды и огня.

Верея начинал сомневаться в своём узле, сумеет ли его защитить. Пошёл он с поникшей головой к Павлу, который начал с брани.

– Прикажите кому-нибудь другом делать с ней, что хотите – ответил Верея, – я не справлюсь с ней. Слуги свидетельствуют, что я её связанную с камнем на шее бросил в воду, а дьявол спас. Я против дьявола не пойду.

Тогда к епископу вновь вернулась постоянная тревога и унизительное чувство бессилия – что он, пан, не может справиться с одной слабой женщиной.

Таким образом, сам Бог держал её как меч, висящий над его головой, как бичь над его плечами. Порой пробуждалось раскаяние, вызванное тревогой, но кровь кипела. Епископ бунтовал против собственной совести.

Он снова хотел от неё избавиться людскими средствами.

Двор епископа рассказывал эту историю, информация о нём расходилось широко, люди были любопытны. Страх и уважение пробуждались к Бете, которую теперь, когда надела коричневое облачение, называли монашкой.

С того дня, когда её топили, она изменилась. Надела цистерцианскую рясу, которую сняла, начала ходить в костёлы и молиться с рыданием. Видели её лежащей крестом и громко стенающую во время святых месс.

Люди всё больше жалели кающуюся.

Тем, которые о чём-то её спрашивали, она говорила редко, покачивала головой, но была мягкой, ранодушной к неудобствам и будто остывшей. Как если бы её предназначением было никогда не отдыхать, не вкушать покоя, она выходила утром из замка от Кжижана, который и теперь её кормил и давал из милосердия приют, – по очереди обходила все костёлы, кладбища, часовни, садилась отдыхать в безлюдных углах, и так проводила все дни до поздней ночи.

Милосердные люди иногда её кормили, давали кусок хлеба, еду в деревянной миске. Она принимала это молча, ела, словно не зная, что делает, и, бормоча, уходила.

После того случая, в силу которого он попал в немилость к епископу, Верея долго не мог успокоиться.

Спасение Беты палачи приписывали дьяволу, он, однако, начав следить, спрашивать, искать, узнал, что она спаслась иначе. Это чудо злой силы оказалось очень простым делом бедного человека. Когда слуги бросали её, связанную, в воду, у берега неподалёку рыбак стягивал в чёлн сети. Видел он нападение, и, едва убийцы удалились, подплыв к месту, в которое бросили Бету, забросил крюк, который имел в челне, схватил им за верёвки и вытащил бессознательную из воды.

Сам он плохо знал, зачем это делал, но жаль ему стало, и после того как спас из пучины, до тех пор около неё ходил, пока к ней не вернулось сознание.

Она лежала потом несколько часов одна на берегу, пока к ней не вернулось немного сил, и поплелась обратно к Кжижану в замок.

Там промокшую, ослабевшую тот старый брат, как мог, постарался одеть, напоить и накормить. Не мог даже узнать от неё, что случилось, потому что рассказывать ему она не хотела. Он легко догадался, кто мог быть преступником.

Княгиня Кинга, большая любительница бедных, уже визуально знала Бету, как и Ядвига Силезская. Несколько раз приближалась к ней, и от неё теперь Бета получила это белое облачение, монашеским покроем, и крестик на шею.

Мягкое слово княгини, которая имела дар открывать людские сердца, первый раз за очень долгое время вызвала слёзы на глазах Беты. Не слёзы гнева, какими она не раз плакала раньше, но жалости и покаяния.

Она пошла в задумчивости, пробуя молиться.

Тот дикий смех, который искривлял её уста, возвращался только когда видела Павла. Глядя на него, её охватывало безумие, потом садилась, плакала и пряталась в костёл.

Епископ Павел, первый раз увидев её около дома княгини, и раз даже рядом с ней самой, проникся непомерным гневом.

Ему казалось, что она его там обвиняет и рассказывает о его насилии.

Он тогда снова пылко начал кричать:

– Кто меня избавит от этой безумной? Чтобы глаза мои её не видели!

Верея, который снова больше верил в себя, узнав о спасении Беты рыбаком, – решил исправиться. Те же самые слуги с переодетым ещё для помощи палачём начали её выслеживать.

Не было ничего легче, чем схватить её, потому что она часто бродила по пустынным углам, около кладбищ, за городом.

Одного вечера Верея со слугами стремительно вернулся домой, как безумный. Люди были окровавлены.

Что случилось? Он не ходил с этим хвалиться епископу.

Только громко говорил, что в этот раз уже больше живой её не увидит.

Напав на беззащитную, убийцы действительно жестоко её избили, без жалости, ударили её несколько раз ножом и обливавшуюся кровью бросили, услышав, что приближаются какие-то люди.

Это была повозка, на которой ехали два духовных лица, кои в то время жили при госпитале епископа Иво. Те, увидев окровавленную женщину, которая ещё подавала признаки жизни, остановились, перевязали ей раны и отвезли в госпиталь.

Остатки жизни ещё теплились в несчастной.

Милосердным обычаем святой Ядвиги, обходящая госпиталь княгиня Кинга нашла её там очень слабой, но, кажется, постепенно возвращавшейся к жизни. Узнала в ней свою кающуюся и, тронутая великим состраданием, поручила ксендзам, чтобы, когда восстановит немного сил, отравили её в замок.

Как-то через несколько дней перенесли её туда, а Кинга, всегда ухаживающая за бедными и больными при своём доме, с особенной заботой занялась Бетой.

Ухаживая за телом, набожная пани не забыла о душе, ежедневно читала над ней молитвы, утешала её словом Божьим.

Болезнь продолжалась, но когда однажды опасность прошла, Бета чудесно начала восстанавливать силы и словно вторую молодость и утраченную красоту. Лицо её стало белым и прозрачным, губы смягчила добрая улыбка, какая-то блаженная и спокойная. Могла молиться и плакала, а есть слёзы, которые Бог даёт для утешения, а есть те, которые становятся мучением.

Но как только она своими силами встала, хоть княгиня хотела её задержать, вырвалась от неё и умоляла, чтобы могла дальше жизнь кающейся.

Она надела облачение и цистерцианский поясок, покрыла остриженную голову и, поцеловав ноги благочестивой пани, пошла снова бродить по свету Божьему.

Епископ был приглашён на праздник в костёл Св. Франциска, в котором бывал редко, и с большим выступлением прибыл на торжественное богослужение, когда, сев на приготовленный для него трон, водя глазами по собранию, – побледнел вдруг и затрясся.

Он знал, что Бета была убита. Перед ним снова стоял призрак. Воскресшая монашка была не такой, какой он видел её прежде, когда дерзко смеялась и угрожала ему. Она была другой, словно оживлённой лучом благодати, помолодевшей, красивой, грустной, страшной, как угрызение совести. Стояла пред ним – кающаяся! Взор её не упрекал его, а жалел – а эта жалость его серьёзней мучила, чем насмешка.

Она стояла, сложив руки, молясь, две слезы текли из её красивых глаз.

Епископу вся служба, которую он не видел, не слышал, и должно быть, выдержал её в бессознательном состоянии, показалась ему долгой, как век. Качающегося ксендза должны были, взяв под руки, вести в ризницу; он трясся как в лихорадке и водил безумным взором.

Его, наполовину бессознательного, должны были долго приводить в себя, прежде чем пришёл в себя. Просил слабым голосом, чтобы ему дали отдохнуть в монастыре.

Он боялся встречи у костёльных дверей.

В каморке, когда он вернулся ночью, Верея пришёл броситься ему в ноги. Он был изменившийся, униженный… глаза были заплаканы.

– Милостивый пане! – воскликнул он, стуча себя по груди. – Грешник сострадания не достоин… завтра вступлю в монастырь.

V

Прошло несколько лет.

Вечером все колокола Кракова отозвались траурным стоном. Удивлённые люди выходили из домов и спрашивали друг у друга: «Что случилось?»

Один за другим все шли дальше, сетуя страдальческими голосами, и наполняли город тревогой. Те, кто пораньше лёг спать, вскакивали с постели, те, которые хотели ложиться, выбегали в рубашках к дверям. Рынок наполнялся. Поглядывали на Вавель, откуда зазвучали первые колокола.

Теперь в соборе Св. Ендрея, у Богородицы, у Доминиканцев, Францисканцев, на Скалке, во всех часовенках пробудились колокола и плакали. День был морозный, холодный.

На тёмном небе светились звёзды, на крышах лежал снег и как саван покрывал землю. Только на улицах это белое покрывало, собранное в сугробы и смешанное с грязью, исчезло, приняв неопределённый цвет.

Воздух был спокойный, мороз сковал воду и землю. Среди этой ночной тишины колокола, которые никогда не отзывались в эту пору, объявляли о каком-то большом трауре.

Несколько дней князь Болеслав был болен.

Он лёг в кровать, его окружили ксендзы, молились, он спокойно ждал смерти, как избавления.

В городе знали об этом медленном умирании князя – поэтому колокола объявляли о его кончине.

Смерть, а с ней неопределённость в будущем, потому что, хоть Лешек был объявлен преемником, враг его, епископ Павел, повторял, усмехаясь:

– Не согреет он столицу.

Когда из Вавеля донеслись первые колокола, престарелый, но сильный ещё и не согбенный возрастом епископ с нетерпеливым признаком радости вскочил со стула.

Казалось, он ждёт только этого, как сигнала к освобождению. Всё лицо его дико воспламенилось, он вздохнул грудью, точно избавившийся от тяжести. Страсти, которых возраст не смог побороть, кипели с молодой силой.

В это время в каморку вошёл каноник Вызон, он принёс печальную новость о смерти князя, его лицо было пасмурным, подстать ей.

Он немного удивился, видя епископа таким весёлым и разгорячённым, не в силах утаить того, что испытывал.

– Взял Господь князя Болеслава, на Свою славу! – сказал он медленно.

– Пусть его воля будет благословенна! – ответил епископ насмешливо. – Теперь моё место в замке.

Он засуетился.

– Прикажите мне дать одежду, позвать мне шатного, я должен туда ехать.

Шатный вошёл как по сигналу, а епископ с лихорадочной суетливостью начал облачаться в официальную одежду. Люди, хоть знали его ненависть к покойному, с удивлением смотрели на прояснившееся лицо своего пана.

Колокола в городе то и дело звонили, объявляя о смерти Болеслава. Улицы наполнялись народом, на Вавеле был виден яркий свет и будто бы излучение, витающее над ложем благочестивого князя.

Оживление, как днём, можно было увидеть в окрестностях замка, с рынка, с улиц народ тянулся к Вавелю, из замка отряды выходили в город. На улицах всадники и вооружённые люди спешили на гору, точно она нуждалась в обороне. Горе по благочестивому пану выражалось тихо, больше тревогой за будущее, чем грустью о прошлом.

Добродетельный князь не умел приобрести себе сердец, которые завоёвываются только энергией. Землевладельцы не льнули к нему, мещане-немцы больше оглядывались на Лешека, который старался им понравиться, носил волосы и наряд по их обычаю, охотно был с ними на короткой ноге. Они также много себе обещали в будущем от этого господина.

Только чёрное духовенство и благочестивые капелланы искренно оплакивали щедрого к ним, набожного пана, который жил в монашеской суровости обычаев.

В замке слышны были приглушённые стоны двора, который был привязан к пану, и беспокойство, какое всегда сопровождает смерть, опасение неизбежных перемен.

Епископ, который велел везти себя на карете в замок, с трудом мог с ней и своими людьми пробиться через густые толпы, которые наполняли двор, направляясь к освещённому замку, окружая его отовсюду. До двери уже достать было нельзя, клир и служба должны были прокладывать дорогу прибывшему.

Останки князя Болеслава покоились в большой низкой комнате внизу на достойно приготовленном великолепном катафалке, покрытом пурпуром, скромно одетый, как он ходил при жизни, но со знаками рыцарства и власти. В сложенных руках он держал золотой крест, а спокойное лицо, казалось, благословенно улыбалось смерти. Расписной княжеский щит со львами и орлами стоял, опёртый на катафалк, а над ним у изголовья лежала шапка с короной, скипетр и меч, несколько раз обёрнутый поясом.

Тут у изножия катафалка стояли на коленях три женщины в чёрных траурных платьях и белых вуалях.

Впереди княгиня Кинга обращала на себя удивлённые глаза всех. В её безоблачном, благословенном лице, почти весёлом какой-то неземной радостью, было видно, что Бог исполнил самые горячие её просьбы. На глазах не было и следа слёз, уста улыбались небесам. Она, как некогда Ядвига Силезская, упрекала плачущих в их слёзах, открыто радовалась, с нетерпением ждала часа, когда, положив во гроб останки мужа, сможет немедленно исполнить свою клятву и запереться в монастыре, по которому тосковала всю жизнь. Эту радость, такую необычную возле гроба, выработанную силой духа, которая делала её совсем чужой для света и его чувств, эту радость люди видели и, не понимая её, тревожились. В святой женщине не было ничего человеческого.

Набожная, милосердная, имела она ту сильную веру, которая только в смерти видит вечную жизнь, отворяющиеся небеса, поющих ангелов, приветствующего Жениха!

Не была она ни первой, ни единственной из женщин этого века, благословенных при жизни и умерших для света; тогдашние дворы ими изобиловали.

Ядвига Силезская, королева Саломея, Кинга и стоящая рядом с ней на коленях сестра, вдова Болеслава Калишского, Иоланта – все жили на свете для покаяния, вздыхая по монастырю.

Место рядом с ней занимала жещина сурового облика, с лицом, изрытым морщинками, но чертами напоминающая Кингу; это была вдова другого Болеслава, прибывшая, чтобы разделить жребий своей родственницы. Но та на свете оставила дочек; хоть часть её жизни была проведена у домашнего очага, она знала радости материнства и заботы, когда Кинга, со дня своей свадьбы став монашкой, мужа для себя сделала монахом.

Кинга и Иоланта, телом там ещё присутствующие, душами уже были где-то в другом месте. На обеих могильное выражение этой минуты, её траур были не заметны, грусти людей не понимали, жалели тех, кто плакал. В их глазах слёзы были грехом и слабостью.

Рядом с ними стояла на коленях жена Лешека, Грифина, с мужественным, энергичным лицом, измученным уже иной борьбой и желанием материнства, с гордостью будущей государыни, – казалась существом совсем другого мира.

Смотрела на то, что её окружало, мыслями уже стремясь в завтрашний день, беспокоясь о нём, витая в каких-то гордых грёзах.

За этими женщинами и их двором, в уголке и сумраке видна была красивая, бледная, с чёрными глазами, обведёнными коричневой тенью, цистерцианка ордена Св. Франциска, в грубой рясе и белом пояске. Была это кающаяся Бета.

Когда епископ вошёл и остановился на пороге, ни одна из молящихся, кроме Грифины, не повернулась к нему. Он и она обменялись чуть ли не грозными взглядами; княгиня встала на колени и опустила глаза.

Именно в ту минуту, когда мечтала о будущем, перед ней появился тот человек, который, хоть на первый взгляд примирился, был всегда опасен. В его губах, искривлённых принуждением, плохо скрывалась какая-то злобная усмешка.

Для него открывалось новое поле, новые перспективы.

С места, на котором остановился, епископ смерил взглядом умершего пана. Он избежал его мести через свою смерть, но очистил ему дорогу. На этом ложе он победно растянулся – Павел это чувствовал. Умер не как он хотел, в изгнании, но открыто, с властью и её атрибутами, но в своей столице, в замке прадедов, окружённый великолепным двором – паном над страной, из которой епископ его выгнать не смог.

Этого он не простил умершему. Павел из Пжеманкова был побеждён этой смертью. Он работал напрасно, она свидетельствовала о его бессилии. Бог вырвал у него эту жертву.

На лице епископа все впечатления и мысли этой минуты слились в одно выражение непомерной гордыни, почти презрения. Гнев иначе там проявиться не мог.

Духовенство, выступившее приветствовать пастыря, он принял, едва на него взглянув, и пошёл медленно с молитвой к катафалку. Его глаза, следящие за всем, упали на Бету, – и загорелись злобой.

И эта его победила, и от этой он не мог избавиться, и забыть. Он нахмурился ещё сильней, гнев, закрытый в его груди, вырос и вздымал её.

Однако он мог утешиться. Из двух врагов, которых не мог преодолеть, остался у него только один – Лешек.

Рыцарь он был храбрый, но забывчивый. Павел подумал, что тот, может, как безумный зверь на охоте, сам попадёт на расставленное оружие.

Тихий шорох молитв, прерываемый пением священников, наполнял комнату вместе с ароматом костёльных кадил. Из открытых окон ветер дул на пламень толстых, как факелы, костёльных свечей, которые горели, дымя, и мелькали по комнате дрожащим светом.

Торжественная тишина вливала в иные души чувство человеческого ничтожества – в его сердце не отбилось ничего, кроме мстительного расчёта завтрашнего дня.

Помолившись и покропив останки, Павел, когда уже собирался уходить, увидел стоявшего перед ним Лешека.

Он опирался на меч, весь был в броне, этот победитель задиристых язычников и Литвы, вояка, не знающий страха, человек без людских слабостей.

Павел его, может, испугался бы, если бы не чувствовал в нём рядом с железным мужеством такой ум, который дальше нынешнего часа не достигал и предвидеть ничего не мог. Был это человек одного дня, которому всего хватало, – но завтра было не его.

Павел хорошо это понимал и поэтому менее боялся непобедимого вояку, который ни одной женщины не любил, не любил выпить, едой жил скромной, веселья не искал, находил удовольствие в труде. Радовало епископа и то, что, как большая часть Пястов, Лешек любил немцев, старался подражать им внешностью, и у польских помещиков любви иметь не мог.

У того катафалка Стыдливого, на котором он покоился после великого боя жизни, вместе с дымом кадил сновали эти мысли о будущем: Божьи, монастырские, мстительные и гневные, рыцарские и спокойные.

Лешек, глядя на дядю, который его полюбил и усыновил, в духе клялся ему, что его уделы удержит, разорвать их не даст, – и увеличит.

Поздно ночью Павел, которого, когда выходил, Бета приветствовала поклоном до земли, весь содрогнувшись от этой покорности, потому что принял её за издевательство, вернулся к себе домой взволнованный, возмущённый, полный мыслей, которые не дали ему уснуть.

На другой день землевладельцы, сбежавшиеся в Краков, Лешек, Грифина, увидев Кингу, которая обявила, что хочет уйти в монастырь, начали её умолять, чтобы как пани осталась в Кракове. Благочестивая Кинга, испуганная настойчивостью, убегала от них. Никакая человеческая сила задержать её здесь не могла.

Едва прозвучали погребальные колокола, когда уже кареты княгини Кинги и Иоланты стояли готовые во дворе. Ни одного часа дольше они остаться там не хотели, не могли.

Слуги со слезами падали, прощаясь со своей доброй, милосердной матерью, люди проталкивались. Кинга, не роняя ни одной слезы, мягко отчитывала.

– Бог меня зовёт! – говорила она. – К Его голосу я не могу быть глуха.

Лешек и Грифина увидели, как они вместе с сестрой Иолантой с утра выходили из своей спальни, в монашеских облачениях, с постриженными волосами, босые, перепоясанные верёвками; обе как бы помолодевшие и весёлые.

Грифина, сердце которой привязалось почтением и благодарностью к святой женщине, вытерала слёзы, хватала её руки, с развязностью русинки обнимая, чтобы задержать при себе.

– Дитя моё, – спокойно отвечала Кинга, – никакая любовь и никакая людская сила не способна меня вынудить к пыткам вашей жизни. Этого часа освобождения я ждала всю жизнь.

Я счастлива! Счастлива! Мой Болько пошёл на небеса, сдержав мне клятву. Я с венком на голове иду к моему бессмертному Жениху!

Сказав это, она распростёрла руки, упала на колени и, вытянувшись к висевшему на стене кресту с изображением Христа, страстно начала целовать Его ноги.

Сестра Иоланта, в которой дух был не менее рьяный, не показывала его так явно, как Кинга, для которой глаза и уши людей были безразличны.

Княгиня в упоении, поднимая глаза к небу, восклицала:

– Радуется душа моя в Господе, райским удовольствием наполняется моё сердце. Вот, иду к Тебе, Господи, служанка Твоя! Вот, иду!

Эти слова, сказанные в восторге, сопровождали движения, знаменующие непонятное для других счастье.

– Спешите! – кричала она своему двору. – Мою одежду пусть возьмут бедные, драгоценности пусть идут на алтарь Господа. Ни в чём не нуждаюсь. Этого одного убогого платья хватит мне до смерти. Почему вы оттягиваете моё счастье?

Почему удерживаете меня тут, о, вы, безжалостные? Видите, что духа моего уже тут нет – везите тело только!

Хватая за руку молчащую Иоланту, она обратилась к ней:

– Пойдём, сестра моя милая. Ворота рая ждут нас открытые. Идём! Бежим!

Одни слышавшие люди плакали, другие бросались на колени. Благочестивые капелланы, слушая вдохновлённую, как она, впадали в экзальтацию.

Княгиня по очереди обращалась ко всем, умоляя поспешить. Боялась, как бы какой силой её там не задержали.

В Сонче уже всё было готово для приёма двух сестёр, которые бедным монашкам предлагали себя в слуги. Среди этой занятости отъездом, княгиня Кинга, переходя по очереди от одной своей служанки к другой, увидела перед собой стоящую на коленях Бету.

Та скрывалась за всеми как самая недостойная прикоснуться к одеждам святой пани. Узрев её перед собой, она бросилась на пол, обняла её босые ноги и начала их целовать.

– А ты? – сказала, наклоняясь к ней, Кинга. – Дитя моё, почему бы тебе не пойти с нами? Там слёзы и покаяние станут для тебя легче, дорога освобождения – более лёгкой.

О! Пойдём со мной! Пойдём со мной!

– Не могу, о, моя пани! – поднимая к ней руки, воскликнула Бета. – Нет, эту более лёгкую дорогу я не имею права себе выбрать… должна идти тернистой и опалённой. Я есть карой Божьей для него, я для него знак и объявление… Не размякнет ли это каменное сердце от моих слёз? Не брызнет ли из его глаз капля жалости? Бог указывает мне эту дорогу!

Она припала, рыдая, к ногам княгини и замолчала.

Кинга благословила, творя над её головой молитву.

Стоявшие вдалеке, неизвестно почему, плакали.

В эту минуту старый монах с седой бородой, с бледной головой, в залатанной рясе, перепоясанный верёвкой, вошёл в комнату, как бы давал знать, что пришло время расстаться.

Облик княгини прояснился, она схватила крест, прижала его к груди и, неся перед собой как щит в триумфе, громко молясь, пошла с сестрой к дверям.

Присутствующие по дороге хватали и целовали её платье.

Она не видела уже никого, не слышала ничего, вся в Боге… Не бросив взгляда на этот дом, в котором столько лет прожила, в котором оставалось столько воспоминаний, – она спешно бежала от дворца к костёлу с последней молитвой на свежую могилу мужа.

Там у каменной плиты она ещё раз встала на колени, но молитва продолжалась недолго, и она сразу же встала. Кареты, прибывшие за ней, стояли у дверей костёла Св. Франциска, челядь подняла её на руках и послышался громкий плач.

И кареты уже покатились по замёрзшей дороге к Сончу, а в замке осталась одна Грифина.

Епископ издалека глядел на это зрелище, которое вызывало в нём какое-то нетерпение. Он надеялся, что обращённая княгиней Бета вместе с ней поедет запереться в монастырских стенах. Как раз когда глазами он искал её в тех каретах, которые везли Кингу и Иоланту, он заметил её, идущую грустно, с опущенной головой и чётками в руке.

Он с отвращением попятился.

Даже теперь, когда она перестала быть грозной и стала умоляющей, её вид возобновлял былую бурю, мучительные воспоминания… не угрызения в преступлении, но гнев бессилия и унижения.

– Павел, – говорил он сам себе, – чего же ты желаемого достиг в этой жизни? Ничего! Слабые торжествуют над тобой, простонародье тебя упрекает… толпа пальцем в тебя тычет… тебя простили, потому что гнушались тобой.

Нет, жизнь ещё не закончилась! Нет! Только теперь она может начаться! Один Лешек со мной не справится! Повергну его, подкопаю, переверну! Покажу свою силу! Одержу победу!

Он договаривал в своей душе эти слова, когда в комнату, в которой он стоял у окна, вошёл мужчина с седой головой, одетый с роскошью, держа в руках колпак.

То был влиятельный пан и значительный человек, его можно было узнать по осанке, походке, по гордому лицу, пасмурность которого хотя могла объясниться обычным горем, объявляла характер одновременно язвительный, подозрительный, беспокойный.

Он не спеша шёл к епископу, как близкий человек в этом доме, не гость, а почти домашний. Он шёл, рассеянно глядя под ноги, так был занят тяжёлыми мыслями, что не заметил, как епископ, услышав поступь, повернулся, подошёл к нему и тут же остановился. И гость поднял на него бледные глаза, но сильно стиснутых уст не раскрыл ещё. Поначалу они только глазами говорили друг с другом и понимали. На обоих было видно великое бремя, совместно поднимаемое.

Павел вытянул к нему руку, обнялись, прибывший легко поклонился, точно для того, чтобы её поцеловать, затем выпрямился и тяжело вздохнул.

Епископ поглядел в глубь комнаты – в ней никого не было; за порогом вдалеке стояла его челядь, приглядываясь и потихоньку шепча.

Гость ещё так был одет, словно возвращался с похорон и замковых торжеств, в парадных одеждах, в собольем кожухе, в колпаке с пером, с позолоченным поясом. Этот наряд мешал ему, тяготил, потому что он всё больше поправлял его. Выдавала себя нетерпеливая натура.

Довольно долго епископ и он, поздоровавшись, стояли молча. Ведя его за собой, Павел пошёл сесть у изголовья и показал на застеленную лавку у своего бока. Он нагнулся к прибывшему.

– Начинается новая эра! – сказал он насмешливо.

– Или продолжение старой истории, – сдавленным, хриплым голосом сказал прибывший. – Нового здесь в действительности ничего нет. Охотника мы потеряли, его заменил солдат, а вождя и главу как не имели, так не имеем.

Павел покачал головой.

– Оба воеводы хороши! Не говорите! – сказал он. – Пудик вёл на поле боя и бился храбро. Лешек ещё лучше него.

– Наверное, но для князя этого слишком мало, – сказал гость. – Во время мира дома тоже голова нужна. Не достаточно удержать, что досталось; кто хочет царствовать, должен завоёвывать. Наши землевладельцы как одного, так и другого не любят. Они оба немцы.

– Немцы! Да! – рассмеялся епископ. – А отыщи-ка среди Пятов такого, кто бы им не был.

Они чуть помолчали и сам епископ добавил:

– Нам бы здесь нужны Мазовецкие, те имеют более сильную руку и более жадные сердца – и не столько онемечились.

Они смотрели друг на друга и снова было молчание. Епископ приказал принести вино, взяли кубки.

– Кто хочет что-нибудь предпринять, – шепнул Павел, – должен начинать заранее.

Гость дал утвердительный знак головой.

Так, должно быть, уже хорошо договорились, что слов им много не нужно было – разговаривали отрывистыми фразами.

– Нас двое, это мало, – шептал епископ.

– Подождите, вскоре найдётся больше, – ответил второй. – Нужно дать Лешеку время, чтобы оттолкнул от себя землевладельцев. Это легко придёт. Немцы у него – это всё.

Пусть разойдутся, пусть возьмут верх, это нам добавит приятелей.

– Разумно! – подтвердил епископ. – Но любая хотя бы самая красивая одежда имеет подкладку, так и эта ваша, которая сверху кажется хорошей. Одних Чёрный оттолкнёт, других приобретёт, потому что в бою ему везло и везёт – а рыцарство это за сердце берёт.

Гость отвечал удивлённым взглядом и, подумав немного, сказал:

– На это друзей не делал бы, поможет себе.

– Посоветуйтесь! – прибавил епископ.

Снова сидели, выпивая.

– Жегота, наш воевода, не говорит, что чувствует, – сказал прибывший, – но ему было и есть всё не по вкусу. Он подаст нам руку.

Епископ сделал весёлое лицо.

– Я в нём не уверен.

– Я же что знаю, то знаю, и стою при своём.

– А из Сандомира? – спросил епископ.

– Мой родственник Кристин, – отвечал гость, – через него пойдёт дальше.

Очень тихо и живо ксендз Павел добавил, наклоняясь к его уху:

– Но сегодня, сегодня нужно великую любовь и согласие выкладывать на миску, чтобы не унюхал, что варится.

– Он недалеко видит, – вставил другой.

– Это правда, но другие за него…

Они перешли на другую тему.

– Грифина, – отозвался епископ насмешливо, – хочет теперь больше, чем когда-либо, потомство. Я уже ей однажды служил добрым советом, когда чепец сбросила и шума и срама наделала Чёрному. Теперь у меня тоже есть, чем её приобрести… а в глазах людей сделать отталкивающей.

Быстрым взглядом гость прервал его речь, словно удивлялся хитрости епископа, который с улыбкой продолжал дальше:

– У меня тут есть один монах бенедиктинец, недавно прибывший из Италии. Он сведущ в разных медицинских искусствах и со всем может справиться. Он лечит всякие немощи и самые тяжёлые болезни. Так же имеет, как говорит, верное лекарство от бездетности.

Удивлённый слушатель уставил в него глаза.

– Не бойся, дорогой Варш, – добавил епископ, видя удивление. – Монах – баламут и самохвал. Он ничего не сделает, но будет водить её за нос, а когда возьмут, что им насоветует, опозорятся в глазах людей.

– А что это такое за лекарство? – спросил Варш.

– По доброй воле его нелегко попробовать, – говорил Павел, – но Грифина готова на всё. Давала уже обет св. Идему и другим, безрезультатно, послушает моего монаха. Он житель Салерно. Говорит, что он ученик Альберта Великого.

Варш слушал с напряжённым любопытством.

– Этот фанфарон и лжец, потому что таким я его считаю, хоть носит монашеское облачение, говорит, что знает таких гадов, змей и лягушек, потребление в пищу которых супругами неминуемо одарит их потомством.

Ксендз Павел начал смеяться.

– Грифина, несомненно, съест, что ей понравится, – говорил он дальше, – и как Ева подаст мужу часть запретного плода. Бенедиктинец любит болтать и хвалиться. Накормив их гадами, разгласит…

Варш только пожал плечами. Дело ему казалось или невероятным, или пустым. Павел же непомерно ему радовался как доброй находке, повторяя шутки о гадах, которыми должны были кормить нового пана.

Когда они так разговаривали, в дом к епископу вошли несколько человек, которые возвращались из замка. Уже из их численности можно было понять, что среди помещиков он сумел их приобрести в течение последних лет, если не важных приятелей, то доброжелательных и не отвернувшихся от него.

Первым показался воевода Жегота, о котором была речь, затем Кристин, каштелян Санодмирский, родственник каштеляна Краковского, который тут их опередил. Приходили и другие, прибывшие на похороны, так что через час в доме на Висльной улице уже было много народа.

Столы были накрыты обильно, потому что он всегда тем приобретал людей, что кормил их и поил по-пански и богато.

Вскоре похоронной грусти там не чувствовалось, а мало кто, кроме тех, кто служил ему для охоты, вспоминал Пудика.

О Лешеке также все осторожно молчали.

VI

И снова минуло четыре года.

Лешек Чёрный царствовал, удачно нанося удары Литве, а ходили слухи, что любимый патрон, архистратиг Михаил, помогал ему невидимым мечом справляться с врагами.

Епископ Павел вёл ту же самую жизнь, устраивал заговоры, только теперь, может, горячей и рьяней, чем при Болеславе, потому что долгая безнаказанность добавляла ему смелости и наглости. Ни для кого не было тайной, что он вёл на Краков Конрада Мазовецкого, которому более широкая власть очень улыбалась.

Горячая кровь первого Конрада отзывалась в этом потомке.

Отдав часть земли крестоносцам, вернуть которую уже никакой надежды не имели, хотели заплатить себе Краковом и Сандомиром, а епископ обещал лучшее будущее.

Расчёт на Сандомир подвёл, потом пришёл союз с Литвой, и эту Чёрный прогнал и побил. Как бы в довершение поражений голод и после него страшный мор опустошили страну.

Все предприятия и заговоры Павла обратились в ничто, но он от них не отказался и не прекратил. Он продолжал своё.

Между ним и Лешеком уже чуть ли не открытая война была. Епископ в Кракове не показывался, потому что там ему громко угрожали тюрьмой.

Освобождённый из первой неволи угрозой проклятия и интердикта, Павел смеялся над этими слухами.

– Не осмелятся второй раз! – говорил он.

Он везде имел за собой значительную часть землевладельцев, явно ещё не выступающую, но полезную и верную. Иногда повторяющиеся слухи о том, что Чёрный обещал посадить его в тюрьму, то гневали его, то побуждали к смеху.

– Не посмеют! – повторял он.

В то время епископ жил в Лагове, окружённый многочисленным двором, – потому что Краков не любил, как говорил, а может, действительно его опасался. Туда к нему съезжались тайные союзники, там проходили совещания, оттуда почти явно послы ездили подговаривать Литву к нападениям, князья Мазовецкие, уже в родственных отношениях с литовскими кунигасами, вытягивали их из леса.

В Сандомире не посчастливилось, потому что Лешек победно прогнал нападающих, епископ имел по крайней мере то утешение, что беспокоил его и не давал отдыха.

Гораздо более грозный заговор готовился в будущем, потому что все землевладельцы обещали встать на сторону Конрада, лишь бы хотел править в Кракове. Делали к этому приготовления.

В Лагове, в котором чаще всего пребывал престарелый и отяжелевший епископ, каждый год перестраивали старый дом, пристраивали сараи, потому что их не хватало для прибывающих гостей и двора. Никогда там пусто не бывало, редко когда к столу полсотни людей не садилось.

Накормить их было трудно, но епископ не жалел своих денег, денег капитула и костёльного имущества, а десятину заранее за наличные деньги умел продавать. Охотно веселились и забавлялись. Епископ, когда не был гневным, поощрял к хорошему настроению и любил посмеяться.

Его окружали теперь новые люди, но точь-в-точь похожие на уже известных нам, крикуны и смельчаки, льстецы и дармоеды.

В наибольшей милости был Качор, сандомирский землевладелец, человек на все руки, потому что, хоть рыцарского призвания и хорошего рода, – в то же время гусляр, певец, весельчак, ловкий во всех искусствах. С этим силезским князем, которого звали Скочком, он бился об заклад, что перескочит через колоды, с другими – что победит в гонке на конях.

Вскочив без узды на неосёдланного, самого дикого, он управлял им и вынуждал его к послушанию.

Притом он одинаково был умный, как сильный и ловкий, быстро пронюхивал незнакомца, доставал из-за пазухи у каждого то, что наиболее глубоко лежало. А вечером на пиршестве пошутить, рассмешить, споить он умел лучше, чем кто-либо.

Выглядел он тоже неплохо, лицо имел круглое, довольно красивое, хоть нос был сплющенный и слишком маленький, глаза живые, глаза красивые, улыбка, хватающая за сердце.

Гибкий, сильный, хотя уже не юноша, он мог ещё сойти на такого. Епископ, которого он в трудное время умел развлечь, очень его любил.

– Без Качора как без руки! – говорил он, когда его не было.

Выслав его, он тосковал по нему. Он также красиво одевал любимца, а часто бросал ему много денег. Кто во дворе хотел что-нибудь выхлопотать у епископа, через него вернее всего выпрашивал. Тот велел платить ему за это, но что хотел, приобретал.

В этот же день утром в Лагове Качор пришёл к епископу, который ещё потягивался в кровати. Он стоял перед ним, что-то убирая со вчерашнего дня на столе, а лицо у него было такое, которое редко делалось мрачным.

– Что там? – спросил епископ, зевая. – Будем сегодня затравливать медведя, того, что охотники живьём взяли?

– Гм? Медведя? – отозвался Качор. – Я боюсь, как бы на нас не натравили.

– Ты что, спятил? – спросил Павел.

– Нет. Страшно тоскливо в моём сердце, – сказал слуга, – я слышал, что на расстоянии несольких миль крутяться какие-то отряды Лешека, кто знает, что у них на уме и чего тут рыскают?

Ксендз Павел смеялся над этими опасениями.

– Они ищут по лесу литвинов, которые уже домой пошли с добычей. Что удивительного, что здесь крутятся люди Лешека! Или уже и ты стал трусом!

– Я бы предпочёл, чтобы их не было поблизости.

– Что тебе взбрело в голову! – сказал епископ гневно. – Имели время меня подкараулить, когда я был ближе, а не посмели.

– Я им не верю! – вздохнул Качор.

Епископ, который начал вставать, возмутился от несвоевременного пророчества.

– Иди ты прочь с этими баснями! – сказал он.

Качор не дал себя прогнать.

– Чем бы это навредило вашей милости, – сказал он, – если бы мы немного где-нибудь в другом месте пожили, а не в этом Лагове, где дом как на ладони, и точно знают о вас, что вы здесь?

– Ты с ума сошёл! – прервал ксендз Павел, сильно выведенный из себя. – Молчи же, или идти прочь! Лагов тебе приелся, или где-нибудь себе женщину присмотрел!

– Нет, – сказал Качор, – нет! Сам не знаю, что со мной.

Меня охватывает беспокойство, сны неприятные, и прогнать их не могу.

– Сны глупые, – сказал Павел. – Можешь ли ты допустить, чтобы они второй раз на интердикт и проклятие подвергли себя?

– Гм? – подёргивая плечами, поднимая голову и возвышая голос, сказал Качор. – Пусть меня простит ваша милость, но вы забываете обо всём… Ведь архиепископ Гнезнеский умер, другого до сих пор ещё нет, хотя поговаривают, что Свинку хотят туда посадить. А кто же объявит нам интердикт?

Этим замечанием епископ, казалось, был немного поражён.

Встал и задумался.

– Ты действительно имеешь разум, – сказал он, – только им слишком сверлишь.

– Имею ли я его, о том не знаю, – ответил слуга, – но определённо то, что ваша милость осторожным быть не можете.

– Если бы они хотели испробовать на мне зубы, время для этого у них было, – произнёс Павел. – Они хорошо знают, что посягательство на власть епископа плашмя никогда не проходит.

Одетый епископ прошёлся раз и другой по комнате, задумался и спросил Качора, который ещё что-то устанавливал:

– У нас много вооржённых людей?

– Было их у нас, наверное, полтораста, может, и больше.

Я не умею считать, потому что это не моё дело, а пана Заклики. Половина из тех, расставленная по деревням, отдыхает, остальных много рассеялось, если срочно сосчитать, всего двадцать, может, собралось бы.

Качор вышел, не получив ответа, а епископ будто забыл об этом разговоре, с очень весёлым лицом вошёл в комнату, где его уже ждали с утренним обедом, который ели почти сразу, встав с кровати.

Сотрапезников было достаточно, но, поглядев на них, хозяин не много мог от них ожидать, были смелыми для миски, скорые для разговора, они выглядели не особенно рыцарски.

Разговор сразу начался о том молодом медведе, которого охотники взяли живьём, и после полудня хотели его затравливать псами, за огорождениями. Эту забаву Павел очень любил, если не было охоты.

День делался жарким. Ехать из дома в лес никому не хотелось, ждали дня.

Епископ, в соответствии с привычками, поев и выпив, садился дремать какое-то время, иногда ложился на минуту.

Только он сомкнул глаза и собирался к этому послеобеденному отдыху, а толпа расходилась, ища тени и холода, челядь же подбирала остатки за господами, когда сразу затряслась, загрохотала громко земля.

Ксендз Павел сразу вскочил на ноги и выглянул.

Дом окружали вооружённые люди, а в сенях Качор, крича, уже с кем-то сражался.

Епископ как можно живее бросился к задней двери, видя, что на него действительно напали, как ему с утра предсказывал слуга, но, отворив её и устремляясь вперёд, он попал в руки людей, которые стояли, поджидая его. Хотя он отчаянно оборонялся, они превосходили его числом, быстро схватили и повели с собой.

Ему даже было нечем накрыть голову, на нём была лёгкая накидка из-за жары, а на ногах мягкие скоржени, в которых он ходил по дому.

Громким голосом он звал Качора и своих, но того первые входящие уже скрутили в сенях, а все люди епископа разбежались.

Безоружные рыцари, потому что оружия под рукой не было, понеслись в лес, двор спрятался в башнях и сараях, челядь легла за заборы и в ограды.

О защите и думать не могли, и было некому.

Отряд, высланный на захват епископа, насчитывал более полтораста человек, отлично вооружённых и так обученных Лешеком, что вдовойне более сильный отряд не был бы для них страшен.

Неподалёку стояла приготовленная карета, потому что на коне, хотя ксендз Павел ещё выезжал на охоту, уже в более дальнюю дорогу взять его было нельзя. Возраст и тучность не позволяли. Вооружённые люди подняли его на руках, бросили в карету, с обеих сторон сели для охраны трое молодчиков.

Карета живо покатилась, окружённая вокруг частью отряда, когда тем временем остальная его часть, согласно обычаю, грабила дом и забирала из него самое лучшее.

Связанный Качор вымолил, чтобы его для служения епископу взяли с собой; ему дали коня, которого окружили два человека, а руки его связали.

– Поставил на своём, – подумал Качор, который никогда не давал пасть себе духом. – Епископа не казнят, но отсидит хороший пост и похудеет немного.

Те, что их сопровождали, не скрывали, что имели приказ снова везти ксендза Павла в Серадзь, где замок был сильный, сбежать из него было трудно, а достойному узнику могло быть достаточно удобно. Замок ныне был заброшен.

В первые минуты епископ вырывался, проклинал, ругался, угрожал, но после этой вспышки взял себя в руки, успокоился, молчал. Те, что его везли, сколько бы раз не глядели ему в глаза, предпочли бы ругань, чем взгляд. Молча отворачивались от него.

Волк, когда его поймают в яме, страшней не смотрит.

Качор, восстановив хорошее настроение, на полдороге уже смешил своих стражей, которые ему за это ослабили верёвки.

В Серадзе уже всё было приготовлено для приёма епископа. Увеличили гарнизон пустынного теперь замка, а старшим над ним был назначен любимец Чёрного, Желислав Каниова, больше привыкший держать солдат в поле, чем стеречь пленника и замок.

Введённый в то же самое помещение, которое когда-то занимал, сломленный поспешной дорогой епископ бросился на твёрдую лавку и долго оставался в каком-то оцепенении.

– Меня всегда побеждают, всегда побеждают! – повторял он в духе.

Эта мысль доводила его до отчаяния, кипела в голове, раздирала грудь. Столько сил, потраченных впустую, столько хитрости, разума, времени, денег, напрасных, пустых жертв! Он имел дело с более слабым, чем он, неприятелем, а справиться с ним не мог! Значит, в чём покоилась тайна победы?

Он не хотел допустить, чтобы она лежала в справедливости дела, он верил только в силу.

Среди этих горьких раздумий Качор, который выпросился служить ему, вошёл с людьми, несущими необходимые вещи, постель и что должно было служить для удобства. Епископ, к которому ему в дороге приблизиться не позволили, не знал о нём и удивился, заметив рядом с собой одного оставшегося, верного слугу.

Он занимался той постелью, даже не разговаривая при чужих – исполнял свою обязанность молча. Ксендза Павла немного утешило то, что он был с ним, потому что хитрый человек мог быть ему полезен. Качор был столь благоразумен, что не напоминал ему, что с утра в день заключения говорил о своих снах и предчувствиях.

Только когда чужая челядь разошлась, он сказал:

– Отдохните тут, ваша милость, а надежда на Бога, долго это не продлится.

– И мне они дорого за это заплатят! – прибавил ксендз Павел. – Если только жив буду! Клянусь ранами Господа, так это им не пройдёт! Нет! Второй раз Лешек меня сажает в тюрьму! На его шею я возлагаю обиду свою и костёла.

Замолчал.

Со следующего дня начались долгие дни однообразной неволи – той, в которой узник теряет в конце концов счёт времени и дням. Каждый день неизменно повторялось одно и то же.

В один час просыпалась стража за дверью и начинала разговаривать, приносили еду, входил Качор, говорил о погоде.

Епископ пробовал молиться, гнев и мысль о мести прерывали его молитву. Потом он ел, дремал, бился среди этих тесных стен и задыхался, а после долгой бессонницы засыпал лихорадочным сном.

В окно замка всегда видны были отряды тех же солдат, ведущих коней, носящих воду, играющих в кости, дерущихся друг с другом, либо после пива спящих в сенях.

В замке было пусто, тихо, душно.

После нескольких недель такого мучения, похожего на пытку, когда, связав преступнику руки и ноги, медленно вытягивают ему из суставов члены, епископ не знал, провёл ли он здесь дни или лет двадцать. Всё смешалось во мраке серых мыслей, первая неволя – со второй, молодость – с днями настоящими.

Он надеялся на чьё-то воззвание, голос, посольство, требование – никто не пребывал.

Даже местный священник, давно с ним знакомый, не приходил его утешить. Епископ не знал, что он умер, а его заменил чужой.

Одного дня смертельно уставший этой тишиной и однотипным разговором с Качором, который не имел права удалиться из замка, он послал позвать пробоща.

Старший, Желислав, разрешил его приводить – и под вечер его приводили.

Епископ очень удивился, увидев новое лицо, человека ещё молодого, с быстрым взглядом, суровой внешности, выдающей, что свет не был ему чужд.

Его звали Альбертом и происходил он из зачительной семьи Рожичей. Молодость он проводил как Дзержикрай, в Париже и Италии. Уже это могло его сделать ненавистным Павлу, который получужеземцв и мудрецов не любил.

На этот раз, однако, он был рад и Альбертусу Рожичу. Но поговорить с ним, использовать его для своей пользы, как хотел, епископ не мог, чувствовал в нём противника. Это объясняло, почему он не спешил в замок, не появлялся первым и нужно было его вызывать.

– Видите, что второй раз со мной случилось, – сказал епископ ему гордо. – Сейчас нет безопасности даже под нашим чёрным облачением, ни в столицах, в которых живём.

Пришли времена антихриста, татарское правление.

Рожич только молча вздохнул.

– Могильное молчание в этих стенах тяжелее смерти, – продолжал дальше Павел. – Вы ничего не слышали, брат мой?

Нечем меня утешить?

– Я совсем ничего не знаю, – сказал ксендз Альберт спокойно. – Сижу тут на окраине, чужих людей не вижу… Те, что тут живут, не много на свет выходят.

– Ничего из Кракова? Ничего со двора? – стремительно спросил Павел.

– Если бы что было, – ответил ксендз, – ваша милость раньше меня узнали бы об этом в замке.

– А другие князья? – допрашивал епископ.

Ксендз Альберт после некоторого раздумья медленно произнёс:

– У князя Пжемысла Познаньского внезапно умерла жена его Люкерда, люди об этом сказки рассказывают.

– Значит, хоть сказкой меня развлеките, из милосердия, ради Бога, – сказал епископ, указывая на лавку. – У вас должно быть ко мне, убитому этой тишиной, милосердие.

– Это, должно быть, сказка, – сказал священник, – потому что невозможно, чтобы набожный князь, женившись на женщине, о которой все говорили, что она молодая, красивая, послушная, добрая, сам приговорил её к смерти, как люди выдумывают. Другие говорят, что слуги её, ненавидящие пани, задушили, а простонародье очень её жалеет.

Епископ, который лучше, чем ксендз Альберт, знал, что делалсь на дворах, слушал с сомнением, любопытством, заинтересованностью.

– Жена князя Пшемка! – сказал он. – Знаю ли я о ней? Она не была создана ни для этого пана, ни для наших онемеченных усадеб. Я наслушался о ней, потому что раньше много рассказывали об их жизни. Бедная поморянка тосковала по своим и по дому, по песням и обычаям своих людей. Её вынуждали к немецкой жизни, она плакала.

Ходила брататься с простым людом, потому что у него слушала песни, похожие на свои, и собственным языком могла говорить. Немки, что ей служили, должно быть, так же её ненавидели, как она любила холопов. Князю Пшемку она, должно быть, казалась слишком простой женщиной и как бы холопкой. Скоро она ему опротивела, хоть была княжеской крови, не хуже него. Принуждали её к немецкой жизни, она плакала… Это всё могло вылиться в убийство. Гордый пан будет иметь её на совести и памяти!

Последние слова он произнёс с радостью, которую пробуждала в нём ненависть.

– Пшемку, наверное, захотелось, – прибавил он, – какой-нибудь более достойной жены, взятую откуда-нибудь из королевского гнезда немку. Получит их много для выбора – те его не испугаются.

– По Люкерде в Познани большой траур, – сказал ксендз Альберт, – потому что люди её очень любили. При жизни также, по-видимому, много страдала. Вечный покой ей.

– Значит, Пшемко дал её задушить? – спросил епископ.

– Простой люд так разглашает, но его басням никто не верит, – докончил священник.

– Правду узнать трудно, когда дело с князьями, – воскликнул Павел. – Ежели виноват Пшемко, будет в Познани какой-нибудь монастырь возводить, даст ему несколько деревенек, и грех ему отпустят.

Епископ сказал это насмешливо, с горячкой, которая брызгала из каждого его слова. Более осторожный священник опустил глаза и ничего на это не отвечал.

– На последнем суде мы узнаем правду! – забормотал Павел.

Ксендз Павел поглядел в окно.

Во дворе, жителей которого он уже всех знал, он заметил новую фигуру, и с жадным любопытством начал к ней присматриваться. Был это кто-то в одежде, похожей на облачение лиц духовного звания, направляющийся к башне, которую занимал ксендз Павел. Первый раз с того времени, как тут посадили узника, появился чужой.

Он также заинтересовал епископа, который, весь прильнув к окну, внимательно его рассматривал. Пришелец поднял голову вверх, и ксендз Павел увидел хорошо ему знакомые черты, которых вспомнить не мог, потому что одежда указывала духовного.

Священник, который минуту назад был таким желанным гостем, теперь стал ему помехой. Епископ встал, благодаря его за визит, и попрощался, желая как можно скорее от него избавиться. Это случилось так неожиданно и быстро, что ксендз Альберт такой скорой отправки не предвидел; хотя он встал и собирался уйти, немного смешался. Он мог предположить, что чем-то случайно обидел епископа. Он направился уже к двери, когда та отворилась и один из тюремных стражей впустил человека, облачённого в длинную чёрную рясу, который казался священником.

Был это тот самый пришелец, которого он видел в окно.

На пороге он и священник поглядели друг на друга, гость опустил глаза и, обойдя его, поспешил к епископу.

Ксендз Альберт был уже за дверью. Ксендз Павел поздоровался, но оба неспокойно на него поглядывали.

– Он не выдаваст меня? – шепнул прибывший.

– Ведь он вас не знает, – возразил епископ, – а, увидев ксендза, подозревать не будет.

Гость, хоть имел на себе одежду духовного лица, фигурой, движениями, наконец вовсе не постриженной, не бритой головой выдавал себя, что им не был. Это, однако, бывало и у других ксендзев, кои не слишком строго соблюдали синодальные уставы.

В этом, однако, наименее подозрительный увидел бы плохо носимую маскировку.

В этой одежде в действительности скрывался Кристин, каштелян Сандомирский, который хотел незамеченным посоветоваться с епископом, потому что принадлежал к его лагерю.

Взволнованный епископ обнял его с нежностью, какой давно никому не показывал. Он был ему благодарен, чувствуя себя покинутым всеми.

– Всё-таки нашлась одна сострадательная душа! – воскликнул он громко и стремительно, не обращая внимания на стражу, которая могла его слышать у двери. – Все от меня отказались! Помоги! Помоги! Освободите! Чёрный хочет, чтобы я тут задохнулся, или, как Пшемко жену, он даст меня здесь замучить! У тебя нет способа вывести меня отсюда? Вызволить?

Кристин, на лице которого была видна хитрость, сдержанная и внимательная, дал знак епископу, чтобы говорил тише, и сам понизил голос, отойдя от двери как можно дальше.

– Не бойся, – отпарировал епископ, – я уверен, что там мой разумный Качор стоит на страже и развлекает охрану, чтобы не дать подслушивать. Говори, Бога ради? Что принёс?

Кристин положил на губы пальцы.

– Я не только принёс вам гарантию, что наши и краковские землевладельцы всё больше отступают от Чёрного. Князь Конрад Мазовецкий готов принять их жертву.

– Так же, как Опольский! – прервал Павел. – Принять, а потом сидеть дома со сложенными руками, покуда зрелый плод сам ему в рот не упадёт.

– Конрад имеет другую кровь! – возразил Кристин.

– Почему тянет?

– Потому что мы ни сегодня, ни завтра готовы не будем, – сказал каштелян. – Мы хотим поставить на своём, но должны собрать силу, чтобы не пойти под меч, как те, которых Болеслав побил у Богуцина. Мы не пойдём кое-как…

– А меня дадите уморить в этом проклятом замке, – крикнул епископ, – чтобы мои глаза мести не видели!

– Поспешность может всё погубить, – отозвался прибывший. – Освободить вас из заключения найдутся другие способы. Для освобождённого найдётся схоронение…

Не давая ему говорить, Павел слегка его стукнул. Тяжкий вздох вырвался из его груди, он в отчаянии схватился за голову… замолчал.

Каштелян, то и дело неспокойно оглядываясь, добавил:

– Слышно, что Чёрный, хоть интердикта не боится, был бы склонен к миру.

Глаза ксендза Павла прояснились – он раскрыл объятия.

– Пусть пришлёт! Пусть пожелает мира! Я заключу его!

Напишу ему что захочет… лишь бы был свободным для мести ему.

Вы без меня, – добавил он импульсивно, – ни ты, ни Варш, ни ваш Конрад никогда ничего не сделаете! Какой-либо ценой меня нужно отсюда вызволить, чтобы вас пробуждать, подстрекать, не дать уснуть, не позволить раскладывать на годы то, что давно должны были сделать. Он растёт в силу, а мы слабеем!

Он беспокойно начал ходить по комнате.

– Купите мою свободу за наивысшую цену! – прибавил он.

Каштелян что-то шептал, стараясь его успокоить, но Павел уже мало его слушал.

– Значит, вам было не с чем ко мне приходить, – добросил он наконец. – Езжайте! Возвращайтесь! Не давайте им уснуть! Нажимайте на князя Конрада, пусть не оттягивает! Я заключу мир, поеду в Краков, чтобы вырвать у него остаток землевладельцев. Он останется один, со своими немцами, и позорно должен будет уйти.

Заключённый ещё епископ Павел в мыслях уже чувствовал себя победителем. Потерянное время его мучило.

– Езжай! – кричал он Кристину. – С нами Варш, воевода Жегота, Януш, все вожди. Разве мало нас будет! Пойдут иные за нами.

– Жегота? – спросил Кристин с недоверием.

– В воеводе я уверен, как в себе, а за ним землевладельцы потянутся. Пусть Конрад объединится с мазурами, захватит Познань, завоюет Силезию. Кровь у него рыцарская, вояка…

Снова сделаем Краков великой столицей, будет на ней всеми землями править.

Он говорил в возбуждении с поспешностью и горячкой, не давая ответить Кристину.

– Поспешите с освобождением и миром, торопитесь, чтобы Гнезно не оставался долго опустевшим. Пастыря нет, головы нет и мы безоружные! Испугаются отлучения, раз Бога не боятся! Иди, спеши!

И заканчивая, он чуть не выпихивал его за дверь.

– Без меня вы ничего не сделаете, – говорил он. – Пропадёт ваше значение, старые законы! Лешек с немцами пострижёт вас в неволю. Рыцарства не будет, будут только солдаты… иди!

Кристин отступил к двери. Задыхающийся епископ, остановившись у двери, забыв, что его могли слышать стражи, повторял ещё:

– Иди и спеши!

Когда Кристин исчез с поля зрения, он дрожащей рукой сделал за ним крест и вздохнул легче.

Надежда на свободу рассветала!

Спустя несколько дней приехали присланные Лешеком посредники. Таинственные приятели епископа, находящиеся вместе с ним в заговоре, смогли вынудить князя на этот шаг. Обещали, что епископ, дважды претепев, станет спокойным и верным нязю.

Когда к этому договору прикладывали печати, у Павла из уст невольно вырвалось:

– Будете мудрыми, если схватите меня в третий раз!

VII

Тот, кто знал старый Краков, либо слышал о нём от родителей, сравнивая его с новым, – прежней крепости в этом ссвежем поселении найти не мог.

После татарских наездов и уничтожения там стало то же, что позже с Вроцлавом. Его густо облепили муравьи из немецких пришельцев, захватили, стали править в нём. На улицах уже была слышна только их речь, а те крупные и влиятельные землевладельцы, что раньше стояли тут во главе, защищали город и распоряжались в нём, стали гостями. Старое мещанство погибло, рассеялось, исчезло… утонуло в этом наводнении поселенцев.

Так уже было при Болеславе Стыдливом, теперь при Лешеке, это ещё росло и укреплялось. Чёрный хорошо чувствовал то, что землевладельцы не были к нему расположены. Ему приписывали суровые преследования после покушения князя Опольского.

Боясь краковян, стягивал сюда Лешек всё многочисленней прибывающих швабов, саксонцев, франконов, силезцев, которые селились на своём немецком праве, на больших привилегиях и подарках, сами себе господа, потому что их никто коснуться не смел.

И в замке выглядело так же как в городе. Хотя княгиня Грифина сначала чувствовала себя чужой среди немцев, и они добились её расположения. Кроме них, у неё были ещё свои русины и венгры.

Отпущенный на свободу епископ Павел не терял ни минуты и продолжал дальше свои интриги, но два года уже продолжались его подстрекательства, а князь Конрад ещё колебался и не смел открыто выступить против Чёрного, которого боялся. В течение этих двух лет Лешек, однако, становился всё менее страшным.

Не было в поле более храброго вождя, чем он, но дома пан был неосторожный и недальновидный. Война была его призванием.

Он верил в своё оружие, об остальном не заботился.

Однако уже в этом году и у него стали открываться глаза, предвидел, что вскоре будет должен противостоять тяжёлым нападениям. Ему доносили о готовящихся на него покушениях, но его это немного волновало, потому что войну любил.

На дворе Чёрного, состоящего из весьма разнообразных людей, почти из одних чужеземцев, поляков было немного.

Из оставшихся, которых оттолкнуло оказываемое немцам первенство, всё чаще кто-нибудь отказывался, выскальзывал, исчезал. Немцы с венграми и русинами занимали почти все важнейшие должности при дворе. Из старых краковских родов, какие раньше практически одни окружали своих панов, приезжие не давали никому туда добраться. Их также там было не видно.

Значительная часть Топорчиков выехала прочь, других мало видели в Вавеле. Лешек заменял их, стягивая из Германии и Венгрии всё новых людей. Он никогда на это не жаловался – пан был молчаливый, терпеливый и мужественный. Казалось, он до последнего допускает зло, чтобы потом обезглавить одним взмахом меча.

Княгиня Грифина очень тревожилась, иногда она его остерегала, но он её не очень слушал. Давал говорить, не спорил, а со своей дороги спихнуть себя не давал. Когда своих не хватало, он должен был делать всё немцами и не жаловался на это. Он также всё явней онемечивался сам и, казалось, ищет из этого славы.

В эти дни Оттон Горн, один из его поверенных, вбежал к князю смущённый и неспокойный. Всё, о чём до сих только догадывались, выступало всё больше, явней, как неизбежная угроза. Оттон давно уже старался склонить Лешека к действиям, а более решительное выступление откладывал.

– Ради распятого Бога! – сказал Оттон. – Уже нечего тянуть! Нельзя терять времени… нужно предотвратить зло. Нас окружают враги.

Чёрный слушал и, перебирая рукой бороду, стоял такой равнодушный, точно ему донесли о вещи незначительной или неправдоподобной.

– Что же нового? Что нового, мой Оттон? – сказал он, беря в руку меч и с отвлечением рассматривая его. – Что ты опять узнал?

– Дай Бог, чтобы это было ложью! – произнёс немец с тяжёлым вздохом. – Все предают вашу милость. Жегота, воевода Краковский, Варш, каштелян с собранными землевладельцами тайно пошли против князя Конрада. В его лагере уже есть тот старый предатель епископ, что его первый уговорил и привлёк. Януш, воевода Сандомирский, каштелян Кристин, целая толпа сандомирцев также с ним. С нами практически никто не остался.

– Как это – никто? – сказал холодно Лешек. – Вчера были тут Леливы, был Ярослав Срениава, были двое Запранцов и Рожичи.

– Так и вчера были те и много других, для того, чтобы скрыть своё предательство, а сегодня нет ни одного. Все ушли.

Лешек поднял голову – его это ничуть не встревожило.

– Ушли? – спросил он. – Ба! Обойдёмся без них.

Оттон не разделял этого спокойствия пана – был взволнован и испуган; не мог перелить в Лешека своего страха.

Тут же за Оттоном вбежала в княжескую каморку Грифина. Некогда здоровая русинка, она была дивно изменившейся от преждевременной старости. В лице усталость, его неспокойная дрожь, болезненная кожа пробуждали жалость к несчастной.

Она схватила за рукав одежды отворачивающегося мужа.

– Значит, все нас покидают! – воскликнула она. – Иди, пошли, присмотрись! В замке практически пусто! Даже солдаты, которых подговорили, ночами сбегают. Явный бунт! Нужно наказание, нужна угроза!

Лешек с хладнокровием возвысил голос и велел позвать старого Кжижана. Он ещё служил и командовал отрядом в замке.

Кжижан, одевшись, пришёл с лицом хмурым, точно пристыженным.

Он остановился на пороге, склонившись к коленям князя.

Лешек чуть ли не весело подошёл к нему.

– Что, старик? Правда, что люди от нас убегают? Что вы им сделали, что нас не хотят? Много у тебя их осталось?

Старик не спешил с ответом, переворачивая в руках шлем, снятый с головы.

– Милостивый пане, – сказал он, – не знаю, на что они могут жаловаться, потому что еда, одежда и оплата приходили вовремя. Плохие люди подговаривают. Ушло много… Последней ночью также около двадцати ушло.

– Если бы на замок напал неприятель, было бы с кем ему сопротивляться? – спросил Лешек равнодушно.

Кжижан покачал головой.

– Трудно! – сказал он. – Людей мало, да и за тех, что есть, я бы не поручился.

– Разве за валами и остроколом с горстью против тысяч нельзя защищаться? – спросил князь. – Ведь мещане в костёле Св. Ежи оборонялись татарам и не сдались.

– Татарам! – ответил Кжижан. – С ними это иная вещь.

Когда татарин один раз себе нос о стены разобьёт, другой раз уже не идёт на них. Татары замков не берут.

Он замолчал. Лешек внимательно смотрел на него и думал.

Солдат продолжал дальше:

– Придут такие, которые знают тут все входы и выходы так же хорошо, как мы. Будут знать, как и когда подкрадываться, с которой стороны приступать к штурму. Мы с ними не справимся.

Грифина, видя на устах мужа улыбку и равнодушие в его лице, ломала руки и указывала на него Оттону, точно хотела говорить:

– Смотрите, каков он!

Лешек и теперь не показывал ни малейшей тревоги.

– Значит, у нас так плохо? – спросил он. – Ба! Ну, тогда однажды с ними будет хорошая война, побьёмся, как подобает, и прочный мир заключим. Сейчас ни войны, ни мира не было – это хуже всего.

Он медленно повернулся к Оттону и велел позвать в замок городского старшину, войта Саса, магистрат, купцов и влиятельных людей. Потом повернулся к Кжижану.

– Для обороны вас мало, – сказал он, – ну, а для побега в самый раз?

Кжижан не понял вопроса.

– Что же? – прибавил Лешек. – Раз биться некому, нужно будет идти людей привести. Своих нет, постараемся найти чужих. Кжижан, проводите меня безопасно до Венгрии. Если нас погонят, будет с кем выйти против них.

Старик качал головой и перебирал ногами – казалось, он верит в то, что в наихудшем случае с Чёрным справятся.

Один князь стоил много.

Грифина на страже у дверей ждала решения. Это хладнокровие мужа, которого она обвиняла в излишнем равнодушии ко всему, возмущало её и гневало. Она спрашивала: Что будет?

Чёрный улыбался, нетерпение женщины забавляло его.

– Мы устроим поход в Венгрию, – сказал он, – но вернёмся сюда с куманами и рассправимся с бунтом. Немцы не отдадут им мои замки.

Он дал знак Кжижану, чтобы приказал людям собираться в дорогу.

Он повернулся к жене, немного насмешливо указывая, чтобы, если хочет поехать в Венгрию, заранее готовила свои узелки.

– Вам, бабам, – сказал он, – в дороге нужно больше, чем нам. Собирайте же свои манатки!

Шутки в минуту такой грозной опасности ещё сильнее раздражили Грифину, которая, измерив презрительным взглядом мужа, вышла, хлопнув дверью.

Что делалось в душе Лешека, люди угадать не могли. Покинутый всеми, почти в безнадежном положении он сохранял спокойствие и веру в себя, которой никто не разделял.

– Будем хорошо биться! – говорил он. – Венгры и Куманы – люди храбрые. Командовать ими будем приятно! Многие краковяне стали изнеженными. И им также не навредит, когда выйдут в поле и вспомнят рыцарское дело… Биться – здоровая вещь!

Спешили с выбором людей и оружием. Затем в сенях сделалось шумно. Оттон вёл в замок созванных немцев.

Впереди шагал огромный Сас, войт, в лосёвом кафтане, с подстриженной бородой, сильный муж с продолговатым лицом, с огромными плоскими ногами, с руками как лопаты, худой, костлявый, одновременно смешной и страшный.

Он шёл медленно, нога за ногой, точно каждый шаг мерил и взвешивал. Гладил себе то по груди, то по бороде, то по голове. За ним впереди шли одетые в новые одежды, шёлковые и суконные, другие немцы, немного похожие на него, разной полноты, много тучных и красных, с надутыми щеками, некоторые уже на всякий случай были вооружены обухом.

Увидев их, Лешек энергично вышел им навстречу в первую комнату; его лицо было спокойным, и когда они кланялись к его ногам, он сказал, хлопая войта Саса по плечу:

– Слушай-ка, старый Макс. Неплохо вам тут у меня?

– Милостивый князь, – медленно, серьёзно поднимая голову, начал войт, – под вашей опекой нам хорошо, Господа Бога и вас благодарим.

– Думайте же, войт, – сказал Лешек, – чтобы и меня, и вас отсюда не выгнали. Да! – рассмеялся он. – Идут паны краковяне и сандомирцы, и мазуры на наш Краков, чтобы отобрать его у нас. Замки защищать некому. Я сам должен ехать в Венгрию, чтобы привести оттуда людей. Между тем иначе не может быть, замок отдаю в ваши руки, чтобы мне его в целости сохранили.

Немцы слушали очень серьёзно, вытянув голову. Войт нахмурился и задумался. Поглядел на своих.

– А не может ли быть иначе? – спросил он после раздумья.

– Не может, – ответил Лешек, – у меня нет охраны для замка. Заберут его. Меня выгонят, и вы должны будете идти прочь. Ежели сэкономлю время, приведу на помощь венгров и куманов. Освобожу вас и награжу. Дай Бог, оброним это гнездо моё… заплачу вам за это хорошо, дам вам новые законы, возьмёте весь город.

Он положил руку на грудь. Войт поглядывал на своих, они на него. Некоторые в неопределённости, что делать, мотали головами.

– Мы не военные люди! – буркнул один.

– Но у вас есть руки и мужества вам не занимать, – ответил Лешек, – больше не нужно. Солдат нужен, чтобы идти в поле, а защищаться в замке даже бабы сумели бы, если бы имели храбрость.

– Долго ли это может продлиться? – спросил войт.

– Считайте, сколько нужно, чтобы добраться до Венгрии, найти и забрать людей там, всегда готовых к бою, и с ними вернуться. Приведу вам подмогу, пожалуй, если буду жить, а я ещё надеюсь пожить, потому что у меня есть ещё сильная охота побиться!

Говоря это, князь, как всегда, улыбался, немцы гладили бороды и головы, шептались, вздыхали. Войт на них оглядывался.

Макс Сас, холодный на вид человек, уже как будто был на его стороне, другие ещё колебались. Чёрный, видя это, прибавил:

– Спрашиваю вас в последний раз: вы любите меня, или нет?

Немцы сильно заволновались и все в один голос начали клясться в своей любви.

– Сделайте это из любви ко мне, – добавил Лешек живо. – Завтра все, кто жив, в замок, сдаю его вам в верные руки. Я спокоен, вы не сдадитесь.

Войт измерил глазами своих.

– Мы не сдадимся! – отвечали они послушно. – Будем защищать не только ваше гнездо, но наше имущество, потому что если бы вошли в город и замок, нас бы первых обокрали.

Сдаваться им мы не можем. Что нужно, то нужно. Орех твёрдый, но мы должны его разгрызть.

Все подтверждали.

– Идите, – сказал Лешек, – пришлите мне людей сюда в замок, пусть его займут. Провизию также нужно приготовить – и как можно больше храбрости!

Немцы рассмеялись, некоторые прикладывали руки к груди, как бы хотели показать, что она у них есть.

– Макс, – обратился Лешек к войту, – ты у меня теперь будешь гетманом и главой в замке. Отдаю его под вашу защиту.

Он ударил кланящегося по плечу, позвал слугу, велел подать вина и фамильярно выпил за здоровье мещан. Им также разнесли кубки. Они провозгласили здоровье князя.

Становилось веселей и умы настроились очень высоко.

– Покажем им, что умеют немцы! – отзывались некоторые.

С этим князь их отправил, проводив прямо до сеней, хлопая войта по голове и плечам, болтая с ним весело и добавляя им такого духа своей отвагой, что, когда они возвращались по домам, все готовы были жизнь за него отдать.

В замке с великой поспешностью делали приготовления к дороге. Князь точно на охоту выбирался, не нахмурил лица; радовался, что будет иметь возможность биться и воевать. Оттон и другие немцы, возмущённые на изменников, жаловались, что им заранее не отсекли голов, а епископа не задушили в тюрьме. Его обвиняли во всём, а Лешека обвиняли в том, что, два раза имея его в руке, был послушным и выпустил его на волю.

Когда в этот же вечер Оттон жаловался князю, Лешек ему отвечал:

– Когда порой появляется язва, бабы кладут на неё травы, чтобы понарывала и лопнула. Епископ для меня был этой травой, от которой должен был быть нарыв. Лопнет однажды эта смрадная язвочка, а потом будем здоровы.

Оттон пробормотал:

– Вот бы она лопнула с ним вместе!

Назавтра в полдень облик Вавеля изменился. Князя там уже не было, хозяйничал Макс Сас на больших плоских ногах, одетый в доспехи, гордый своим гетманством, в железном шлеме на длинном лице, который делал его ещё больше, с обухом, которого не выпускал из рук, потому что им молодёжь по плечам гонял.

В течение всего дня и всю ночь шли на Вавель возы не столько с камнем и брёвнами, крючьями и кольями, сколько с ящиками и снаряжением немцев. В городе оставили только четыре стены, а остальное всё свозили в замковые дома и сараи. Молодёжь, от ножниц, рубанков и локтей призванная к оружию, шла гордо, хоть неуклюже.

В городе, внизу осталось только то, что было польское, что своих не боялось, а может, сердцем к ним льнуло. Там шептали разное, оглядываваясь на Вавель. Немцы постепенно в нём стали хозяевами, но эффективно. Людей из замка, в которых он не был уверен, вплоть до сторожей и челяди, Макс Сас выгнал. В замке остались одни немцы-мещане, их мука, крупа, бочки, сундуки и узелки. У ворот расставили стражу, на валы втянули зубчатые балки, камни и что только для обороны можно было выдумать.

Как в этих домах теперь слышалась немецкая речь, как там выглядело чуждо, грустно, словно после какого-нибудь завоевания; никто этого не слышал и не видел, потому что мещане там остались почти одни.

Всё уже было приготовлено к обороне, когда громыхнула весть, что князь Конрад идёт с польским рыцарством. В замке очень тщательно заперлись, лица немного погрустнели.

Макс Сас постоянно ходил по валам и стучал обухом. Ужасная июльская жара докучала собравшимся в Вавеле, но тем легче могли одеться и спать под открытым небом, не сходя с валов.

Когда первые рыцарские отряды с криками вторглись в город и под Вавель, они уже знали через шпионов, что Лешек ушёл, а замок защищать должны были немцы. Они гнушались немцами. Прибывшие не столько расположились лагерем, сколько в пустых домах, потому что тех было достаточно. Вечером на Вавеле был виден свет, дым и слышались песни. Мещанам, которые остались в домах, не повезло. Разнузданные солдаты вели себя как в завоёванной стране.

В замке царила торжественная тишина. Никто этой ночью не заснул.

Утром князь Конрад, в его свите епископ Павел, два воеводы, два каштеляна, всё собранное рыцарство подходили с песнями, радуясь, выкрикивая. Окружали замок, разглядывая его. Ничего в нём было не видно, потому что Макс Сас приказал сидеть тихо. Затем начали вызывать на переговоры к воротам. Епископ Павел стоял там с каштеляном Варшем – оба имеющие право на замок.

Они кричали, спрашивая, кто командует, кто распоряжается, чтобы как можно скорей открыл ворота. На верхушке показался Макс в шлеме и с обухом в руке, на который опирался.

Немцев начали ругать по-польски, он делал вид, что не понимает, только погладил подстриженную бородку и поправил шлем, к которому был непривыкшим. Чтобы показать, что не боится, он широко зевнул.

Это хладнокровие не понравилось Варшу, который, оскорбляя немца, кричал, чтобы немедленно приказал открыть ворота. Кричал, что все земли уже сдались князю Конраду и присягли ему в верности, что замок им принадлежит.

– Чёрного больше не увидят ваши глаза, – добавил он, – он сбежал, зная, что права на царствование должен уступить старшему.

Всё это Макс Сас слушал равнодушно. Он хорошо знал каштеляна Варша и так смело смотрел ему в глаза, что наконец он смутился; тем сильнее он стал ругаться потом… Другие в отряде помогали ему.

– Этакий немец, отворяй, и живо, а не то голову с плеч снимем. Ворота настежь! Как вы смеете тут хозяйничать, вы, бродяги этакие, это наша земля!

Они угрожали друг другу кулаками и топорами, поднимая их вверх. Немец по-прежнему стоял и слушал, вовсе не возбуждаясь, точно это его ни в коей мере не задевало. Он, правда, говорил по-польски плохо, но ему это не мешало смело применять там этот язык. Когда, наконец, шум немного утих, он одной рукой опёрся о зубчатую стену и нагнулся книзу.

– Мы тут, – сказал он, – знаем одного пана, которому поклялись в верности, а тем является князь Лешек, которого покойный пан Болеслав назначил своим преемником. Вы тоже его признали. Ему мы будем хранить верность и замок, который он нам доверил. Не сдадимся. Будем защищать его до последней капли крови.

– Вы! Вы! Люди для ножниц и лопаты! – начали кричать землевладельцы. – Вы думаете от нас защищаться! Смотрите, сколько нас! Когда мы вас возьмём штурмом, ноги вашей оттуда не уйдёт, ни один жив не будет. С горстью челяди вы хотите сопротивляться войску!

– Есть ли у вас разум? – прибавил другой. – Пока мы милостивы, воспользуйтесь этим, спасите жизнь и имущество.

Позже времени не будет…

Войт неподвижно слушал советы и угрозы – давал им выговориться и молчал.

– Напрасно кричать, – сказал он наконец, – не сдадим замок! Что будет, то будет.

У ворот бурно совещались, а группа у них собиралась всё больше и больше. Епископ посоветовал дать им день для раздумья. Краковский воевода Жегота сказал с добротой, что при его заступничестве дают им сутки на размышление, после чего предримут штурм и нет уже никакой надежды надеяться на милосердие. Не отвечая на это, Сас спустился со стены, другие отошли тоже, но вокруг расставили много стражи, чтобы живая душа из замка выскользнуть не могла.

Тем временем землевладельцы, многие из которых водили дружбу с немцами и были хорошими знакомыми, начали с разных сторон подступать к валам и издалека завязывать разговор, пытаясь уговорить, чтобы сдались добровольно. Так переговоры велись в разных местах, но они не купились и согласно отвечали, что замок был доверен их чести и верности, а Макс Сас никогда не согласится его сдать, скорее дадут перебить себя. Так весь день прошёл впустую.

Епископ, прибыв в Краков, вместе с князем Конрадом поехал в свой дом, которого давно не видел. Он был пуст, заброшен, частью обобран, потому что много вещей оттуда вынесли в другие дома. Жили в нём только грустные для ксендза Павла воспоминания всех разочарований и поражений, какие он испытал в жизни.

Несмотря на эту мнимуя победу, которую одержал над Лешеком, он был такой же раздражённый и хмурый. Его раздражало, что замок держался. Считал это каким-то плохим знаком; он склонял к тому, чтобы, не торгуясь о нём, немедленно пошли на штурм.

Когда Варш и Жегота нагнали его, он напал на них с упрёками, что они напрасно тянули время, что замок больше значил, чем весь город, потому что там была столица и гнездо. Его нужно было сию минуту захватить, чтобы обязательно быть правителем.

Варш и Воевода вовсе не хотели штурмовать.

– Я знаю немцев, – говорил Жегота, – это народ упрямый, стойкий и хитрый. Штурм, когда мы его предпримем, будет стоить нам слишком много. Обильно польётся кровь. У них не было времени приготовить в замке запасы, продержатся недолго и голод вынудит их сдатся.

– Да! – воскликнул разгорячённый епископ. – А тем временем разгласят, что Лешек держит Краков. А до тех пор, пока он его держит, мы не паны, а захватчики! Там столица!

И он указал на Вавель.

Начался спор, в котором каштелян и Воевода неохотно принимали участие, мало что отвечая несдержанному епископу.

Павел требовал, чтобы завтра по крайней мере пригрозили немцам, что, если замок не сдадут, город будет сожжён.

– В нём их дома, – говорил он, – возможно, не один оставил там часть своего имущества… испугаются за собственную шкуру. Хотя бы мой дом сгорел вместе, лучше поджечь город с четырёх углов, чем стоять тут и ждать, пока Лешек с венграми вернётся. Нам нужен замок, чтобы нам в нём защищаться, если он придёт. Поджечь город… испугаются!

Жегота на это согласился.

– Сожжём или нет, – сказал он, – хорошо, пригрозим им сожжением.

– Если угрозы не послушают – спалить! – прибавил епископ. – Когда увидят огонь, сердце у них смягчится, потому что убедятся, что у нас поблажки для них не будет.

– Жаль красивый город! – сказал Варш.

– Более красивого государства ещё жальче! – воскликнул епископ. – Священное писание говорит: «А если твои глаза возмущаются, вырви и выбрось!» Город не сдастся. Пусть пропадает.

С этим советом вышли Варш и Жегота к князю Конраду.

Слово епископа теперь много значило. Многочисленный двор вторил ему, кричал, что нужно его послушать, потому что он знал, что делать.

– Они старые бабы! – указывая на тех, которые ушли, говорил епископ. – Жалеют город, который легко отстроить, а с замком могут потерять всю землю, потому что тот, кто крепости не захватит, господствовать здесь не будет. Когда князя Конрада при звоне колоколов введут в Вавель и посадят его в замке, и почести ему там отдадут землевладельцы, только тогда я скажу, что Лешек уже не вернётся!

VIII

Чуть только наступил день, у ворот уже стояли не сами старшины, но их посланцы и избранные землевладельцы, такие, которые знали немцев, и мир у них был, дожидаясь ответа, желая их устрашить и принудить к сдаче.

Долго на их крики, стук камней и обухов в ворота никто не показывался. Кричали и шумели, иногда высовывалась голова, заводила разговор, но войта Макса не было.

Известный во всём городе весельчак, который пел немцам на пиршествах, поляками называемый Лумпой, потешный горбун с большой головой, специально взъерошенными волосами несколько раз со свисающим языком показывался из-за зубцов. Быть может, что войт специально его отправил, чтобы развлекал нападающих и показал, что в замке не особенно бояться. Лумпа шутками отвечал на крики.

– Ключи от замка где-то затерялись, – воскликнул он, – нет их, пробуйте пальцем отворить.

В него бросали комочками земли, он исчезал в одном месте, перебегал и показывался где-то в другом месте.

– Вы хотите замок, – говорил он, – попасть в него – лёгкая вещь, одолжите крылья у птиц!

Увидев знакомого землевладельца, он послал ему воздушный поцелуй, поднял шапку с кукушкой и исчез.

Некоторые гневались, что им прислали для разговора шута, у ворот всё больше возмущались, когда Макс Сас вышел в своём шлеме, опираясь на обух.

– Слушай, немцы! – сказал, поднимая руку, Дрогомир, высланный от князя. – Мы с вами в долгие разговоры вдаваться не думаем. Не сдадите замка? Тогда ваш город мы ещё сегодня спалим, с четырёх сторон, а ваши дома обратяться в пепел.

Была минута молчания.

– А что вам это даст? – спросил войт холодно. – Кто жизнью рискует, тот дома не жалеет. Спалите собственный город, дайте этот знак, что у вас нет сил. Если угрожаете нам пожаром, я скажу сегодня ещё сильнее, чем вчера – не сдадимся, сжигайте! Если бы чувствовали в себе силу, угрожали бы не огнём, а штурмом.

Наконец Дрогомир замолчал, почувствовав, что немец, возможно, был прав. Потом он разразился ужасным криком, который обозначал только злобу.

– Мы сожжём город, потом вас, холопы этакие, бродяги!

Не стало у вас собственной земли, вы на наш хлеб пришли, и думаете с нами воевать!

– Мы не клянчить к вам пришли, но работать на хлеб – это правда! – ответил гордо Сас. – И мы, нищие, верны пану, когда вы, его дети, продали его, как Иуда Господа Христа.

На этот упрёк ответили громким криком.

Войт, покрасневший от гнева, воскликнул:

– Не отдадим замка!

Он спустился с башенок. Показалась голова Лумпы, который кланялся шапкой.

– Если нет кресала и трута для розжига, – отозвался он, – пан войт объявляет, что обеспечит вас ими. Под его дом первая головешка. Спалите и мой, если найдёте.

Вместо ответа полетели камни. Лумпа исчез, внизу кипел ужасный гнев.

Дрогомир, ещё не считая себя проигравшим, стоял у ворот со своими, хотя уже надежды устрашить немцев не было.

Несколько человек побежало к воеводе и епископу, потому что там ожидали ответ немцев. Когда его принесли, все лица, за исключением лица Павла, нахмурились.

Несколько побежало к воеводе и епископу, потому что там ждали ответа немцев. Когда его принесли, лица всех, кроме епископа Павла, нахмурились.

– Я заранее знал, – сказал Варш, – что с немцами дело будет нелёгким. Мы только голодом их можем взять.

– А штурмом?

– Сомневаюсь, – сказал воевода. – Ни один, ни два раза нужно будет взбираться на валы и много людей потеряем. Беда и то уже, когда законный государь должен кровью столицу добивать.

– Поэтому нужно сжечь город! Сжечь! – кричал епископ в гневе. – Я знаю этих людей, когда увидят пламя, а своё добро уничтоженным, перепугаются.

– Когда впадут в отчаяние, – сказал Варш, – и им нечего будет терять, тем яростней будут сражаться.

Казалось, Жегота разделяет это мнение.

– Пламень пойдёт по городу, – прибавил каштелян, – и ваш дом может сгореть, и костёлы, которые построены на славу Божию, и монастыри, и постоялый двор купцов.

– Костёлы из кирпича, очень крепкие, – сказал епископ резко, – ничего с ними не будет. Сгорят крыши, потом их заново покроем свинцом. Пусть мой дом сгорит! Лишь бы однажды покончить с Лешеком и не было бы причины сюда возвращаться.

Видя, что каштелян и воевода пребывали в неуверенности, епископ тут же перебрался к князю Конраду. Он хотел, чтобы спалили город! Требовал этого! А так как он тут был душой всего и его до сих пор слушали, силу имел большую, голос громкий, – можно было предвидеть, что настоит на своём.

Варшу и многим из них было жаль красивый город. Они знали, что не так легко построить заново то, что строили много лет, стыдно им было воевать по-татарски, с факелом. Жалели оставшихся польских мещан, бедных людей. Пламя остановить трудно, разума он не имеет, говорили они, немецкое сожжёт, но и своё не пожалеет.

Не желая этого всего слушать, епископ настаивал на сожжении. К нему возвращалась его прежняя запальчивость и страсть. Он постоянно повторял одно:

– Не сдадутся! Сжечь!

Помимо мазовецких солдат и союзной Литвы, которые рассчитывали грабежом поживиться во время пожара, никому этого огня не хотелось. У всех было к нему отвращение. Варш и то имел против уничтожения, что войску могло не хватить крыши и приюта, и будет вынуждено стоять на неудобном пепелище. Но с епископом, когда был возбуждён, никто воевать не мог. Повторял своё, чем больше ему сопротивлялись, тем фанатичней он стоял при своём.

– Сжечь! – кричал он.

Раз это решив, он не хотел отступать, а на всех так наступал, что вынуждал их молчать. Это его упорство действовало на других – скорее дали им уломать себя, чем убедить.

С полудня все уже согласились на то, чтобы город подожгли. Варш послал ещё с этой угрозой к войту, который отделался от прибывшего двумя словами:

– Замок не сдадим!

Вечером дали приказ, чтобы солдаты подожгли дома. Летняя жара их высушила, дождя давно не видели, любая искра вызвала бы сильный пожар. Оставшимся жителям даже не объявили приговора, а слуги, которые всегда радуются дикому безумию, разбежались вечером с факелами и головнями, выхваченными из костра.

Чуть беспокойные командиры, сев на коня, поехали следить, чтобы огонь пощадил по крайней мере святыни и костёлы. Из дома епископа выбежали все, кто там был, смотреть на объявленный пожар. Покинутый епископ Павел сидел вечером в своей комнате. Никого с ним не было. Он настоял на своём, но теперь, когда в любую минуту мог затрещать огонь, на который он обрёк город, когда только что засветилось в окнах зарево пожара, – сердце, возмущённое страстью, сжалось от удивительного чувства.

Он чуть было не пожалел, что хотел этого, и что это свершилось.

Он сидел, опираясь на опухшую руку, злой и нахмуренный, дрожа от малейшего шороха, который доходил с улицы. Какое-то плохое предчувствие и мысли им завладели. Победитель ещё не чувствовал, что он у цели. Он знал Лешека. Он пренебрегал им как мужем в совете, но как непобедимого воина боялся.

Здесь всё зависело от оружия и силы. Куманы и венгры могли прийти толпами, а землевладельцы при первом страхе опустошения и мести князя Конрада оставить.

Сумерки медленно распространялись по комнате. Из нескольких открытых окон попадал в неё всё более слабый свет уходящего дня. В углах и изгибах комнаты уже ничего разглядеть было нельзя. Предметы интерьера сливались в одну темноту, в серый сумрак. В городе вдалеке был слышен гул голосов, значение которого Павел хорошо понял.

Иногда среди него более громкий выкрик звучал как смертный приговор.

Люди шли поджигать. Где-то дальше, возможно, уже горело.

Так, когда такой задумчивый епископ сидел, у двери послышался шелест, которого он поначалу не понял. Мог войти кто-то из домашних; он даже не обернулся, потому что не хотел никого видеть. Затем глубокий вздох, уже не слишком далеко, вывел его из себя, точно был упрёком. Он повернулся, желая побранить за него, когда в нескольких шагах перед собой увидел коленопреклонённую, со сложенными руками Бету.

В течение этих лет он достаточно часто видел Бету, но издалека, иной, чем была, смиренной, молящейся, не навязывающейся. Он уже привык к этому явлению, которое всегда производило на него впечатление, но перестало его беспокоить и гневить. Однако никогда с очень давнего времени Бета не осмеливалась проскользнуть к нему. Ксендз Павел испугался и разгневался.

Он грозно взглянул на неё. Это была другая женщина, которую возродило покаяние. Постаревшая, побледневшая, с глубоко впавшими глазами, с похудевшими щеками, с умоляющим, скорбным и в то же время терпеливым выражением, она пробуждала сострадание и тревогу. На ней было облачение ордена святого Франциска, пояс и на голове накидка. Она стояла перед ним на коленях, молилась, молча глядела на него.

Эта тихая молитва в конце концов как огонь начала его обжигать, от неё тянуло невыносимым жаром, обливала его как бы горячими слезами.

Он вскочил со стула.

– Чего ты хочешь, бедолага? – крикнул он.

– Милосердия! – сказала она слабым, но смелым, спокойным голосом. – Милосердия!

Епископ забормотал что-то невразумительное.

– Милосердия, но не для меня… милосердия, чтобы имел его над самим собой. Павел! Павел! Твои часы сочтены. Время для покаяния не много. Спасай свою душу, Павел!

Епископ разразился приглушённым смехом.

– Ты, непотребная! – крикнул он. – Ты, меня, наивысшего пастыря, будешь к покаянию обращать! Ты! У меня есть сила принимать клятвы и освобождать от них, я…

Голос его ушёл обратно в горло и слова его сменились непонятным всхлипыванием. Он упал на стул. Был взволнован сильнее, чем хотел показать по себе… он боролся с собой, чтобы не выдавать себя.

– Павел, – говорила коленнопреклонённая мягко. – Бог тебя моими устами предостерегает. Раскаяся и покайся! Ты новые преступления берёшь на свою совесть. Кровь, огонь, убийство, предательство.

В это время в одно из окон вместо блеска гаснущего дня попал померанцевый отблеск пламени и, дрожа, разлился по комнате, словно хотел добавить силы словам Беты.

Город горел.

– Тысячи людей будут взывать к Богу о мести за этот огонь! Этот огонь, который ты устроил! Господь терпелив – он ждёт! Дал Он тебе тюрьму, как напоминание, дал тебе поражения, чтобы опомнился, дал унижение, как знак, что зовёт тебя к себе. Ты глухой и слепой, Павел! Слушай глас Божий! Я, несчастная, запятнанная и соблазнённая, люблю тебя ещё, но любовью, которая желает спасти! Вырви мою душу из пламени, спаси свою! У тебя ещё семь лет для искупления, мне объявил это Бог на молитве, столько тебе жить осталось. А! Для твоих грехов этого мало… Я вижу их как чёрные пятна, которыми покрыта твоя душа.

Епископ слушал, спрятав голову в ладонях, одновременно с тревогой и гневом. Он сдерживался, чтобы не вспылить. Он смягчался, а старая привычка к греху возобновляла в нём сопротивление и отгоняла раскаяние.

Теперь зарево пожара попадало во все окна, оно осветило всю комнату; им уже было облито лицо Беты. Вид этого огня вместо того, чтобы пробудить в нём жалость, ввёл в какое-то безумие.

– Прочь! – воскликнул он. – Прочь, негодяйка! Почему не оставишь меня в покое? Не к покаянию хочешь меня привести, а к греху? Уйди с глаз долой, иначе прикажу тебя слугам…

– Твои слуги ничего мне не сделают, потому что Бог меня защитит! – сказал она спокойно. – Не на грех, но к покаянию тебя веду. Павел! Павел, сжалься над собой!

Этот стон, вместо того, чтобы разволновать Павла, пробудил в нём ещё больший гнев. Хотел позвать людей, ему было стыдно. Не зная, что делать, он с поднятыми кулаками бросился на неё и уже хотел ударить. Бета, закрыв глаза, даже не вздрогнула, не испугалась. Стояла на коленях и молилась.

Павел, уже шагавший к ней, отступил, руки его опустились.

В гневе он как безумный хотел убежать, когда Бета схватила его и удержала.

– Убей меня! Если кровопролитие вызовет раскаяние и покаяние! Убей меня! – воскликнула она.

Всё больше чувствуя тревогу, епископ так сильно выдернул одежду из рук Беты, что та упала на пол. Он слышал, как она ударилась головой о твёрдый пол, но взглянуть уже не посмел, бежал закрыться в своей комнате, и упал на кровать почти бесчувственный. Он тяжело дышал, оглядываясь вокруг, боялся погони.

И тут уже отблеск пламени был всё сильнее.

Весь двор был освещён, город горел сильным пламенем, ветер, который поднялся, разносил искры и головни туда, где деревья охраняли дома. Епископ уже слышал треск горящих неподалёку домов, шум солдат, которые криками приветствовали новое пламя. А в душе чувствовал некий смертельный страх.

Ему казалось, что там, в этой комнате, от которой заперся, лежит труп женщины. На него нелегко было нагнать тревогу – сейчас он не узнавал себя. Пророчество о семи годах жизни настойчиво звучало в его ушах. Раскрыла ли эта женщина тайну будущего?

Семь лет – семь лет покаяния! Всё будущее стояло у него перед глазами – сердце заплыло горечью.

Жизнь казалась ему напрасной, чёрной, запятнанной, несчастной, но покаяние отталкивал.

– Не знаю, для покаяние слишком поздно, или слишком рано, но для мести есть ещё время.

Он хотел засмеяться, но из его глаз потекли слёзы.

Затем начали сильно стучать в дверь, которую он за собой запер. За ней он узнал голоса своих придворных, капеллана и Качора. Он испугался, а что, если нашли убитую… Кричали всё громче.

– Горит! Горит!

Ксендз Павел вскочил. В окно уже запрыгивали искры, горький дым ломился внутрь. Он подбежал к двери, отворив которую, увидел, что большую комнату охватило пламя. Через окна влетали в неё огненные языки и лизали стены. Вокруг суетились люди, вынося вещи и инвентарь, челядь вытягивала из сараев коней. Дом и ближайшие постройки горели.

Он сам этот приговор – на костёр – выдал себе.

Не заметили, как загорелась деревянные покрытия, а когда их охватил огонь, спасать было слишком поздно. Епископ поглядел вглубь комнаты. На освещённом полу, там, где стояла на коленях Бета, он увидел кровавое пятно, в котором отблеск огня отражался рубиновым цветом. Трупа не было.

Павел восстановил хладнокровие и с людьми, которые его поймали, выбежал, спасая жизнь. Те, что его провожали, не заметив на полу кровь, вели его прямо на неё; нога подскользнулась – но затем он оказался во дворе спасённый. Туда уже бежали Жегота, Варш и другие, которые беспокоились за своего вождя, и, увидев его, окружили с радостными криками.

Епископ, пренебрегая пожаром в своём доме, когда трудно было найти карету, приказал подать себе коня. Вокруг открывалось страшное, но величественно красивое зрелище. Море пламени, облака кровавого дыма, звёзды тысячи искр. Пожар, как чудовище, жаждущее жертвы, колыхался, вытягивал огненную шею, хватал и пожирал то, к чему прикасался. На этом золотом фоне башни костёлов, стены, не затронутые ещё, стояли как чёрные гиганты. Вдали виднелся Вавель, освещённый заревом, а на валах его было тысячи голов, тысячи заломленных рук.

Эти люди смотрели на головешки своих крыш, своей работы, имущества – и плакали. Солдаты, которых любое бедствие врага делает более дикими, опьянённые этим зрелищем убийства, бегали как обезумевшие, крича на огонь, побуждая его гореть, аплодируя ему как союзнику.

Как только начался пожар, слуги разбежались. Издевательский смех и песни толпы вторили шипению пламени. Указывали на замок, где стояли окаменевшие люди с болью в сердце.

Оттуда не было слышно ни голоса, ни стона, ни проклятия.

Те, что бегали, насыщаясь этой болью, находили её немой, ужасной и – отступали.

Почти всю ночь горел недавно отстроенный Краков, сначала как огромный костёр, потом как кровавое пепелище, над которым клубился густой дым! Среди этого зарева сгоревшие деревья с опалёнными ветками торчали как высохшие трупы.

Кое-где недогаревший столб, каменная стена, или деревянная, которую спасла глина, падали, когда у них не стало опоры… и вокруг рассыпались искры.

На улицах сидели горстки людей и плакали, а прислуга бродила и пела. Другие, выкатив бочки, пили в честь будущего пана, который начинал правление с поджога города. Огонь ещё не погас, когда начало светать. Уцелело немного. Епископ, чувствуя себя сильно уставшим, искал место для отдыха – его дома уже не было.

Сгорела ли и эта женщина с ним? Он спрашивал себя и хотел, чтобы так было. Не зная, где найти приют, он поехал в монастырь Св. Франциска. Там звонили уже на заутреню и вместе отзывался доминиканский колокол, потому что между двумя орденами шло соперничество, почти переходящее в войну, – кто имеет право первый звонить на заутреню. Спор об этом позже докатился даже до духовной власти, которая разрешила его немного иронически.

Когда ксендз Павел стоял у дверки монастыря Св. Франциска, он увидел монаха, выходящего как бы для того, чтобы его встретить. Старец был тощий, его выступающая из облачения шея, жёлтая, сморщенная, бритая голова, седеющая борода, лоб, изборождённый морщинами, облачение, залатанное разноцветной материей и изношенное, делали его похожим на одного из первых учеников святого из Ассиза. В этом облике чувствовался аскетический разрыв с миром, горячая набожность и презрение к мирским делам.

Узнав епископа, ксендз Серафин послушно встал на колени.

Этот отец, чех, родом из Праги, но, с первого основания монастыря пребывающий в Кракове, он был уже почти поляком, выучил язык, полюбил страну. Был это известный проповедник, на голос которого сбегались тысячи людей, так что не в узком тогда костёле, а снаружи с приставленного к нему амвона он проповедовал слово Божье.

Разглашали о его чудесах – боялись неумолимой суровости.

Епископ тоже предпочёл бы встретить у порога кого-нибудь ещё, не его. Правдивость и суровость этого человека были ему неприятны.

– Отец мой, – сказал епископ, специально принимая лёгкий и весёлый тон, – я без пристанища, пастух без шалаша, пришёл вас просить о келье в монастыре.

Монах поклонился, складывая на груди руки крестом, но отвечал только молчанием. Тем временем епископу помогли слезть с коня, он вошёл в коридор, ведя за собой Серафина.

Тот спешил за ним с поникшей головой, отворил пустую дверь весьма просторной комнаты, и, остановившись на пороге, указал на неё епископу Павлу.

И это упрямое молчание отца Серафина, хоть из некоторых соображений удовлетворяло епископа, из других было неприятным. Объяснял их себе каким-то отвращением. Поэтому, зайдя внутрь, он позвал с собой монаха, который, немного поколебавшись, послушал. У епископа Павла голова так была забита делами сегодняшними, что он не нашёл другого содержания для начатого разговора.

– Теперь, – сказал он ему, – я надеюсь, что Вавель должен сдаться. Немцы убедились, что мы не будем шутить. Город сожжён!

– Да, – сказал глухим голосом отец Серафин, – коснулся его Бог, чтобы от греха очистился пламенем, но много и невинных пострадало!

Старец вздохнул.

– Нужна была эта катастрофа, чтобы завершить дело, – вставил Павел.

Избегая разговора об этом предмете, Серафин только добавил, что милостивый Бог спас свою святыню.

Сказвав это, он поглядел на дверь, словно ему нужно было уйти.

Епископ задержал его взглядом.

– Есть порой тяжёлая необходимость, неизбежная! – шепнул он.

– Без воли Божьей ничего не делается, – сказал монах, – потому что и человеческая воля в Его руках.

Сказав это, он поглядел на епископа таким проницательным взглядом, что тому пришлось опустить глаза. Отец Серафин сложил руки как для тихой молитвы. Раздражённый епископ и в этом движении усмотрел что-то, нацеленное против него. Он подумал, что он, может, молится о его обращении, как та, что его недавно увещевала!

– Я вижу, вы молитесь, отец Серафин, – вставил он, – может, и за меня, бедного грешника?

Хотя в голосе звучал гнев, старичок не смешался, обратил к говорящему бледные глаза.

– Да, – сказал он, – молюсь и за вас, пастырь, ибо нет такого, кто не нуждается в молитве.

– Меня же считаете самым закоренелым грешником? – быстро добросил Павел с насмешкой.

– А кто бы из нас посмел быть Психостатой, кроме того, который в страшный судный день будет держать весы правосудия? – печально сказал отец Серафин. – Не знаю, очень ли ты грешен, Павел, но как человек ты грешен, а как грешник должен покаяться. Бог милостив к тому, которого помазал на епископа, – даст время отмыться. Перед тобой ещё семь лет…

Услышав во второй раз об этих семи годах, ксендз Павел вздрогнул. Вскоре, однако, гордость вернулась. Он поднял голову.

– Что ты мне говоришь? – спросил он. – Ты разговаривал с Господом Богом?

– Да, – сказал холодно отец Серафин. – Моя душа ежедневно разговаривает с Ним на молитве. Я малюсенький и грешный… но маленьких милостивый Христос допускает к себе. Когда я молился за твою душу, как за нашего пастыря, я слышал голос сверху: «Семь лет дано ему на искупление!»

Смиренный монах рос и крепчал, говоря.

– Семь лет! – прибавил он, вдохновлённый. – Используй их не на поджёг городов, не на месть и кровопролитие, но на мольбу Богу, на очищение себя.

Он замолчал, епископ тщетно хотел сделать лицо и тон пренебрежительные, задумался… Пользуясь результатом, отец Серафин сказал:

– Бог не хочет погибели грешника, а к тебе милостив, потому что ты сан занимал в костёле и поставил тебя на видное место. И Он хочет, чтобы этот светоч, что сиял миру, пламенем взлетел к небу.

Не имея силы отвечать ему, епископ, которого всё сильнее возмущала смелость монаха, гордо показал на дверь.

Отец Серафин склонил голову, сложил на груди руки… и вышел. Окно комнаты было закрыто, епископ резко отворил его. Вместо свежего утреннего воздуха в него влетели гарь и дым.

В хорах пели монахи, дальше, на пепелище были слышны крики солдат, костёльные колокола смешивали свои звуки с шумом оружия и цокотом коней.

– Я ещё раз побеждён! – воскликнул про себя Павел. – И ещё раз унижен!

С упрёком и жалобой он посмотрел на небо… покрытое синим дымом.

IX

Ключник Серадзкого замка, старый Врзос, с седой, коротко постриженной колючей бородой, который в некотором порядке поддерживал его пустые комнаты, иногда от нечего делать прохаживался по ним, размышляя о прошлых временах, которые там прожил. Это были единственные дни жизни, по которым остались у него воспоминания.

Он смотрел там на двор и своеобразную жизнь Лешека с Грифиной, которую фамильярно называл Русинкой, а не очень её любил; два раза сторожил привезённого сюда епископа, который требовал разных удобств, но их ему не хватало. Из некоторых соображений он вызывал у него уважение как духовный пастырь, как князь и капеллан одновременно, с другой стороны вызывал сильное любопытство и некоторое отвращение оттого, что мог совершить проступки, за которые даже в заключение попал.

Для простого человека, каким был Врзос, этот епископ, похожий на солдата, крикливый, повелительный, совсем не набожный, был неразрешимой загадкой. Он знал о том, что его сюда посадили за какое-то преступление, а потом его пришлось выпустить, платя за пленение. Это не могло уместиться в его голове – ни что совершил епископ, ни, если был виновным, почему не вынесли ему приговор и были вынуждены простить?

Старый Врзос, когда только мог, любил рассказывать о епископе, о Лешеке и Грифине людям гарнизона и временным жителям замка. Этот Взрос был уже старым, раньше был немного солдатом, но когда ему прусс или литвин повредил копьём ногу и он стал прихрамывать, ему милостиво дали приют в Серадзе, откуда был родом. Остался служить в замке, а так как был верным, ему была доверена внутренняя охрана.

Сейчас здесь сторожить было некого и нечего, комнаты стояли пустыми, кое-где в них насыпали зерно, даже внизу в опустевших комнатах складывали сено и солому. В других располагался гарнизон, складывали своё оружие, узелки и запасы для жизни.

Лучшие комнаты, называемые панскими, которые занимала княжна, а позже епископ, были покрыты пылью, в них на какой-нибудь день селились, оказавшиеся там проездом, воевода или каштелян.

По традиции, которая долго потом бытовала в подобных замках, меблировка их была очень простой: столы из топора, у стен лавки, только на некоторых дверях были щеколды, не на всех окнах было некое подобие стекла, никаких украшений, разве что где-нибудь на верху полка для какой-нибудь поклажи, и крючки, дабы что-нибудь повесить.

А так как окна не всегда были прикрыты, во многих комнатах рядом с фрамугами налепили гнезда ласточки и воробьи залетали на привал. Врзос знал, что на чердаках есть совы, но тем он ничего не делал, по страшным взглядам подозревая, что могли бы отомстить ему. Так же гостеприимно каждый год он принимал аиста, который на одной из башен постелил себе огромное гнездо и своим прилётом предсказывал весну.

Холостому, одинокому Врзосу было не с кем жить, всем его развлечением было пройтись до постоялого двора в посаде, где сходились мещане и люди из окрестностей, прибывшие на ярмарку. Там, попивая пиво, старик рассказывал, что слышал, что видел, как Чёрный сбежал от жены, как Грифина за ним гонялась, и о том епископе, который бранился, как простой слуга, а порой собственной рукой за дверь выталкивал.

Врзосу теперь или было скучно, потому что делать было нечего и спал долго, или был завал работы, когда кто-нибудь приезжал в замок, так, что отдыхать ему не давали. Он также сетовал, что ему вовремя не выдавали зерно, муку, крупу, пиво и соль, выдавали скудно, обвешивали и не лучшего качества.

Он сам себе готовил еду, в чём ему обычно помогала одна из замковых сторожих, которые еженедельно приходили на службу из предместья.

Иногда, в отсутствие другого занятия, Врзос выстругивал ложки из липы и был убеждён, что более красивых, чем у него, никто на свете делать не умел.

Однажды вечером, когда Врзос сидел на ступенях у ворот и рассказывал двум слугам из гарнизона о тех давних временах, когда там бывало людно, и в своём рассказе очень разгорячился, – застучало, загремело и пять всадников влетело на двор замка, а один из них прямо к нему, спрашивая, кто был ключник.

Врзос встал, стягивая рваную меховую шапку (потому что была уже осень и уши мёрзли).

– Привести в порядок комнаты! Разжечь огонь! – кричал прибывший. – С минуты на минуту к вам прибудет гость.

Смотрите!

Взрос осмелился спросить, какой должен прибыть гость, потому что приём измерялся значимостью.

– Э, старик! – отпарировал всадник. – Если вы тут не с сегодняшнего дня, может, его и знаете. Он сюда не в первый раз приезжает.

Лешек уже в то время умер, Взрос удивился, о ком могла быть речь, ибо о епископе не думал. Он даже не осмелился больше спрашивать, но сразу нашёл сторожей, сторожиху с метлой и пошёл открывать, смахивать пыль, подметать, думать, как натопить. Однако он постоянно спрашивал себя, кто это может быть?

Поспешность, с какой убирались в давно не жилых помещениях, подняла в них ужасные клубы пыли, которые ещё не успели осесть, когда в окне Врзос увидел большую открытую карету, окружённую вооружёнными людьми, а в карете полулежал, полусидел старый тучный мужчина, с разлившимся лицом; одет он был в богатый кожух и в шапку из соболя.

Хотя прошёл длинный отрезок времени с последнего пленения епископа, а ксендз Павел (поскольку это был он) сильно изменился, Врзос крикнул, когда узнал своего бывшего узника. Ему показалось таким удивительным, что неосторожный человек попал сюда в третий раз, что заломил руки.

– Третий раз! – воскликнул он. – Ну, теперь ему тут конец будет.

Когда он это говорил, уже слышна была и тяжёлая походка епископа, и голоса тех, что его вели, пока на пороге не показалась гордая фигура с нахмуренным лицом, тяжко передвигая раздутые ноги, опираясь о стены.

Врзос низко ему поклонился – но епископ был слишком занят собой, чтобы даже смотрел на него.

Вид этих мест напомнил ему череду событий его долгой жизни – вплоть до последнего часа.

– Быть побеждённым, всегда побеждённым! – повторял он в душе. – Чувствовать себя сильным и быть побеждённым карликами, у которых нет ни ума, ни ловкости! Предназначение!

С этими тягостными мыслями епископ бросился на лавку в углу комнаты и остался на ней неподвижно. Один капеллан Николай имел разрешение сопровождать его. Качор притащился как слуга. На нём также отразились пережитые годы, его весёлость была не той прежней, она казалась принуждённой, повторялась однообразно. Для возбуждения её он должен был напиваться, раздулся и отяжелел.

Капеллан и охмистр, потому что так именовали Качора, стали думать об обеспечении епископа комфортом; когда он стал равнодушным, ни о чём не упомянал и, казалось, ни на что не обращает внимание. Прежнюю резкость и вспыльчивость заменило равнодушие.

Видя его в таком упадке духа, ксендз Николай, очень смиренный и мягкий человек, чувствовал себя обязанным прийти ему на помощь духовным утешением.

– Мы не должны тут слишком гостить, – сказал он, – наша неволя долго не продлится. Архиепископ Гнезненский или Рим заступятся за нас. Бог милостив, милосерден, а мы все отправляем ему горячие молитвы.

Епископ пожал плечами.

– Меня уже ничего не волнует, – сказал он тихо. – Ничего! Ничего! Моя жизнь окончена, надежды утонули навеки.

Всё, чего я хотел, чего желал достигнуть самой большой ценой, пропало. Пропади всё пропадом!

Напрасно капеллан подавал ему более радостную мысль.

Епископ, поникнув головой, ничего не отвечал.

Вечером, когда они остались одни, он велел читать ему Священное Писание, которое слушал ли, думал ли о чём-то другом, ксендз Николай не мог угадать, хотя часто на него поглядывал. Глаза были неподвижны, лицо окаменелым.

Качора сильно беспокоила эта необычная погруженность в себя пана, а когда на следующий день подали еду, к которой епископ едва притронулся, без всякого упрёка, охмистр шепнул капеллану, что, должно быть, беда с ксендзем Павлом, потому что он очень изменился.

В народе бытует мнение, что такая перемена объявляет о чём-то зловещем. Раньше в тюрьме он метался и жаловался, раздражался, надеялся, теперь принимает неволю с холодным равнодушием, ничего не требуя и ни на что не сетуя.

Разговор с капелланом, начинаемый с разных тонов, не мог завязаться. Будто бы слышал, что ему говорили, но почти ни на что не отвечал. Ксендз Николай то и дело повторял, что епископа в скором времени должны отпустить, что Болеслав Мазовецкий должен был победить Генриха Вроцлавского, занять Краков и вызволить Павла.

Даже та надежда на победу Мазовецкого князя, род которого епископ всегда хотел ввести в краковскую столицу, не прояснила лица ксендзу Павлу.

Он долго молчал и молчал, только поздно ночью при покаянных псалмов, которые велел себе читать, у него вдруг вырвалось:

– Боже, сжалься над моей душой! Больше я на земле уже ничего не желаю! В жизни я редко думал о грешной душе.

Два врага у меня было: Пудик и Чёрный; похоронил я обоих, не победил ни одного. Этот несчастный край распадается на кусочки и поглотят его немцы.

Заливают его, занимают, завоёвывают без железа! Мои глаза уж грустной его доли не увидят – на эту несчастную землю смотреть не хочу. Предпочитаю закрыть их навеки. Я – великий грешник!

Он вздохнул и прибавил:

– Читай покаянные псалмы!

Ксендз Николай продолжал читать дальше, Павел задумался.

– Длань Божья! – забормотал он по окончании псалма. – Да, в этом всём была длань Всевышнего! Эти люди ни в чём не справились со мной, а сломили меня! Я не победил судьбу, потому судьба была в руках Божьих!! Читай псалмы!

Среди вздохов и выкриков капеллан снова плаксивым голосом стал читать псалмы.

– Да, – говорил епископ, прерывая его, – моя душа в печали, прямо до смерти. Никакого утешения нет! Ничего не сбылось! Эти земли вырывают теперь друг у друга Генрих Силезский, что поёт немецкие песни, Болько Мазовецкий, которого краковяне бояться, и этот маленький карлик, Владек… и Пжемысл, может, и Вацлав Чешский, которому Грифина подарила то, чего не имела.

Ты видишь, Николай! – прибавил он, вскакивая с постели. – Видишь ты это? Крестоносцы с одной, Литва с другой стороны, татары, Русь, пруссы, чехи, венгры… все на эту несчастную землю, не считая немецкого муравейника, что её уже заливает.

Видишь это опустошение? И наших онемеченных Пястовичей, грызущихся друг с другом за то, чтобы разорвать на как можно более мелкие кусочки королевство, что когда-то было единым и сильным… А! Читай псалмы!

Только раздался голос ксендза Николая, оплакивающий грехи, епископ, ударив себя в грудь, прервал:

– Да! Да! Велики грехи мои, велика была слепота! Бурной волною металась во мне кровь, я желал больше, нежели человеку разрешено иметь. Моё сердце было пустым и ненасытным, желаний которого ничто удовлетворить не могло. И сегодня, сегодня там тоже бездна, как в дни молодости. В эту пропасть попало столько людей, крови, моих собственных слёз; а стоит такая же чёрная, пустая, бездонная, как была. Помолимся!

Капеллан начинал снова прерванный вирш, а епископ, едва давая ему докончить, воскликнул, взволнованный:

– Была долгая и пустая жизнь! Против воли Божьей ничего… Quis ut Deus? Quis contra Deum? Его приговоры непостижимы! Что он хочет сделать с этой землёй, раз отдает её в добычу чужакам? В игрушку – слабым? Слепым для правления? Чем она нагрешила больше других и за чьи вины она несёт суровое наказание бичевания и заключения? А! Неисповедимы пути Господни!

Он замолчал.

Ксендз Николай пробовал дальше читать псалмы, в которых любая страждущая и кающаяся душа найдёт отголосок своего страдания. Епископ стонал, повторял некоторые слова, впадал в задумчивость, или скорбно вздыхал, точно коснулись его ран.

Так часть ночи прошло на этой грустной молитве и ворчании. Факел догорал, ксендз Николай закрыл книгу.

– Боже, будь милостив к душе моей! – шепнул епископ.

Следующий осенний день выдался ясным и холодным, епископ взглянул из окна на утреннюю изморозь, покрывающую землю. Это время года напоминало ему об охоте, из кающегося вчера грешника сегодня выступил страстный охотник. Он посмотрел на обширные леса, на луга вдали и вздохнул.

– А! – шепнул он. – В такое утро пойти в лес с добрыми собаками – какое удовольствие!

Он отворил окно.

– Какой освежающий воздух! А какая духота в этой мерзкой комнате! Что бы я не дал, если бы мог, если бы хватило сил сесть на коня с копьём!

Потом ему в голову пришло воспоминание о Верханце, которого собственной рукой убил на охоте, увидел то кровавое копьё в его груди – и глаза его застелил туман, замолчал, униженный, и голова опустилась на грудь.

Вечером он велел вернуться к покаянным псалмам, но слушал их спокойней, не прерывая. Душа, привыкшая к бурям, постепенно успокаивалась, чувствовала в этом спокойствии некое блаженство, больше обещающее, чем приобретённое.

Утром, когда подали еду, епископу объявили, что из Кракова приехал ксендз. Вошёл такой же старый, как Павел, краковский декан, который однажды уже приложил руку к примирению епископа с Лешеком.

Ксендзу Павлу не трудно было предвидеть, что и сейчас он принёс ему условия перемирия; это его ни в коей мере не тронуло. Он поздоровался с ним любезно, но равнодушно.

Декан в действительности пришёл со словами примирения от князя Генриха. Он начал с этого объявления – Павел остался неподвижным, как и был.

– Князь Генрих? – сказал он медленно. – Генрих – немец, за ним будет краковское мещанство, те всё-таки не всё решают! Им удасться сдать ему Краков, землевладельцы опомнятся, что они тут должны что-то значить. Почему называют себя землевладельцами, если эта земля не их было? Сегодня меня Генрих освободит, а завтра…

Он задумался.

– Я не спешу! – прибавил он. – Не вижу в будущем ничего, кроме страшной неразберихи, от которой, пожалуй, только сильная рука может спасти. Где же оно?

– А Болько Мазовецкий? – сказал декан.

Епископ молчал. Ксендз Войцех давно его знал, и удивился, найдя его ко всему равнодушным. Он никогда его таким не знал. В течение всего дня пытаясь чем-то вывести его из этого оцепенения, ему не удалось ни оживить его, ни добиться внятного слова.

– Вернуться в Краков? А что мне от этого? Мазовецкие захотят мной воспользоваться, потому что знают, что я им благоприятствовал и благоприятствую; потому что многие были храбры и сил больше, чем у других. А устоят ли они против силезцев и чехов, и против других, жадных до Кракова?

Хотя не смогут его удержать… Я не доживу до мира, поэтому не хочу уже войны.

Вечером декан удивился снова, услышав, что епископ требовал от капеллана покаянные псалмы.

– Это моё приятнейшее чтение, самая лучшая молитва! – сказал он со вздохом.

Ксендз Николай открыл книгу и неторопливо начал читать псалмы, которые ксендз Павел тихо повторял за ним.

Старый декан от этого нового для него зрелища не мог отворотить глаз. Он не знал, что епископ так расположен к покаянию и искуплению. Некоторые вирши псалмов он велел себе повторять, потому что они ему больше приходились по сердцу. Он стонал и вздыхал. Так до поздней ночи они сидели на молитве.

Когда назавтра декан, ничего не сделав, готовился к отъезду, ксендз Павел сказал ему, прощаясь:

– Прошу вас, скажите там на дворе, пусть старую мою собаку Погонца хорошо кормят. Она это заслужила. Она старая и я, не пойдём уже с ней в лес, но пусть не страдает от голода.

Эта нежность к собаке, когда епископ никогда её даже людям не показывал, ещё раз привела ксендза Войцеха в недоумение. Он не узнавал человека. Прощаясь с ним, он на пороге добросил:

– Если жив отец Серафин у Св. Франциска, передайте ему привет от меня. Это святой муж.

Дверь закрылась. В этой тюрьме был почти монастырский образ жизни. Качор, который пил ради развлечения, а напившись, чувствовал обязанность приходить развлекать епископа, находил его глухим и безучастным. Тот даже часто его выпроваживал, показывая брезгливость и отвращение.

– Это плохой знак, – шептал Качор, – когда старый человек, как этот наш пан, изо дня в день меняется. Не дай Боже несчастья!

Прислушиваясь у двери к псалмам, угрюмый слуга ушёл.

Начинал думать, что предпримет, когда епископ умрёт, ибо чувствовал, что смерть близка.

Вопреки этим прогнозам Качора, ксендз Павел, которого привезли туда очень слабым и страдающим, очевидно, восстановив душевное спокойствие, и здоровье улучшил. Лицо его побледнело, сморщилось, кровавые глаза побелели, речь стала мягкой. Гнев появлялся редко и на короткое время.

Этот плен епископа продолжался несколько недель, из Гнезна пригрозили анафемой, должны были отпустить на волю.

Однажды утром он оказался без охраны, ему объявили, что может отправляться, куда захочет; но о мире говорить было не с кем.

Локетек как раз сражался с Генрихом за Краков.

Освобождённый ксендз Павел не знал толком куда пойти. В Краков не хотел ехать, Кунов и Лагов ему опротивели. Качор, который сразу же начал собираться в дорогу, думая, что пану не терпится оттуда выбраться, не понял его, когда тот сказал ему, что сам ещё не знает, куда и когда поедет.

Всё-таки кареты приготовили, а ксендз Войцех приехал из Кракова с деньгами и одеждой, которая могла понадобиться в дороге. Уговаривал епископа поехать в столицу, ксендз Павел колебался. Так прошло несколько дней. Когда его уговаривали, он сказал:

– Везите меня, куда хотите! Мне уже всё равно, где буду сидеть, лишь бы костёл был. Пришли дни покаяния. Согласно предсказанию, мне уже немного времени осталось для него.

Состояние этого человека, который раньше никому не давал собой руководить и от одной мысли, что кто-то мог навязать ему свою волю, возмущался, делая наперекор, пробуждало милосердие в окружающем его духовенстве. Муж сильной воли был теперь совсем сломлен.

Декан был за Краков, и хотя Павлу он не нравился из-за немецкого мещанства, которое в нём преобладало, не противоречил.

– Везите и в Краков, когда хотите, – сказал он равнодушно, – мне всё едино.

Уже проехав половину пути, Качор услышал от молчаливого пана желание отдохнуть. Они остановились в Тарчке. Там была небольшая усадьба, в которой можно было какое-то время пожить. Он остался, не заботясь о комфорте, и не показывал желания ехать дальше.

В Серадском замке было пусто и грустно, но безопасно и тихо зимой, когда в Тарчке, где епископа не ждали, дом был необустроенный, холодный, маленький, пустой, едва мог вместить его с людьми.

Ограничиваясь для себя одной комнатой, другую ксендз Павел предназначил под часовню. Остались там, потому что он чувствовал себя уставшим и слабым. Ему снова читали покаянные псалмы, но теперь никакие сетования и воспоминания прошлого этой молитвы не прерывали.

Князья вели переговоры о судьбе Кракова, Павел даже Мазовецким, с которыми держался, отказал в любой поддержке.

– Оставьте меня в покое, – отвечал он, – я долго боролся!

С утра он совершил в часовне святую мессу, потом велел читать ему или молился, сидя, потому что из-за боли в ногах и опухания стоять на коленях не мог. Страдание он принимал, не жалуясь на него, почти с радостью.

Целых три года продолжалось это медленное умирание.

Иногда, когда ему приносили новости то о победе Влодка Локтя, то о преобладании силезца, то о грозящих спорах и конфликтах, погасшие глаза его ещё блестели, он двигался, дрожал. Старый человек хотел вернуть в нём старые права, но затем его победил кающийся. Он опустил глаза, тихо повторяя:

– Да будет воля Твоя!

Потом он почти остывший слушал рассказы о бурях, которые распространились по краю.

В 1292 году он перестал уже своими силами подниматься, молчал, бормотал молитвы, всё больше силы его покидали.

Он сам считал месяцы и недели, которые ему, согласно его прогнозам, ему осталось жить. Последней его заботой было беспокойство о выборе своего преемника.

В этот день ксендз Николай, который его не покидал, найдя его более слабым, чем обычно, хотел вызвать монаха цистерцианца, который иногда приходил туда с лекарским советом, и однажды уже спас, когда ему угрожала смерть. Епископ возразил.

– Против воли Божьей ни один лекарь не поможет, – сказал он, – мой час приближается.

Открыли дверь в другую комнату, которая служила часовней. Ксендз Николай вышел со святой мессой. Обычно, когда она там совершалась, впускали домочадцев и даже чужих, если кто-нибудь прибывал в Тарчку.

В этот день благочестивых собралось больше, чем обычно, привлечённых, может, тем, что слышали об ухудшении здоровья епископа. Среди массы народа, которая заполнила маленькое помещение, наполовину уже погасшие глаза больного заметили женщину в рясе манашек францисканского ордена, с закрытым лицом, она стояла на коленях за всеми у порога. Его охватило беспокойство, его умершие глаза заблестели.

Кающаяся горячо молилась, вся погружённая в себя. Ксендз Павел не мог оторвать от неё глаз, дрожал. Взгляд из-под толстой накидки только один раз упал на него; это было в конце мессы, когда капеллан у алтаря перекрестил присутствующих.

Епископ Павел медленно склонился на подушки, веки закрылись, крестик, который он держал в руке, прижал к груди.

Все впущенные в часовню стали из неё выходить, а женщина стояла на коленях у порога, поглядывая на кровать. Качор, слегка взяв её за плечо, показал, что и она должна выйти.

Она наклонилась к полу, целуя его, поднялась и воскликнула громким голосом:

– Господи, благоволи дать ему вечный покой!

Испуганный ксендз Николай, не имея времени снять стихарь, подошёл к кровати.

Епископ был мёртв.

X

Была ужасная зимняя метель. Бетер безумствовал, принося с собой тучи снежных белых хлопьев.

В Пруднике, в Скале монашки в хоре читали молитву, когда в мгновение недолгого затишья им показалось, что услышали умоляющий голос и скорбный крик. Ни одна из них не могла поведать, откуда доносился этот ужасающий голос страдания.

Принесла его буря, им стонал ветер, он вышел из-под земли? Он был как бы могильным возгласом души, которую мучают в чистилище, или обманчивым криком птицы, которая передразнивает человеческую боль?

Настоятельница, до ушей которой он дошёл, по окончанию молитв велела читать «Ангел Господень» за тех, кто мучается в аду. И снова тот же стон – откуда? Не уловили, потому что его сразу заглушило завывание ветра. Напуганные им монашки вышли из хора, а сидящая у двери наполовину глухая сестра Плацида с дрожью начала рассказывать, что и она слышала некий стон, доносящийся из-под земли. Несомненно, думали, что, должно быть, это был плач души, кричащей о спасении, взывающей о молитве.

В течение всей ночи свирепствовала ледяная метель, снег, собранный пургой, присыпал все изломы стены.

Двор подметали, когда послышался сильный звон колокольчика у ворот. В дверях стояла баба, которая обеспечивала монастырь молочными продуктами и яйцами, её лицо было бледным, она указывала на что-то за собой и от страха была не в состоянии говорить.

Сестра-привратница отважилась выглянуть. У порога калитки наполовину засыпанная снегом, стояла на коленях с лицом к земле, руками, сложенными, как для молитвы, женщина в монашеском облачении св. Франциска, повернувшись к костёлу, уже застывшая и окостеневшая.

Монашки подбежали её спасать.

С большим трудом удалось вытащить тело из снежного сугроба, в котором оно по пояс находилось. Уже ничто не могло пробудить жизнь в замёрзшей кающейся. Там никто её не узнал, занялись похоронами несчастной, когда случайно приехавший из Кракова старичок отец Прохор, взглянув на останки, объявил, что это была та Бета, некогда похищенная из Скалы и увезённая.

Капеллан свидетельствовал, что она примирилась с Богом и окончила жизнь в раскаянии и искуплении. Её останки похоронили в углу кладбища, вдалеке от монашек, на вечный покой.

Декабрь 1879.

В старом доме.

Заметка

История Павла из Пжеманкова так, как мы её здесь подаём, осталась не только в хронике Длугоша, но и в актах капитула и многих современных документах. Её критически изучали с. п. Алекс. Прзездецкий и епископ Лонтовский. Мы в ней верно придерживались преданий и фактов, на основу которых опирался наш роман.

Content

Юзеф Игнаций Крашевский
Сын Яздона

Том I

Пролог

I

II

III

IV

V

VI

I

II

III

IV

Том II

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Том III

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X