Юзеф Игнаций Крашевский

Стременчик

Пану Владиславу Белзе, в доказательство уважения и дружбы посылает автор.

Дрезден

20 сентября 1882

© Бобров А.С. 2020

Том I

I

Кто бы однажды весенним вечером 1412 года встретился с паном Цедро Стременчиком и поглядел в его налитые кровью глаза, присмотрелся к его нахмуренному лицу, стиснутым губам и сильным рукам, сжатым точно для боя в кулаки, легко бы поверил тому старинному преданию, которое гласило, что люди этого рода, Стременчики, были главными и самыми жестокими помощниками вспыльчивого короля в убийстве св. Станислава.

Этому приписывали, что род Стременчиков с того дня кровавой памяти упал, обнищал и до первого великолепия подняться уже не мог.

Цедро Стременчик, хоть происходил из хорошего шляхетского гнезда, хоть прадед его еще держал значительные земли в Краковском, совсем обнищал, не имел ничего, кроме мизерного клочка земли под Саноком, с которого выжить ему с двумя детьми было трудно, если бы его королевская милость не поддерживала.

Памятуя о давних связях с этим домом, Рожицы и Шренявицы рекомендовали его королю Ягайлле, при дворе которого он служил, выполняя разные обязанности.

Но теперь, хоть всегда числился в реестре панского двора и получал какую-то пенсию, ни на что уже способен не был.

Возраст, невзгоды, несвоевременно выстраданные, болезнь и сам неспокойный характер, который постоянно будоражил его кровь, до остатка исчерпали его некогда огромную силу.

Возраст Цедро не превышал шестидесяти лет, что тогда не делало человеком старым, потому что люди, закалённые смолоду, долго оставались крепкими, но глядя на него, можно было дать на десять лет больше, так ослаб, особенно ногами. Огромный рост и живот поднимать было уже тяжело и они делали его слабее. Он едва держался на ногах, дышал тяжело, когда немного прошёлся или поговорил, в груди его хрустело, а любая мелочь приводила его в болезненный гнев и неистовство.

Не раз летом жужжание мухи приводило его в ярость.

Был Цедро Стременчик лет десять вдовцом, а от благочестивой жены осталось ему двое сыночков. При большой бедности и убывающих силах забота о них днём и ночью не давала ему покоя; и хотя о детях у него не было причины излишне беспокоится, он вздыхал, что нечего было им оставить и некому их поверить, не надеялся, может, сам их воспитать и выпустить в свет. Он чувствовал, что всё меньше даже на хлеб повседневный мог сам заработать, поэтому всю надежду видел в ребятах.

Муж рыцарского ремесла, некогда ловчий и становничий короля, он не понимал для детей другого будущего, только службу на коне с мечом у пояса.

Младший сын, любимец отца, которого звали Збилутом, показывал склонность к рыцарскому ремеслу, чего желал отец; а был так же, как будущий вояка, непомерно дерзкий, алчный, а что хуже, хитрый, пресмыкающийся, умелый клеветник и льстец. Отец ему много прощал и, видя в нём все самое лучшее, предсказывал ему большое будущее. Старшего, Гжеся, он терпеть не мог, потому что казался ему своенравным и упрямым.

Тот никогда не лгал отцу, наказание сносил терпеливо, но не давал себя склонить к его планам.

Как раз в этот день Цедро сильно его избил, а мальчик, хоть обливался кровью, не пискнул даже и исправиться не обещал.

Отец кричал, что его нужно на ветку, потому что иного спасения нет. Трудно было догадаться, о чем у него шла речь. Вот этот Гжесь, несмотря на запрет, целые дни, когда только удавалось ускользнуть, проводил в школе с клехами, такое было желание учиться. Цедро же для рыцарского человека бакалаврство находил излишним. Гжесь также пел красивым голосом в костёле, что как бабскую вещь отец порицал.

– Клеху в семье иметь не хочу и не нужно, – повторял постоянно старик.

Гжесь, теперь двенадцатилетний, Збилут на два года младше имели приказание с утра бросать копьё, стрелять из лука, сражаться на саблях и на старых конях, которых Цедро специально держал для этого, сражаться и привыкать крепко держаться в седле. Впрочем, им было разрешено упражняться в каком хотели бою, лишь бы не слепнуть над алфавитом и таблицей.

Как бы наперекор семье, старший, познакомившись с бакалавром при костёле, который его полюбил, постоянно сбегал к нему, втайне жадно учился письму, пению и тому, что только могла дать школа, просиживал в ней и, хотя отец его за это серьезно притеснял, ту науку, к которой горел, из головы его выбить было невозможно. Порой это вводило Цедро в яростный гнев, во-первых, оттого, что непослушания в ребёнке стерпеть не мог; во-вторых, что учёбой, не нужной рыцарю, гнушался, а клехов, ею занимающихся, не сносил. Было это, может, в крови.

Он был набожным по-своему, но духовенства больше боялся, чем уважал.

Два брата, лицом довольно похожие друг на друга, оба очень красивые, как нарисованные, потому что это досталось им от матери, характерами очень отличались друг от друга.

Они не очень друг друга любили, хоть Гжесь не обижал младшего. Изнеженный любимец отца, младший старшему во всем завидовал, подглядывал за ним, шпионил, доносил отцу, когда что подхватит, и подло льстил ему и подлизывался.

Если он сделал что-нибудь и заслужил наказание, умел ловко отделаться ложью и клятвами, свалить вину на брата, а родителю упасть в ноги, разыгрывать плачь и раскаяние, хотя потом посмеивался над его легковерием.

В юном возрасте он уже был напрочь испорченным… Что-нибудь тайно схватить, слизнуть, устроить подлую выходку, раздавить слабого, мучить животных было для него милее всего. Когда проказничать не мог, готов был целыми днями лежать, объевшись, кверху брюхом и бездельничать.

Заискивая перед отцом, он сзади показывал ему язык и насмехался над его непутёвостью.

Также он поступал с братом и со всеми. Наглости ему было не занимать, а настоящего мужества не имел и становиться в борьбу с более сильным не решался. Когда ровесники вызывали его на поединок, он убегал. Словом, все в нём предсказывало неисправимого негодяя и распутника.

Гжесь имел ту же горячую кровь, но характер благородный, душевную силу не по возрасту, выдержку и чрезвычайное постоянство. Он также показывал изумительные способности, которых брату не хватало.

Бакалавр от прихода, который учил в местной школе, часто говаривал, что Гжесь, казалось, как бы вспоминал только то, чему его научили, так легко всё усваивал. Удивительная вещь – лишь бы была малейшая подсказка, сам уже дальше шёл той дорогой, какую ему указали, приводя в недоумение учителей.

Красивый, ловкий, сильный, хорошо сложенный, с большими тёмными глазами, в которых уже горел не детский разум, Гжесь так рвался к науке, как Збилут ею гнушался.

Поначалу отец был не против того, чтобы сыновья научились читать, но клехов из них делать не думал, и эта страсть Гжеся учиться всё больше, всё иным вещам пробуждала в нём ужасный гнев.

Пение и бренчание на цитре он наказывал безжалостной поркой. Запретил ему позже переступать порог школы, пригрозил бакалавру, если посмеет его принимать, но всё это не помогало.

Гжесь, когда не мог прокрасться к приходу, писал на стенах и песке. Збилут доносил об этом отцу, Цедро бил, а мальчик возвращался к своему и, даже не обещая исправиться, молчал. Между своенравным Гжесем и гневным родителем была постоянная борьба.

Как раз в этот день старый Цедро снова имел такую перепалку с сыном. Збилут обозвал его предателем за то, что, влезши на крышу, тайно там что-то писал, достав неизвестно откуда кусок бумаги или шкуры.

Его схватили на месте преступления, с ещё мокрым листком, отец его снова побил, не в состоянии еще остыть от гнева. Жаловаться было некому, он бормотал и потихоньку ругался.

Побитый мальчик, с растрёпанными волосами, кроме розг, выпросивший синяки, сидел за углом усадьбы, подпёршись на руку, и думал. Боль выжала слезы из его глаз, но на красивом, грустном его личике больше было задумчивости, чем гнева…

Двенадцатилетний мальчик размышлял… Из-за другого угла выглядывал, подсматривал недостойный Збилут, чтобы что-нибудь донести отцу на брата. Не мог, однако, разглядеть в нём той злобы, какую бы он сам почувствовал, если бы столкнулся с подобным наказанием. Бедный Гжесь вздыхал и думал. Видно было, что отцовскую власть, даже когда несправедливо корила, он признавал и сдавался ей с покорностью, ища только средств, чтобы примирить волю отца с тем, что желала его собственная душа.

Дав брату повсдыхать, Збилут, который равно клеветал на отца, как на него, и делал вид, что скорбит о судьбе Гжеся, медленно приблизился к нему.

Наполовину детское лицо неловко старалось принять выражение сердечности и сочувствия, за которыми скрывалась насмешка:

– А! А! – шептнул он потихоньку. – Боже мой! Как этот отец жесток и немилосерден. Так тебя побил!

Гжесь посмотрел на него и ничего не отвечал. Збилут стоял перед ним, внимательно уставив в него глаза. Хотел вызвать на слово, которое бы отцу повторил. Старший молчал.

– Зачем тебе эта школа и глупое письмо? – добавил он.

Гжесь пожал только плечами. Догадался и разгадал брата, не желая с ним ввязываться в разговор.

Тем временем наступали сумерки и хозяйка несла в избу ужин, позвав в неё мальчиков. Гжесь выпросил у неё сухой кусок хлеба и остался за углом.

Отец, убедившись, что его нет за столом, тоже упомянул о нём.

Подождав только, когда Цедро за едой остыл, Збилут сказал потихоньку:

– Гжесь за углом сидит, кулаки грызёт от злости, хоть бы заплакал!!

– Молчи, – прервал старик коротко и сурово.

Не любил он Гжеся, его вид пробуждал в нём неудержимый гнев, желание сломить сопротивление этой души, но удивлялся этому железному характеру сына и жалел о нём.

За ужином старик ел мало, бормотал, бил кулаком о стол, на похлёбку даже не взглянул. Весь был в себе, думая даже над средствами, какими бы мог укротить непослушного ребенка.

Цедро нескоро лёг спать, хотя чувствовал себя уставшим и больным. Збилут, поцеловав его в руку, обняв за колено, не заглядывая к брату, скользнул в комнату, в которой оба спали, и поспешил лечь спать.

Гораздо позже на цыпочках, потихоньку втиснулся в каморку Гжесь и, не раздеваясь, бросился на постель.

На следующее утро, когда Збилут, слыша в доме шум, протёр глаза, уже белым днем, на постели рядом Гжеся не было.

Отец не спрашивал о нём.

Збилуту сначала пришло в голову, что брат, наверное, украдкой сбежал в приходской костёл с жалобой к бакалавру, который был его опекуном и поверенным.

Догадливый мальчик не ошибся и, быть может, воспользовался бы этим, пускаясь за братом и выслеживая его шаги, чтобы о них донести отцу, но у него были какие-то более неотложные дела, потому что был обжорой и лакомкой, а сначала должен был что-то украсть у хозяйки, чтобы удовлетворить голод. Знал также, когда неслись куры, и подбирал яйца, которые с удовольствием выпивал.

Старый Цедро вскоре выбрался в город.

От усадьбы Стременчиков до костёла нужно было пройти приличный кусок дороги крутыми улочками, но только у Гжеся была знакомая, ближайшая тропинка, между садами и заборами, по которой он привык прокрадываться.

Здание школы при костёле, в котором размещались бакалавр с кантором, было таким же бедным и заброшенным, как бо́льшая часть подобных зданий в этом веке. По правде говоря, не было более или менее значительного костела, который бы не имел школы, хоть её не много детей посещало, но мало где усердней старались об их привлечении и регулярной учёбе молодежи. Шёл, кто хотел и кого послали родители.

Были при костёлах схоластики, в обязанность которых входил надзор за школами, но те только присматривали, чтобы бакалавр прививал науку и религиозные принципы согласно синодальным предписаниям. Никто в школу не гнал.

В городах некоторые семьи, обремененные многочисленнейшим мужским потомством, в видах посвящения духовному сану, одного из сыновей отдавали бакалавру. С той же мыслью посылала детей бедная шляхта. Многим казалось, что духовное облачение носить легче, чем кубрак и доспехи.

Бакалавры, клехи, канторы были это также бедняки или вздыхающими по рукоположению, или недоучившиеся клирики, которые не могли его получить, умирали с голоду, прислуживая при костелах.

Из многих примеров, однако, видно, что в таких школах достаточно эффективно учили первым принципам, прививали начальные подготовительные сведения, когда из них выходили такие люди, как архиепископ Войцех Ястжебец, что начал с костёльной школы в Бенсове.

Не гнушалась ими беднейшая шляхта, желая сделать из сыновей ксендзев, а личного бакалавра держать для них не в состоянии.

За костницей, между кирпичным домом пробоща и викарией, стояла деревянная школа, такая покинутая и бедная, что выглядела не лучше хлева. Одна пустая комната в ней была предназначена для молодёжи, остальные служили для склада лома и костёльного старья, а прилегающая каморка – прибежищем кантора и бакалавра. Не всегда даже эта школа была незанятой, потому что летом хозяйка пробоща не раз в ней раскладывала зелень и овощи, осенью – плоды и семена, а уважать должны были, что опеке бакалавра их доверила.

Также дивными запахами благоухала непроветриваемая школа, потому что в ней еда, конопля, зелень, духота, дым, впитавшийся в стены, и остатки костёльного кадила смешались вместе.

Свет попадал скупо, а, кроме лавок на вбитых в пол ножках и стола, порезанного детьми, пары полок у стен и потрескавшейся печи, других вещей не было.

Пол, пожалуй, дети из милосердия подмели.

Бакалавра, поседевшего уже на исполнении своих обязанностей, человека молчаливого, хмурого, бледного, с суровыми глазами, мягкого от природы, звали Яцком Рыбой. По правде говоря, у него за печью были розги, мокнувшие в ушате, но он чаще показывал их для устрашения, чем использовал.

Незаметный, нездорово выглядящий, сломленный неудачей всей жизни, он прибился уже к тому пределу, стоя на котором можно смотреть со спокойствием и резигнацией на отдаленные вершины, хоть не в состоянии их достигнуть.

Это была светлая душа, в которой любовь к людям и Богу не убила злая доля и мучение долгих лет. Яцек Рыба не испортился, Бога и предназначение за свою долю не упрекая.

Самым большим удовольствием для него было пробуждать молодые умы к жизни, прививать им то, что сам приобрёл, а когда было время, мог хвататься за серьёзные книги, читать их и думать над ними. Достав новую рукопись, с чем тогда бакалавру было нелегко, он садился её переписывать, порой дни и ночи проводя при лучине над Боэцием или каким-нибудь римским поэтом. Привозили тогда в Польшу эти сокровища многочисленные монахи, которых высылали в Рим и Италию для церковных дел или для учёбы.

Яцек Рыба был первым учителем Гжеся Стременчика и этим своим воспитанником гордился. Он считал его чудесным ребёнком, благословенным от Бога, обещая великую будущность.

Бакалавр, едва умывшись и прочитав молитву, приготовился идти на заутреню в костёл, когда с удивлением увидел своего любимца, живо вбегающего в каморку, с румяными щеками, запыхавшегося, перепуганного. Ничего не говоря, мальчик схватил его за руку и, взволнованный, начал её целовать.

– Что же ты такая ранняя пташка? – спросил беспокойно Рыба.

Он внимательно поглядел; в глазах у Гжеся стояли красноречивые слёзы. Бакалавр знал, что мальчик терпел от отца, его сердце сжалось, погладил его по голове.

– Ну, говори! – сказал он тихим голосом.

– А! Отец! – отозвался Стременчик, привыкший его так называть. – Я не знаю, что мне делать! Дольше уже так не пройдёт. Да будет воля Божья! Отец… отец…

Бакалавр многозначительно покачал головой, будто хотел сказать:

– Я тебя знаю! Но родителей нужно уважать.

Мальчик вздохнул.

– Оттого, что уважаю отца и гневить его не хочу, должен уйти прочь отсюда, должен.

Рыба фыркнул, отступая назад.

– Что с тобой? Ради Бога! Куда?

– Куда? Разве я знаю! – шепнул Гжесь. – В свет! В Краков! Отец хочет из нас обоих обязательно сделать солдат, а мне сам Господь Бог для чего-то иного предназначил. Вы сами мне не раз говорили, что глас Божий слушать нужно, а я чувствую его в себе. Я предпочел бы умереть, чем жить без науки, для неё в свет идти должен.

Вытерев быстро слезы, он чёрными глазами быстро поглядел на бакалавра, который стоял грустный и задумчивый.

– Я слышал от вас, что в Кракове для бедных, как я, ребят есть сострадательные люди, которые их кормят, чтобы во славу Божию учиться могли.

– Дитя! Дитя! – подхватил бакалавр. – Бог милосерден над покинутыми, и есть на свете добрые люди, но пойти в свет с саквой на спине, с деревянной миской у пояса, просить милостыню для хлеба и света, ты не знаешь, что нужно претерпеть…

Мальчик гордо встрепенулся.

– Разве я не могу терпеть? – воскликнул он. – Разве мне дом был раем? Я уже ребёнком привык к голоду и холоду.

Тут, поцеловав снова руку бакалавра, точно этой покорностью хотел его смягчить и подкупить для себя, добавил:

– Вы немного научили меня петь, могу на улицах с другими тянуть жалобные песни. За это люди дают хорошие калачи и гроши… Я также умею, по вашей милости, неплохо писать.

Рыба улыбнулся, хлопая его по плечу.

– А! Ты! Ты! – сказал он веселее. – Ничего! Ты рисуешь, не пишешь, и такой каллиграф из тебя, хоть сопливый, что и со старыми не постыдишься состязаться. Об этом нечего говорить, это правда, это правда.

Гжесь живо прервал:

– Ну, значит, чего мне опасаться? Лишь бы дотащиться до Кракова, разве это великая беда. В каждом приходе ночлег мне дадут, в каждом монастыре покормят. Много хлеба мне не нужно, ложкой еды буду сыт.

Когда он это говорил, глаза его светились.

– А отец? – спросил Рыба. – Что скажет отец, когда тебя хватится?

Гжесь опустил глаза.

– Отцу Збилут останется, – произнес он тихо. – Он его больше, чем меня, любит. Я ему только упрёк и обуза.

Избавится, забудется, легче ему будет. Слушать его не могу, значит, обиды Божьей избегну, а он по мне, – докончил он грустно, – плакать не будет.

Задумчивый бакалавр, ничего не говоря, покачал головой.

Стоял в какой-то неопределенности, не желая ни советовать, ни отговаривать. Ему было жаль любимого ребёнка, который мог здесь прозябать напрасно. Он имел убеждение, что в Кракове из него сделают что-нибудь необычное. С другой стороны, потерять этого ученика, этого любимца, которого сам собственным вдохновением так чудесно вывел из своевольного сорванца, жаль ему было.

Гжесь так красиво писал, а всем почеркам так искусно подражал! Когда пел в костёле, голос имел такой красивый, что волновал до слёз, поднимал душу к молитве.

Отпускать этого бедного ребёнка в свет, на участь, которую Рыба знал лучше всех, потому что сам её испытал в скитаниях по свету, страшно ему было. Очень жаль.

Украдкой вытер старый бакалавр рукавом глаза, но ему пришла мысль, что Бог – отец для сирот…

На лице мальчика после грусти рисовалось такое мужество, такое желание того, что готовило ему будущее, некое предчувствие успеха, что сдерживать его, кто знает, годилось ли.

– Отец! – добавил Стременчик смело. – Я думал всю ночь, молился Господу Богу, просил у Него вдохновения. Это уже решено… Не противьтесь. Иду в свет! Дайте мне благословение за отца.

И он опустился перед ним на колени, хватая за дрожащую руку старика, который, взяв его голову, начал шептать тихую молитву. Поплакали. Говорить больше было не о чем.

Звонили на заутреню, пошли вместе в костёл, но осторожный бакалавр, опасаясь, как бы старый Цедро не пришёл сюда искать сына, спрятал его на хорах и запер дверь.

Гжесь упал на колени, сложил руки и горячо молился.

Мало было набожных на заутрени, только несколько старых кумушек с чётками в руках; мещане к весне имели достаточно дел в полях и садах. Месса уже была на жертвоприношении, когда бакалавр услышал мужские ботинки и широкие шаги, вытянул голову и увидел старого Стременчика, который, идя, оглядывался на все стороны, несомненно, искал сына.

Гжесь пригнулся и спрятался за столб.

Цедро опустился на колени у лавки слушать святую мессу, потому что безбожным не был, но бакалавр легко догадался, что он тут не ради богослужения, но пришёл искать беглого ребёнка.

Едва ксендз перекрестил, когда Рыба, дав знак мальчику оставаться в хорах, сам спустился с них, навязываясь Стременчику, потому что знал, что тот будет его спрашивать. Сам не спрашивая старика, медленно, взяв у двери святой воды, Рыба вышел на кладбище.

Цедро поспешил за ним, его брови были стянуты и лицо хмурое.

– Не знаете о моем Гжесе? – спросил он резко.

– А что? – отпарировал Рыба.

Старику тем временем гнев с кровью бил в голову.

– Убегает от меня, строптивая бестия, ради этой вашей науки, которая ни на что ему не пригодится. Секу его, бью и ничего не помогает…

Бакалавр пожал плечами.

– А я чем могу помочь? – ответил он.

– Вы, – крикнул в гневе Стременчик, поднимая руку вверх, – вы первый ему голову забили этим проклятым алфавитом, а он ему для чего? Клехи из него иметь не хочу, достаточно этих дармоедов! Гм!

Рыба равнодушно слушал.

– Зачем вы его учили? – повторил Цедро.

– Потому что так Господь Бог повелел, – произнес бакалавр, – а я должен слушать Божьи приказания, не ваши угрозы. У ребенка есть охота и способность к науке, разве я не должен был учить его?

– Я лучше знаю, что нужно моему ребёнку, – Стременчик вырывался всё стремительней, – я над ним пан, не вы…

Не желая дольше с ним разговаривать, бакалавр пошёл, повернувшись к школе, и оставил разгневанного старика одного, который плевал и ругался, и в конце концов, когда не с кем было ссориться, был вынужден пойти назад к дому.

По дороге, однако, он свернул к школе, и, не входя в неё, остановившись только у окна, громко закричал:

– Если будете его тут принимать и прятать, школу подожгу… так помоги мне Боже! Рук моих не избежите.

Рыба приблизился к окну.

– Идите с Богом… и не кричите! Замученный ребёнок в свет пошёл… он будет на вашей совести… вы не отцом ему были, а мучителем…

Сказав это, нетерпеливый Рыба отошёл от окна и пошёл запереться в каморке.

Цедро минуту стоял в задумчивости, подёргивая плечами, оглядываясь, не найдётся ли, с кем продолжить ссору, наконец, бормоча, он потащился домой. Он не хотел верить в то, чтобы сын мог от него уйти.

Когда Стременчик был уже вдалеке от костёла, останавливая по дороге знакомых и исповедуя перед ним своё негодование к бакалавру и клехам, Рыба через ризницу вернулся в костёл, вошёл на хор и вызволил оттуда Гжесия.

– Не хочешь вернуться к отцу? – спросил он его.

Мальчик весь затрясся.

– Не могу, – сказал он, – предпочитаю с голоду умереть!!

В свет пойду…

Рыба надолго заумался… Казалось, что и он это решение хвалил, а думал только о средствах, как бы это сделать.

– Старик ещё может тебя здесь искать, – сказал он потихоньку, – поэтому ты должен укрыться, пока я не снабжу тебя на дорогу… Пойдём со мной…

Сказав это, рыба взял Гжеся за руку, оглядел кладбище и быстро проскользнул с ним в школу, но не завёл его в свою комнату.

Слева был запертый склад костёльных вещей, которые не могли поместиться при костёле. Стояла там конструкция для украшаещего на Великую Седмицу гроба, висели праздничные облачения, поломанные хоругви, лестницы от большого катафалка, редко когда используемые, огромные деревянные подсвечники и целые кучи глиняных лампочек, которыми иногда освещали костёл.

Каждый, хотя бы самый храбрый ребёнок, того возраста, что Гжесь, испугался бы этой темной комнаты, грустной и полной могильной угрозы. Рыба вопрошающе на него поглядел, захочет ли тут укрыться до вечера. Гжесь весело отвечал, потакая головой, и, перекрестившись, смело вошёл, когда ему отворили дверь.

Сквозь одно густо зарешечённое окошко немного света попадало в тёмную комнату, в углах которой были видны зловеще, на чёрных досках, оскаленные зубы, черепа. Гжесь сел у окна, чтобы можно было смотреть на костёльный двор и заметить, если бы отец или брат тут его искали.

Он имел уже сильнейшее решение не возвращаться домой, хотя по нему он тосковал.

Молчаливое позволение бакалавра добавило ему отваги. Он сидел тихо, дожидаясь, что с ним решит Рыба. В полдень осторожно отворилась дверь, старик принёс кусочек хлеба и полевку в горшке, оторванную от своих уст, чтобы его покормить, велел Гжесю есть, сам присев на лестницу от катафалка.

– Идти! Идти! – начал он беспокойно бормотать. – Хорошо это говорить, а ты знаешь дорогу? До Кракова далеко… тракт есть, но дорог много, а если заблудишься?..

– Люди говорят, всякая дорога на конце языка, – ответил Гжесь.

Бакалавр посмотрел.

– А что если старик в погоню пойдёт или пошлёт? – спросил он.

– Сам поехать не может, – проговорил мальчик, – послать некого. Подумает, что я уже сегодня сбежал, и догнать меня не сможет, и наконец… наверно, не очень обо мне забеспокоится.

Опираясь на руку, Рабы думал.

– Живчак завтра до наступления дня едет в Дуклю и Старый Сандч за покупками, а вроде бы и в Венгрию. Можно попросить, чтобы тебя посадил на телегу и довёз хоть куда-нибудь, он один едет… Из Сандча до Кракова…

– Справлюсь, – прервал Гжесь смело, – не бойтесь за меня.

– Но захочет ли Живчак, и не испугается ли твоего отца? – добавил Рыба.

Живчак обычно привозил товар из Венгрии, человек смелый, имел вооружённую челядь, потому что в те времена безоружному на трактах, особенно в чужом краю, нельзя было показываться. Знал его Рыба, и решил сразу с ним поговорить; таким образом, закрыв Гжеся снова в комнате, он пошёл в город.

Зажиточный возница имел свой собственный дом в Саноке, и хотя, постоянно толчась по трактам, мало в нём пребывал, считался богатейшим из мещан. Бедный бакалавр для него не много значил, но всегда облачение священника на нём уважали.

Когда Рыба, восхваляя Христа, вошёл в дом, застал Живчака с двумя компаньонами, крестящегося при мёде.

Возница и купец, увидев его, сначала был уверен, что бакалавр, как то несколько раз в год случалось, пришёл, чтобы выпросить себе какой-нибудь кусочек сыра, платя за него пожеланием счастливой дороги и обещанием молиться.

Однако он весело его приветствовал и поставил перед ним кубок. Рыба, приняв мёд, недовольный тем, что застал тут лишних свидетелей, долго сидел молча… Мещане, однако, разошлись.

– Я имею к вам просьбу, пане хозяин, – отозвался бакалавр, пользуясь тем, что остались одни, – но она особливого рода, и сам не знаю, как начать.

Живчак перед ним остановился.

– Говорите-ка, – сказал он коротко.

– Вы понимаете, потому что вы бывалый и мудрый, пан хозяин, – начал бакалавр, льстя Живчаку, – что кого Бог к себе зовёт, тот должен слышать Его голос.

Живчак дал знак головой, что и он так думал, но совсем не понимал, что это могло означать.

– У нас в школе мальчик, которого Господь Бог, видимо, предназначил для своей службы, – продолжал далее Рыба, – а тут упрямый отец не даёт ему учиться… Нет иного способа, только мальчику, который хочет учиться, вымостить дорогу и послать в школу получше, чем наша. В Краков ему нужно, к Панне Марии…

– А чем я могу вам в этом помочь? – спросил удивлённый Живчак.

– Вы, по-видимому, едете в Дукли, а может, и до Старого Сандча, – сказал Рыба.

– Верно! – подтвердил Живчак.

– Тогда бы из любви к Богу могли подвезти бедолагу, – докончил бакалавр, опуская руку к коленям Живчака.

Мещанин был как-то равнодушен, покачивал головой.

– Кто этот ваш мальчик? – спросил он. – У отца его красть… собственное дитя! А если бы так моего кто-нибудь хотел взять!

– Вы бы, наверное, Божьей воле не противились? Потому что вы человек набожный и разумный, и знаете, что не годится.

Живчак по-прежнему крутил головой, не совсем убеждённый.

– Чьей же это мальчик? – спросил он.

Бакалавр ещё колебался с ответом, и добавил:

– Его мучает отец за то, что хочет учиться, а мальчик уже сейчас поёт в хоре и пишет так, как ни один из нас!

– Может, он один у него? – вставил Живчак.

– Двое их у него, – сказал живо Рыба.

Смотрели друг другу в глаза, мещанин не показывал охоты вмешиваться в щекотливое дело.

– Скажите мне, чей мальчик? – спросил повторно Живчак.

– Не выдадите меня всё-таки? – пробубнил бакалавр.

– Разве я такой, что тянет за язык, чтобы продать человека? – огрызнулся обиженный мещанин. – За мной этого нет.

Бакалавр встал с лавки и поцеловал его в плечо.

– Имейте сострадание, – сказал он.

Потом огляделся вокруг и шепнул ему на ухо:

– Старший Стременчика…

Глаза у Живчака засмеялись… предзнаменовение было хорошим. Он знал старого Цедро, не один раз с ним ссорился и не мог вынести его шляхетской гордыни, которая перед мещанским богатством головы согнуть не хотела.

– Мальчик Стременчика, – воскликнул он. – Не удивительно, что от него убегает, потому что с этим палачом никто не выдержит. Он разбойник, только счастье, что сил уже не имеет, а то с ним каждый день пришлось бы сражаться. Едет один воз, крытый шкурами, – добавил он, – мальчика в середину прикажу посадить и до Дукли, а может, и до Старого Сандча повезу, но что потом, потому что я в Венгрию вернусь?

Бакалавр аж руки сложил от благодарности и воскликнул:

– Из Сандча пойдёт пешком! Справится… В монастыре его покормят, потому что там панны от дверки никого голодным не отправляют…

Живчак смеялся.

– Поделом старому пану! – добавил он. – Есть нечего, а свою макушку так держит, точно она золотая, и нет других людей на Божьем свете. Все убедятся в этом, когда от него сбежит собственный ребёнок…

– А! – вздохнул Рыба. – Мальчик бы отцовскую строгость перенёс, потому что терпеливый и честный, но хочет учиться, а родитель ему запрещает.

– Да, чтобы сделать из него такого же бездаря, как сам, – крикнул Живчак. – Не умаляю я почтения к шляхте и панам, они всё-таки бьются и защищают нас, и нужны на свете, но и другие люди тоже нужны, хоть землю пашут и товары возят…

– Либо Бога прославляют, – прервал бакалавр.

Живчак склонил голову.

– Значит, мальчика возьмёте? – спросил обрадованный Рыба.

– Почему не взять! – сказал Живчак. – Вы говорите, что это будет во славу Божию… ну, и от палача вызволить тоже заслуга. Только пришлите мне его с утра, потому что я его ждать не думаю. Кому в дорогу, тому пора. Дни становятся жарче, до стоянки нужно по холодку ехать.

– Я вам сам его приведу, – благодаря, добавил уходящий бакалавр.

Потом он поспешил в школу, чтобы и добрую весть принести запертому, и вызволить его из комнаты. Уже не было причины опасаться нападения старого Цедро, поэтому Гжесь перешёл в каморку.

Когда это происходило в школе, Стременчик постоянно ожидал возвращения сына, в его голове не могло уместиться, чтобы ребёнок посмел от него сбежать. Это укрывательство после вчерашнего избиения показалось достойным сурового наказания. Бить его снова он имел отвращение и боялся собственной вспыльчивости, потому что молчаливое терпение ребёнка пробуждало в нём ярость. Решил, поэтому, как только тот появится, посадить его в тёмный погреб на хлеб и воду.

Збилут тоже ждал знака, что Гжесь вернулся. Но оба ждали напрасно и гнев отца всё возрастал.

Пополудни уже вместо того, чтобы закрыть в погребе, он поклялся себе сначала побить его и держать до тех пор, пока не пообещает исправиться.

Вечером беспокойство возросло, Гжеся не было… Даже Збилут к отцу не смел приблизиться.

Надежда на возвращение сына всё ослабевала, старый Цедро то воспламенялся гневом, то упрекал себя. Невольно собирались под веками слёзы. Збилут издалека пару раз пробовал что-то шепнуть ему, и не получал ответа. С лицом, обращённым в сторону костёла, Цедро долго стоял, бормоча что-то невразумительное. Наступила ночь. Гжеся не было.

Ложась спать и целуя отцу руку, Збилут хотел что-то поведать о брате, Цедро ударил о пол ногой.

– Слышишь! Чтобы его имени больше мне не решался напоминать!

Юноша на этом выиграл, потому что, будучи у отца единственным ребёнком, тот глаз с него уже ни на минуту не спускал!

II

Во дворе Стременчиков из оставшихся жителей мало кто уснул этой ночью. Будил малейший шелест, потому что ещё ожидали строптивого ребёнка. Отец вставал несколько раз, подходил к окну и во мраке двора высматривал Гжеся, который уже не должен был здесь показаться. В старой школе под костёлом тоже никто глаз не сомкнул.

Гжесь имел отвагу ребёнка, который ничего не боится, потому что не знает опасности. Его ничуть не волновало, что, выбираясь в долгое путешествие, у него на ногах были старые, потёртые башмаки с верёвками, завязанные на онучках, одна простая рубашка, серый залатанный кубрачок, а для покрытия головы – жалкая шапка, помятая и рваная. Более опытный бакалавр думал уже, стоит ли его так отпускать. На самом деле, уже была весна и жаркие дни, но бедняжка в обносках выглядел скорее на нищего, чем на шляхетского ребёнка, если бы личико, умное и красивое, не платило за всё. Одежды сам Рыба имел так мало, что было нечем поделиться, а от него на Гжеся ничего также не перешло. Кроить и обшивать не было времени. Поэтому о лучшей одежде для дороги нечего было и думать, а мальчик пренебрегал одеждой, лишь бы было чем прикрытся. Он знал, что должен будет нищенствовать, и одежда ему казалась подходящей, потому что могла говорить за него.

Живчак должен был довезти его в телеге до Дукли, но о еде речи не было, поэтому следовало обеспечить его какой-нибудь провизией на первые дни.

Немного соли, завязанной в ткань, кромка чёрствого хлеба, отрезанная от булки бакалавра, которую тот отнял от своих уст, кусочек засохшего сыра, которым его снабдили, казались Гжесю предостаточными, и за это благодарил, обрадованный неожиданным запасом.

Ещё у Рыбы была, сохравнившаяся с давних времён, как памятка, деревянная мисочка, которую он сам иногда носил у пояса, когда ходил в краковскую школу. Она покоилась на полке, нетронутая и присыпанная пылью. Он снял её, грустно разглядывая, очистил, молча подал Гжесю, которому о будущем её использовании не было нужды объяснять… Был это, может, самый большой подарок со стороны бакалавра, у которого со дней молодости ничего, кроме неё, не оталось.

С такой миской появлялся мальчик у дверей мещан, а милостивые хозяева накладывали в неё каши или булок. Рыба и болтун кантор, ожидая дня, старались предостережениями и разными поучениями приготовить Гжеся к тому, что его ждало в будущем. Оба они прошли те же самые перепетии и черпали из собственного опыта.

Они много рассказывали о своих школьных годах, о жизни бедных студентов и обычаях, к которым нужно было приспосабливаться, о попрошайничестве, пении песен под окнами и краже денег у проклятых евреев.

Бакалавр самые большие надежды возлагал на то, что Гжесю долго попрошайничать будет не нужно, потому что не по своему возрасту был склонен к перу, писал очень красиво, искусно подражал разным почеркам, а переписыванием тогда можно было заработать много денег. За простое «Отче наш» платили грош, а за «Донату» десять грошей. Гжесь же не только красиво копировал, без ошибок, с лёгкостью, но писал быстро и горело у него в руке то, что взял для работы. Кроме этого, его красивый голос и пение, которыми восхищались, могли быть также помощью, потому что набожные песни и иные пел по памяти, бренчал на цитре, а музыка так его привлекала, что даже, когда его никто не слушал, сам для себя напевал.

Всё это далось ему почти без труда; едва что-либо показали, сам уже потом с лёгостью учился дальше, а старшие не могли не восхищаться им. Это, может, также делало его гордым, но давало веру в себя и в то мужество, с каким бросился в свет, уверенный, что выплывет.

Более боязливый бакалавр немного попритёр ему рога, приговаривая:

– В Саноке – это не в Кракове… Там и каллиграфов много, и певцов достаточно… Услышишь, увидишь… будет ещё чему поучиться.

Но мальчик от этого не потерял энтузиазма. Верил в то, что с Божьей помощью справится.

Разговаривая так при гаснущей лампаде, которая шипела и брызгала в глиняной мисочке, Рыба всё больше выглядывал в окно, не рассветает ли, чтобы не опоздать к Живчаку. Едва на лестнице начинало сереть, когда, ещё раз подойдя с ним к костёльным дверям и опустившись на колени помолиться, Рыба пустыми улочками проводил его к дому мещанина. Было ещё так рано, что даже хозяйки к прялке не встали, всё спало, но у Живчака они застали уже повозки, выкаченные из сараев, а сквозь окна был виден свет в доме. Паробки при лучинах суетились и приготавливали упряжь.

Бакалавр с мальчиком, не желая надоедать, встали смиренно на крыльце и ждали. Затем сам Живчак вышел за чем-то из избы, уже одетый и подпоясанный, как для дороги, а, увидев клеху и юношу, к которому в утреннем сумраке не мог хорошо присмотреться, привёл их в избу. Там горел камин, а женщина в юбке и платке на голове грела для мужа полевку.

Мещанин быстро поглядел на шляхетского ребёнка, бедно одетого, но поражающего такой красотой, благородством черт и смелой фигурой, что, желая сначала посмеяться над ним, помрачнел.

С лица били разум и мужество, удивительные в подростке.

Живчак обратился к нему, спрашивая, не боиться ли он так один пускаться в свет.

– Бог есть везде, – ответил Гжесь смело. – Если бы я о чём-нибудь плохом думал, боялся бы кары; но, желая работать на славу Божию, не боюсь ничего; а что меня ждёт, приму с покорностью.

Красноречивый ответ замкнул уста мещанину, который посмотрел на ребёнка, пожал плечами, покрутил головой, а бабе своей шепнул, чтобы дала ему кубок гретого пива.

Получил и бакалавр свою порцию, и мог бы, поблагодарив, уйти, но хотел дотянуть до конца, увидеть, как Гжесь сядет в телегу, и попрощаться с ним ещё раз…

Рассвет был всё ярче, возы запрягали как можно быстрей, суета в доме увеличивалась, наступала минута отъезда.

На покрытом шкурами днище повозки вооружённый Живчак, сев спереди, сзади за собой указал место Гжесю, которого так закрыли, что даже, если бы встретили старого Стременчика, догадаться, что Гжесь там, он не мог бы. Гжесь заплакал, прощаясь с бакалавром, залез в угол, и повозки тронулись.

Что в этой молодой голове и сердце делалось, когда мальчик оказался один на тракте, с чужими людьми, на их милости, опьянённый тем, что с ним случилось за эти два дня, один Бог знает… Мысли его путались, он с радостью бы выскочил, вернулся, упал в ноги отцу, то снова дивная надежда толкала в свет, отворяющий перед ним золотые ворота… Да будет воля Божья! Ночь, проведённая без сна, усталость, покачивание воза, к которому не был привыкшим, вскоре навели на него крепкий сон. Он заснул, как юность только спать умеет, и не знал ни где он, ни что с ним делается, когда около полудня разбудил его Живчак, помнивший о том, позвав к своей миске.

Он не начинал с ним разговора, потому что имел много дел и сам за всем приглядывал, более того, и руку прикладывал, но с голоду ему умереть не давал, так что Гжесь свой хлеб и сыр мог сэкономить на дальнейшее путешествие из Старого Сандча. О нём он также постоянно размышлял, пытаясь предвидеть всё, с чем мог столкнуться, и приготовиться к тому, как будет справляться в нужде.

В Дукли Живчак ненадолго задержался, так что любопытный мальчик едва имел время, выбравшись из-под кож, бросить взгляд на Церговую гору и на красивые окрестности.

В местечке, у рынка, где они остановились, царило большое оживление, потому что тракт тогда вёл в Венгрию, торговля с которой в это время шла живо.

Гжесь первый раз увидел там новых людей, языка которых понять не мог, незнакомую одежду и оружие, а их суета показалась ему после спокойного Санока дивной и почти страшной. Что же дальше будет на свете?

Живчак, как все возницы, везущие товар, должен был расспрашивать о тракте, о безопасности, о мостах через реку и бродах, которые иногда в горном краю были непреодолимыми, а мальчик с любопытством прислушивался к ответам.

Также не ускользнуло от его уха, когда купцы, вернувшиеся из Венгрии, рассказывали, как король Владислав Ягайлло именно в эти дни должен был ехать из Венгрии в Краков, вроде бы через Новый Сандч, где хотел видеть недавно возведённый монастырь Норбертанов.

Разглашали также, что от Сигизмунда Люксембургского, с которым он был в приятельских отношениях, он вёз в подарке дорогие для Польши скарбы: старую Болеславовскую корону, Щербец, скипетр и државу, которые после своей коронации забрал король Луи в Буду. А была от этого великая радость, потому что этим драгоценностям, как святым реликвиям, придавали большое значение.

Живчака мало, может, интересовали эти скарбы, которые возвращались в Польшу, а больше то, что приезд короля делал тракты более безопасными и лёгкими.

Гжесь же, узнав о короле, оттого, что был дерзкого ума, сказал себе, что если попадёт в панский двор и обоз, пойдёт за ним тоже. Он не рассчитал того, что пешим за конными поспеть было нелегко.

В Старом Сандче с Живчаком нужно было расстаться.

Гжесь уже к этому готовился, и когда показался замок на холме на стрелке Попрада и Дунайца, он уже только одной ногой был в повозке. До сей поры у него был опекун и кормилец, только теперь начиналось скитание Божьей милостью и собственным разумом… Храбрость, однако, росла. Когда повозка остановилась перед постоялым двором, неподалёку от женского монастыря, в которым мальчик хотел сразу напроситься на отдых, Гжесь живо выскочил и поспешил, покрыв голову, поблагодарить своего опекуна, как обычно бедняк, Богу поручая заплатить за себя.

Живчак, который с большим любопытством рассматривал его издалека, во время дороги полюбил его, похлопал по плечу, а тот покорно поклонился.

– Раз такова воля Божья и твоё предназначение, – сказал он, – иди на здоровье… а имеешь хоть пару грошей в сумке на трудное время?

– Ни динара! – рассмеялся Гжесь. – Мне деньги не нужны. В кусочке хлеба люди не откажут, а, добравшись до Кракова, я уже там в безопасности.

Живчак покачал головой, достал из саквы два белых грошика и всунул ему их в руку.

– Пусть Бог ведёт.

Так они расстались. Гжесь, сломав себе на дорогу палку и обтесав её, подумал, что до вечера времени было ещё достаточно, и указанной дорогой, вместо того чтобы пойти в монастырь отдохнуть, сразу двинулся пешком прямо в Новый Сандч.

В его голове постоянно был тот приезд короля, на который он по-детски много рассчитывал. Он думал, что при короле всегда находилось несколько ксендзев и писарей, к которым он хотел попасть. Но эта надежда его обманула.

В Старом Сандче знали только, что ожидали короля, но когда он должен был прибыть, ничего определённого не было, и не знали, направились ли уже становничьи в замок, или нет, потому что те всегда опережали пана.

В путешествии на телеге Живчака мальчику было удобно, всего ему хватало, хозяин кормил, о дороге не нужно было спрашивать, теперь, однако, когда оказался один на свободном тракте, веселей ему сделалось и легче. Мог делать, что хотел, отдыхать, спешить, размышлять и рассматривать окрестности.

Он запел первый раз с выезда из Санока, потому что при Живчаке не смел подать голос.

Красивые холмы вокруг, покрытые весенней зеленью леса и поля, поющие птицы, проходящие люди, которые с интересом к нему приматривались и заговаривали с ним, всё его горячо занимало. Он останавливался, улыбаясь сам себе и чувствуя себя свободным… Он слушал, осматривал и мир на удивление казался ему прекрасным. До сих пор всё у него шло чрезвычайно удачно; побег из дома, дорога в Сандч, опека Живчака, два его грошика, которые казались ему огромным скарбом, надежда встретиться с королевским двором, добавляли отваги и желания.

Если везло до сих пор, почему не должно было везти дальше?

В дополнение к счастливым случайностям он сразу встретил на тракте крестьянина с пустой телегой, который, увидев пешего подростка, сам предложил его подвезти.

Был это кмет, клирик, из деревни, пожалованной Норбертанам, который был предназначен для служения по очереди при костёле и монастыре; он ехал на службу и знал не только околицу, но и не раз бывал в Величке и Кракове, поэтому от него можно было получить информацию.

Болтливый крестьянин сразу расспросил мальчика, которому не было резона ничего скрывать. Он заверил его, что в монастыре обязательно получит ночлег, потому что ксендзы не отталкивали от двери бедняков, и кормили каждого ради любви Христовой, сами по милости короля будучи хорошо обеспечены.

Так беседуя с клириком, они приехали в местечко, а новые монастырские строения были также видны неподалёку. Около замка на холме, как и на тракте, приближаясь, они заметили много людей, стоящих группами, поэтому не было сомнения, что обещанный король или уже прибыл, или был ожидаем с минуты на минуту.

Это оправдалось, когда подъехали к монастырю, из которого как раз выходило духовенство встречать Ягайллу. Но то, что Гжесь считал удачным, оказалось плохим для него.

Отцы Норбертены и все там живущие так были заняты королём и его приёмом, толпа любопытных из ближайших деревень была так велика, что на бедного сироту никто не смотрел.

Когда его, слезающего с повозки, спихнули с дороги, и он должен был встать в толпу деревенской черни, Гжесь потерял своего возницу, который мог быть ему помощью.

Вознаградилось ему это только тем, что видел проезжающий королевский кортеж и самого пана на прекрасном коне, но в сером кубраке, который странно выглядел среди впечатляющего двора и сверкающих от доспехов рыцарей, так что верить не хотелось, что был королём.

Тут же за ним тянулись большие отряды, разная кавалерия, великолепно убранная, большие гружённые возы и холопские телеги, полные зверья, набитого по дороге, множество коней в попонах, а около них много слуг с обухами и алебардами.

Когда Ягайлло поехал в замок, а люд постепенно начал расплываться, Гжесь подумал о себе, но плестись за кортежем было невозможно, потому что толпу отгоняли слуги, поэтому он попытался попасть в незаконченное аббатство, которое ещё строили. Там бы ему, наверно, в другое время не отказали в гостеприимстве, но сейчас там так было полно тех, кто не мог поместиться в замке, что Гжесь не мог добраться до ворот и должен был идти в местечко, куда-нибудь к мещанину напроситься в сарай на сено.

В этой толкотне с помещением было нелегко; проходя от хаты до хаты, он попал наконец на милосердную душу. Старина мещанин позволил ему переночевать в пустом хлеву. Найдя в углу немного соломы, Гжесь перекрестился, лёг и заснул так, что его только ржание коня белым днём разбудило.

Выйдя из сарая, он застал уже всех на ногах. Побежал как можно скорей умыться в колодце, поблагодарил старика за гостеприимство и, узнав от первого встреченного на улице человека, что король уже выбрался в дальнейший путь в Краков на Величку, не теряя времени, также двинулся в эту сторону.

Только за местечком, пройдя часть дороги, он сел, голод, который дал о себе знать, он удовлетворил хлебом и сыром бакалавра. Первый, который был сухим, когда ему его дали, он бы не откусил, не облив водой, но та, к счастью, нашлась на дороге, и сухарь с солью и сыром хорошо пришёлся по вкусу. Всё-таки их нужно было экономить, потому что он не предвидел, где и как поест, а гроши, которые ему дал Живчак, трогать не хотел. Тем временем солнце начало припекать и, поев немного, Гжесь пустился в дальнейшую дорогу.

В этот день ни одна повозка и милосердная рука не пришли ему на помощь. Должен был идти пешком, напиваясь водой из ручьёв и колодцев, уставший, припадая под ивами и в зарослях у дороги, и так под вечер притащился к костёльной деревне, направляясь прямо к дому священника.

Школы тут никакой не было, деревянный костёльчик, небольшой, старый, дом свящнника под соломой, а вместо священника хозяйничал викарий. Тот сначала сурово и жёстко принял бедного мальчика, называя его бродягой и безумной головой, обзывая его бездельником и т. п., но постепенно, выслушав рассудительные и покорные ответы Гжеся, подобрел, отослали его к старой хозяйке на кухню, а та, хоть также жаловалась на дармоедов и нищих, дала немного остывшей каши со шкварками, кромку хлеба и в сарай на сено отправила гостя спать.

Когда с утра костёльный дед зазвонил на святую мессу, Гжесь тоже пошёл помолиться, а так как попал на пение розанца, он также возвысил голос. Должно быть, он пел от всего сердца во славу Богу, но и пением он также был рад, может, покрасоваться, потому что знал, что голос имеет особенный, чистый, мягкий, проникновенный. Все поворачивали к нему головы.

После богослужения он уже только хотел попрощаться с викарием, когда тот сам его позвал, похвалил прекрасное пение и потянул за собой в дом. Там он заново начал его расспрашивать, усердней, а когда юноша похвалился, что и неплохо умеет писать, и много молитв в Саноке для ксендза и людей набожных перепереписывал, викарий захотел проверить, задержав его на этот день для отдыха у себя. Гжесь не отпирался, потому что, непривычный ещё, чувствовал себя довольно уставшим, и так в этот день, вместо того чтобы идти дальше, сел для викария на выдранной из агенды бумаге каллиграфировать под диктовку апостольские тексты.

Видимо, ксендз не ожидал найти такой талант в мальчике, какой показал Гжесь, и письму удивился ещё больше, чем пению. Хотел его, может, дольше держать у себя, при костёле, но мальчик имел сильное решение попасть в Краков; попрощавшись с ксендзем, накормленный, с удвоенной отвагой на следущий день он пустился в дорогу. Викарий милосердно снабдил его свежим хлебом и куском сыра и рассказал ему так хорошо дорогу до Велички, объяснив, где мог остановиться на отдах и ночлег, что Гжесю уже почти никого спрашивать было не нужно.

Так везло путешествующему Гжесю, что сил хватало, разными удачами; первого дня он чувствовал сильную усталость, но, позже набравшись сил и экономя их, холодными утрами выбираясь в дорогу и отдыхая в полдень, уже почти не чувствовал усталости. Ксендзы никогда не отказывали в ночлеге и в кое-какой еде, хоть некоторые пожимали плечами и улыбались этому его путешествия в Краков, не веря, чтобы подросток мог справиться своими силами, среди большого города, в котором легче было испортиться, чем чему-нибудь научиться. Некоторые советовали заняться ремеслом, не зная, что он был шляхтичем, другие отчитывали за непослушание родительской воле.

Так, испробовав слякоть и бури, грязь и пыль, босым, потому что башмаки его не выдержали путешествия и остатки их нужно было сэкономить для города, доплёлся он наконец до Велички.

Он знал, что оттуда уже до Кракова было недалеко. Город обносили стенами, около которого движения было гораздо больше, чем в Дукли, потому что оттуда неустанно во все стороны вывозили соль и прибывали фуры, чтобы забрать её; зажиточность мещан, разнообразие языков, потому что много сновало немцев и евреев, поначалу лишили Гжеся смелости.

Было некуда направиться, мало кто хотел отвечать, каждый тут думал о себе, а городок выглядел одной большой ярмаркой. В постоялые дворы, которых тут было много, он не смел заходить, потому что там его бы не приняли, а все также ему казались переполненными, поэтому он направился к костёлу, где наткнулся на молодого викария, который его охотно стал опекать.

У Гжеся было такое счастливое лицо, на нём были написаны такая честность и сообразительность, и хотя мужества ему хватало, воспитанный суровым отцом, он умел быть покорным и уважал старших. Добровольное сиротство и любовь к науке, которая выгнала его из-под домашней кровли, каждого подкупали.

Викарий, расспросив мальчика, отвёл его с собой в избу.

Сам сын бедного солтыса, собственными силами дошедший до рукоположения и капелланства, зная Краков и эту молодёжь, которая тиснулась в его школу, ожидая лучшей судьбы, он не удивился Гжесю, не отбирал у него мужества. Он начал только понемногу расспрашивать, что он знал и какую имел голову, а найдя его расположенным сверх ожидания, предсказывал лучшее будущее.

– Бедность уж придёться перетепеть, – сказал он, – но кому Бог дал терпение и выдержку, удачно выпутается…

Столько повозок с солью каждый день едет из Велички в Краков на склад, что дороги спрашивать не нужно. Следуйте за первым встречным возницей и легко попадёте. Прибыв туда, нужно в костёле Девы Марии спросить бакалавра и магистра, никого там не отталкивают.

Господь Бог милосердный… Если бы у Девы Марии тебя не приняли, кроме этой, есть достаточно школ: у Святой Анны, при костёле Божьего Тела, у Святого Флориана, при госпитале Святого Духа…

Он махнул рукой.

– Правда, и бедных ребят, как ты, достаточно, но одним больше, не объешь краковян.

Викарий был так добр к Гжесю, что дал ему переночевать у себя в избе и накормил, как никто ещё. В Величке повсюду было видно великое благосостояние, мещане, рабочие зажиточно и весело выглядели. Правда, что и в постоялых дворах, и в корчмах было шумно, а на улице до поздней ночи слышались крики и пение. Этому также не нужно было удивляться, потому что туда приезжало столько людей: возниц, черни, силачей, чтобы поднимать тяжести, торговцев, перекупщиков, – что спокойно быть не могло.

На следующее утро, после святой мессы, викарий, жалея Гжеся, обеспечил ему повозку, которая привезла сюда купца из Кракова и так пустой возвращалась. Позволили ему присесть сзади, так, что в этот день он уже надеялся быть в Кракове.

С бьющимся сердцем он ждал только, скоро ли покажется город, о величине которого он столько по дороге наслышался, что равно желал попасть в него, как боялся в нём оказаться.

Только тут должна была решиться его будущая судьба.

Путешествие на телеге было, однако, не таким быстрым, как Гжесь ожидал. Купеческий возница ни одной шинки не пропускал, останавливался перед каждым постоялым двором, садился в нём и пил, когда голодные кони, опустив головы, вместе с мальчиком часами должны были ждать. Правда, что, пьяный, он потом стегал их и торопил, но лишь бы въеха показалась у дороги, наровистые кони и он останавливались.

Наконец Гжесь заметил, что пешком бы скорей дошёл, и предположил, что до столицы, должно быть, недалеко. Поэтому, когда возница, ещё раз остановившись в леске, пошёл на пиво, жалуясь, что была невыносимая духота, мальчик попрощался с ним и двинулся пешим, потому что дольше выдержать не мог.

День был прекрасный и светлый, а солнце уже приближалось к закату, когда Гжесь, слезши с воза, по большому тракту пустился к городу, близость которого уже чувствовалась.

Больше прохожих, всадников, телег, нищих, военных людей, слуг, также всё больше зданий и лачуг у дороги, сам тракт, прорезанный колеями, очень испорченный, объявляли людный город…

Было, на что смотреть, чего слушать, но также чего остерегаться, потому что пьяных и дерзких шлялось множество, и драки также среди дороги он должен был обходить.

Таким образом, по берегу, тропинкой, медленно шёл Гжесь, думая, где провести сегодняшнюю ночь… Околица предместья предсказывала плохое, раз в ней было так густо и людно; что же говорить про сам город?

Думая так и не очень спеша, мальчик шёл шаг за шагом, оглядываясь, не сможет ли кого спросить, когда напротив него показались двое подростков, почти того же возраста. Один из них нёс на спине большую связку разных трав, использование которых Гжесь не мог себе объяснить. Это не было ни сено, каким кормят скот и коней, ни трава, какую хозяева для свинарника под заборами вырезают. Было видно больше цветов, чем листьев.

Другой, идущий рядом, немного постарше, также имел в руках связку травы и накопанных кореньев.

Одежда обоих была почти такой же бедной, как у Гжеся: потёртые кубраки, выцветшие шапки; только оба на ногах имели башмаки, и, должно быть, не чувствовали себя тут чужими, потому что весело и смеясь разговаривали, над проезжающими и проходящими придумывая шутки.

Гжесь, может быть, прошёл бы их, если бы в эти минуты их не стала обременять трава; бросив её на землю, оба прилегли отдохнуть подле неё под кустом.

Мальчик, медленно приближаясь, попал в их поле зрения…

Свой своего легче всего везде разглядит… Деревянная мисочка бакалавра, висящая у ремня Гжеся, была как бы знаком, чтобы его позвать.

Собираясь пройти мимо сидящих, Гжесь с ними поздоровался.

Старший, у которого из глаз смотрело своеволие, веселье и смелость, поднял руку и подозвал его к себе.

– Да ты, – сказал он, – идёшь, наверное, в школу?

– А куда же, если не в неё? – отпарировал Гжесь.

– А всё-таки? Откуда?

– Э! Очень издалека!

– Не из татарщины, верно? – засмеялся старший.

– Из Санока!

Мальчики переглянулись… Не много думая, Гжесь, вытерев со лба пот, присел к ним. Оба студента осматривали его с ног до головы, потом младший сказал:

– Босой!

– А ты-то в жёлтых башмаках сюда пришёл? – прервал старший и обратился к Гжесю:

– Знаешь хоть алфавит? – спросил он.

– Не бойтесь, я уже и Доната вкусил и из партесов пою, и с пером обхожусь, как надлежит, – сказал Гжесь с некоторой гордостью.

– Да что ты! – рассмеялся старший. – А чему ты думаешь тут учиться?

– Всё же ещё много можно найти, прежде чем стану бакалавром или магистром, – смело ответил Гжесь.

– Хо! Хо! Высоко смотрит босоногий! – сказал другой.

Все смеялись и Гжесь с ними.

– Это Господь Бог мне вас в добрый час вас послал, – произнёс он через мгновение. – Не откажите мне, глупцу, что ни города, ни людей не знает, в помощи и совете.

Старший начал смотреть в его глаза.

– Пойдёшь с нами, – сказал он, – пользы от нас не много, но пёс и мухе рад.

– Пригодитесь мне, лишь бы хотели, на очень многое, – отпарировал Гжесь, – а Бог вам воздаст.

Затем старший взглянул исподлобья.

– Прежде чем Господь Бог рассчитается с нами, если ты нам так велишь подать пива или подпивки, не помешает… Есть за что?

Гжесь сильно зарумянился, потому что лгать не хотел, а единственных грошей, какие у него были от Живчака, ему было очень жаль.

– Всё моё состояние – два гроша в кошельке, – сказал он, вздыхая, – для себя бы к ним не притронулся, наверное, но для вас…

Старший нахмурился.

– За подпивок, это пойло, не заплатишь много, а знакомство облить нужно… Когда придёшь в школу, тебе и так придёться сменить свой скарб и заплатить, чтобы тебя приняли в стадо… Пусть будет тут начало…

Рад не рад Гжесь из узелка у рубашки достал один грошик и старший пошёл с ним в ближайшую шинку за пивом, обещая принести сдачу.

Оставшись один на один с младшим, Стременчик спросил, для чего они собирали траву и куда её несли.

– Не такой это лопух и дряная травка, как тебе кажется, – отвечал мальчик, смеясь. – Знай, что это всё пригодится для лекарств и здоровья человеческого, когда ксендз каноник Вацлав, для которого мы собираем цветы и корешки, приготовит их должным образом. Он показал нам, какие растения ему нужны, и для него мы их выкапывали и собирали. Есть такие, у каких сам цветок велит отрывать, у других корешки выкапывать, у иных одни листья обрывать.

Тут мальчик начал из кучки растений вытаскивать, что нёс, и показывать удивлённому Гжесю.

Тем временем старший, имя которому было Дрышек, вернулся с пивом и деньгами, оставшиеся динары верно отдал Гжесю. Сели пить пиво и разговор продолжился дальше. Поначалу они, уже знающие студенты, пренебрегали этим пришельцем, особенно потому, что он пришёл из столь затерянного края, как Санок, но когда узнали его ближе, старший смог его оценить. Спросили о письме, поэтому Гжесь, не хвастаясь, признался, что на него возлагал большую надежду.

Оба студента, которым письмо было не по вкусу, потому что над ним нужно было долго просиживать, говорили, что ему не завидуют в этом умении.

– То, что ты хорошо пишешь, не открывай; если это правда, что санокское письмо хорошо, то в Кракове также не хуже будет, – сказал старший. – Магистры и бакалавры, когда только узнают, что у тебя резво перо в руке ходит, покоя не дадут, чтобы ты им Донатов и Александров или Присциана переписывал… Замучают тебя у пюпитра и учиться не дадут.

Гжесь на это не отвечал, они не сидел уже долго, потому что наступал вечер; таким образом, допив пиво, которое их подкрепило, забрав траву, пошли они дальше в город. Таким образом, Гжесь попал в него не один и под опекой ровесников, что добавило ему смелости.

Когда наконец показался их глазам Вавель, возвышающихся на высокой горе, башни костёлов, стены города и ворота, и мощные башни, и дома в зелёных садах, широко разбросанные, мальчик не мог удержаться от восклицания, снял шапку, перекрестился и начал молиться.

Его охватил страх…

Сначала Дрышек и Самек над ним смеялись, но и им пришло в голову, как они первый раз сюда попали, дрожали и плакали, усомнившись в себе…

Большая крепость, которая была перед мальчиком, не шла ни в какое сравнение с тем, что он видел в своей жизни, с бедным Саноком, с городами побольше, Дуклей и Величкой, которые казались маленькими рядом с этим гигантом в каменных доспехах, угрожающий башнями.

Уже издалека этот город громко дышал и, словно уставший, выделял дым и пар… Вечерние колокола отзывались над ним жалобно и весело… Взмывающие в небо колокольни и бышни, казалось, стоят на страже и смотрят вдаль. Тракт под вечер, чем ближе к воротам, тем был более полон.

– Что вы со мной сделаете? – спросил их Гжесь. – Как думаете? Где мне ночлега просить и постоялый двор искать?

– На эту ночь, – сказал Дрышек, – пожалуй, где-нибудь монахи примут, но и у них всегда битком. Я имею угол у мещанина, но там второго места нет, а если бы было, мой старик так сразу незнакомца не впустил бы.

– Я, – сказал Самек, – ночую в каморке у ксендза Вацлава, за что ему должен служить. Тот тоже лишь бы кого не примет, а под ночь разговориться с ним нелегко… Многим студентам негде голову положить, и спят под стенами и в пустых сараях… Весенняя ночь длиться недолго, хоть бы ты её где-нибудь на земле провёл.

– А где я вас завтра найду? Я, что не знаю города? – откликнулся Гжесь.

Самек подумал.

– Иди за мной, – сказал он, – на улице св. Анна я знаю площадь, где дом строят. Стоят там доски, опёртые на забор, под которыми на траве как во дворце будешь спать, а завтра я тебя там найду, или ты меня около школы св. Анны.

Разговаривая так, они обогнули ворота и Гжесь оказался на улицах, среди которых и лучше знающему город в сумраке нелегко было ориентироваться. Он бы заблудился, если бы Самек не взял его с собой, но должен был взять на себя коренья и зелень Дрышка и нести их за ним, потому что старший имел приют около Девы Марии у мещанина.

Когда они шли так по улицам всё дальше и вглубь города, Гжесь не мог насмотреться на то, что ему попадалось, и неустанно спрашивал Самека, который, смеясь, объяснял ему каждую вещь, полуправдой, полушутя. От внимательного мальчика ничего не ускользнуло и не было потеряно.

Он много разглядывал и был уверен, что нескольких дней хватит на то, чтобы не чувствовать себя здесь чужим…

По дороге к дому ксендза Вацлава, каноника краковского, Самек показал товарищу тот забор и доски, под которым он должен был спрятаться на ночь… Но случилось иначе.

Накопанные травы и коренья Самек не мог все отнести в каморку каноника, Гжесь нёс их за ним. Жильё ксендза Вацлава было на втором этаже. Они вошли уже на тёмную, неудобную лестницу, не зная которой, Гжесь должен был осторожно ощупывать и хорошо держаться за поручни, когда, услышав неспокойный шелест, вышел со светильником священник.

Он собирался уже, наверное, побранить запоздавшего посланца, когда в то же время на глаза ему попались и травы, ароматичесий запах которых до него доходил, и красивое лицо незнакомого мальчика с любопытными чёрными глазами.

Он сначала нетерпеливо подошёл к цветам, которые с явной радостью схватил в руки, начал рассказывать, где и как их сложить, потом обратился к Гжесю:

– А ты откуда?

Прежде чем мальчик придумал, что ответить, Самек уже с детской болтливостью рассказывал о встрече на дороге, а ксендз, приблизив светильник к лицу Гжеся, с интересом к нему приглядывался.

– Ну, и что же ты думаешь? Где будешь ночевать? – спросил каноник.

– Под досками, – смело ответил прибывший.

Каноник пожал плечами и повернулся к Самеку.

– Возьми его на этот раз к себе, – сказал он, – места нет, тесно, но его так прочь выбросить не годиться, только, чтобы никакого своеволия не было.

Он погрозил пальцем. Гжесь, не бросив своего груза, приблизился, чтобы поцеловать его руку. Отворили дверь каморки, в которой должны были сохнуть растения. Каноник вошёл туда, чтобы проследить за их раскладкой, и рад был, что Гжесь обдуманно помогал в этом. Его, видно, поразила физиономия бродяги, потому что не достаточно, что позволил ему ночевать у себя, но позвал его в свою комнату на допрос. По нему можно было узнать учёного тех времён, когда жадные до знаний люди хватали всё, что могло их привести на дорогу новых открытий, либо для того, чтобы убедиться в правдивости легенд, содержащихся у старинных писателей. Каморка была завалена книжками, разной посудой, костями, остатками животных и незнакомыми предметами, которые пробуждали у Гжеся уважение и интерес. Он остановился вдалеке, покорно у порога, сделав большие глаза.

Каноник с заинтересованностью слушал его повесть, хотя похвалить не мог сопротивление родительской воле. Упрекнул за это мальчика больше по обязанности, чем из убеждения.

– Наука, дитя моё, – сказал он в конце, – прекрасная вещь, но ars longa, vita breris, это значит, что для науки жизни не хватит, и не каждому дано пробиться к святыне мудрости, а каждый может и должен быть честным человеком. Да, наука – вещь хорошая, но и плохой быть может, когда опьяняет и в гордость вводит. Иди спать и отдохни, а завтра подумаем о тебе.

Самек почти завидовал, что Гжесю так повезло… Итак, они молча пошли спать, и хотя бедному путнику о чём думать, молодость победила, и, едва оказавшись в кровати, крепко заснул.

Утром разбудил его Самек. Ибо каноник вставал рано…

Гжесь вместе с товарищем пошёл на мессу в костёл Св. Анны.

Там он неожиданно попал в группа своих будущих товарищей, которые также пришли на утреннее богослужение. Он остановился сбоку, не смея к ним присоединиться, а глаза всех направились на него. Он выдержал эти насмешливые и не слишком дружелюбные взгляды.

Он выглядел бедно и рвано, но этого не стыдился. Другие также не лучше были одеты. Многие имели рваные башмаки, залатанные куртки и кубраки, небелённые рубашки и похудевшие лица. Почти у всех, однако, из глаз била отвага, примирение со своей судьбой, какая-то уверенность, которой Гжесь не имел ещё.

Во время мессы студенты начали петь благочестивые песни, хорошо известные Гжесю, не считал за грех и он возвысить голос. Быть может, что он и тут рассчитывал на это своё пение, прославленное в Саноке. На него действительно оглядывались, но и другие пели не хуже и опытней, и красивый его голос заглушали.

Этих бедных ребят была приличная кучка, они были такого разного возраста, что у некоторых уже были усы, взрослые стояли рядом с малолетками, которые им не доходили до пояса.

Смелое выражение лица этих старших доказывали, что они тут, должно быть, предводительствуют. Гжесь знал из опыта, что чужаки должны расплачиваться шишками и послушанием, был к этому приготовлен. Впрочем, деньги, полученные от Живчака, были уже на то предназначены, чтобы отворотить первую бурю.

При выходе из костёла студенты его сразу окружили, но Самек им что-то шепнул, и они дали ему вернуться к канонику, который объявил, что поговорит с Гжесем, и отчасти обещал ему свою опеку. Таким образом, этот первый тяжёлый час был отложен.

Ксендз Вацлав возвращался домой, а Гжесь шёл следом за ним.

III

Добрый час стоял любопытный Самек перед дверью каноника, настораживая уши, чтобы услышать его разговор с Гжесем, но то ли дверь была толстой, то ли голоса слишком тихие, он не много уловил. Беспокоился только о том, что расспрос продолжался слишком долго.

Зная Гжеся и его таланты, легко было угадать причину. Бедняга хвалился письмом, ксендз не хотел верить в этот преждевременный дар лёгкой каллиграфии. Посадил мальчика для испытания, а Гжесь с ним прекрасно справился.

По образцу литер в рукописи, ему показанных, он очень ловко нарисовал их несколько раз, ксендз Вацлав сильно удивился, но не хотел показать мальчику, как его обрадовало это открытие, не хотел вводить в гордость, холодно похвалил. Обещал себе воспользоваться этой особенной одарённостью.

Неколько ответов на заданные вопросы из Доната и Грамматики доказали если не большие знания, то рассудительность мальчика, которая много обещала. Всё это тянуло каноника взять Гжеся на свою службу, но двоих держать не мог, а Самека прогнать так не хотел, ради собственного удобства.

Таким образом, общими словами рекомендовав мальчику в необходимости обращаться к нему, он отправил его с тем, чтобы держался школы Св. Анны, в другой месте не искал помещения.

– А теперь первое для тебя, – добавил он, – раз ты должен жить на милостыню, – направиться к отцу нищенствующих и сдаться под его власть.

Сказав это, каноник открыл дверь и хотел позвать Самека, а это случилось так неожиданно, что мальчик едва смог отскочить от двери, чтобы не быть пойманном на месте преступления. Прибежал испуганный Самек.

– Иди с ним к Pater mendicantium, – сказал каноник, – скажи ему, что я его прислал и он должен ходить в школу при соборе Св. Анны. Пусть запишет его и назначит, где ему милостыню собирать.

Получив этот приказ, добавленный проводник вместе с Гжесем сбежал по лестнице с кислой миной.

Он боялся конкурента.

Едва оказались внизу, когда Самек, не видержав, крикнул, сердясь, вчерашнему приятелю:

– Ты! Подлиза этакий! Уже к канонику подольстился! Но смотри, если он ради тебя меня прогонит, изобьём так, что с жизнью расстанешься! Нечего здесь пастись.

Гжесь слегка побледнел.

– Чего ты от меня хочешь? – сказал он. – Я не думал подлизываться твоему канонику и места твоего не занимаю. В школе для всех его достаточно.

Говоря это, Гжесь хотел его оставить и идти уже один, когда мальчик сдержался и взял его за рукав.

– Пойдём со мной, – добавил он, – каноник велел отвести тебя к патеру, но помни!!

Он погрозил ему.

Того отца нищенствующей молодёжи звали Журавком, жил он с тыла домика на Кнонной улице, а был это парень уже взрослый, усатый, и не только студенты, но и мещанство его боялось.

В двенадцати тогдашних костёльных школах находилось по меньшей мере около тысячи бедных ребят, остающихся под властью патера. Все они были готовы по его кивку, и никто порядка среди этого своевольного сброда сохранить не мог, кроме него.

Он один имел право хлестать, надевать железный ошейник или сажать в карцер, а неисправимых выгонять из города.

Журавеку, наверное, было лет тридцать, элементарную школу он давно закончил и забыл, чему в ней учился, сам не знал, как во время какой-то разборки на еврейских похоронах получил власть над бедными учениками, а так как был энергичный и суровый, присвоенную власть оставили при нём.

Ходил Журавек, по обычаю века, в одежде клирика, вроде бы духовной, но об этом сане вовсе не думал, не думал и о будущем, потому что ему с тем отцовством убогих очень хорошо было.

Евреи ему платили для мира, чтобы студентам не позволял над ними издеваться, мещане также его угощали, чтобы следил за порядком среди ребят, потому что старшие не раз устраивали драки с ремесленной челядью и один Журавек мог их в дисциплине и кулаке, как говорил, удержать.

Хоть он ходил в чёрном убранстве клирика, фигуру имел вовсе не духовную и больше выглядел слугой или городским чиновником.

Учащимся было не разрешено носить какое-либо оружие, и духовному облачению оно не подобало, но смотрели сквозь пальцы на то, что Журавек всегда ходил с обушком либо даже кордом под полой. Они были ему нужны, потому что поссорившихся часто голыми руками разорвать было нельзя, нужно было бить палкой либо мечом плашмя.

Широкоплечий, высокий, костистый, с низким лбом, с впавшими глазами, с лицом всегда нахмуренным и насупленным, Журавек нагонял на детей страх. Голос также имел такой, что, когда кричал на рынке, его почти у Флорианских ворот было слышно.

Он ходил важно, не спеша, но, имея длинные ноги, всегда догонял того, кого схватить было нужно.

Где подкреплялся и чего одевал, знал только он один, не столовался нигде, а голодным не был, а пива, которое любил, хватало. Кормили его и поили все, начиная от евреев до духовенства.

С подчинённой ему молодёжью он обходился не мягко, утверждая, что эти вши (так неприлично выражался), съели бы его, если бы их не кормил. Доброго слова он не сказал никогда никому, а редко, какие волосы и уши остались перед ним целы.

Его принцип состоял в том, что надо было при первой встрече вызвать страх, потому что иначе послушания удержать нельзя. Не делал никому поблажки, и знали, что с ним не до шуток. Самек не предостерегал Гжеся о том, что ждало его у Журавка, уже был зол на него и желал ему, что миновать не могло: чтобы патер поставил его на место.

Они входили в Канонну, когда Самек заметил выходящего из своей каменицы Журавка, с румяным лицом и обухом в руке.

Поэтому он побежал вперёд, чтобы выполнить посольство каноника, и, показав Гжесю патра, сам дал стрекоча.

Журавек стоял хмурый, ожидая обещанного студента, начал строго его расспрашивать. Гжесь, хоть встревожился, не чувствовал себя виноватым, отвечал смело, патер ещё сильней насупился, слушая.

– Кто не слушает отца, мать, должен слушать бычью кожу! – воскликнул наконец Журавек. – Понимаешь ты это?

Гм? Ты сбежал от отцовского ремня, но у меня также есть дисциплина и я не жалею её!

Мальчик молчал, опустив глаза…

Последовали вопросы и ответы, принимаемые насмешливо, и после повторяемые угрозы… В конце, побранив Гжеся без вины, Журавек повёл его за собой, чтобы указать ему те дома и улицы, на которых разрешено было просить милостыню.

– А если тебя где-нибудь в другом месте поймают мои старые студенты, – добавил он, – такие получишь побои, что до судного дня будешь помнить.

Обхождение было такое суровое, что встревоженный Гжесь онемел.

Бороться с голодом и недостатком он готов был всегда, но со злой волей не имел силы.

Журавек, не в силах добиться от него ни слова, заметил, что испугал мальчика достаточно, забормотал что-то ещё, погрозил и с ворчанием его отправил.

Гжесь стоял ещё на месте, на котором его бросил патер, когда ему по счастливой случайности навязался вчерашний Дрышек, который ничего о его судьбе не знал. Он сразу его узнал, а вероятно, вчерашнее пиво дружески его к нему расположило.

– Как у тебя дела? – спросил он.

Гжесь начал ему рассказывать.

Он не скрывал того, что много потерял из вчершней отваги, и хотя каноник снисходительно его принял, патер за Божье создание его не считал.

Дрышек рассмеялся, пожав плечами.

– Не бойся, – сказал он, – он больше бурчит, чем кусает, а лишь бы ты со студентами познакомился и с ними держался, не сделает тебе ничего. Что иногда за волосы схватит, либо за ухо покрутит, это у нас хлеб насущный, от этого люди не умирают.

Дрышек сразу предложить помочь познакомиться со старшими студентами костёла Св. Анны.

Обычаи и у бедных студентов уже в то время в подражание традициям высших школ, хоть тайно и украдкой, каждого нового пришельца вынуждали откупиться от пыток, которые под предлогом обтёсывания неучей устраивали новичкам.

Бедные студенты имели даже такую гостиницу, в которой жертвенным козлам, прибывшим, отпиливали рога и отрезали нескладные брусья, чтобы приобрели хорошие манеры.

В Гжесе объявление об этих обрядах пробуждало страх и отвращение. Он начал упрашивать Дрышека и готов был все деньги отдать ему на угощение, лишь бы избавиться от отпиливания и обтёсывания.

Мальчик, взяв деньги, придал ему смелости, сказав, что не даст его обидеть, и всё пройдёт легко.

Очищение должно было пройти вечером… Ещё нужно было идти к прецептру (учителю) нищенствующих и этому также представиться. Дрышек указал место и час. Они расстались, откладывая на вечер вторую встречу.

Несчастный, голодный, уставший, Гжесь в конце концов должен был подумать о себе, и, наткнувшись на то схоронение под досками, съел там остатки хлеба и сыра.

Усевшись там, он грустно задумался; та жизнь, которую желал, начиналась сурово и грозно. На самом деле, было это только начало, но оно не пророчило лёгкого пути.

Отступать уже было не время…

Он чувствовал, что в Самек уже стал его врагом, а ужас, какой пробуждал отец, тут чужой пробуждал в нём. Он помолился, вытер слёзы, посидел в укрытии и в конце концов из него выбрался.

Ещё в этот день ему предстояло познакомиться в гостинице с товарищами и зачислиться в эту группу, послушной частью которой должен был быть.

Дрышек был ему немалой помощью. Он устроил так, чтобы старшим больше осталось пива, что младших в гостиницу не звали. Окончилось несколькими толчками, лукавыми вопросами, лекцией о том, как нужно было держаться группы, и хоть бы тебя жарили и варили в смоле, никому не говорить, что делалось в школе. Пиво и братские поцелуи докончили обряд, после которого Гжесь вздохнул свободней.

Самек, который не появился на очищении, добавил от себя предостережение, что если бы, упаси Боже, подлизывался к канонику и выгнал его из каморки, пусть лучше потом выезжает из города.

Гжесь как-то почувствовал себя смелей.

– Слушай-ка, – сказал он, – я к ксендзу канонику сам не напрашивался. Ты привёл меня к нему… Не буду утаивать, что он велел мне показать, как я пишу, и почерк ему понравился. Если он мне потом за опеку надо мной прикажет переписывать, разве я буду в этом виноват?

– А я тебе только то скажу, слышишь, – прервал Самек, – что если он меня выпихнет, я на твоей спине буду искать мою потерю!

Гжесь молчал.

– Не пойду к нему, пожалуй, пока сам меня не позовёт, – сказал он через минуту.

Старшие спросили о чём-то другом, а Самек, бормоча, пошёл в угол. До сих пор Гжесь не думал о ночлеге; или снова под доски влезть, или куда-нибудь под паперть втиснуться казалось ему лёгким. Тем временем подошёл час просить вечернюю милостыню, голод докучал, и нужно было первый раз идти от двери до двери с мисочкой.

Дома были ему указаны, он хорошо их помнил, но кто в них жил, и какой его там, незнакомца, ждал приём? Только Бог знал.

С бьющимся сердцем, отстегнув свою мисочку от пояса, он постучал в дверь первого дома… но так робко, что никто его не услышал, долго ждал, второй раз ударить не смел, и ушёл с пустой миской.

На пороге другого дома стояла, смотря на это, женщина средних лет, держа за руку маленькую девочку.

Мещанка была нарядная, пышная, белая, в блестящем чёлке на голове, в свежей шали, с ясным и весёлым лицом. Девочка, быть может, восьми лет, похожая на неё, смеющаяся, топающая ножками, также ярко наряженная, вместе с матерью издалека глядела на Гжеся, и когда он в свою очередь приблизился к ним, снимая шапку и показывая пустую мисочку, женщина наклонилась к нему, потому что стояла на высокой ступеньке, и, желая лучше к нему присмотреться, взяла его за подбородок.

Красивое личико мальчика с чёрными глазами поразило её и пробудило сострадание.

Прежде чем он отозвался, она начала говорить живо ломаным языком, по чему Гжесь понял, что она была родом немка.

– А ты откуда? Ещё никогда тебя тут не было…

Маленькая девочка, смеясь, дерзкая шалунья, тоже приблизилась к Гжесю и, подражая матери, пухленькой лапкой схватила его за подобородок. Мальчик, увидев эту белую ручку ребёнка тут же у своих губ, поцеловал её, что вызвало в девочки громкий смех.

Глаза матери засветились.

– Кто же ты? Говори!

Прежде чем Гжесь нашёл, что ответить, мещанка, подумав, кивнула ему и повела за собой в дом. Удивительно красиво и чисто показалось там Гжесю. В комнате, в которую вошли из сеней, светились дерево и латунь, олово и стекло, как бы только что вышли из рук мастера. Какой-то здоровый и приятный аромат наполнял помещение.

В нескольких словах, начиная с поклона, мальчик начал рассказывать о себе. Не замечал он того, что на лавке в углу, над приличной кружкой, опираясь на оба локтя, сидел молча мужчина и тоже прислушивался к рассказу.

Гжесь не помнил собственной матери, женщин видел мало, и то таких, которые не любили детей и строго с ними обращались; мягкий голос и выражение лица матери и ребёнка отворили ему сердце, изъяли из него чувства и слова совершенно отличные от тех, которыми объяснялся с другими людьми. Он пожаловался на свою долю.

Он был один, над ним Господь Бог на небе, на ночь не имел крыши над головой, хлеб должен был выпрашивать у милосердных людей.

Мещанка слушала, даже девочка, казалось, его понимает и сострадает ему. Более того, сидящий над кружкой полный мужчина дивно забормотал и произносил что-то непонятное.

Гжесь ещё стоял со своей мещанкой, когда позвали слуг.

Девочка отошла от матери и, спеша, побежала и принесла горшочек, из которого, велев сесть на лавку, дали мальчику есть клёцки с молоком, которые ему очень понравились. Мать, ребёнок и толстый мужчина, сидящий в шапке за столом, с какой-то радостью присматривались к кушающему мальчику.

Мещанка постоянно его спрашивала, а осмелевший Гжесь весело рассказывал о себе. Девочка, не очень говорившая по-польски, иногда спрашивала мать объяснить то, что мальчик говорил о себе.

Всем явно было жаль бедного. Когда дошло до вопроса о ночлеге и Гжесь начал рассказывать о своём приюте под досками, мещанка заломила белые руки, а толстый молчаливый человек из-за стола что-то по-немецки забормотал и, казалось, советовался с женщиной.

Наконец Гжесь доел и, красиво поклонившись, хотел поцеловать женщине руку, когда та его остановила.

– Не может быть, чтобы ты так на дворе спал, – сказала она. – Господь Бог тебя к нам прислал, нужно тебе помочь.

У нас есть пустая каморка, где можешь переспать, пока не найдёшь себе места получше.

Мальчик не знал, как благодарить. О нём сразу позаботились. Девочка также, а может, больше, чем мать. Его проводили в ту каморку в тыльной части дома, в которой стояло несколько пустых бочек, и кнехт немец, приземистый, карликовый, постелил ему в углу соломы.

Комнатка была, правда, темноватая, с одним маленьким окошком за частой решёткой, без двери, но воздух был мягкий и для спальни угла получше не мог мальчик пожелать.

Поэтому он благодарил Бога.

Сон наступил быстро, и хотя с ним прилетели также дивные сны, в которых его донимали студенты, Гжесь проспал до утра, и как только во дворе началось движение, был на ногах.

Старая служанка, увидев, что он входит, по поручению своей госпожи дала ему ещё кусочек хлеба с сыром, и напомнила, чтобы смело приходил на ночь.

В костёле Св. Анны Гжесь не застал ещё никого, кроме дедов, которые подметали и наводили порядок, поэтому он терпеливо ждал на пороге. Позвонили на мессу и начали появляться дети; хотя он уже вчера был принят в группу, не обошлось без задеваний и колкостей, без вопросов и смеха. Краковским бедным студентам этот бродяга из Санока казался босяком и неучем. Поэтому над ним издевалсь, что он терпеливо сносил.

Он встал уже на святую мессу в шеренгу с другими, но в конце, как пришедший позже всех, с малолетками, которые были не более сострадательные, чем старшие.

С мессы все пошли прямо в школу, которая была разделена на несколько частей, а Гжеся едва приняли в самую последнюю.

Вошёл с тростью учитель, увядший старина, со стиснутым беззубым ртом и впалыми щеками. Сосновая кафедра с пюпитром, на которой он сидел, была так установлена, что по обеим её сторонам размещались лавочки, а на них студенты. Гжесь едва втиснулся на последнюю. Учёба началась с молитвы, после которой, бросив взгляд на учеников, старый сениор Бласиуш увидел незнакомого Гжеся. Его вызвали на середину. Товарищи готовились высмеять неуча, но саночанин вышел смело.

Тогда Бласиуш, велев ему подойти ближе, начал расспрашивать. Сначала оказалось, что мальчик умел читать и писать лучше, чем кто-либо здесь ожидал. Дошло потом до Доната и Пристиана, которых Гжесь уже несколько раз переписывал и знал expedite, и из грамматики вышел победителем.

Сильное удивлением выразилось понурым молчанием. Сениор ещё сильней закусил губы. Дистихи Катона, которыми мальчик предложил порисоваться, окончательно пришибли его товарищей.

Нельзя было сказать иначе, только то, что для своего возраста бедный Стременчик был чудесным ребёнком. В ребятах пробудилась зависть, они готовились высмеять его.

Только учитель не показал по себе удивления; проэкзаменировав мальчика, он велел ему сесть и, поглядывая на него с интересом издалека, взялся за других. Гжесь был настолько сдержан, что вовсе не показал гордость от победы, а на лекции сениора внимательно навострил уши. Этим заручился его поддержкой.

Час учёбы прошёл с обычными эпизодами наказаний, отчитывания и повторяемых лекций, а когда дети собирались расходиться, Бласиуш дал знак Гжесю задержаться. Погладил его по голове, похвалил, и отправил с тем, что обдумает назавтра, где его посадит, и чего ему велит учить.

Когда Гжесь вышел, стоявшая на дворе толпа уже иначе его приветствовала. Не насмехались над ним, но явно ему завидовали. Самек косо на него посмотрел.

Он имел поручение от каноника Вацлава привести его с собой к нему. Теперь уже не угрожал ему, только кисло и вздыхая он роптал на свою судьбу, будучи в постоянном страхе, как бы его пришелец не вытеснил его из каморки каноника.

Мальчик его успокоил, как мог и умел, заверяя, что ничьим уроном не хотел бы воспользоваться, и занять его место. В приюте он также уже не нуждался, потому что ему его Провидение чудесным образом обеспечило.

Ксендз Вацлав принял его с большой добротой, расспрашивая о школе и каковы были его успехи. Гжесь был очень смел с добрым старым ксендзем и рассказал ему всё, что с ним приключилось, а каноник всё время только повторял:

– Господа Бога благодари, Господа Бога благодари, а гордость не подпускай к себе.

Поскольку вчерашняя проверка письма получилась такой удивительной, что каноник не хотел верить в необычайную каллиграфию ребёнка, в этот раз уже приговил бумагу, чернила, перья, образец и, встав за Гжесем, велел ему на своих глазах переписывать молитву, привезённую неким путником из Иерусалима.

Она не была длинной, но тот, что её каллиграфировал умелой рукой, не жалея чернил, хвастаясь различными выкрутасами, делал её как бы картинкой для демонстрации.

Гжесь такой элегантности отродясь не видел, долго сначала присматривался, но в себе не сомневался. Взялся сначала за столбцы, которые облегчали написание, потом слегка обозначил места, которые нужно было оставить для красных литер, наконец, перекрестившись, сел за работу.

Рукопись была довольно старая, поэтому тем более отчётливая, потому что в XV веке уже писали менее красиво и не так отчётливо, а сокращения прибавлялись. Поэтому Гжесю легко удалось повторить, что имел перед собой. Этого было вместе около десятка недлинных виршей. Около Amen пишущий наплёл линий, будто бы подражая веткам с листьями, что могло показаться самым трудным, а Гжесь и из этого вышел победителем, потом, взяв красные чернила, очень ловко подписывал красные линии.

Каноник, смотря, держался за бока, зажмурил глаза и бормотал:

– Хват! Ловок!

Затем он вдруг спросил:

– Много тебе лет?

– Двенадцать полных.

– Mirabile! – забормотал ксендз Вацлав, беря в руки молитву. – Учись, учись, хлеб иметь будешь.

Он не смел его сразу за работу запрячь, но за молитву дал ему несколько монет и велел давать знать о себе.

– Учи латынь, – добавил он, – будешь человеком!

Изба ксендза Вацлава была полна рукописей, поэтому он взялся показывать их Гжесю, одну за другой, всё более красивые, побуждая и его стремиться к такому превосходству.

Но тут уже были и такие, за которые мальчик вовсе не мог браться, потому что и первые их страницы, и заглавия, и корочки были чудесно разрисованы красками, как бы в живые цветы, а большие литеры были так искусно построены, что в них размещались целые картинки… Бога Отца со Святым Духом, держащего сыновний крест на лоне, Благовещение Богородицы, Успение, Сошествие Святого Духа и т. п.

Гжесь восхищался тем искусством, с каким миниатюристы всё это так красиво умели помещать в маленьких размерах, придавая жизнь мелким фигурам. Кроме того, не меньше было мастерства в золочении и раскраске цветов и таких животных, каких живых никогда человеческий глаз не видел.

Из этой красоты Гжесь только понял, как много ему не хватало, чтобы мог называться каллиграфом, и даже в душе должен был признаться, что так рисовать никогда не сможет.

Это, однако, не оттолкнуло его от работы. Так этот день прошел частью у каноника, потом со студентами, у Самека, а когда приближался вечер, хоть с некоторой тревогой, побрёл Гжесь к дому немца.

Он знал уже, что его звали Бальцером, что считался богатым, а люди о нём говорили хорошо. Он торговал локтёвыми товарами, имел магазин на Сукенницах и был выбран членом городского самуправления. Несмотря на то, что был немцем, Бальцер, давно тут поселившись, привязался к стране, а жена и единственная дочка научились немного говорить по-польски.

Он стоял за то, чтобы овладеть языком, и сам говорил на ломаном польском.

Гжесь ещё был далеко от дома Бальцера, когда заметил, что девочка выглядывала из двери на улицу, точно его ожидала. Узнав, она побежала к матери, и когда он появился на пороге, сама уже подняла горшочек, прикрытый хлебом, улыбаясь ему.

Бальцера, который вчера сидел за столом, в этот день не было, только жена и слуги. В то время, когда студент ел, маленькая Лена встала возле него, опёрлась на лавку и заговаривала с ним, пока не начал с ней беседу.

Ребёнок был такой же умный, как и красивый, весёлый, смелый и говорливый. Он щебетал по-польски не хуже матери и этим языком рисовался перед Гжесем. Мальчик должен был из соображений матери развлекать её, пока не сделалось темно и вернулся Бальцер, а ему позволили уйти в каморку.

Такое было начало студенческой жизни Стременчика.

Чрезвычайные способности очень скоро позволили ему отличиться и занять место в школе среди самых старших, и быть даже помощью учителям. Ему предсказывали большое будущее, тем паче, что был смиренным и городость не проявлял.

Он очень хорошо чувствовал, что ему оставалось выпить целое море науки, что стоял только у берегов. Он достигал мыслью до тех вершин, которых хотел добиться. Ребята, что ему завидовали в начале, посмеивались и были рады вредить, прибегали теперь к его помощи, в которой он им не отказывал. Однако мало кто из них был ему благодарен, был он у них солью в глазах, потому что сениоры другим на него указывали и хвалили.

Хоть он не хотел быть бременем для Бальцеров, так сложилось, что уйти ему уже не дали. Старику он писал счета, а Ленка выпросила, чтобы учил её польскому, чего хотели и мать, и отец. Каморку очистили от бочек, приделали к ней ставни и из неё вышла неплохая комнатка, в которой нашлись стол и лавка.

Ксендз-каноник Вацлав, пользуясь также Гжесем, которого очень полюбил, дал ему старую рубашку и поношенную одежду, которую портной переделал в такую красивую, что ей студенты завидовали.

Бальцерова и Ленка втыкали ему разные лоскуты, украшая его, и всё больше к нему привязывались. Гжесь ещё учил дочку подле матери польскому языку, а оказалось, что сам неожиданно этим воспользовался, потому что, помимо своей воли и ведома, начал лопотать по-немецки. У него была отличная память и лёгкость восприятия, так что не прошло и года, а уже мог разговавривать по-немецки.

С латинским также шло бойко и, пройдя дистихи Катона, дальше уже Гжесь начал вкушать риторику, делая в ней быстрый прогресс. В пении, для которого имел голос и особенный слух, он преуспел среди студентов и оставался при канторе, муштруя младших.

И там удивлялись и любовались его дискантом, когда при цитре пел песни.

Год пролетел как молния… не изменилось ничего, кроме того, что Гжесь стал более уверенным в себе, а того, чему он жадно учился, не хватало ему. Он хотел бы побыстрее пройти это расстояние, которое другие кропотливо проходили, но учителя сами сдерживали его и тормозили эту юношескую прыть.

Рос мальчик также как на дрожжах, а что у других годы часто отнимают детскую красоту и из красивых подростков делают обычных людей, ему возраст помогал и для удивительно прекрасного развития. Это вовсе не вредило, потому что эта бренная телесная красота, хоть длится столько же, сколько цветок, и немного, кажется, значит, всё-таки сердца и глаза похищает, приобретает уважение, предупреждает хорошее и помогает в жизни.

Гжесь становился всё более красивым, а лицо, тёмные глаза которого смотрели разумом, имело какое-то очарование, силе которого никто сопротивляться не мог. Баловали его у Бальцеров, любили везде, приглашали с цитрой на застолья, чтобы пел, охотно одаривали. Всего ему было вдоволь.

Особенно мещанин, жена его и Ленка привязались к студенту так, что он стал их домочадцем и точно принадлежал к семье.

Деревянную мисочку Рыбы он мог поставить на полку, потому что в ней вовсе не нуждался. Как-то невзначай дошло до того, что ему за столом сохранили место, а когда запаздывал, оставляли еду.

У ксендза Вацлава он всегда проводил какой-нибудь час за пюпитром, что-нибудь ему переписывая, поэтому он привыкал к всё более новым почеркам, приобрёл ещё больше опыта и не только копировал то, что ему дали, но стал так подражать почеркам, что его текст от оригинала отличить было невозможно.

Упёршись, даже трудные и заковыристые нотариальные знаки в документах он так перерисовывал, что те, что их ставили, со страхом разглядывали их копии и криво смотрели на мальчика, который, если бы не печати, каждый акт мог так подделать, что самый опытный глаз фальшивку бы не открыл.

Гжесь, однако, вовсе о плохом не думал и показывал это искусство только, чтобы пощеголять.

На второй год мальчик снова значительно подрос, возмужал, а так как постоянно общался с ксендзем Вацлавом и с любопытством прислушивался к каждому его слову, подхватывал от него много информации, которая тогда мало кому была известна. Учил свойства растений, камней, особенных творений природы и мира зверей, которые его очень интересовали.

Само переписывание, когда с латынью всё больше осваивался, шло ему на пользу, потому что, хоть не всё понимал, когда просил ксендза объяснить, каноник охотно это делал, и ему было приятно видеть этот интерес студента.

Но ксендз Вацлав также привил ему то, что природа полна неразгаданных таин, и что человек в её великой, живой книге едва учился читать, столько там было закрытых вещей, которых никогда, может, разумом своим разгадать не сумеют.

Иногда, когда старина разговорился и был в настроении, начинал рассказывать Гжесю о тех чудесах, какие в те века появлялись в книгах и преданиях, переданные как правда.

Таким образом, драконы, грифы, василиск, иные сказочные создания, дивные свойства камней, существа, появляющиеся спонтанно, возраждающиеся из пепла, как феникс, мелькали в этих рассказах, как поэма, перед заслушившимся повестями старика Гжесем. Этот мир чрезвычайно манил его, но знал, что он был доступен не всем, и что эти тайны только избранным открывались. Ему сперва нужны были те крылья, которые должны были поднять его туда, откуда он мог осмотреть далёкие горизонты. Проблема языков была самой первой и самой трудной. Научившись понимать одного старинного писателя, освоившись с его речью, Гжесь заметил, что, когда потом взял в руки незнакомого автора, заново должен был привыкать к его языку… Грамматика, что должна была отворять все ворота, довела только до порога, Доната, Александра и Присциана не хватило ему…

Но голова у мальчика открывалась, и чем больше он учился, тем более становился жадным до знаний.

Каноник смотрел на него с радостью и тревогой.

При таких способностях и такой жажде знаний казалось несомненным, что мальчик не мог быть предназначен для другого сословия, кроме духовного.

Миряне в деятельной жизни, которая шла пробитыми путями, в науке в целом не нуждались. Была она исключительной монополией духовенства. Не подлежало сомнению, что этот Гжесь должен был в конце концов стать ксендзем, но каноник, спрашивая его о призвании, до сих не мог в нём открыть ни мысли, ни особеного желания облачиться в духовную одежду.

Гжесь как-то о будущем в целом не думал, и когда другие учились для того, чтобы его себе обеспечить, он учился ради науки. В бедном мальчике было это тем более странным…

В начале по прибытии в Краков ни один раз мысль Стременчика обращалась к дому в Саноке, к отцу и брату. Хоть там с ним обходились бесчеловечно, немного сердца прильнуло к колыбеле. Постепенно, однако, воспоминания стерались, он привязывался к этому городу, в котором легко было черпать науку.

Но и остальной свет его манил.

В доме Бальцеров наслушался он много о Германии, о городах, в которых были накоплены и богатства великие, и сокровища науки. Прибывали сюда люди издалека, прилетали повести со всего мира… Тут он услышал об Италии, в которую ездили на учёбу и из Польши, о странах на востоке, из которых в Польшу привозили такие красивые и искусные изделия, какие никто делать не умел.

Таким образом, у него появилось представление об этих незивестных краях и горячее желание их узнать. Храбрости броситься в путешествие было ему не занимать. Он скрывал эту мысль от всех, потому что его наверняка бы перекричали, что рвался неразумно за горы, когда в доме, в Кракове, была открыта Коллегия, в которой давали лекции по всевозможным наукам, и где можно было стать бакалавром, магистром и даже доктором, так что и чужих хватало, что из этих источников черпали.

Знал это Гжесь, а всё-таки мысль о поездке его соблазняла.

У Бальцеров часто вели беседу о том, как в Германии в поисках разных учителей молодёжь скиталась из города в город, от каждого из них учась чему-то новому. Германия была полна тогда этих убогих путников, которых называли вагантами, а так как не все трезво жили, их также насмешливо именовали вакхантами.

Не знал он, что значительнейшая часть этих пилигримов, которым не хватало степенности и настоящей любви к науке, волочилась от калитки до калитки, от постоялого двора к постоялому двору ради хлеба, выкрадывая по дороге гусей и пользуясь страхом мещан и крестьян, леча и отводя любовные чары. Ему казалось, что их гнала в свет такая же жажда знаний, какую он сам чувствовал в себе.

В этой великой охоте выскочить в свет он не перед кем не признавался, хотя питал её в себе. С этой целью он также воспользовался пребыванием в доме Бальцеров, всё старательней изучая немецкий язык, который должен был ему служить за Эльбой.

Своим хозяевам он даже не открыл жажды, которая охватила его ум.

Уже три года прошло с прибытия Стременчика в Краков; давно окончив школу тривиума, Гжесь, учился уже дополнительно тут и там, заглядывая всюду, куда мог, и приготавливая себе запас на дорогу.

В пятнадцать лет у него преждевременно начали появляться усы, он вырос, похорошел, набрался сил, а ничего на будущее не решил до сих пор, кроме того, что науки должен был где-нибудь дальше искать, чтобы принести её домой.

Однако, сбежать, не сказав никому, не годилось. Товарищам, которые всегда поглядывали на него завистливыми глазами, не было необходимости объявлять то, что хотел предпринять, но так оставить Бальцеров, бросить каноника благодарное сердце не позволяло.

К своей хозяйке, которая была очень добра с ним и любила его почти как собственного ребёнка, он привязался равно, как к старому Бальцеру, а больше всех к двенадцатилетней девочке Лене. Ребёнок чудесно расцветал и развивался на его глазах, а родители утверждали, что Гжесь внёс свою лепту для усвоения той науку, какая была нужна женщине для её жизни.

От него она приобретала навыки польской речи, он учил её игре на цитре и пению, ему она была обязана тем, что отцу могла помогать в рассчетах, и даже что-нибудь записать за него. Девушка была чрезвычайно смышлёной, учитель – внимательный и сердечный, Ленка также не нуждалась в большем, потому что женщины тогда ограничивались малым; есетественный ум, остроумие, догадливость из того зерна, которое им дали, сделали остальное.

Покинуть этот дом и свою ученицу, которая была к нему привязана, было Грегору тяжело… но та же жажда, что выгнала его из Санока, толкала дальше в свет, обещая золотые горы…

Прожив тут три года, многим воспользовавшись, он решил отправиться в путешествие. Эту мысль он сперва доверил канонику Вацлаву, который принял неожиданную новость недоуменным молчанием.

Если бы мог, он, верно, задержал бы его, но совесть делала ему упрёки; он говорил себе в духе, что предназначением мальчика было искать мудрости, что внутренний голос в нём был признаком призвания.

Его глаза невольно увлажнились, он не сказал ни слова, приблизился к Гжесю, взял его за голову и поцеловал в лоб.

Мальчик припал к его коленям.

– Если чувствуешь в этом волю Божью, иди, – сказал он. – Жаль мне тебя, но кто знает? Может, это путешествие будет успешным и ты из него вернёшься, чтобы быть нашей гордостью и украшением.

Труднее далось Гжесю признаться в своём замысле Бальцерам. Сначала тихо поведал о том самой женщине. Бальцерова его очень любила, но своего ребёнка ещё больше, и опасалась, может, всё более отчтливо объявляющей себя привязанности бедного мальчика к совей единственной дочери.

Поэтому она не очень сопротивлялась. Только её доброта показалась в материнском радении о сборах в путешествие, в которое Гжеся хотели отправить обеспеченным всем, что могло бы его облегчить.

Перед Леной долго скрывали, что молодой учитель и товарищ хотел её бросить. Однажды вечером они стояли в дверях со стороны улицы, разговаривая и смеясь, когда Гжесь, поглядев на весёлую девушку, вдруг погрустнел.

С настойчивостью избалованного ребёнка, который знает, что ему ни в чём отказано быть не может, Лена начала расспрашивать о причине грусти.

– А! – отозвался парень. – Как же мне не грустить, когда не сегодня-завтра буду вынужден уйти отсюда.

Лена подскочила, хлопая в ладоши.

– Почему? Куда? – крикнула она. – Это быть не может.

– Должно быть, – сказал печально Гжесь. – Всё моё имущество – это то, что умею, и чему научусь, поэтому должен идти в свет искать мудрости.

В глазах Лены стояли слёзы, не говорила ничего, только встряхивала руками. Гжесь, как старший, начал объяснять необходимость, и говорить о будущем, о возвращении. Девушка, не зная, как убедить его и отвести от этого намерения, побежала жаловаться матери, но нашла её уже приготовленной.

Итак, нужно было поддаться необходимости, которой Лена вовсе не понимала. Она сдалась ей с глубокой жалостью к Гжесю, на которого хотела гневаться, и не могла.

Она плакала в своей комнатке, а мать, не в состоянии иначе, утешала её тем, что добрый приятель вернётся.

В каморке мальчика лежали уже готовые узелки, немного одежды, еда и калетка с собранными грошиками. У Гжеся сжималось сердце… Он боялся прощания и собственной слабости, и одного весеннего дня, похожего на утро, когда он оставил Санок, вышел с узелком на плечах, с палкой в руке, переступая порог гостеприимного дома, когда все ещё спали…

Потихоньку он отворил и закрыл за собой дверь. Поглядел на тихий дом, благословил добрых людей, и, пробуждая в себе мужество, пустился пустыми улицами города к Флорианским воротам.

Час был такой ранний, что, почти никого не встретив, он дошёл до предместья. Повернулся ещё раз к этому городу с немым прощанием и вдруг, как бы сам себя боялся, быстро пошёл по тракту, не оглядываясь уже, а в духе повторяя только:

– Вернусь! Вернусь!

Когда Гжеся целый день не видели в городе, сразу разошлась весть, что, натворив что-нибудь, он сбежал, опасаясь наказания.

Ругать его было некому.

IV

Спустя пять лет после этого мнимого побега Гжеся в постоялом дворе под Краковом, который назывался Подрубом, на крыльце отдыхал молодой путник, покрытая пылью одежда которого, вспотевшее лицо, грязные и побелевшие от пыли башмаки говорили о долгом путешествии.

Он как раз снял большой узелок с плеч и положил его подле себя на пол, разглядывая околицы. Делая вывод из одежды, путник казался иностранцем. Он был одет так, как в это время ходили в Германии, неизысканно, но чисто. Одно то, что пешим проделал путешествие, доказывало, что, должно быть, был небогатым. Одежда из грубой ткани и невзрачная доказывала это предположение. Однако же лицо и фигура путника до некоторой степени доказывали обратное; лицо имел красивое, черты благородные, а выражение их, энергичное и гордое, не согласовывалось с посеревшим кубраком. Он смело оглядывался вокруг, а уста его стягивались дивной улыбкой.

Постоялый двор предместья был подобен всем гостиницам этого рода, куда сбегается сброд, бродяги, нищие и то, что в или городе показаться не смеет, или тут ищет лёгкого заработка.

Перед вьехой сидел на земле слепой старец с вытянутой рукой и белыми глазами, поднятыми вверх, хриплым голосом напевая какую-то песню. Подле него дремал маленький мальчик, скрюченный и сгорбленный от усталости.

Конюхи осматривали худых коней, наверное, украденных где-нибудь с пастбища, которых им оборванцы навязали за бесценок.

Из избы был слышен резкий гомон пьяных и крикливые песни. В сенях, взявшись за бока, немолодая женщина с сильно покрасневшими щеками переминалась с ноги на ногу, точно вызывала на танцы.

На минуту останавливались крестьянские телеги и, не высаживаясь, кметы, просили у хозяина пива.

Хозяин, человек высокого роста, страшно заросший, с чёрными глазами, которые, глядя, кололи как ножи, выбегал всё чаще, наклоняясь в низких дверях, то с деревянным кубком, то жестяной меркой, вынося напиток и ругая тех, что за ним с телег сойти не хотели.

В рубашке, фартуке, с босыми ногами, в рваных башмаках, грязный, корчмар был неизменно деятелен. От его глаз ничего не ускользнуло, а все, что задерживались под его вьехой, казалось, были ему знакомы. Обращался к ним доверительно по имени, наскоро давал советы конюхам, угрожал продавцам клячей, смеялся над пьяными, а не забывал получать динары и высыпать их в кожаный кошелёк, который висел у его пояса.

Был это славный Дзегель, человек, которого за раны и синяки выгнали из города, известный непоседа. Приятели и родственники его выбили ему то, что, хотя в городе показываться не мог, тут же рядом с ним, однако, он держал постоялый двор, на что смотрели сквозь пальцы.

Дзегель уже несколько раз бросил взгляд на путника, который отдыхал на крыльце и ничего от него не требовал.

Он думал, что в конце концов он догадается, сев под крышу, заплатить за гостиницу, напиток или еду.

По правде говоря, последнее у Дзегеля получить было трудно, потому что тут люди больше пили, чем ели, но хлеб, сыр и молоко были в каморке.

Казалось, путник вовсе не видит хозяина, или не обращает на него внимания. Дзегель собирался уже уйти, состроив гримасу, когда в эту минуту из города прискакал всадник, усатый юноша, с мечиком у пояса, выглядящий городским или шляхетским слугой.

Он остановил перед вьехой коня, отер пот с лицо и, нагинаясь, крикнул:

– Дзегель! Пива! Человек в такое пекло бочку бы целую высушил, если бы ему её налили.

Услышав этот голос, путник, который смотрел в другую сторону, вздрогнул и стал внимательно присматриваться к прибывшему.

Тот также, заметив его, казался удивлённым, неуверенным, словно припоминал себе какое-то старое знакомство, немного подогнав вперёд коня, он приложил к лицу руку и начал что-то бормотать.

Путник между тем встал с лавки.

– Ей-Богу! – сказал он по-польски, хоть одежду имел немецкую. – Ведь Дрышек!

Тот, услышав своё имя, уже слезал с клячи.

– Гжесь Стременчик! – крикнул он. – Жив, значит, а мы тебя тут уже похоронили.

Подали друг другу руку.

– Хотя в последнее время мы не были приятелями, – начал Дрышек, – потому что ты нас всех своей учёностью раздражал, мне приятно, что вижу тебя живым! Где же ты бывал? Пять лет назад…

– Пять лет, которые прошли у меня как пять дней, – рассмеялся Гжесь. – Где бывал, слишком долго было бы рассказывать. Скорее ты, по-видимому, расскажешь мне, как со школьной скамьи попал на коня и припоясал меч. Тебе ведь бакалавром или сениором быть хотелось.

Дрышек сделал гримасу и махнул в воздухе рукой. Поскольку Дзегель подавал ему пива, прежде чем собрался ответить, он опорожнил одним духом целый кубок; вытер рукавом усы, бросил на подставленную ладонь грошик и только тогда обратился к Гжесю.

– Ну да, правда, – сказал он, – мне хотелось быть бакалавром, но наука в голову не лезла. Наконец у меня высыпали усы и начал чувствовать волю Божью, а quadrivium не мог преодолеть. Тем временем мне попалась дочка богатого солтыса, девка как лань… я предпочёл её ciziojany!! Кому что предназначено, не минует. Хозяйничаю при отчиме и спорю с ним.

Он пожимал плечами и смеялся.

– Теперь, как на бумагу смотрю, – добавил он, – мурашки по мне бегают, а как вспомню школу, или она мне приснится, тогда я весь день злой и кислый. А ты? С чем вернулся?

– Я? – ответил Гжесь, показывая узелок, лежащий под крышей. – Я везу первого, может быть, Вергилия в Краков.

– Что это за чёрт, этот Верги… ний? – отпарировал Дрышек.

Гжесь рассмеялся.

– Я предпочитаю его твоей солтысовне, – сказал он весело. – В течение пят лет я учился и учил, бродя. Я пошёл сперва во Вроцлав, где пива, правда, было предостаточно, но учителей не хватало, потом в Лейпциг. Был я и в Магдебурге, и в Норимберге и дальше по Рейну прямо по целой Германии…

А что это за особенный свет!! Было на что смотреть и чему учиться.

– Ну, и саквы, полные мудрости, ты принёс с собой, – добавил насмешливо Дрышек. – А грошей много?

– Почти столько же, – отозвался, пожимая равнодушно плечами, Гжесь, – сколько тогда, когда вы меня идущего из Санока встретили.

Дрышек сделал презрительную гримасу.

– Стоило ходить так далеко! – забормотал он. – Бедность ты имел и в Кракове.

– Но того ума, что я приобрёл среди людей, не имел, – сказал Гжесь.

– И что же с ним будешь делать? – вставил насмешливо Дрышек, оглядываясь на своего коня. – Небось, на клеху метишь? Ну, тогда было бы ещё полбеды, но и те паны коллегиаты наши, профессора и доктора, хоть капелланы и мудрые люди, хлеба много не имеют. Пойди на улицу Св. Анны, а хоть бы и в высший коллегиум, увидишь, как они живут и едят.

А как работают… Бог с вами! Я предпочитаю дочку солтыса и своё хозяйство.

– Каждому своё! – сказал Гжесь.

Они взаимно посмотрели друг на друга такими глазами, словно хотели сказать, что, по-видимому, никогда не поймут друг друга.

Затем Гжесь быстро вставил:

– Жив каноник Вацлав?

Дрышек должен был подумать над ответом, потому что мало заботился о тех людях, которые Гжеся больше других интересовали.

– Гм! Медик? – спросил он. – Жив! Постарел немного, двигает ногами, траву всегда собирает, людей морит и лечит.

– А с Самком что стало?

Самек также, по-видимому, вышел из памяти Дрышека, потому что долго думал, прежде чем его вспомнил.

– Тот уже носит облачение клеха, но его не рукополгают, потому что не знает что нужно, – сказал он через минуту.

Вспомнив нескольких одноклассников, о которых Дрышек немного знал, Гжесь в конце как-то несмело, колеблясь, отоважился спросить о том, что его больше всего волновало.

– Как дела у Бальцеров?

Глаза Дрышека злобно заблестели.

– Гм? – воскликнул он. – Ты ведь должен был сперва о них спросить? Твоим Бальцерам везёт, как везло, обогатились только ещё. Немец накупил много камениц и так растолстел от свидницкого пива, что брюхо перед собой едва поднимает.

Сама Бальцерова также не похудела, а доченька их выросла в самую красивую куколку в городе. Люди к ней едут как к чудесному образу, так как правда, что на удивление красива, а говорят, что и умна. Притом единственная у родителей и все каменицы Бальцера отойдут ей, поэтому там пан и шляхтич готов в сваты.

Гжесь грустно и на первый взгляд равнодушно слушал это повествование; Дрышек, прищурив один глаз, всматривался…

Обратил потом глаза к небу, чтобы определить по солнцу и вовремя доехать до дома.

– Я должен ехать, – сказал он, – да и вам тоже, прежде чем закроют ворота, нужно поспешить, дабы на Клепаре не ночевать, но когда поздно приеду, тесть будет ругаться, а жёнка подумает, что с девушками на Околе забавлялся. С ней дело обычное, предпочитаю лиха не дразнить.

Он взялся за седло, подавая Гжесю руку.

– А почему ты говорил, что так счастлив с жёнкой, – ответил Стременчик, – когда тебе её и тестя нужно бояться?

Дрышек сделал дивную гримасу.

– Нет хлеба без ости, нет рыбы без кости, – сказал он тихо. – Предпочитаю уж, чтобы жена побранила и тесть погрозил, чем умереть с голоду и голову ломать над письмом.

Будь здоров!

Так они расстались. Гжесь вернулся на крыльцо и, достав хлеб с сыром, по-старинке, велел подать к ним мерку слабого пива, которым запил ужин. Взял потом на плечи узелок, палку в руки и живо пустился известной уже дорогой к городу.

Сравнивая теперь первое своё прибытие в Краков и возвращение в него восемь лет спустя, он думал, взвешивал и рассчитывал, что приобрёл, а мог по этой причине быть гордым. Чувствовал, что время не потерял, и что его узелок, на который Дрышек так презрительно поглядывал, содержал в себе больше, чем то, что тот приобрёл за девушкой в приданом… Пережил много, промучился немало… среди чужих, но урожай его за это наградил.

Теперь уже он мог смело записаться в Академию и слушать всевозможные науки, потому что был приготовлен и сведущ в этих науках.

Он хотел быть бакалавром, магистром, доктором, а потом засесть в коллегиум и читать молодёжи лекции о том, что кропотливо приобрёл.

«И надеть духовное облачение…» – подумал он про себя, и лицо его нахмурилось.

Перед ним стояла прекрасная Ленка и живой мир, который был закрыт духовным.

Он вздохнул.

Да, нужно было выбирать из двух: мудрость или жизнь, один из двух миров: клауструм науки или театр активной жизни. Давно уже борьба этих двух вездесущих и непримиримых противоречий раздирала его душу… а когда думал о том, что нужно было выбирать одно, в конце концов отталкивал оба, потому что всегда по чему-нибудь пришлось бы плакать.

– Времени у меня достаточно, – говорил он себе, – Бог укажет, что делать. Он вёл меня до сих пор… вдохновит в решительную минуту.

В городе уже звонили на вечерние молитвы, когда Гжесь, пройдя ворота, вышёл на улицу, а вид этих знакомых мест, усеянных столькими памятками, развеселил его.

Они возвращали ему ярко проведенные здесь годы.

Но напрасно он обращал глаза на людей, лиц знакомых не было. Никто с ним тут не здоровался, поглядывали, как на чужого. На Флорианской немец, стоящий перед домом, увидев его и по одежде догадавшись о странствующем земляке, спросил его на своём языке.

В течение пяти лет Гжесь с ним освоился и по произношению в нём нельзя было узнать поляка. Отвечал таким немецким языком, что мещанин, подавая ему руку, пригласил к себе в гости. Он действительно в этом нуждался, хотя бы на одну ночь. Снова напрашиваться к Бальцерам не хотел, хоть ему не терплось их увидеть. Поэтому он принял предложение пана Курта, ювелира, который ввёл его в избу, не сомневаясь, что перед ним земляк. Стременчик также не считал нужным выдавать, кем он был, и на вопросы так ловко отвечал, что не выдал себя.

Поскольку одежда и фигура не наводили его на мысль, что был студентом, приняли его за подмостерье какой-нибудь гильдии и ремесла. Гжесь не мог оставить хозяина в этом заблуждении и признался ему, что прибыл в Академию для учёбы.

В Кракове того времени уже было не редкостью, что чужеземцы тянулись туда к молодой матери. Даже приезжало много венгров, чехов и немцев, а Ягеллонская школа пользовалась в мире славой не меньше, чем её старшие сёстры.

В эти ранние времена тут также объявляла о себе, особенно в теологическом коллегиуме, великая, горячая, юношеская жизнь, лучшим доказательством чего был многочисленный отряд учеников, который уже давал знать о себе своим благочестием и знаниями, жертвенной, апостольской, аскетичной жизнью.

Поэтому галантерейщика не удивил немец, который пришёл туда за мудростью, хотя показалось ему особенным, что потащился в такую даль.

С тем христианским гостеприимством, которое было в то время повсюду обязанностью и обычаем, дали Гжесю еду и кровать. Он рассказал им за это о далёких краях и городах, по которым они скучали.

На следующее утро, остаив свой довольно тяжёлый узелок, потому что в нём больше всего весели бумаги, переодевшись, Гжесь сначала поспешил в костёл Св. Анны.

Там уже среди студентов после пяти лет он не нашёл ни одного знакомого лица, потому что дети выросли и изменились, а старшие пошли в свет. Зато костёл не изменился, как если бы Гжесь из него вышел вчера.

На пороге он заколебался. Сердце его тянуло к Бальцерам, а охватывал какой-то страх. Пошёл к канонику Вацлаву. Когда, постучав в дверь, он вошёл на порог, старичок, сидящий в кресле над огромной книгой, поднял уставшие глаза, всмотрелся в него, и не узнал.

Был ли повинен ученик, что так изменился, или зрение, что так ослабло?

Только тогда, когда Гжесь приблизился, чтобы поцеловать руку, сказав обычное: “Laudetur” – каноник, оперевшись на оба подлокотника, с радостью вскочил на ноги:

– Гжесь! – воскликнул он. – Благодарность великому Богу! Целый! Живой! А возмужал? А разума набрался? А науки вкусил?

Голос старца стал слёзным…

Зрение он имел слабое, а хотел присмотреться к юноше; поэтому он привлёк его к себе и с радостью разглядывал его мужское лицо, а из его уст вырывались вопросы, на которые не дожидался ответа и забрасывал его новыми.

Стременчик, у которого на сердце после приветствия каноника сделалось тепло, разговаривал свободно, а о пятилетнем путешествии взаправду было что рассказать.

Он ко всему присматривался. Хоть языки и поэзия, особенно старинные, больше всего его к себе притягивали, не меньше также наблюдал и изучал то, что учили в естествознании.

Это наука была, к несчастью, в колыбеле, не входила в программу и Гжесь, только встречаясь с лекарями, мог немного получить информации, которая ограничивалась сочинениями старинных писателей. Из тех же только латинские были доступны значительнейшей части учёных, потому что греческий язык только начинали изучать, а о греках знали только то, что можно было узнать о них от латинских авторов.

Каноник же не столько занимался теологий и историей, поэзией и риторикой, сколько вопросами, касательно естественных наук. Был это, как раньше их называли, человек, интересующийся природой, (naturae curiosus) в полном значении этого слова.

Гжесь тоже имел склонность изучать эти тайны, но для него ключом к ним было изучение языков, потому что вместе со многими людьми своего времени, он понимал, что сначала надлежало усвоить для себя то, что человечество приобрело за столетия, чтобы идти дальше по дороге открытий и прогресса.

– Что ты теперь думаешь делать? – спросил в конце ксендз Вацлав, по-прежнему его разглядывая.

– Дорогой отец, – сказал Гжесь, колеблясь, – точно не знаю, что сделаю. Попрошу Бога вдохновить меня, какой мне пойти дорогой, верно то, что хочу учиться, что в нашей Академии послушаю и посмотрю, и буду добиваться бакалаврства, а хоть бы и берета, ежели сил хватит.

– Да, да, не может быть иным твоё предназначение, – сказал ксендз Вацлав, – ты должен надеть наше облачение и будешь когда-нибудь столпом нашей Ягеллонской школы, которая осветит мир великим блеском.

Наука, кто однажды с ней обручился, становится ему верной спутницей до конца жизни.

Ещё слишком молодая кровь текла в жилах юноши, чтобы совсем мог отказаться от света, поэтому молчал, ни отрицая, ни поощряя.

Каноник постоянно расспрашивал о немецких городах и школах, о лекарях и травах, об особенных животных, какие мог видеть или слышать о них в путешествиях. Но, несмотря на своё любопытство, мало что из этого принёс, что ксендзу Вацлаву было желанно.

Зато в его узелке были Вергилий, Овидий и Статиуш, которые учёного лекаря мало интересовали, хотя в средние века Вергилий считался чернокнижником и сведущим в великих тайнах природы.

Долго посидев со старичком, наконец Гжесь ушёл, прощаясь с ним, чтобы, как он говорил, искать себе помещения в городе.

В то время, как было принято в других академиях, уже была бурса Иснера, называемая Убогих или Королевской Ягеллонской, на Висльной улице, о которой подумал ксендз Вацлав, чтобы направить в неё Гжеся, но в то время, как почти всегда, она была битком, а Стременчик также имел надежду, никому не будучи втягость, переписыванием зарабатывать себе на жизнь.

Это мастерство, с которым он уже пустился в путешествие, во время его он довёл до такого совершенства, что красотой письма смело мог бороться за первенство с первыми каллиграфами.

Также он сделал большой прогресс в музыке, а так как имел чрезвычайную память, принёс с собой большой запас костёльных песен, сенквенций, гимнов, латинские и немецкие песенки весёлого содержания. Игра на цитре и голос, который с возрастом изменился, но звучания не утратил, делали его по тем временам порядочным музыкантом. На органе он также умел аккомпанировать. Со всеми этими талантами, живым и быстрым умом, храбростью и подкупающей внешностью, мог ли сомневаться в себе бедный шляхтич, происхождение которого облегчало в получении места среди людей?

Выйдя от каноника, который требовал, чтобы он к нему вернулся, потому что хотел найти ему место при себе и выпросить комнатку в доме, который занимал, Гжесь имел решение направиться к Бальцерам.

Почему его задерживали страх, какое-то странное чувство робости, предчувствие разочарования, он не мог объяснить.

Шёл и замедлял шаги, останавливался, отступал.

Что там найдёт после пяти лет? Давнюю подругу игр, которую называл сестричкой, похорошевшую, гордую, изменившуюся? Дрышек ему говорил о ней, что люди за ней бегали, чтобы полюбоваться её красотой!

Гжесь, может, сам о том не ведая, опасался, как бы новая Ленхен, которую должен был увидеть, не забрала у него, не стёрла милого воспоминания о той, которую любил, и с чьим образом в душе все эти пять лет проходил по свету.

Так он оттягивал посещение Бальцеров, что уже дело было к вечеру, когда он набрался мужества и направился к их дому.

Издалека он видел дом, совсем не изменившийся, таким, каким он был, когда потихоньку, утром он выскользнул из него. Но на улице и у дома что-то происходило, из-за чего Гжесь, не в состоянии сразу понять, задержался на минуту.

Пороги всех домов, окна, дороги были переполнены людьми, в воздухе полно смеха и радости.

Издалека доносилось бряцанье гуслей, визжание дудок, какие-то крики и хлопанье в ладоши.

Кроме толпы любопытных, которая наполняла улицы и тротуары, посередине неё он заметил группу разодетых мещан, женщин в богатых чёлках, юбках и вуалях и мужчин в парадных шапках, в обрамлённых плащах, остроносых ботинках.

Очагом движения, местом, к которому всё это притягивалось и скапливалось, Гжесь не мог ошибиться, был дом Бальцеров.

Это его поразило и он побледнел. Догадаться было легко, что ничего другого такого весёлого случиться не могло, кроме, пожалуй, обручения или свадьбы, не чьи-нибудь, а Лены.

Она была единственной дочкой, а на такое торжество и дорогостоящее обручение или свадьбу мог, пожалуй, решиться только такой богатый человек, как Бальцер.

Тот старый обычай, что свадьба должна быть как можно более великолепной и продолжаться как можно дольше, был равно шляхетский, как мещанский. Те, что не давали приданого за детьми, боролись, чтобы этот торженственный день сделать для них памятным.

Уже в то время должны были принимать меры, чтобы на слишком людные банкеты, на слишком многочисленные тарелки, на чересчур дорогих шутов не разоряться.

Свадьба Ленхен! И нужно было, чтобы судьба привела Гжеся именно в этот день и час, когда она состоялась?

Бедняга остановился с заломленными руками, а внутренний голос говорил ему:

– Так хотела твоя судьба, чтобы указать дорогу и предназначение!

Хоть не признавался в том самому себе, Стременчик питал какую-то надежду, что Ленка о нём будет помнить, что, может, был бы… Кто же знает?

В первом запале он отказался от неё ради науки, добычи, какую уже приобрёл и будущего.

Однако Дрышек так всё пожертвовал ради дочки солтыса!

Он грустно усмехнулся. В его жизни всё было как бы заранее предназначено для него, какая-то сила указывала ему дорогу, которою он должен был идти. Сопротивляться ей не мог…

Он поднял глаза и, глядя издали на весёлую толпу, осаждающую дом, среди которой нельзя было различить людей, он рассуждал, должен ли был зайти на свадьбу? Или убежать от неё?

Но зачем было убегать? Ведь там о нём забыли и ни у кого сердце не резало от тоски. Ленхен вовсе не помнила товарища и учителя. А он?

Должен ли он быть слабее их и плакать из-за потерянной игрушки? Он имел в жизни более важную цель.

С такими мыслями Гжесь неспешным шагом начал приближаться к дому Бальцеров, повторяя, что было чудом Божьим послать его в этот день и час, чтобы разорвал последний узел, коий не позволял ему услышать призыва.

– Облачение клеха! Келья монастыря! Одинокая жизнь до смерти, это моё предназначение!

Он шёл, всё смелее направляясь к дому, хоть горько было у него в душе, будто полынью заплыла, решил быть весёлым.

Ему это казалось долгом.

– Буду им играть и петь, и смеяться, как будто был самым счастливым, – говорил он про себя, – иначе зачем идти к ним.

К порогу трудно было протиснуться, большая часть гостей стояла на крыльце и в сенях, а оттуда были видны заставленные столы, даже на внутреннем дворе, который очистили и посыпали ароматной травой. У порога стояли музыканты, играя пискляво и странно, но их никто не слушал, потому что подвыпившие гости уже пели и громко разговаривали.

Гжеся, который в этот день был богато одет по-немецки и выглядл красиво, не узнавал никто.

Смотрели на него, подрозумевая пришельца… Бальцер, Бальцерова и молодая панна были внутри дома. Одна старая служанка, что некогда о нём заботилась, когда был студентом, неся оловянные тарелки, когда случайно огляделась, увидела его, остолбенела от удивления, крикнула, и тарелка с рыбой, которая на ней была, выпала из её рук.

На звон прибежала Бальцерова, не ведая, что случилось… и та сразу узнала Гжеся. Побледнела, онемела, но вскоре, придя в себя, приблизилась к нему.

Стременчик тем временем делал всё, что мог, чтобы показаться весёлым.

Сложилось так, что, прежде чем мещанка могла добраться до такого неожиданного, а может, нежеланного, гостя, Лена, которую муж вёл к столу на предназначенное ей место, на мгновение показалась в дверях.

Взгляд её побежал к матери, она побледнела и вскрикнула.

Случился переполох, потому что никто не мог угадать причины, от чего молодая госпожа встревожилась. Это приписывали жаре и усталости, так что наполовину бессознательной мать и молодой пан едва помогли, чтобы не упала.

Гжесь, хоть не видел ничего, кроме её лица, очень изменившегося, похорошевшего и грустного, узнал её с первого взгляда.

Она была чудесно прекрасна и красива как ангел, а богатый наряд, белые ободки, драгоценности, которыми была покрыта, увеличивали красоту личика, среди множества красивых, свежих и молодых выделяющегося чистотой черт и благородным их выражением.

Рядом с ней Гжесь в молодом, румяном, по-своему также красивом юноше, которого молодость и здоровье, и какое-то добродушие весёлого и честного лица делали достаточно милым, угадал будущего мужа Лены.

Был это сын богатого купца из Ниссы в Силезии, которого по имени звали Фрончком.

Обморок молодой девушки и замешательство, которого он был причиной, прдолжались недолго. Поскольку на свадьбах на всё обращали внимание, а каждое малозначимое приключение суеверно казалось пророчеством будущей жизни супругов, мать подбежала к дочке, шепнула ей что-то на ухо, и через мгновение Фронек уже вёл пришедшую в себя Лену.

Поднимаясь, она бросила взгляд в сторону двери, её взор встретился со взглядом Гжеся, она ему грустно улыбнулась.

Теперь мать с такой же вынужденной улыбкой, как дочка, протиснулась через групу гостей и приблизилась к стоящему у порога.

Она сердечно приветствовала Гжеся, но на лице её рисовалась грусть.

– Подойдите ближе, – сказала она, вводя его внутрь. – Вы странно выбрали день своего возвращения. Знаете, мы тут уже считали вас погибшим. Ходили разные вести. Нас уверяли, что вас постигло несчастье. Лена оплакала своего учителя. Ведь это пять лет!

Толстый Бальцер, который от жары, парадного костюма и усталости весь был как из бани, вышел красный и мокрый, шёл также приветствовать Гжеся; не такой удивлённый и взволнованный, как другие.

Студент тем временем изо всех своих сил старался показать себя очень весёлым. Специально громко смеялся, начинал шутить и принимал вид такого легкомысленного бродяги, каким никогда не был.

Поскольку свадебное общество состояло по большей части из немцев, Гжесь должен был пользоваться их языком, но он так им владел теперь, что не хотели верить, что он был поляком.

– Что удивительного, – воскликнул он, обращаясь к окружающим немцам, – я был бы бездарностью, если бы, пять лет таскаясь по Германии, не усвоил их речь. Без упрёка к вам, господа, что тут в Кракове по двадцать лет сидите, а польский язык мало знаете.

Не скоро после этих первых бесед Бальцерова привела Гжеся к молодой пани, чтобы также ближе её приветствовал и познакомился с Фрончком.

Лена давно преследовала его глазами, а когда подошёл, она вытянула к нему руку, говоря мужу:

– Это мой учитель, о котором я тебе рассказывала. Смотрите, чтобы были друг с другом добрыми приятелями.

Фрончек, сердечный парень, тоже без малейшей ревности встал обнять Гжеся, с честной улыбкой, и выразил это просто, как радуется, что на свадьбе Господь Бог дал ему гостя такого приятного его жене.

– Видит Бог, – отозвался Гжесь, постоянно прикидываясь весёлым, – что меня сюда принесла чистая ирония судьбы, почти чудом. Ведь, входя на улицу, я о свадьбе вовсе не знал, а Дрышек, которого вчера встретил на дороге, хотя я спрашивал его о семье Бальцеров, ничего мне об этом не напомнил.

Бальцерова сразу посадила Гжеся к молодёжи, дав ему хорошее место, с которого он мог присматриваться к молодой девушке.

Она сидела грустная, но это известная вещь, что молодая жена на своей свадьбе слишком радость показывать не должна.

Поэтому это никого не поразило. Зато Фрончек смеялся, шутил, наливал, и шутам, что к ним приближались, сыпал пригоршней деньги в подставленные колпачки.

Общество составляли преимущественно мещане купцы и немцы, хотя духовных лиц и клехов также в нём несколько находилось. Те, узнав, кто такой был Стременчик, и вспомнив, что тут о нём рассказывали, сразу прильнули к нему. А так как вина и мёда было вдоволь, и в головах кружили весёлые мысли, вспомнили пение Гжеся и его голос.

Что если его тогда обступить и попросить песенку?.. Цитра нашлась под рукой. Её вложили ему почти силой. Старая Бальцерова, хозяин, молодая пани и её муж так усиленно настаивали, что, хоть, может, петь ему не хотелось, поддался просьбам.

Музыкантам и шутам наказали молчать, а Гжесь, перебирая пальцами по струнам, начал с немецкой песенки.

Он долго её выбирал в уме, потому что было из чего; не хотел грустную, не мог весёлую, поэтому запел нейтральную о семи желаниях:

Hält ich siben Wünsch in meiner Gwalt…

Её все знали, но голос Гжеся, даже для тех, кто слышал его раньше серебряным, детским, сладким, зазвучал так, что самые дальние пирующие вскочили с лавок, подбегая ближе, чтобы его лучше слышать.

Разошлось с такой силой, с таким звуком, что даже те, что поначалу пренебрегали этой демонстрацием, замолчали в удивлении. Никто там отродясь такого пения не слышал; искушённого, смелого, долгим опытом сделанного послушным инструментом господина. Песня, казалось, ничего не стоила тому, кто её пел, давалась ему легко, без усилия, как птичке на ветке.

Когда он закончил свои «Семь желаний», среди которых была и любовь красивой женщины, но втиснутая между такими потребностями жизни, что ей там стыдно было помещаться, не много обращая внимания на слова, все удивились чудесному исполнению.

Пирующие были в хорошем расположении духа, казалось, холодная песня не очень им пришлась по сердцу. Настаивали на одной из тех любовных немецких песен, которая взбудоражила бы до смеха и румянцев. Гжесь согласился, но выбрал скромную и грустную, пел её, опустив на цитру глаза, и хоть голос хвалили, требовали от странствующего студента нечто более смелого.

Он этому сопротивлялся.

– Хотите весёлую, тогда спою вам нашу, школьную, студенческую… но по латыни…

Он подхватил кубок с вином, глаза его дико засветились, силой заставил уста как-то отчаянно улыбнуться, сильно ударил по струнам и… сильным голосом начал:

Vinum bonum et suave,

Bonis bonum, pravis prave…

Cunctis dulcis sapor, ave!

Mundana laetitia!

Хоть не все понимали, весёлой, безумной ноты хватило заместо слов, все начали вторить Гжесю, топая в такт ногами и стуча в оловянные миски. Затем, точно усилие это было сверх его сил, студент выпустил цитру, залпом выпил до дна наполненный кубок и поднялся. Лицо его побледнело и изменилось, он задохнулся от притворной радости. Он вскочил с лавки, желая выйти, объясняясь изнурительной дорогой и необходимостью в отдыхе. Не смели настаивать, Гжесь через минуту незаметно вышел, бросил издалека грустный взгляд на молодую девушку, как бы прощался с ней, вмешался в толпу прохаживающихся около стола гостей и среди них исчез так, что не видели, когда он ускользнул из дома Бальцеров. Тем временем свадьба с музыкой и плясками продолжалась до белого дня…

V

В те времена, когда Гжесь прибыл в Краков, в молодой Академии прославился Амброзий Бонер; он был много старше его, но расцветающий для жизни.

В двадцать с небольшим лет он завоевал себе первый академический лавр, и когда иные его ровесники ещё учились, он уже писал комментарии к Петру Ломбарду.

Ребёнок богатой семьи, он мог надеяться, показав желание облачиться в монашеские одежды, на самые высокие должности в костёле. Ему пророчили необычайное будущее. Он светился, как бриллиант, не только среди молодёжи, но в кругу старых теологов.

Советовались с ним доктора, восхищались его лёгкостью аргументирования, диалектикой и красивым стилем все стилисты того времени.

Со знаниями, своей молодостью, семейными связями он мог быстро обеспечить себе митру, и никто не сомневался, что она его ждёт.

Но это прекрасное начало совсем что-то иное пророчило.

Будучи двадцати с небольшим лет, ксендз вдруг закрылся на Казимире в монастыре отцов Августинцев Еремитов, у святой Катарины, надел рясу, отбыл послушничество и объявил нерушимое желание посвятить остаток жизни на службу Богу и служению бедным людям.

Чудесный юноша, который в ордене носил имя Исая, стал одним из тех монахов, каких только знала старинная история древних веков. Посты, молитвы, власяница, ночные богослужения, посещения больных, погребение умерших, служение бедным поглощали целиком… В минуты отдыха он погружался в аскетические книги. Из этой жизни, целью которой было обуздать себя и достичь христианского идеала, ничто его вырвать не могло.

Учёный юноша, проницательный ум которого и чудесно приобретённая эрудиция устыдили мудрых профессоров, поседевших над книгами, не нашли у Августинцев людей, кто бы сумел его оценить, всё-таки с великой покорностью гнул шею перед начальниками, разумом и волей. Был это идеал монаха и тогда уже видели в нём при жизни благословенного.

Во время первого пребывания в Кракове, когда Исаю звали Амброзием, и был он ещё светским капелланом, Гжесь видел его и имел его расположение.

Бонер ценил живой ум юноши, лёгкое понимание, и прислуживался им для переписывания.

С того времени прошло несколько лет. Бонер заперся в монастыре…

Гжесь, вернувшись, не слышал о нём ещё, хоть во всём Кракове его ставили примером благочестия.

Сразу на следующий день после свадьбы, когда он задумчивый проходил по улице, тот случай, который в жизни Стременчика играл такую важную роль, навязал ему… Исаию, который возвращался от гробницы св. Станислава в свой монастырь. Имел он к святому мученику особенное уважение.

В этом новом одеянии Гжесь его, наверное, не узнал бы, особенно, что и лицо молодого Исаии, недавно румяное и свежее, от умерщвлений, поста, добровольного мученичества чрезвычайно изменилось.

Бледный, с впавшими щеками, в старой потёртой рясе, босой, с поранеными ногами он даже не обратил на себя внимания задумчивого студента, который со вчерашнего дня был погружён в какие-то грустные думы о будущем, борясь с собой и колеблясь ещё, что предпримет, но Бонер с той проницательностью избранных душ, которые везде ищут боль, чтобы её утешить, сомнение, чтобы его прояснить, вычитал в его лице огорчение, подошёл и поздоровался.

Гжесь не мог его вспомнить. Голос и лицо были ему знакомы, но человек казался чужим.

Монах положил ему руку на плечо и, мягко улыбаясь, шепнул, что был тем, для которого он переписывал некогда выдержки Боэция.

Стременчик только теперь узнал его и с удивлением воскликнул:

– Но что с вами стало? Эта одежда?..

– Дала мне покой, я прибился в порт… я счастлив, – сказал, улыбаясь, Бонер. – Двоим панам служить нельзя. Поэтому я выбрал того, к которому меня великая любовь тянула… окровавленного барашка на кресте.

Почти с завистью и уважением Гжесь склонил перед ним голову и вздохнул.

– Вижу по твоему грустному лицу, – прибавил отец Исаия, – что… душа твоя на перепутье и в неопределённости.

Пойдём со мной, доверься мне, разве не вымолвит через негодные уста Святой Дух, может, тебе утешение дам, а по крайней мере погорюю с тобой.

Шли так они вместе в монастырь Св. Екатерина на Казьмеж, а Гжесь тихо рассказывал о своих скитаниях.

Хотя состояние своей души он не поверил Исае, легко ему было угадать его из самого рассказа. Молчал монах, не прерывая. Вместе они вошли в келью монаха.

Отец Исая специально выпросил и занимал самую жалкую, тёмную, влажную, маленькую келью, а взгляд на неё рисовал человека, который ещё жил на свете, но уже не для света.

Не было тут ни ложа, ни постели, потому что аскет спал едва несколько часов, лёжа крестом на полу.

В углу стояла твёрдая скамеечка для молитв, а около неё разбрызганные капли засохшей крови, свидетельствующие о бичевании. Крест и череп короновали её.

То было пристанище мученика.

Монах с весёлым лицом привёл Гжеся и обратился к нему:

– Здесь счастье моё! – воскликнул он. – Нет его в другом месте!

Какая-то тревога охватила студента, который потерял дар речи.

– Говори как перед братом, что мучает, – добавил монах.

– Вы немного знаете мою жизнь, – начал Гжесь. – Я ушёл из родительского дома ради науки, потому что к ней очень стремился, ради неё голодом и холодом таскался по свету. Я не сыт, не вся наука сладкой мне кажется. Я вернулся в ссоре с самим собой. Надеть ли мне духовное облачение, или стараться служить Богу и людям в деятельной жизни, к которой тягу также чувствую?

Что делать? Что предпринять? Не знаю. Свет мне ещё улыбается, не имею силы от него отказаться, а какая-то сила толкает меня на иную дорогу. Вы, отец, ещё счастливы, потому что голос, который говорил вам, заглушил иные, а я…

Исая, слушая его, стоял, сложив руки для молитвы, и, казалось, больше, может, молится, чем слушает его, просит о вдохновении сверху.

– Что же ты принёс из того скитания по чужбине? – спросил он мягко.

– То же самое беспокойство, с каким вышел отсюда, великое сомнение, неуверенность во всём, чего я так усиленно добивался. В той человеческой мудрости, которую я желал добыть, едва рюмка уст моих коснулась, амброзия в желчь превратилась. Что издалека мне светилось, вблизи кажется презренным. Где я ожидал зерна, нашёл пустую оболочку.

Исая молчал.

– Я всё ещё желаю учиться, но есть минуты, когда наука мне отвратительна, так как чувствую, что она обманчива. Должен ли я надеть духовное облачение?

Монах подумал, дал знак рукой и пошёл к коврику для молитв, упал на колени, сложил ладони, склонил голову и погрузился в молитву.

Гжесь стоял, глядя на него с удивлением и тревогой.

В этой беседе с Богом Исая, казалось, о нём забыл, наконец он медленно поднялся. Поглядел на смиренно ожидающего.

– Не спеши с тем, – сказал он, – что должно быть делом убеждения и вдохновения. Соперничают в тебе непослушные элементы, а борьба эта, как любая в жизни, может быть плодотворной. Но в этом состоянии духа к божественным алтарям приближаться не годится. Помни, что первые христиане долго должны были стоять новообращёнными за группой верных, прежде чем были допущены к агапам.

Лучше не входить туда, откуда выходить не следует, чем внести с собой уже не возмущение, но сомнение. Твой взор ещё затемнён земным туманом, не видишь ясно, молись и работай. Когда человек бессилен, тогда стекает благодать на достойного помощи… с благодатью – спокойствие духа, и с нею спадает с глаз заслонка. Нет, не торопись!

Гжесь вздохнул свободней.

– Видишь, – добавил Бонер, – сам капеллан и монах, не тяну тебя к тому, что для меня есть портом и счастьем, ибо нужно избавиться от старого человека, чтобы быть новым, а в тебе кипит кровь и бьётся сердце.

– Значит, я обречён, – грустно прервал Гжесь.

– На борьбу, как все люди, – ответил Бонер. – Одни из них через монастырь идут к небу, другие через мир идут тернистой дорогой. И пурпур бывает власяницей и корона тернием бывает. По-разному зовёт Бог и велит служить Ему.

Как мудрые девы, жди с зажжённой лампой, смотря, чтобы она у тебя не погасла.

Стременчик приблизился, взволнованный, и поцеловал ему руку. Бонер замолчал.

– Ты останешься в Кракове? – спросил он через минуту.

– Мне опротивели скитания, – ответил Гжесь, – хочу слушать науки в нашей Академии и ей служить. Позволите, отец, в часы сомнений и терзаний об утешении и помощи вас просить?

– Видишь, – сказал Бонер, – что я сам первый обратился к тебе. Как служу всем, так и тебе хочу служить советом и утешением. Иди с Богом в мире…

Монах обнял его, показывая ему как бы великое милосердие, в чём Стременчик, хоть видел некоторое утешение, чувствовал также предвидение тяжелых битв, какие его ждали на свете, и которые благословенный монах предчувствовал заранее.

В конце концов, воодушевившись этим советом и укрепившись в решении ждать, чтобы призвание к духовному сану сильнее в нём объявилось, вышел Гжесь из монастыря и вернулся в город.

У него оставалось много дел, а сперва поискать жильё, потому что ксендзу Вацлаву не хотел быть обузой.

С этими мыслями он входил на краковский рынок, когда увидел одного из вчерашних участников застолья, ранее также ему знакомого купеческого сына, которого звали Гонской, в весёлом настроении направляющегося к Сукенницам.

Гонска узнал его издали и остановился…

От вчерашней свадьбы и пиршества у него ещё что-то осталось от хорошего настроения. Он начал подзывать к себе студента.

– Вы вчера сбежали с поля, не отстояв плаца, – сказал он весело, – вас искали напрасно…

– Не удивляйтесь этому, – отпарировал Гжесь. – Что мне, грустному и уставшему, делать среди весёлых?

– Мы бы вас напоили и развеселили.

– Или я бы вас отрезвил и тоску навёл. Забот имею достаточно и дел много.

– Кто бы этому верил, – рассмеялся Гонска, – разве мы вас раньше не знали, не знали, что умели со всем справляться? Так из сегодня. Не напрасно у вас голова на плечах.

– И голова мало поможет, когда не за что зацепиться, – грустно отозвался Гжесь.

– Ну, говорите ясней, чем так беспокоитесь?

Стременчик не хотел ему исповедаться в настоящей заботе, человек был слишком легкомысленный, чтобы его понять, поэтому, неохотно объясняя, рассказал, что даже постоялого двора себе ещё не нашёл.

– Так рассказывайте, – прервал Гонска, – и пойдёмте со мной. Знаете, или нет, но от отца я наследовал дом на Гродской, живу один с матерью, комнат достаточно пустует… Выберете себе, какую захотите.

– Сдадите мне её?

– Отдам или сдам, как пожелаете, – отозвался Гонска. – Я знаю то, что вы должны писать, а для письма нужен свет; над крыльцом есть комнатка, лестница к ней неособенная, но ноги у вас молодые.

– Пойдём, – сказал Гжесь.

Так быстро нашлось жильё. Каморка была почти пустая, а служила до сих пор только знакомым гостям, прибывающим в Краков. Гонска не требовал за неё много и добавил, смеясь, что Гжесь за каморные тот иногда песню споёт.

Тогда они спустились вниз, к старой матери Гонска, которая сидела в своей комнате, уже почти не в состоянии двигаться, потому что имела немощь в ногах, и из кресла присматривала за слугами и хозяйством.

Несмотря на возраст и слабость, женщина была весёлой, ей было скучно одной в доме с девками, сын редко тут просиживал; она приветствовала нового каморника с большой радостью оттого, что их в доме будет больше.

Стременчик также имел то счастье, что своей внешностью умел понравиться женщинам. Старая женщина, желая задержать их дольше, велела согреть вина для гостя и сына.

– Слава Богу, что вас мой Мацек поймал, – сказала она, – дома нас больше будет. Он не хочет жениться, хоть прошу его и сватаю; а я старая, в доме уже справиться не могу. Быть может, вы мне поможете уговорить его жениться…

Тут бабушка прервалась.

– Ты не нашёл там никого на свадьбе? – спросила она, и, не дожидаясь ответа, продолжала дальше:

– Если бы только хотел, имел бы Ленхен Бальцеров, ей-Богу, а девушка красивая и приданое прекрасное…

– Но! Но! Бальцеровну получить было нелегко. Правда, что красива и богата, но замуж идти совсем не хотела, и родители её едва наполовину упросили, наполовину вынудили…

– Что же у неё было в голове? – спросила старуха.

– Наверное, мечтала о пане, воеводиче или кто её знает, о ком… – говорил Гонска. – А и то правда, что, хоть муж парень красивый и не бедный, и семья достойная, едва мать её кое-как склонила…

Старушка кивала головой.

– Торговалась, – вставила она, – как они все, а такие браки всё-такие самыми лучшими бывают. Ранние по большой любви, потом только квасы и ссоры…

Гжесь, который внимательно слушал, задетый тем, что говорили о Бальцеровой, будто замуж идти не хотела, разволновался от любопытства.

– А откуда вы знаете, что дочка Бальцера не имела охоты выйти замуж? – спросил он.

– Весь город знает об этом, – сказал Гонска, – особенная была девушка, потому что Господь Бог дал ей всё, а такая ходила тоскливая и грустная, точно была самой несчастной. В конце концов кумушки открыли глаза матери, что её во что бы то ни стало нужно выдать замуж.

– Ну и хорошо её выдали, – откликнулась мать Гонски. – Муж – парень дородный, добрый, степенный и не жестокий.

Сын ударил пальцем в лоб, женщина это заметила.

– Это что? – прервала она. – Разве она за двоих разуму не имеет? Всё-таки все и о том знают, что она для женщины аж слишком масла имеет в голове. Не знаю, не лгут ли, но рассказывали, что её кто-то тайно научил читать и писать.

Гжесь покраснел и опустил глаза.

– Разве она после этого, – добавил Гонска, – хотела бы шить и за кухней следить?..

Мать это не отрицала. Стременчик не вмешивался в разговор. Затем хозяин встал и сказал:

– Вы не пойдёте сегодня к Бальцерам? Свадьба продолжается и, наверное, ещё несколько дней протянется. Я также загляну, пойдёмте со мной.

Заколебался Гжесь, его туда очень тянуло, какое-то опасение отталкивало. Идти туда, чтобы его сердце больше болело? Никогда он, по правде говоря, на сильную приязнь к своей ученицы никаких надежд не возлагал; он знал, что бедный парень, хоть шляхетство его что-то значило, богатой купцовой дочки не мог достичь и, однако, теперь, когда видел её замужней, ревность и какое-то чувство непередаваемой боли щемило ему сердце.

Не дождавшись ответа, Гонска начал настаивать сильней:

– Пойдёмте со мной. Вчера на вас там все оглядывались, будут вам рады…

– Вы тоже были на свадьбе? – спросила старуха.

– А как же! – сказал Гонска. – Он, по-видимому, старый знакомый Бальцеров, и очень сердечно его там приветствовали.

Стременчик с горькой усмешкой обернулся к хозяйке.

– Да, – сказал он, – когда я бедным студентом прибыл в Краков, уже много тому лет назад, первые меня кормили Бальцеры…

Старушка покачала головой, Гонска тем временем тянул его за рукав и настаивал:

– Пойдём со мной.

Разум идти не велел, а слабость людская тянула. В конце концов Гжесь поддался искушению.

В этот день, действительно, уже вчерашней давки и толпы не было, но внутри домик был полнёхонький, и музыка, и энтузиазм, и крики около столов, с которых миски и жбаны не сходили.

На пороге их приветствовала Бальцерова с уставшим и нахмуренным лицом.

Гжесь не спеша вошёл, ища глазами молодую пани. Она сидела одна, окружённая замужними дамами, а её муж, весёлый, в другом конце комнаты поил гостей. Жена, как и мать, казалась уставшей, была бледной, как вчера, и водила по избе рассеянным взором, когда неожиданно ей попался Гжесь.

Лёгкий румянец покрыл её личико и, словно испугалась, как бы этот гость не ушёл снова, как вчера, смело встала, живо приближаясь к нему.

На её устах появилась улыбочка…

Стременчик, увидев, что она идёт прямо к нему, должен был также сделать несколько шагов ей навстречу. Свадебные гости, которых было полно, захмелешие, мало на что обращали внимания, так были заняты друг другом. Поэтому среди них могли так свободно разговаривать, будто были наедине.

– Долго, долго вас не было в Кракове, – начала тихим голосом Лена. – У вас в дороге время, наверное, быстро бежало, у нас тут медленно. Ну, и вы оставили меня ребёнком, а нашли в чепце.

Она вздохнула. Гжесь силился развеселиться.

– Я вовремя прибыл, – сказал он, – чтобы вас поздравить…

– Не знаю, есть ли с чем, – прервала она, – потому что мне идти замуж сердечно не хотелось. Но отец приказал, мать просила и плакала.

Она опустила глаза, как бы хотели их скрыть.

– Вы останетесь в Кракове? – спросила она.

– Должен, – сказал Гжесь, – я вернулся, как вышел, с пустым кошельком, нужно работать, а среди своих легче и охотней…

Глаза Лены поднялись теперь и долго, упорно всматривались в Гжеся. Казалось, сравнивает живого с тем, который остался в её памяти.

– Не забывайте о нас, – проговорила она спокойно, – когда благодаря Богу вернулись. Старая дружба не должна умирать.

– Благодарность тем более, – прервал Гжесь. – У вашего порога я нашёл первый кусочек хлеба и милосердную руку.

К этому разговору, едва начатому, подошёл молодой муж дочки Бальцера, который беспокойно её искал, весёлым лицом приветствуя вчерашнего гостя. С другой стороны подошла мать, а тут же и некоторые из гостей, вспомнив пение Гжеся, начали его дёргать, снова просили спеть.

Почему у Стременчика было теперь настроение лучше и, не давая себя просить, взял цитру, сам он, по-видимому, не знал. Его все обступили по кругу, в комнате сделалось тихо и зазвучала старая немецкая любовная песня. На самом деле, казалось, что Гжесь смотрит только на струны цитры, но украдкой его взор бегал по комнате.

Утренняя грусть, беспокойство и сомнение, которые завели его в келью Исаи, всё, что от него слышал, было забыто.

Свет показался ему не таким чёрным, жизнь в нём не такой тяжёлой, будущее не таким грозным.

Он мог хоть издалека смотреть на чужое счастье… Ни одни плохие люди были вокруг. Пение приносило утешение, а грехом быть не могло.

Почему бы ему не остаться такой птицей певчей, что, напевая, подслащает жизнь другим и себе?

С этими мыслями он докончил песенку и тут же начал другую. Он весь теперь был снова, как не раз в минуты недоли бродячей жизни, в песне, которая его переносила как бы куда-то выше и дальше, и не давала страдать над тем, что было близко.

Чудесная сила поэзии и музыки постепенно опьяняла его самого, а сила их, также певца воспламеняя, овладевала всеми.

Женщины имели на глазах слёзы, мужчины думали, старики вздыхали, мечтали молодые, он забывался… Ступали всё осторожней, шептали всё тише, и когда он наконец замолчал, долго ещё ждали, не начнёт ли заново.

Затем молодая пани, которая вместе с другими заслушалась песней, как бы пробудившись, пошла к столу, налила кубок и принесла задумчивому певцу. Гжесь вскочил.

– За ваше здоровье! За счастье! – воскликнул он громко, но с какой-то дрожью.

Его все обступили, разговор, на минуту прерванный, стал шумным, а студент, пользуясь новым наплывом гостей, пошёл в свою новую квартиру.

Через несколько дней он был уже знаком со всеми и привык к своему положению. На чужбине он много вещей лизнул и вкусил, во многие сокровищницы заглядывал, не имел времени нигде черпать до дна. Его быстрый взор схватывал все слабые стороны обучения и науки, а важными пренебрегал. Нельзя было тратить напрасно время, но только теперь оно должно было обратиться на пользу, пригодиться, и он ревностно взялся за обучение. Гжесь уже знал, что много найдёт скорлупы, что оболочка будет его обременять, формы – утомлять, выводы покажутся бесполезными и длинными, но понимал и то, что лекции были предназначены не для самых быстрых и понятливых, но также для непроснувшихся и ленивых, которые ничего собственной силой не могли добиться, а, согласно расхожему выражению, всё им лопатой в голову класть было нужно.

С помощью своих старых приятелей и товарищей, по протекции каноника Вацлава, ему нетрудно было попасть слушателем в малый коллегиум, который сам себе выбрал.

В это время число коллегий как раз увеличивалось и Академия счастливо разрасталась, хотя она целиком опиралась на пожертвования людей, на любовь к науке и преданность ей. Первые зарплаты профессоров, которые, ежели с голоду не умирали, обязаны были своим духовным бенефициям и очень скромным требованиям, были щуплые, едва их хватало на самые необходимые нужды. В самой большой и самой старой коллегии на стол (mensa vere philosophica), который мог удовлетворить только философов, собирали каждую неделю вдовий грош. Ели вместе, а весёлость и христианская сдержанность представляли приправу бедных блюд.

Жили тут одни теологи и философы, а жизнь была поистине монастырская и устав суровый…

Малая коллегия, в которой Гжесь собирался слушать лекции, заложенная и устроенная благодетельными людьми, размещалась в очень скромном деревянном здании, но жизнь в нём умножалась и росла. Любовь к науке его отогревала и питала. Там больше и серьёзней занимались поэзией, риторикой, грамматикой… речи профессоров оплачивало завещание Новкона, астронома Стобнера и поэта Монжикова – воеводина русская. Другие профессора жили поистине благодатью Бога и манной небесной. Никому это в то время не казалось ни удивительным, ни плохим, ни унизительным, скорее находили, что согласно со своим призванием профессора и поэты, которым бренность этого мира была безразлична, погружённые в созерцание красоты и истины, легче других без хлеба и богатств могли обойтись.

Было это логичным, соответствовало понятиям века и вовсе не отталкивало от науки и посвящения себя ей полностью.

Гжесю было не обязательно вступать в студенческую группу, которая знала его и знала, что многократно раньше стряхивали из него беануса, рога ему отпиливали, мыли, брили и учили participiów щипанием.

Только без застолья, propiny, не обошлось, на которое Стременчик пригласил коллег… и сам достаточно грустный радовался их весёлости. Положение его было вполне особенное и исключительное. Он знал больше всех коллег, а также, может, одинаково с профессорами; его знания, подхваченные легко на перекрёстках, были обширней, чем щуплые рамки тогдашних программ, но как в его дорожных саквах лежал Вергилий рядом со Стациушем и Плавт с Гвалтером де Вино Сальво, так и в молодой голове запасы не были упорядочены.

Товарищи и профессора одинаково интересовались пришельцем, но Гжесь поначалу, за исключением каноника Вацлава, не открывался никому. Он усердно посещал лектории, внимательно слушал, а когда было время, забегал и в большую коллегию, втискиваясь к теологам, и в лекарскую коллегию на улице Канонной.

В том, что делалось в его уме, в процессе духа, которым нужно было овладеть и прийти к равновесию, он никому не исповедовался.

Чем больше мучили его сомнения, чем меньше он был удовлетворён духовной пищей, какую подавали ему с кафедры, тем упорней он молчал, и с уважением принимал то, что было в дневном порядке.

В его глазах только иногда более внимательный наблюдатель мог заметить что-то типа иронии и недоумения, типа разочарования и иногда сомнения.

Некоторые из более сообразительных учителей, казалось, предчувствовали в нём скептицизм и критику, но он не открывал это перед ними. Впрочем, всё для него успешно складывалось, учёба требовала не слишком много времени, потому что был к ней приготовлен, поэтому остальное время он мог посвятить переписыванию, которое оплачивалось, а уставший, он играл и пел себе или другим.

Песня была для него как бы напитком Леты, в пении он забывал о том, что его обременяло, в мире поэзии тучи сомнений исчезали при её солнце.

Порой он веселился даже до юношеского безумия, которое продолжалось у него недолго. Любой пустяк делал его серьёзным и холодным.

Приглашали его в богатые мещанские дома, угощали за этот голос, он был любимцем женщин, потому что его красота приобретала ему сердца равно, как талант. Иногда Гжесь давал втянуть себя к людям, а порой закрывался и дичился.

Несмотря на приглашения своей бывшей ученицы Лены и её мужа, Стременчик явно избегал их дома и, пожалуй, только отчётливый вызов его туда приводил.

Спустя несколько месяцев после прибытия в Краков, однажды выходя из костёла, в котором пел на хоре, Гжесь увидел стоящую у дверей и как бы ожидающую кого-то старую Бальцерову. Он было миновал её, поклонившись, потому что спешил, но она сама его задержала.

– Посмотрите на неблагодарного! – сказала она ему. – Хоть бы заглянул к нам!

Гжесь пожал плечами.

– Работы много, – сказал он холодно.

– Не болтай, я же знаю, что у других гостишь, у Кечеров и Совки часами сидишь! Дочка и зять просили тебя, я также, и допроситься трудно. Имеешь что-нибудь против нас?

– Упаси Боже, – воскликнул смущённый Стременчик. – Вы были для меня как бы вторые родители, я в сердце сохранил благодарность.

– А показать нам этого не хочешь?

Гжесь опустил голову. Его прижали к стене, он задумался и, подняв глаза, смело взглянул на Бальцерову.

– Вы были мне матерью, – сказал он взволнованно, – ничего от вас тайного иметь не хочу. Не прихожу к вам, чтобы себе и Лене сердца не разрывать; разве не знаете, что я любил её и люблю? Трудно любовь утаить, а люди злы…

Бальцерова немного смешалась.

– Вы любили друг друга детьми, – сказала она медленно и невыразительно, – ну что же? Осталась приязнь… Лена по тебе скучает… постоянно тебя ждёт, вспоминает и желает видеть.

Старуха немного задержалась и добавила ещё тихим голосом:

– Болеет, Бог видит, от тоски по тебе… Не удивляйся…

Гжесь ещё хотел что-то говорить, но старуха схватила его за руку и добавила живо:

– Приходи, и скорее. Ты должен…

И, развернувшись, ушла.

Гжесь стоял мгновение как пьяный, и, не скоро собравшись с мыслями, опустив голову вернулся домой.

Этого дня, однако, он к Бальцерам не пришёл. Назавтра в белый день, потому что это казалось более правильным, он появился у них. Застал Лену с матерью, старого Бальцера и мужа не было. Увидев его, старуха аж к порогу подошла приветствовать, и, усадив при дочке, сама вышла из комнаты.

Поначалу ни одного слова друг другу сказать не могли.

– Какая мещанка вас так очаровала, что уже о нас не вспоминаете? – отозвалась Лена.

– Видит Бог, что я вооружён от этих чар, и доступ они ко мне не имеют, – ответил Гжесь. – В коллегии сижу либо дома, редко меня вытянут из него.

Лена начала ему смотреть в глаза.

– Потому ли, что я вышла замуж, – добавила она, – ты не хочешь меня знать? Но тебя пять лет не было и ни слуху, ни духу; отец торопил, мать просила, я долго сопротивлялась… наконец я должна была для них к алтарю пойти.

– Разве я мог иметь какую-нибудь надежду? – прервал Гжесь. – Поэтому я специально сошёл с ваших глаз, что её не имел. Хочу видеть вас счастливой и поэтому грустного своего лица сюда не приношу.

– Ох! – воскликнула Лена. – А всё-таки оно одно могло бы меня развеселить. Пока тебя тут не было, я хоть тосковала, но переносила одиночество легче, теперь, когда о тебе знаю, слышу, то ревную. Я при тебе выросла и жить начала…

Голос её дрожал.

– Счастливые это были времена, – сказал студент, – а что раньше было разрешено, сегодня запрещено.

– Не хочу о том знать, – прервала горячо женщина. – Какими мы были, такими должны быть! Ты, пожалуй, хочешь, чтобы я в твоих глазах испортилась!

– А Фрончек что скажет? – спросил Гжесь.

– Фрончек? – с пренебрежением добавила Лена. – Он может только то сказать, что я ему позволю! Я не боюсь его, ни перед кем скрываться не думаю. Он хорошо знает, что мы были приятелями, и он должен тебя за моего приятеля принять. Я хочу тебя видеть и ты должен ко мне приходить.

Приказ был решительный…

– А люди? – шепнул Гжесь.

– Что мне до людей, а им до вас! – ответила Лена.

На это подошла Бальцерова, неся на подносе вино и фрукты, чтобы задержать гостя как можно дольше. Под рукой она держала цитру, которая также имела свое назначение.

– Ну, прошу, не расстраивайся, чтобы развеселить Лену! – сказал он. – Пей, закусывай и пой. Будем тебя вдвоём слушать.

Стременчик уже недолго боролся с собой, не отпирался.

Действительно, настроение наладилось и улыбка пришла на уста, приглашённая или добровольная, понять было трудно.

Личико Лены также изменилось, прояснились глаза, зарумянилось лицо, девичий задор, давно не появлявшийся, вернулся. От этой перемены Бальцерова чувствовала себя такой счастливой, такой благодарной, что после первой песенки поцеловала в лоб пристыженного Гжеся, а потом дочку.

Она забыла обо всём, увидев её на минуту счастливой, помолодевшей, такой, какой давно не была.

С этого дня Стременчик не мог уже защититься от приглашений Бальцеров, и в конце концов им не сопротивлялся.

Приходила за ним Бальцерова, иногда толстый купец, ею высланный, и даже Фрончек, который самым настойчивым образом уговаривал и был таким весёлым и вовсе не ревнивым, что придал Гжесю смелости.

Действительно, молодые мещанки много о том говорили, смеялись над Фрончком, шептались и завидовали Лене отношениям с певцом, но громче никто не осмеливался сказать злого слова.

Обычаи тех времён, намного более свободные, допускали в отношениях большую близость, не принимая их плохо. Впрочем, Гжеся, как певца, везде хватали и желали, он объяснялся любовью к музыке. Тащили его и паны, и духовные лица на хоры, и даже на королевский двор его приглашали.

Среди соратников и в своей коллегии Стременчик, как мы говорили, заслужил себе отдельное положение. Если возникали спор и какая-нибудь трудность, которые было необходимо решить, редко случалось, чтобы старшие не спросили его мнения. Гжесь воздерживался от слишком резкого суждения, старался выступать примирительно, хотя люди подозревали его в иронии.

Уста его порой стягивались как бы для улыбки, которую сдерживал… Во многих предметах он строил из себя неуча, чтобы избежать спора. После двух лет ему обещали скорый бакалавриат, но он добиваться его не спешил.

Престарелый ксендз Вацлав особенно им занимался и постоянно склонял, чтобы облачение клехи, которое уже должен был носить как студент, поменял на духовное.

– Не настаивайте, отец, – отвечал Гжесь, – я сам знаю и чувствую, что должен его надеть, но преждевременно не хочу, чтобы мне молодые плечи не жгло. Бакалаврства также добиваться не спешу, покуда не изучу всего, не выслушаю до конца и не вооружусь великим мужеством.

Каноник смотрел с любопытством, не вполне понимая.

– Ты знаешь больше некоторых бакалавров и магистров, – сказал он, – а кажется, что ты знания утаиваешь. Ты вопреки это делаешь?

– Всё-таки и лагерь, в который солдат вписывается, – сказал Гжесь смелее, – и неприятеля, с которым должен сражаться, нужно хорошо узнать, прежде чем будет война.

– Война? Кому? – спросил ксендз Вацлав.

Стременчик заколебался.

– Кто знает, с кем придётся воевать? Может, как раз с теми, руки которых кормили… и которых следует благодарить.

– Не понимаю, – ответил старичок.

– Однако, – добавил Гжесь, – бакалаврство есть клятвой и присягой правде, дела которой мы обязаны защищать от всех. Кого этим лавром освящают, тот, как рыцарь, должен служить правде, хотя бы против родного.

– Не понимаю, – повторил каноник. – Разве есть среди нас враги истины?

Гжесь усмехнулся.

– Есть, может, такие, кто думает, что ей служат, мучают её и пытают, – воскликнул он. – Думаете, отец, что учёба у нас такая, как должна быть? Что те, которые открывают глаза другим, сами видят? Что ничего не нужно исправлять, ничего ломать, ни с какой неосведомлённостью и пересудами бороться?

Старичок поднял голову и видно было, что он испугался.

– А кто говорит тебе, что ты видишь лучше всех? И что, разрушая, из руин сумеешь построить новое здание? Помни то, что под дырявой крышей лучше слякоть переждать, чем не имея никакой. Что же говорить, когда перед бурей дом перевернёшь?

Гжесь стоял задумчивый, кусая губы.

– Поэтому также за бакалаврством тянуться не спешу, отец мой. Я могу ошибиться, утаить в себе сомнение совесть не позволяет. Тогда начатая борьба послужит тому, чтобы победила правда. Избегать её было бы грехом.

Ксендз Вацлав замолчал, повесив голову на грудь.

– Значит, поступай, как тебя вдохновляет Дух Божий, а насчёт того, что я тебя тороплю, говорю тебе ныне: подумай и рассуди, прежде чем начнёшь бой, потому что внести факел войны в здание света и покоя – ответственность великая…

Гжесь, склонившись, поцеловал его руку и замолчал, так как привык, вынужденный, молчать, чтобы мыслей своих не выдавать.

И он снова стал пасмурным и внимательным к каждому слову в лекториях, и рьяней, чем когда-либо, посещал лекции, а когда спрашивали, отвечал холодно и неясно, точно был неуверен в себе.

– Загадочный человек! – говорили старшие профессора.

VI

Так бежали годы. Наконец наступил 1433 год, который в жизни Стременчика был переломным моментом, что закрывает одну эпоху и открывает другую.

Он стремился к давно принадлежащему ему академическому лавру, за которым нужно было только потянуться. Все знали, что он был достоин его получить, и однако решающий диспут, в котором он победил всех своих противников, наполнил их удивлением, почти поразил их. Этот молчаливый, спокойный, скромный юноша вдруг превратился в их глазах в смелого, красноречивого, уверенного в своей силе человека.

На диспутах он показал такую зрелость ума, учёность и самостоятельность убеждений, бросал такие новые и смелые мнения, что наполнил невыразмой тревогой людей трусливых, уважающих традиции.

Это вдруг изверглось как лава из вулкана, которая давно собиралась в его лоне. От него всегда ожидали много, но не того новатора, каким он ныне проявил себя.

Уже года два как он приобрел себе славу трудоголика и эрудита, был пророком в вопросах старинной письменности, но этим не хвалился, и когда его спрашивали, отвечал содержательно и скромно.

Знали, что латинский вирш плыл у него из-под пера, точно ему ничего не стоил, что, вызванный, говорил изысканно и с лёгкостью, а латинских писателей не только знал хорошо, но почти всех их знал на память.

Раньше случалось, что сдержанный в речи и скромный, он порой как бы невольно стрелял сарказмом, бросал обоюдоострое слово, остроумным суждением разрешал запутанные задачи, но тут же притормаживал и замыкался в осторожном молчании.

Никто не умел великой мысли, как он, поместить в нескольких словах. Слова его были как удар сабли, острые и убивающие. Но до сих пор он ими не разбрасывался. Старшие, хотя он уважал их, предчувствовали в нём врага и смотрели на него с опаской, которая теперь оправдывалась.

Академический лавр сделал его новым человеком, упали заслонки, он открылся целиком, каким был. Он выглядел как римский вольноотпущенник, когда с него сбрасывали кандалы.

Взгляд, фигура, речь, всё в нём было другим. Вчера ещё робкий и замкнутый в себе, покорно судил in verba magistri, теперь он с удивительной решимостью говорил, не глядя ни на кого.

Обычная весёлая пирушка, на которую молодой бакалавр пригласил своих магистров, дала меру того, каким должен быть новый профессор поэтики в малой коллегии. За мёдом и вином, которые отворили уста старым коллегиатам, начался оживлённый и доверитетельный разговор.

Ожидали, что, согласно принятому образцу, он будет цитировать одного из тех поэтов, которые в средние века имели незаслуженную популярность, Статиуса или Алана de planctu naturae, опираясь на сильную основу грамматики Александра и Присциана.

При воспоминании о грамматике Гжесь начал усмехаться.

– Не годится ею гнушаться, – отозвался он весело, – и она имеет свое значение и хорошую сторону, но ею одною науку языка ограничить нельзя. Что бы мы сказали о человеке, который, несмотря на открытые ворота в город, взбирается в него по высокой стене? Взаправду этой стеной бывает грамматика, когда поэты и писатели есть дверями. Через них внутрь речи войти легче.

Старые педагоги поглядели друг на друга. Стременчик говорил дальше:

– Из поэтов также выбирать нужно таких, которые пели во времена, когда народ жил, а не похоронных, либо тех, что латинскому учились, когда Лациума и Рома не стало.

– Стало быть, кого? – спросил немного обиженный старый профессор, который, слушая, надувал губы.

– Пусть на это отвечает история, не я, – произнёс Гжесь, – поэты золотого века Августа есть наилучшим украшением; далее, когда государство при цезарях под их кровавым пурпуром клонилось к упадку, с обычаями портился язык. Как в больном человеке тело вздымается, желтеет и морщится, так в больном народе речь становится дряхлой.

Покачали головами, но никто противоречить не смел.

– Я спрашиваю, – отозвался через минуту старик, – кого ты возьмёшь для лекции?

Гжесь немного помолчал, как бы не думал, но хотел этим пробудить больше любопытства. Огляделся и улыбнулся.

– Как вы думаете? – спросил он.

– Мы видим уже, – вставил другой из панов коллегиатов, – что вас, Грегор, угадать трудно. Вы хотите новшеств и они вам по вкусу.

– В самом деле, я так их желаю, как новые ботинки, когда старые башмаки сжали ноги и порвались на них, – ответил Стременчик, – новшество имеет в себе то, что пробуждает и манит умы. И это что-то стоит. Что говорить, когда оно по-настоящему красивое и притягательное?

Может ли кто писать более красивым языком, более звучным виршем, чем волшебник Вергиллий?

Ропот приветствовал это знаменитое имя, но в школах не распространённое. Не читали в них ни «Селянок», ни «Георгик», не решались покуситься на «Энеиду». Старшие пожимали плечами. Читать Вергилия! Была это неслыханная дерзость.

Должен ли был новый бакалавр в самом деле хвататься за Вергилия? Не верили.

Старым удобным было повторять то, что слышали, не ломать себе голову над трудностями нового перевода.

– Начну с «Эклог», – сказал Гжесь смело. – «Эклоги» и «Георгики» в земледельческом краю, как наш, легко будет понять и полюбить. У нас также деревня и земля представляют жизнь. Через эту поэзию я попаду на грамматику и понимание обоих облегчу.

В первые минуты, во время пира, приняли объявление за хвастовство. За спиной Гжеся старики, пожимая плечами, не верили его обещаниям.

Но не в этом одном предмете во время памятного пира Стременчик удивил своей смелостью седовласых магистров.

Несмотря на долгие годы учёбы, которые должны были его убаюкать и обуздать, недавно увенчанный бакалавр, казалось, молодо и слишком горячо на всё засматривается, слишком мало проявляет уважения к тем убеждениям и аксиомам, которые считали нерушимыми.

У другого стола начался философский диспут, в котором два оппонента, пустившись в схоластические формулы, начали друг друга больно колоть.

Речь шла о такой деликатной материи, о такой утончённой дефинции, о какой-то природе, существе, существовании, подхваченные в тучах нереальности, что спор не мог быть решённым, потому что был рассуждением, которому не хватало реальной основы фактов.

Все замолчали, восхищаясь несравненной диалектикой двух философов-теологов. Гжесь тоже слушал, но с язвительной усмешкой на губах, будто бы этот вопрос чрезвычайной важности считал спором de lana caprina.

Не смел он громко выразить своего мнения о предмете, к которому одно неуважение могли посчитать ересью, но лицо и черты его выдавали, что ему хотелось смеяться.

Стоявший рядом с ним юноша дотронулся до него, будучи любопытен, чью сторону он возьмёт. Спросил его об этом.

Гжесь пожал плечами, наклонился к его уху и шепнул на латыни:

– Vigilantium somnia! Сны наяву! Наощупить ищут правды, – добавил он. – В этих деликатных выводах мысли, как паутина, тонких и хрупких, нет ничего, только то, что эти учёные пауки себе наплели. Они не смотрят ни на человека, ни на природу, они мечтают. Я науку понимаю иначе; она нуждается в основе опытов и совокупности их. Только когда люди нагромоздят достаточно данных, что-нибудь из них на подкрепление можно будет вытянуть. Разве мы что-нибудь знаем? Добыли ли мы сами хотя бы зёрнышко? Даже из тех старых кладовых, которые насыпали греки и римляне, мы готового запаса не исчерпали. Развлекаемся – не учимся!

Молодой слушатель, может, плохо понимая всю дерзость этих утверждений, на то время слишком смелых, молчал, почти сконфуженный.

– Чему и как нужно учить по вашему мнению? – спросил он несмело.

– Всему, что нас окружает, – сказал Гжесь. – Мы живём, запертые в сказочном мире, который сами себе создали, пренебрегая природой и тем, что она нам легко могла бы дать. От муравья до верблюда всё есть предмет науки. Да и тот древний мир, что нам предшествовал, присыпан мусором, который бы нужно отгрести.

Всё, что в этот день говорил молодой бакалавр, так не вязалось с общепринятым, что его удивительные взгляды отчасти приписывали застольному опьянению, а некоторые принимали их за грязные шутки.

Один из старших магистров, который читал магистра Винсента (Кадлубка), начал рассуждать о красоте этой хроники, начертанной рукой благословенного и благочестивого мужа.

– Благочестивый муж был и перед его монашеским смирением нужно склонить чело, – отозвался Гжесь, – но хроника, видится мне, не слишком нужна для лекции в школе…

Лица нахмурились, руки поднялись. Нападение на этого почтенного мастера казалось покушением на славу народа и почти преступлением.

– Латинский в хронике, – сказал Гжесь, – не образцовый, стиль напыщенный, риторика – это не история. Хуже того, что, изучая эту историю, мы изучаем сказки, которые есть явным вымыслом, потому что летоисчесление искажается.

«То, что магистр Винцент в своей истории пишет о начале нашего народа, не только есть сказочным, но чудовищным.

Выводит наше старинное происхождение от потопа, именует нас скифами, с которыми воевал Александр Великий, а римского Гракха хочет считать у нас основателем грода, мечтая о родстве с обожествлённым Юлием, что ни с местом, ни со временем, ни с делами, совершёнными римлянами и Александром, не согласуется, а больше подходит для бабских баек у кудели…»[1]

Наступило грозное молчание. Сам бакалавр сообразил, что для начала зашёл слишком далеко. Старичок ксендз Вацлав, тут же сидящий, поднял седую голову.

– Всё это хорошо как игрушка, – сказал он, – но судя слишком сурово, на многое следует оглядываться. Научившись ломать и крушить, противоречить и отрицать, мы добьёмся того, что будет tabula rasa, не останется ничего, кроме чувства неведения и ничтожества.

Ты молод, – добавил он. – Те науки, содержание которых тебе кажется искалеченным, и так оно и есть, может, это всё-таки инструменты, которые развивают умы, это стимулы, что дают жизнь. А тот, кто выучит сказку, если вместе приобретёт ум и смекалку, от фальши легко отряхнётся.

Гжесь ничего не отвечал. Старые магистры громко потакали ксендзу Вацлаву. Ему сделалось жаль юношу и он затем поправился:

– Я хотел бы удержать вас от непомерного возмущения, – сказал он, – но той живости ума, какой вы даёте доказательства, не сдержать. Это похвально – покуситься на поиск истины… как Титаны небеса штурмовали, поэтому – тут он поднял вверх кубок – за здоровье нашего Титана и пусть его Юпитеровы глыбы не сбросят с вышины и не разобьют.

Старшие, довольные этому примирительному голосу, повернулись к бакалавру, который кланялся и благодарил, а ксендза Вацлава обнял.

Некоторые пирующие постарались потом, чтобы разговор не вернулся на это щетинящееся колючками бездорожье.

Тот и этот весёлой шуткой старался дать ему новый оборот; попросили песню, принесли цитру лауреату, который взял её в руки и запел привезённую из Германии, незнакомую тут ещё “Gaudeamus igitur”.

Только старшие слушали с улыбкой на устах, была это песнь молодости, которая могла им напомнить старую историю, давние времена. После неё раздались другие латинские песни и вечер окончился в мире, хотя уходящие домой коллеги вынесли из него предчувствие забот, на какие Стременчик хотел их сподвигнуть.

Никогда и нигде без боли ничего нового на свет не приходит. Здесь обещались новые дороги, движение и жизнь, с которыми старичкам справиться было трудно.

Утешались тем, что то, что юноша провозглашал inter pocula, когда успокоится, остынет, он не осуществит.

Вышло иначе. Гжесь, когда его спросили на следующий день, действительно ли он намеревался читать «Эклоги» Вергилия, подтвердил это, объявляя, что с них начнёт.

Весть об этом факте разбежалась не только по учащимся малой коллегии, отнесли её на улицу св. Анны, в коллегию новую, юридическую и даже медицинскую. Имя латинского поэта не было никому чуждым, потому что в средние века оно пользовалось великой славой, никто, однако, его не читал и не преподавал.

Объявление было заманчивой новостью, а так как латинская литература в то время была единственной европейской, заслуживающей это название, хотя из неё уже вылуплялись иные, Вергилий в коллегии пробуждал такую заинтересованность, что все, кто занимался поэзией и литературой, простирал право к обучению, светские, духовные лица, старцы, молодые – все хотели послушать эту первую тут лекцию, небывалую, привлекательную своей новизной.

Имя Грегора Стременчика, или, как его доверчиво тут называли, Грегора из Санока, оказалось у всех на устах.

На улице встречающиеся друг с другом спрашивали:

– Когда этот Вергилий пожалует к нам? Куда? В малую коллегию!! Жаль… Лектории узкие, должны бы ему в большой коллегии залу maioris назначить.

– Будет большое собрание, мало кто будет отсутствовать из тех, кто хочет послушать столько обещающего юношу. Сановники займут места, иные останутся за дверями.

Действительно, на чтение собралось много народа. Могло это польстить бакалавру, он мог порисоваться перед достойными слушателями, и однако вёл себя так скромно, что, не разглашая о дне, неожиданно перед одними студентами начал читать «Селянок» Вергилия.

Спустя какое-то время более любопытные уже проведали и узкая зала наполнилась так, что концу часа ни для кого места уже не было.

Там оказались и старые профессора, которых вело одинаково любопытство, как надежда, может, что с новым предметом неопытный учитель не справится.

Но Гжесь выступал с таким спокойствием и читал с такой ясностью и талантом преподавания, что наименее расположенные юноши прекрасно его понимали.

Притом сам тот предмет, такой свежий, так вдохновлённый поэзией лесов, полей и пастушеской жизнью, говорил умам, сердцам в сто раз больше, чем напыщенные декломации, чем преувеличенные похвалы Стация, чем всё то, чем молодёжь до сих пор кормили.

С Вергилием на школу повеяло как бы животворное дыхание весны, в неё влетела поэзия с золотыми крыльями, цветущая, нарядная, благоуханная, немного кокетливо причёсанная, но с молодой грудью, в которой билось сердце. Не удивительно так же, что молодые сердца отвечали ей горячим участием.

После лекции не было ни одного голоса, который бы жалел для лауреата похвал и отрицал чрезвычайные способности. Он закрыл рты завистникам…

Эта первая лекция ещё больше затронула интерес всех.

Говорили о ней везде: у епископа Збышка, в замке у королевы, по панским дворам, в мещанских домах, а монастырских кельях.

Кто только мог, обещал себе идти слушать вдруг ставшего прославленным Грегора из Санока.

Те, что его вовсе не знали и не слышали о нём, с любопытством спрашивали, кто это такой, откуда взялся и какого был возраста? Учитель пробуждал заинтересованность человеком. Рассказывали, что бедный мальчик, шляхетское дитя, сбежал много лет назад ради науки из родительского дома, слонялся по свету и, одарённый чрезвычайным гением, собственными силами раздобыл удивительные знания.

Многим понравилась отвага юноши, прокладывающего новые дороги, другие в сомнении покачивали головами.

На вторую лекцию заранее собралось столько духовенства, старшин, любопытных, что для учеников почти места не осталось.

И на этот раз молодой бакалавр получил всеобщие аплодисменты, а после лекции приблизился к нему достойный канцлер Академии, епископ Збышек, который был там вторым королём, в нескольких любезных словах поздравив лауреата с успехом и поощрив его к работе.

Постепенно это волнение и горячая заинтересованность Вергилием немного начали успокаиваться. Слушателей всегда было вдоволь, потому что и вся молодёжь наплывала с великим желанием и любовью к учителю.

Его лекция была не такой сухой и холодной, как у иных педагогов. С улыбкой на устах, с той свободой, какую ему давало владение предметом, без книжки в руках, по памяти говорил бакалавр, а приводил и читал для сравнения других поэтов, без необходимости в них заглядывать.

Иногда вставлял какую-нибудь шутку, фамильярное сравнение, которое могло лучше объяснить предмет, тогда глаза молодёжи поблёскивали, уста открывались, и эта игра запоминалось сильнее, чем серьёзное слово.

В тридцать с небольшим лет наш Грегор, несмотря на возраст, сохранял всю свежесть молодости. В необходимости серьёзности ему хватало, но не любил в неё облачаться. В нём всегда чувствововался рядом с учёным цитарист и певец.

Тревога, которая поначалу охватила было старших, опасающихся избыточного новаторства и слишком дерзких выступлений юноши, вскоре уступила, когда убедились, как он умел сохранять во всём меру. Особенно малая коллегия ему радовалась, которой добавил блеска, завидовали королевские коллегиаты.

Вместе с тем начали снова отзываться голоса, вызывающие Стременчика, наконец, избрать тот духовный сан, который был ему предназначен. Не подлежало сомнения, что он должен был окончить в сутане. Между тем, по правде говоря, он носил одежду клирика, как все профессора и ученики, но к рукоположению не горел желанием. Когда его спрашивали, он даже не отвечал и сбывал молчанием.

Из города переехал теперь новый бакалавр в общежитие малой коллегии и занял последнее место за столом, потому что те давались по старшинству.

Эта почти монастырская жизнь, к которой все были обязаны, подлежала некоторым правилам, расписана была по часам и отняла у Гжеся часть его бывшей свободы. В то же время от этого была польза, потому что приближало его к старшим и служило обмену мыслей, которые, хотя часто подвергались полемике, не давали бездельничать и уснуть.

В свободные часы молодой бакалавр не мог уже теперь заниматься переписыванием, которое любил, поскольку его забрасывали работой. Он должен был писать эпитафии и хвалебные стихи всем умершим знаменитостям, и не одно редактирование документа в делах публичных о него опиралось.

Когда дело шло о красивой и правильной латыни, Грегор из Санока считался тут самым эрудированным знатоком.

Епископ Збышек посылал ему из канцелярии акты, советовались другие. Особенно вирш был самой большой его гордостью.

Среди этих занятий, которые обеспечивали ему будущее и разносили всё шире славу, Гжесь по-старому остался верным дружбе с Бальцерами. Он был там, как когда-то раньше, как в собственном доме. Никогда достойный Фрончек не хмурился, заставая его рядом с женой, а старые Бальцеры как родного ребёнка любили. И Лена, теперь выздоровевшая, спокойная, уверенная, что друг молодости её не оставит, казалась счастливой.

Она господствовала равно над мужем и над бакалавром, а, сказать правду, владела всем и всеми в доме. Общения с таким человеком, как Стременчик, было для неё равносильно учёбе и книгам. Училась при нём, освоилась со многими предметами, чуждыми другим женщинам, и развивалась на глазах в женщину с мужским умом и характером.

Люди, которые против этой дивной связи замужней женщины и молодого учителя поначалу шипели, в конце концов, видя, что она была открытая и никого не возмущала, а Фрончка вовсе не раздражала, приняли её как естественную и достойную.

Находили, что в доме Бальцеров он почти заменял хозяина, и никто уже этому не удивлялся.

Лена Фрончкова также не позволяла, чтобы её обижали подозрением; какая мудрая и ловкая была женщина, такая же гордая и возвышенного ума. Никто её не смел задеть двузначным словом, зная, что за него с лихвой сумеет заплатить.

Успех, славу и триумфы Гжеся с такой радостью приветствовали в доме Бальцеров, они как бы делали честь дому. Лена этим другом гордилась, он был постоянно на её устах, но также деспотично им распоряжалась. Должен был ей служить, как приказала, по кивку исполнять, что пожелала, и часто бросать самую срочную работу, когда ей вздумалось позвать его к себе. Переселение в коллегию не изменило тех доверительных отношений… Ежедневно Гжесь должен был появляться у Бальцеров, часто пренебрегать общим столом, а иногда со слугой и фонарём поздно возвращаться, когда женщине захотелось его задержать.

В других делах независимый, Гжесь в повседневных делах поддавался женщине, которая распоряжалась им как ребёнком.

Некогда красивая, когда была ребёнком, пани Фрончкова после замужества только снова расцвела в полной мере привлекательности и славилась в Кракове как самая красивая из женщин.

В ней осталось что-то удивительное, но в то же время покрытое серьёзностью и вынуждающее людей уважать.

Преимущество, какое она имела над умом Гжеся, так было велико, что в самых больших и в самых маленьких вещах без её совета он ничего не делал. Поэтому она не удивилсь, когда однажды утром, раньше, чем обычно, он пришёл и с порога начал объяснять, что его привело важное обстоятельство.

– В самом деле? – улыбнулась, вставая на приветствие пани Фрончкова. – Или о новой сутане думаете и хотите, чтобы я вам выбрала фламандское сукно… или о плаще?

Стременчик был слишком взволнован тем, с чем пришёл, чтобы шутка пришлась ему по вкусу, он нахмурился.

– А, хозяюшка моя, – воскликнул он, – речь идёт о гораздо более важном деле, и если бы ты знала латынь, я бы сказал тебе paulo majora canamus.

– Скажи мне это лучше по-польски, – уставляя на него большие глаза, сказала Лена. – Что же там такого? Ты обычно спокоен, теперь, вижу, взволнован!

– Послушай! – сказал Гжесь. – Уже из моей одежды можешь заключить, что раз я надел её в будний день, это не без настоящей необходимости.

– Вижу, одежда новая, – воскликнула хозяйка, – башмаки новые, пан мой нарядился как на праздник…

Гжесь потёр ладонью лоб.

– Не знаю, что это значит, придворный краковского воеводы Яна из Тарнова прибыл ко мне сегодня утром, приглашая от имени пана посетить его для важного, не терпящего отлогательств дела. Я ни с воеводой, ни у воеводы никаких дел не имею, Академия находится под началом епископа Збышка. Меня охватило беспокойство…

Лена покачала головой.

– Я, равно как ты, этого вызова не понимаю, – сказала она, – но не вижу причины, почему бы оно должно тебя беспокоить.

Она минуту подумала, приложив палец к устам, а глаза уставив в землю.

– Ты сам мне говорил, что часто тебе надоедают из-за латинской надписи и разных подобных работ. Ничего иного быть не может, чем нечто подобное. Воевода – пан могущественный, значит, тебе оплатит.

– Но зачем вызывать меня лично, если бы дело шло только о надписи, которую любой придворный мог заказать у меня? – сказал Стременчик.

– Иди к нему и всё это выяснится, – прервала Лена.

– Должен ли я идти? – спросил бакалавр. – Я не слуга пана воеводы, годилось ли вызывать меня к себе, как слугу?

С благородной гордостью Гжесь поднял голову. Лена пожала плечами.

– Старый и важный пан, сенатор… ты молодой, – сказала она, – нет ничего обидного в том, если через придворного вежливо пригласил… иди…

Он раздумывал ещё, когда, положив ему руку на плечо, прекрасная Лена толкнула его слегка к двери.

– Гордость не уместна, – шепнула она, – а я жду возвращения для выяснения, потому что хочу знать, какое дело имел пан воевода к пану бакалавру.

Как будто он ждал только её разрешения, Стременчик, не колеблясь уже и сообразив, что в действительности спесь худому слуге не подобала, быстрым шагом пошёл к воеводинскому дому, стоящему при замке. После краковского пана воевода был тут самым значительным сановником и имел высшую власть.

Но даже если бы Ян из Тарнова не занимал этого положения, одно его имя, связи, богатство, большой авторитет и личные качества давали бы ему большое значение.

Был это муж уже преклонных лет, но крепкий телом и умом, не умел говорить речи и не злоупотреблял словом, но когда раз открыл уста, не смотрел ни на какие соображения и рубил правду каждому, хотя бы тому, кто в более высоком положении. Говорил её так не раз, и где нужно было смелое выступление, его толкали вперёд, потому что не боялся ничего. Возраст давал ему хладнокровие и самообладание.

Не рекомендовал себя ни прекрасной речью, ни ораторским искусством, но ясностью и выразительностью слова. Когда другие уже в тогдашней школе привычно, ловко умели запутать мысль и так искусно её представить, чтобы делала более сильное впечатление, Тарновский находил это немужским и нерыцарским, выражался развязно, сильно и коротко.

В правительстве и дома его характеризовало то, что долго молчал, но когда отозвался, закрывал заседания как бы окончательным приговором.

Его все уважали, потому что, кроме этого, был он справедливый сенатор и панский советник, который имел на виду только общее благо, а личными соображениями не давал сбить себя с простой дороги.

Могущественный пан, в силу должности постоянно вынужденный окружать себя многочисленным двором и выступать с некоторой помпезнотью, не любил ни напрасных блёсток, ни роскоши из-за тщеславия, дом был панский и богатый, но не такой пусто-прекрасный и хорохорящийся, как у панов из Курозвек и других, которые недавно добились хорошей жизни.

Некоторая стародавняя простота сохранилась там со времён, уже забытых и стёртых. Когда другие охотно принимали чужеземные обычаи, здесь их влияние чувствовалось как можно меньше.

Воевода сам воспитывался в тех ещё временах, когда рыцарское воспитание заменяло всякие иные. В общении с людьми он позже приобрёл много информации и знаний, но всегда вздыхал над тем, когда его сенаторская должность вынуждала его общаться с немцами, итальянцами, венграми, более того, с французами и людьми иных народностей, когда появлялись дела, для которых латынь была официальным языком, так как смолоду мало учился языкам и канцелярских талантов не приобрёл.

Также в то время во многих семьях у нас понимали, что будущий сенатор, хоть бы с седла и концерца начинал, одновременно должен был корпеть над книгой, чтобы не надо было таскать за собой повсюду канцлеров и переводчиков, а в конце концов остаться на их милости и под их влиянием.

Овдовевший воевода в это время имел пятерых сыновей, воспитание которых было для него великой заботой; двое старших: Ян Амор и Ян Гратус, будучи уже подростками, напоминали, чтобы решили насчёт их будущего.

Воевода, набожный муж, говорил себе в духе, что из этих детей, которыми Господь Бог благословил его брак, один, как по закону десятины, принадлежал Ему, но ни одного из них не назначил, желая, чтобы призвание объявилось само. Другие должны были сначала рыцарями служить родине, потом, добившись службой положения, советом и состоянием помогать королю.

На крыльце воеводинской усадьбы, которая в тот час была полна рыцарей и шляхты, тот же придворный, что приходил с вызовом к бакалавру, казалось, ждёт его, потому что, увидев и узнав, он тут же приблизился, любезно приветствовал и пригласил за собой в каморку, пока воевода не освободиться.

Придворный, молодой человек из самых бедных Леливитов, который уже, однако, пробовал рыцарские состязания и имел после них славные памятки на лице – розовый шрам от лезвия – имел весёлый нрав и был лёгкий с людьми.

Пользуясь этим, наш бакалавр после нескольких слов ловко хотел его расспросить, не знает ли, для чего он тут понадобился.

– Видно, что ваша милость не знаете нашего пана, раз меня, простого посланца, об этом спрашиваете, которому воевода своих мыслей не поверяет. Гораздо более серьёзные мужи не могут этим похвастаться. Напрасного слова он никогда не сказывает… а что думает, один только Бог знает, люди же только тогда, когда мысль действием становится.

Таким образом, любопытный гость не спрашивал уже, а ждал терпеливо, пока не позвали к воеводе.

Старый и важный муж принял бакалавра, приветствуя рукой и милым словом, а, несмотря на молодость, в силу духовного облачения он указал ему место неподалёку от себя.

Они были одни в спальной комнате воеводы, устроенной с такой простотой и скромностью, какая бы пристала паношу. Кровать была твёрдая, покрытая шкурой, стол дубовый, застеленный старой скатертью, а вещи старые и невзрачные.

Воевода также одет был в тёмный длинный жупан, стянутый чёрным поясом, а кроме перстня с печатью на пальце, никаких блёсток на нём не было. Седеющая борода, тёмная, широкая стелилась по его груди, длинные волосы спадали на плечи.

– Мы много о вас слышали, – сказал воевода, обращаясь к Грегору, – а все отдают вам справедливость, что учёностью и остроумием вы в коллегии преуспели. Я знаю и то, что вы сами себе обязаны этим образованием. Люди вас прославляют, я хотел узнать ближе так много обещающего в будущем мужа…

Грегор коротко благодарил.

– В вашей коллегии, – говорил воевода, – вы, наверное, очень можете быть полезны вашей молодёжи, но для себя там много не сделаете. Вы не очень состоятельны… я слышал, с голоду умираете.

– Работа делает это слаще, – отпарировал Гжесь.

– Вы прекрасную из неё делаете жертву, – говорил Ян из Тарнова дальше, – но при ваших способностях вы могли бы легко подняться выше, а около молодёжи вас могли бы заменить хоть бы и менее способные учителя.

Я подумал о вас для себя и для вашего будущего вместе, – добавил старый пан. – У меня есть сыновья, я хотел бы воспитать их так, чтобы и Богу, и королю могли служить разумно и дельно. Что бы вы сказали на то, если бы я доверил вам власть и опеку над ними?

Гжесь, которого неожиданно озадачило это желание воеводы, поначалу молчал, желая собраться с мыслями.

Это было ему лестно, делало гордым, но рушило всё здание, какое он сам себе построил, выбрав профессию преподавателя в Академии.

Надзиратель и бакалавр детей воеводы имел перед собой прекрасные надежды, жизнь богатую и свободную, обеспеченное будущее, но сходил с той дороги, которая в публичной профессии вела к славе и значению в учёном мире. У него промелькнула та мысль, что тогда он продал бы за миску чечевицы свою должность и права, какие давала наука, что предавал свою профессию.

Воевода как бы угадал значение долгого молчания, медленно продолжал дальше:

– Я понимаю это, – сказал он, – что спуститься с кафедры на домашнее бакалаврство, хотя бы у Краковского воеводы, может показаться вам обидным; но на самом деле вы должны рассудить, что когда сенаторских детей воспитаете на будущих советников короля и родине, в боязне Божьей и науке их совершенствуя, может, у вас будет больше заслуга, чем обучая латыни бедных клехов. Мы все нужны на свете, сенаторы и клехи, но когда наверху света не хватает, не придёт он снизу.

Стременчик ещё молчал.

– Рассудите это, – добавил через мгновение воевода, – быстрого решения я не требую, потому что оно будет решающем для вашей жизни. Забирая вас к моим сыновьям, которым вы себя посвятите, справедливо, чтобы я также обеспечил вам награду, равную работе. Ваше духовное призвание облегчит мне обеспечить вас, при королеской помощи и милости…

Гжесь поднял глаза и хотел уже признаться, что облачение, какое носил, ещё его никакой клятвой не связывало, но что-то закрыло ему уста. Он склонил голову и после маленькой паузы произнёс:

– Мне нечего на это сказать, кроме того, что должен покорно благодарить вашу милость за доверие. Честь для меня и гордость… но в то же время бремя, которого брать на плечи, не знаю, достоин ли. Это другое дело, пане воевода, с кафедры обучать латыни, поэзии, риторике, а хоть бы и философии, иная же взяться воспитывать детей на людей. Наука здесь как инструмент и добавление, а человечество – цель. Людьми, христианами и сынами этой короны они должны быть, и не последними, когда их в наследство великие обязанности ждут.

Справлюсь ли я, простой бакалавр, с этим!

– С моей помощью и под моим надзором! – воскликнул воевода. – Почему нет! Лучшее доказательство, что сможете их воспитать, то, что вам самого себя удалось воспитать.

Гжесь вздохнул.

– Да, пане воевода, но меня нянчили и обучали самые большие мастера на свете: нужда и сиротство. Кто знает, не легче ли бедному выбраться на верх, когда его хлестает судьба, нежели изнеженному в пелёнках, которого счастье усыпляет, либо заранее делает спесивым и дерзким.

– Вы действительно красиво говорите, – прервал воевода, – но не знаете о том, что я придерживаюсь вашего мнения, и детей своих сурово и дисциплинировано веду. Не требую также, не позволю, чтобы вы делали им послабления, оттого, что рождены в достатке, скорее требую, чтобы им не делали поблажки, когда нашкодят. Молодость излишне сдерживать негоже, потому что, запуганная, она теряет силу, но разгуляться также нельзя позволить, пусть знает границы.

Сказав это, воевода встал и, ударив в ладоши, ждал слугу, который показался в дверях.

– Пусть сюда придут Амор, Гратус и Рафал, – сказал он и вернулся на свой стул.

Не прошло минуты, когда другие двери медленно открылись и трое красивых ребят, однако убранных в серый кафтан, из которых самый старший мог иметь лет двадцать, вошли скромно и тихо, покорно поклонились отцу и по старшинству пришли поцеловать поданную им руку родителя.

По данному знаку они издалека поздоровались также с бакалавром, который их с интересом разглядывал. Приятно было смотреть на эти здоровые, красные, румяные, полные жизни лица, которые без стыдливости, но с уважением поворачивались к отцу, как бы ждали его приказов.

Амор и Гратус, старшие, похожие друг на друга, не много отличные возрастом, уже подростками имели в себе что-то рыцарское. Рафал, более нежный, с женским изяществом на красивом и бледном личике, больше них проявлял опасение и держался, точно хотел скрыться за братьями. Был это самый младший и почти ребёнок.

Воевода спросил их о том, чем занимались, что на сегодня им было задано. Амор отвечал на это в нескольких ясных словах, из которых Гжесь мог сделать вывод, что учёба едва начиналась. Не долго их продержав, воевода показал, что могут уйти. Мальчики, каким-то подозрительным взглядом смерив сидящего клирика и поздоровавшись с ним, поцеловали снова руку отцу и вышли.

Только за дверью послышался свободный и живой, поспешный шёпот убегающих ребят.

– Я хотел, чтобы вы их видели, – сказал воевода. – Сильные, здоровые и не избалованные, но заранее я их не велел слишком много учить, дабы могли сперва подрости и окрепнуть. Теперь уже им и скамья, и сидение над таблицей не повредит.

Постучали в дверь. Воевода встал, обращаясь к бакалавру:

– Подумайте, – сказал воевода, – завтра или послезавтра дадите мне ответ. Не хочу, чтобы вы, не подумав, приняли обязанность, а я желаю, чтобы она была вам приятна, а то, что в моих силах для услаждения её, я сделаю.

Это будет неволя, – добавил он с улыбкой, – но кто же, и когда человек свободен? И короли этим похвалиться не могут, потому что и их обязанность в железных оковах держит.

Грегор поклонился, обещая скоро дать ответ, и как пьяный вышел из воеводинского двора.

Спеша оттуда к Бальцерам, он так был погружён в себя, что не видел людей, и что делалось около него, не знал. Лена, сидя у окна, ждала его, а он был так погружён в мысли, что прошёл мимо дома и она должна была позвать его… только тогда он опомнился.

Она вышла к нему на порог.

– Ты несёшь какое-то тяжкое бремя! – сказала она.

– В самом деле, и такое, которое я не мог ожидать, – ответил Гжесь, падая на лавку.

Тут он начал рассказывать о своём разговоре с воеводой, который Фрончкова не дала ему закончить, хлопая в ладоши и зовя отца, мужа и мать с воодушевлением, в какое её привела новость о милости пана воеводы.

Гжесь стоял несколько удивлённый, потому что это ему больше бременем казалось, чем благодеянием, но Лена думала по-своему.

– Что тут думать? Что решать? – воскликнула она. – Эта первая ступень, чтобы подняться наверх. Ты не знаешь, что дети воеводы каждый день ходят в замок, дабы развлечь королевичей. Достаточно, чтобы ты переступил эти пороги, а там, как всюду, о тебе узнают. Ты бы отбросил ради жалкого бакалаврства судьбу, какая тебе уготована?

Кто знает, не станет ли учитель воеводичей бакалавром королевичей? А король старый! А королева умная пани, а старшему Владиславу уже обеспечили корону. Смотри, что тебе отворяется, разве можешь ты колебаться принять счастье, которое жареным голубем падает тебе в рот.

Грегор стоял ещё в задумчивости, когда неугомонная женщина, ударив его по плечу, смеясь, поздравляя, велела наливать мужу кубок вина.

– Выпьем за здоровье, не знаю, будущего канцеляриста или…

Бальцеры, Фрончек обнимали его, словно дело уже было решённым, а Лена и слышать не хотела о дальнейших рассуждениях.

– Завтра пойдёшь благодарить воеводу и выберешься из коллегии. Счастливого пути, потому не сомневаюсь, что он будет счастливым.

Быть может, Стременчик и без этого женского уговора принял бы предложение воеводы, однако, верно то, что пророчила ему Лена, произвело на него впечатление и склонило чашу весов.

Выйдя из дома уже менее неуверенным в себе, он направился прямиком к старому ксендзу Вацлаву. Невзирая на слабое зрение, пользуясь очками, каноник, как всегда, читал что-то в книжке, которую положил на пюпитр, когда увидел, что пришёл его любимый ученик.

– Отец, – воскликнул Грегор живо, – слушайте, с чем я пришёл. Вот, что снова судьба мне приготовила.

Ксендз Вацлав, не отзываясь, насторожил уши… Стременчик начал ему всё быстро, содержательно рассказывать, но уже таким образом, как будто защищался и объяснял, что такого подарка ему отбрасывать не стоит.

Каноник не прервал ни словом, не показал удивления, а когда тот закончил, не сразу произнёс:

– Слава Богу, ежели это отвечает вашим желаниям и надеждам, – сказал он холодно. – Зорька сверкает алая! Но вы думаете, что жизнь при дворе, в этой суете и движении, где пересекаются и стераются желания, амбиции, страсти, будет счастливее, чем наша в этих бедных и тихих кельях, в которых приобретается мудрость, презрение к свету, любовь к Богу и науке? Думаете, что там вам будет легче сохранить добродетель, независимость ума и спокойствие духа?

Я не знаю… Говорят нам о птицах, что на бурных волнах стелят гнёзда… я удивляюсь этим чудесам природы, но не завидую им, завидую только тем, что под крышами седят. И любовь к науке… сумеешь ли ты сохранить там, где постоянно жизнь со своими искушениями будет тебя от неё отрывать??

Старец замолчал.

– В самом деле, – добросил он через минуту, – если бы вам дали очень много, не заплатят за то, что потеряете! Вы им нужны. А они вам??

После разговора с ксендзем Вацлавом его схватила за сердце тоска по жизни, от которой должен был отречься, но гораздо сильнее тянуло его какое-то неопределённое желание неизвестных, новых, прекрасных предназначений.

В коллегии новость об уходе Грегора из Санока произвела двойственное впечатление: ученики оплакивали этого магистра, товарищи, старшие паны, коллеги чувствовали, словно какая тяжесть упала с их плеч. Опасались этого импульсивного ума, который устремлялся на новые дороги, вынуждал себя продираться, когда так удобно идти проложенными путями.

Поздравляли с радостью, вовсе не задерживая, находили, что Грегор заслужил то, что с ним случилось, а преемник на кафедре свернул от Вергилия к Алану, и по-старинке рекомендовал Доната, как самые верные ворота к латыни.

VII

Спустя несколько месяцев скромного бакалавра, который в будний день ходил в поношенной одежде, трудно было узнать в молодом учителе воеводичей.

Новое призвание, свет, среди которого он обращался, требования двора, в котором он числился, вынудили его даже изменить внешность. Пан воевода начал с того, что обеспечил его одеждой и шёлком, чтобы бакалавр детей, который каждый день ходил с ними в замок к её величеству королеве и королевичам, выступал, как подобало панским порогам.

Королева Сонька, это было известно, сама любила изысканные наряды, и от тех, что её окружали, требовала одежду, которая бы не поражала глаза запущенностью. Молодые королевичи всегда выступали очень нарядно и в соответствии с модой века…

Молодые Тарновские, хотя отец их особенно не хотел приучать к ярким костюмам, по требованию королевы, от глаз которой ничего не ускользало, понемногу должны были привыкать. Учитель, который никогда от них не отходил, должен был также надевать праздничную одежду. Были это всегда только чёрные сутаны клехов, но и тканью, и кроем говорили о достатке.

Хватало также и других удобств на дворе пана воеводы, который роскоши, равно как и скупости, не терпел. Немного развязный и жёсткий обычай бедных студентов здесь нужно было сменить на обхождение с панскими детьми. Счастьем для бакалавра, его молодые ученики так же сразу к нему прильнули, как он к ним. Ребята были сердечные, не испорченные и жадные равно до жизни, как до учёбы.

Но у обоих старших всё-таки преобладала рыцарская кровь. Послушные, они садились за таблички, учились писать, проглатывали латынь, но только, когда какой-нибудь рассказ задевал о военную струну, глаза их блестели и щёки румянились. В самом младшем был наиболее спокойный дух, Амор и Гратус не скрывали того, что, лишь бы им позволили, охотно променяли бы перо на саблю.

Во время учёбы не забывали также готовить их к будущей профессии. Под надзором бакалавра приходил старый солдат учить их владению саблей, кавалькатор – садиться на лошадь, лучник – стрелять в цель. В это время Грегор мог убедиться, что из них, по-видимому, учёных не сделает, потому что из послушания готовы были мучиться над пергаментом и бумагой, но жизнь в них вступала только на дворе.

Оба имели быструю смекалку и хорошую память, а Грегор не был педантом, привязанным к формам, и учил больше живым словом, чем сухой литерой.

Когда они начинали дремать над книгой, тогда он по памяти начинал рассказывать рыцарские истории Александра или историю одного из сказочных старинных героев, и они внимательно его слушали…

Часы развлечений в замке были для всех одинаково желанны, королевичи и воеводичи ждали их, а господа учителя не меньше. Тогда в большой зале нижнего замка начинались игры, в которых внимательный наблюдатель мог уже различить выклёвывающиеся будущие характеры подростков.

Когда Грегор со своими воспитанниками первый раз появился в королевском замке, хотя боязливым по натуре не был, чувствовал, что ему придётся пережить тяжёлую минуту, выставленному на любопытные взгляды и вопросы.

При королевичах находились два смотрителя и учителя, назначенные на съезды от шляхты: немолодой уже шляхтич Пётр Рытерский и Винсент Кот из Дубна, клирик, эконом гнезненский. Первый из них имел больше заботу над телом, другой над умом подростков, над которыми неустанно бдила сама королева Сонька, заботливая мать, для которой дети были целым миром. Кроме них, она должна была контролировать множество дел и приобретать сердца Рады, многие из которых были враждебны роду Ягеллонов. Ещё везде отзывались воспоминания о Пястах, их законах и извечного в этом королевстве правления.

Старший королевич, Владислав, почти достиг десяти лет, Казимир, который был на несколько лет младше, был ещё почти ребёнком. Ровесники Тарновских, они оба привыкли проводить с ними послеобеденные часы.

Раньше сопровождал их старый слуга Стремеш. Когда первый раз пришёл с мальчиками Грегор из Санока, не обошлось без навязчивого любопытства королевичей и знакомства с ксендзем Котом. Серьёзный кустош, который уже слышал о молодом бакалавре, и ему было интересно с ним познакомиться, хотя дал ему почувствовать своё превосходство, принял его любезно.

Муж был светлый, в том возрасте, который даёт умственное спокойствие. Из первых слов разговора он узнал в Грегоре учёного и разумного юношу и с удовольствием завязал с ним какой-то диспут, который выявил прекрасные качества бакалавра.

Рытерский тем временем поглядывал на играющих мальчиков, которые устраивали шумные погони по большой зале.

Старший королевич всегда был вождём этих военных экспедиций, потому что иначе как в рыцарей они не играли.

Только самый младший, Рафал, довольно боязливо и неохотно занимал место в этих шеренгах, в которых маленький Кажко становился рядом с братом, несмотря на рост и возраст.

В этот день, как обычно во время забавы, сначала открылась дверь, а потом вошла смотреть на неё королева Сонька.

Она приметила новую и незнакомую ей физиономию, которая, должно быть, пробудила любопытство, потому что она приблизилась к ксендзу кустошу, и, узнав о бакалавре, велела его ей представить.

Грегор был так счастлив, что его внешность хорошо о нём свидетельствовала, кроме того, ему удалось на некоторые вопросы королевы так ловко ответить, что она могла определить в нём живой и энергичный ум.

После короткого разговора королева удалилась, да и Тарновские должны были пойти домой.

Каждый день потом Грегор уже смелее шёл с ними в замок, королевичи к нему не только привыкли, но полюбили его, потому что он охотно вмешивался в их игры и был в них судьёй и арбитром. Ксендз Кот, часто занятый, узнав бакалавра ближе, иногда отходил на минуту, оставляя ему королевичей вместе с их товарищами.

Несколько раз королева так застала их наедине с Грегором, и втянула его в продолжительный разговор. Было очевидно, что пришелец ей понравился, и что смогла его оценить.

Невзначай расспрашивала его о сыновьях, просила совета, и даже старый Рытерский спустя некоторое время заметил, что бакалавр приобрёл милость пани, с чем его поздравлял.

У королевы был тот инстинкт избранных людей, которым, когда самим сил не хватает для достижения великой цели, умеют подбирать себе помощников, с большой меткостью извлечённых из толпы.

Грегор, который поначалу опасался сближения с королевой, а из повседневной огласки имел о ней совсем иное представление, узнав её лучше, убедился, как мало умели её оценить и негодно чернили. Она вызывала в нём уважение и сострадание.

Её любовь к знаниям, которых сама не имела, а имела только как бы их предчувствие, добровольная помощь учёным, забота за бедной молодёжью, всё это завоевало расположение к ней молодого бакалавра и желание служить.

А по той причине, что такие чувства всегда выдают себя и чаще всего вознаграждаемы, королева также выделяла Грегора и, казалось, ждёт только минуты, когда призовёт его на свою службу.

Были это последние годы правления престарелого короля, который забавлялся ещё путешествиями и охотой, но правление страной было больше, чем когда-либо, в сильных руках епископа Збышка и его семьи.

Также в замке и у воеводы Грегор встретил всесильного владыку, который показывал ему достаточно благосклонности, особенно ценя его латынь и знание литературы.

В конце концов Збигнев из Олесницы был человеком весьма независимым и жаждущим власти, чтобы тех, в которых открыл энергию, которая могла в будущем стать ему препятствием, привлекать к себе и прокладывать им дороги.

В Грегоре из Санока от почувствовал человека, который не мог быть чужим инструментом, поэтому не подавал ему руки, спихивая его, как Цёлка, на второстепенную должность стилиста и поэта.

Бакалавр также не старался понравиться епископу, ограничиваясь тем, чтобы не делать его врагом.

Королева же, ценя в нём именно эту энергию, на которую, может, в будущем надеялась опереться, не спускала с него глаз.

Ни ксендз-кустош, ни Пётр Рытерский не завидовали бакалавру в явных милостях королевы, впрочем, ограничивающихся тем, что во время развлечений она разговаривала с ним каждый день, всё более доверчивей. Грегор с этим не распространялся, но предвидел, что это ему в будущем сможет послужить.

Так обстояли дела, когда вдруг, как молния, на королеву и королевство обрушилось известие о болезне, а почти одновременно и о смерти Ягайллы.

Епископа Збышка не было в то время в Кракове, а Сонька полагалась на него, что посадит на трон старшего сына. После смерти короля заволновалось всё, что его имя и авторитет, приобретённый долгим правлением, держали сплочённым и спокойным. Все желания, надежды, мечты, усилия приятелей Пястов, мстительные старания врагов королевы вырвались и нарушили спокойствие.

Никто не мог послужить Соньке, некому было довериться, ей нужны были люди. В этот решительный час ей в голову пришёл уже давно привыкший Грегор из Санока. Она послала к воеводе и потребовала от него, чтобы отпустил для неё своего бакалавра. Ян из Тарнова согласился на временное послабление в его обязанностях, но он слишком умел его ценить, чтобы совсем хотел с ним расстаться.

Грегор тоже, в данный момент ещё под железной рукой епископа, не очень хотел быть служкой без значения и авторитета.

Бакалавр временно перешёл в замок. Дал использовать себя как посла и посрединика, но не расстался с Тарновскими.

Вплоть до прибытия епископа, который уже в Базель не ехал, потому что дела королевства были более срочными, чем собор, Грегор из Санока был на услугах королевы, хотя занимал на дворе место второстепенное и невидимое.

Была даже речь о том, чтобы сделать его одним из послов, которые должны были ехать на собор, но его молодой возраст и недостаточное теологическое образование, может быть, живость и смелость задержали это путешествие.

Зато выпала ему та тяжёлая работа – следить за королевичем Владиславом и готовить молоденького мальчика к тем выступлениям, какие его ожидали. Уже раньше Грегор весёлостью, красноречием, мягкостью сумел снискать великую симпатию будущего короля. Не раз Рытерский и ксендз-кустош невзначай использовали его, чтобы сломить маленькое сопротивление, чтобы выговорить какую-нибудь уступку.

Грегор полным уважения способом, но шутливым и фамильярным, умел склонить королевича к чему было нужно.

Уже в десятилетнем пане объявлялся его будущий характер, который по многим чертами напоминал характер отца.

Прежде всего был это кровью и воспитанием уже рыцарь, который мечтал о славе, захватах, о великих войнах и необычайных деяниях.

Из истории, которую читали королевичам, Кривоустый был его любимцем и примером. Он завидовал ему в юношеских походах, битвах и во всей жизни, воспетой Галлом. На устах постоянно было: «Когда вырасту и выйду на войну…»

Самой любимой его одеждой были маленькие лёгкие доспехи, которые сделали специально для него, самым любимым делом – игры, наподобие маленьких турниров, в замковом дворе. Рытерский должен был его сдерживать, а ксендз Кот – силой сажать за учёбу и привлекать к ней историями о героях.

Другой чертой юноши, доставшейся от матери, и по обычаю века, была любовь к изысканной одежде и элегантности, по европейской моде. Немецкие герцоги, прибывающие в Краков, рассказы о дворе императора Сигизмунда беспокоили Владислава, который хотел, чтобы польский двор и замок не уступали тем, которые при нём прославляли.

От отца королевич наследовал ту необычайную ягеллонскую щедрость, которая никогда никому ни в чём отказать не могла. Очень часто то, что было у него самым любимым, тут же хотел отдать приятелям Тарновским, если им нравилось, а так как не имел своей воли, бежал с этим к матери, которая никогда не противилась приобретать себе людей через детей.

Так мало было таких, на кого она могла рассчитывать.

В эти бурные дни, когда вплоть до последнего часа возмутители хотели помешать коронации Владислава и не допустить, когда королевичу нужно было постоянно указывать, кланяться, просить и иметь хладнокровие ума старого и опытного человека, Грегор из Санока тайно постоянно стоял рядом с ним, добавлял ему мужества, пробуждал в нём слабеющую при виде слёз матери энергию, делал его смелее, чтобы не расплакался.

В дни коронации, когда в зале ругались последними словами, а время уходило и нельзя было узнать, дадут ли совершиться обряду, когда Владислав стоял бледный и встревоженный во всём королевско-капелланском убранстве, дожидаясь и дрожа, Грегор из Санока был у его бока, делая весёлый вид и заверяя беднягу, что он сегодня наденет на голову корону.

Эти несколько дней, прожитых почти без перерыва в замке с Владиславом, больше сблизили с ним Грегора из Санока, чем весь предыдущий год. Молодой король был ему благодарен, сблизился с ним, научил доверять себе, не скрывал никаких самых тайных мыслей.

Когда наконец короновали молодого пана и всё окончилось счастливо, Грегор, чувствуя себя там уже не нужным, попрощался с королевой и вернулся к своим воспитанникам.

За эту невидимую услугу в тяжёлые дни почтили молодого бакалавра заказом написать похвальный вирш в честь умершего короля. Было это его отличием, но в то же время сталкиванием с должности, какую мог бы достичь. Таким образом на него указывали пальцем как на поэта и учёного, который должен был остаться только преподавателем латыни и поэтом.

Грегор из Санока исполнил данное ему поручение, не подавая вида, что мог бы пригодиться для чего-то другого. Написал похвалу умершему, собрав для неё характерные черты, которые сегодня поражают смелым реализмом и своей наивностью. Хвалёный король выступил в ней таким, каким был при жизни, с ярко выраженной индивидуальностью. Апология не создала идеала, который мог подойти к тысячам иных фигур, она дала портрет умершего.

Как всё, что писал Стременчик, этот вирш вызвал и удивление, и восхищение. В нём пульсировала жизнь, к которой в поэтах того времени люди не привыкли.

Молодой король тем временем готовился к будущему царствованию. Епископ Краковский, паны рады, а с ними королева заменяли его в текущих делах, которые требовали сильной руки.

В этой атмосфере, какую создала ему рано завоёванная корона, Владислав быстро созревал. Несмотря на бдения матери, у будущего владыки были уже льстецы, поклонники, старающиеся заслужить его милость, послушные слуги, тайно старающиеся завоевать его сердце.

К счастью, над ним бдило око матери, а королева Сонька, когда не знала даже, материнским сердцем предвидела опасность.

Склонности молодого короля тоже не угрожали его будущему. Прежде всего был это нетерпеливый юноша, мечтающий о своём рыцарском призвании, которому было необходимо приобретать себе приятелей и всегда окружаться ровесниками.

Даже старшие охотно к нему льнули, видя в нём отцовскую щедрость. Против этого хора, который никогда не смел королю ни в чём противоречить и предупреждал его фантазии, нужно было поставить какой-нибудь более самостоятельный характер, который не колебался бы поведать правду и не допустить излишнего своеоволия.

Королева, уже хорошо зная Грегора из Санока, который никогда не льстил и имел в необходимости отвагу к сопротивлению, пожелала иметь его при сыне. Позванный на двор, он был впущен к королеве, которая уже ждала его. Улыбаясь, она подала ему руку для поцелуя.

– Я говорила уже с Тарновскими, – сказала она, – вы свободны, я хочу, чтобы вы переехали в замок и не отступали от короля.

Грегор поклонился.

– Милостивая пани, это великая честь для меня, но какое же я тут займу положение? Кому я буду подчиняться? Какими будут мои обязанности?

Королева с некоторым нетерпением и признаком раздражения поглядела на бакалавра. Её красивые, полные выражения глаза, в которых рисовалась сильная воля, минуту мерили вопрошающего и приготавливали к ответу.

– Останетесь при короле, – сказала она, – как старший друг его, как моё око, как страж с руки матери. Не будете подчиняться никому, кроме меня. За своё будущее вы можете быть спокойны.

– Я не о нём забочусь, милостивая пани, – сказал Грегор, – но об обязанностях, какие будут на меня возложены; смогу ли с ними справиться…

Королева облачилась серьёзностью и подняла голову, какое-то время раздумывая.

– Вашей обязанностью будет стоять при короле и говорить ему правду там, где все будут говорить ему лесть.

Владислав добрый, имеет благороднейшее сердце, но молодой, мечтатель, неопытный, он нуждается в тормозе, королю нелегко противостоять тому, кто имеет отвагу. Как мать я не всегда могу убедить его, не всё мне годится говорить. Будете иметь отвагу за меня?

Грегор минуту подумал и сказал торжественно:

– Выполню ваши приказы.

– Перезжайте в замок, маршалек покажет вам комнату поблизости от королевской.

Королева договаривала эти слова, когда с весёлым лицом, нарядный, напомаженный, смуглый, с тёмными глазами, волосами, спадающими локонами, показался Владислав. Увидев Грегора, он улыбнулся, приветствуя мать.

Оба сына, старший и младший, привыкли не только её уважать, но без малейшего сопротивления исполнять любое её желание. Сонька была с ними мягкой, но никогда материнской власти из рук не выпускала.

Грегор хотел уходить, когда государыня кивком задержала его.

Она указала сыну на стоящего бакалавра.

– Грегор из Санока останется при дворе, хочу, чтобы он был при тебе, надеюсь, что он будет тебе приятным.

Молодой король подал ему руку.

– Не знаю, люблю ли кого-нибудь больше него, – сказал он с улыбкой, – хотя мы ссоримся с ним очень часто.

– А я именно поэтому и привела его на двор, чтобы ссорился с тобой, – прервала королева Сонька. – Слишком тебе все кланяются…

– Пусть он меня отчитывает! Я его не боюсь, – ответил всегда весёлый Владислав.

Наконец отпустили бакалавра, который пошёл попрощаться со своими воспитанниками и, согласно традиции, донести пани Фрончковой о новом счастье или повороте судьбы, какие с ним случились.

Он имел большое значение.

До сих пор откладываемое посвящение в духовный сан Грегор должен был решительным шагом завершить. Он носил облачение, не будучи рукоположен, колебался ещё.

Давно ему давали понять, что он мог бы получить какую-нибудь бенефицию, приход или канонию, если бы был капелланом. Их, правда, раздавали тогда и потом ещё мирянам за обязанность держать викария, но было это исключением и духовенство не очень хорошо это принимало.

А Грегор не чувстовал ешё в себе такого явного призвания, чтобы отказаться навсегда от свободы жизни и надежды.

Пани Фрончкова, которая была его Эгерией, тоже не настаивала на поспешности, хоть предвидела, что должно окончиться рукоположением.

И в этот раз Грегор пошёл сперва в дом Бальцеров похвалиться тем, что его посетило. На пороге он встретил старую Бальцерову.

– Ну что, матушка, – обратился он к ней, согласно фамильярному обычаю давних времён, – горе со мной. Люди вашим Гжесем бросаются. Тарновские уже не нуждаются во мне. Отказались…

Видя улыбку на его лице, Бальцерова как-то не испугалась.

– Что же ты думаешь делать?

– Разве человек имеет в чём-нибудь свою волю? – сказал Грегор, входя с ней в избу. – Теологи и философы говорят о вольной воле, но разве так устроен мир! Во всём принуждение, хочешь или нет, необходимость тянет.

– Куда? – вставила появившаяся пани Фрончкова.

Гжесь поздоровался с ней и равнодушно ответил:

– Королева приказала позвать меня сегодня и велела переехать в замок и остаться при молодом короле.

Лена покачала головой.

– Ты сетуешь на это?

– Нет, потому что совсем не привык жаловаться – это раз, а во-вторых, жалоба никогда ни на что не годилась и есть вещью детской, но очень ли удобно это и здорово? Не знаю…

Он вздохнул.

– Лучше было в коллеги? – спросила Фрончкова.

Затем практичная Бальцерова вставила:

– Что тебе назначили делать в замке? Ведь должны были дать место.

Грегор покачал головой.

– Дали мне место Эзопа при короле.

Женщины переглянулись, не понимая.

– Что? – спросили они.

Бакалавр смеялся.

– Трудно объяснить, я должен говорить королю правду, и такую сладкую, чтобы он проглотил её, – сказал он наконец. – Буду висеть при дворе, чуть больше шута и немногим меньше, чем охмистр.

– Не шути, – сказала Лена, которая не любила пренебрежение.

– Я говорю правду, – продолжал дальше Грегор. – Мне не дали никакой должности, никакой обязанности, королева хочет, чтобы я смотрел за молодым паном и остерегал его.

– Это лучший способ сблизиться, привязать к себе и заручиться поддержкой.

– Неприятеля, – докончил Грегор. – Он будет мной гнушаться.

Женщины не хотели это понять.

– Вторая необходимость, – добавил Грегор, – что одежду, которую ношу, нужно будет в конце концов дать окропить святой водой и выбрить себе корону на голове.

Он вздохнул. Фрончкова посмотрела на него и пожала плечами.

– Мне не хочется верить в такого ксендза.

– Мне тоже, – докончил Грегор, – но спешить не буду…

Разговор закончился как-то грустно. Через минуту деспотичная пани Фрончкова заранее начала горевать над тем, что занятый в замке Грегор о них забудет.

– А я этого не стерплю, – добавила она. – Нечего было нас к себе приучать, теперь, хочешь или не хочешь, должен служить Фрончковой…

– Я от этого не отказываюсь, – сказал бакалавр. – У меня нет никого на свете, кроме вас.

Не в добрый час он это произнёс.

Фрончкова вдруг более спешным шагом приблизилась к нему с довольно грустным лицом.

– Не вовремя тебе это объявлю, – сказала она, – но утаить трудно… Ты как раз сказал, что никого у тебя нет, а не предпочёл бы ты на самом деле не иметь семьи?

– Что? – прервал удивлённый Грегор.

Женщины переглянулись.

– Нечего скрывать, – сказала Фрончкова. – Второй день уже, как сюда приходит оборванец, пьяница, ужасный повеса, и называет себя твоим братом Збилутом и ищет тебя. Мы не хотели ему говорить о тебе, чтобы тебе не было стыдно.

Грегор побледнел и вскочил на ноги, ломая руки.

– Может ли это быть! Збилут здесь… Родной мой, Боже всемогущий! В эти минуты!

– Если его стража где-нибудь пьяного не схватила за костями, почему-то его не видно, – говорила Фрончкова. – Повадился сюда ходить, чтобы обязательно добиться от нас информации, где искать брата. Но страшно посмотреть на него! А у тебя сердце обольётся кровью, когда его увидишь!

– Брат! Брат! – повторял взволнованный Грегор. – Родной брат! Как же я могу его оставить! Он один у меня на свете! Может, нужда довела беднягу до этого состояния, может, отчаяние велело ему искать забвения в пьянстве. Брат! – повторял Грегор.

Затем в сенях послышался хриплый голос.

– Отпусти, негодяй, а то тебе голову расквашу! Слышишь!

Я шляхтич, а ты лык какой-то, слуга…

Фрончкова закрыла руками уши и бросилась в другую комнату, когда Грегор, узнав Збилута, забыл обо всём и выбежал к нему навстречу, восклицая:

– Збилут, брат!

Он шёл с распростёртыми объятьями, чтобы прижать его к груди, но при виде, какой ему представился, отступил в испуге со стоном.

Перед ним стоял молодой ещё мужчина в грязной одежде, потрёпанной и порванной, в шапке набекрень, с длинной запущенной бородой, с волосами, из которых торчали солома и мусор. Его кроваво-красное лицо звериного вражения, налитые кровью глаза, вокруг покрытые синяками и шишками, грязные руки делали его отвратительным и страшным.

Онемевший на мгновение при виде Грегора Збилут, неуверенной, дрожащей рукой потянулся к шапке и забормотал:

– Челом!

– Збилут! – воскликнул Грегор.

– Так точно, Збилут Стременчик из Санока! – сказал, бормоча, пьяный. – Ищу потерянного брата. Он, я слышал, купается тут в богатствах, а кровь его вши едят. Такая справедливость на свете…

Он вытер рукавом слюнавые губы, сплюнул и, не зная ещё, кто перед ним, потому что у него в голове помутилось, начал присматриваться к Грегору, который сурово воскликнул:

– Пойдём отсюда!

В Грегоре боролись волнение, ужас и грусть, какая его проняла при виде пьяного, одичавшего человека, в котором хотел видеть брата. Збилут, не показывая ни малейшей нежности, всматривался глазами, слезливыми от пьянства, в того, в ком угадывал брата.

Бакалавр, когда вышел, тёр лицо, думая, что делать с этим человеком, с которым, правда, стыдно было показаться на улице.

Нужно было иметь великое мужество и любовь, какую чувствовал Грегор, чтобы исполнить тяжёлую обязанность.

– У тебя есть какое пристанище? Постоялый двор? – спросил он, останавливаясь на улице.

Збилут пожал плечами.

– Где тут в этом проклятом Кракове найти дыру? Люди как хищные звери. Три раза меня в шинках побили. Не имею угла, не имею гроша! Последнюю ночь спал, не знаю где, под стеной.

– Но ты пил и пьян?

– Что это, пил? Человек, когда ему нечего есть, должен пить, – крикнул Збилут. – Если ты мне брат, то отведи меня к себе в гости.

– Не могу, – сказал Грегор, – я живу в замке при короле, а там таких оборванцев, как ты, не терпят. В темницу бы попал…

– Ну, тогда посади меня, где хочешь, чтобы была крыша над головой, еды и питья вдоволь, потому что голодный, – сказал Збилут, – а нет, тогда на улицах буду кричать, то ты за брат! Стыдно будет.

Он подбоченился.

– Я сюда не напрасно из Санока притащился! Сказали отцу и мне, что у тебя тут изобилие.

– Жив отец? – прервал Грегор.

– Ногами двигает, а не добить его! – ответил. – И денег мне уже не даёт… и держит, что имеет, под собой.

– Ты не мог бы работать? – сурово воскликнул Грегор.

Збилут сплюнул.

– Но босым, в этом кубраке, без коня шляхтичу искать службы? – крикнул он. – Старик ничего дать не хотел, он во всём виноват.

После короткого раздумья Грегор, не продолжая разговора, пошёл в город. Он не мог поместить его в другом месте, только под надзором человека, который бы пожалел его, а в то же время имел энергию сдержать его от пьянства.

В те времена, когда начинал здесь ходить в школу, бакалавр сидел на одной лавке с очень бедным подростком, более взрослым, которого, неизвестно почему, прозвали Гроховиной.

Это прозвище ему осталось. Гроховина, который начал учиться, когда был уже с усами, недалеко дошёл в школе, бросил её и в городе его взяли в стражу. Он был старше части городских парней, стражников.

Хотя сам неуч, Гроховина весьма уважал людей духовного звания и учителей, хвалился тем, что ходил вместе с Грегором в школу, а встречаясь с ним, улыбался ему и кланялся. Был это человек добрый, но привыкший постоянно общаться с уличной чернью, приученный к суровости и неумолимый к негодяям.

Грегор знал, что Гроховина жил в жалкой избе у Флорианских ворот, и, надеясь там найти его, велел идти брату с ним. Збилут, бормоча, пошёл за ним.

Когда они подошли, Гроховина как раз стоял у калитки, готовясь к вечернему обходу своего квартала.

Бакалавр первым поспешил к нему и, едва узнав его, парень снял колпак с головы и начал улыбаться с детской радостью.

– Горох мой! – воскликнул бакалавр. – Смотри на того, кого я привёл… пьяницу, что так качается. Это мой родной брат! Бедность его до этого довела. Сразу не знаю, что с ним делать. Имей надо мной милосердие. Возьми его к себе в избу… накорми, выпивать ему не давай, волочиться не позволяй.

Бакалавр вынул из калеты горсть динариев и всыпал их в широкую ладонь Гроху.

– Прежде чем надумаю, что с ним делать, может, одумается. Задержи его при себе, но за порог ему не давай выходить и пить не разрешай.

Гроховина внимательно слушал, покачивая головой.

– Однако, – добавил, сжалившись, бакалавр, – не будь слишком суровым… обходись с ним мягко. Завтра приду, дабы что-нибудь обдумать на будущее.

Збилут тем врменем стоял, оглядываясь вокруг.

– Слушайте, – крикнул он одновременно брату и незнакомому Гроховине, – а где тут подкрепиться? Мне ужасно хочется пить…

Он дёрнул Грегора за рукав.

– Ну, что же будет?

– Останешься тут, дадут тебе помещение и еду, – сказал бакалавр. – Сначала тебе нужно выспаться, прежде чем я с тобой поговорю.

– Что же это? Ведь не постоялый двор! – ответил, хмурясь, Збилут. – Выглядит как тюрьма…

– Изба у меня светлая и добрая, – прервал Гроховина, беря его под мышки и толкая вперёд на тесную лестницу. – Идём.

Грегор также пошёл за ними.

Они вошли в сводчатую каморку, довольно обширную, в углах которой было нагромождено военное снаряжение. Несколько решётчатых окон, пропускающих немного света, делали её достаточно грустной. В углу стоял тапчан Гроховины.

Заметив посередине жбан и кубок на столе, Збилут, прямо никого не спрашивая, схватил их. Но оба были пустыми.

Он с презрением поставил их назад и оглянулся.

– Есть! – воскликнул он. – И пить!

– Всё придёт в своё время, – сказал Гроховина, – а мне кажется, что сначала нужно идти спать на мой тапчан.

Бакалавр стоял с непередаваемым выражением сострадания, разглядывая обретённого брата.

– Збилут, – сказал он серьёзно, – если хочешь, чтобы бы я был тебе братом, будь же таким, чтобы меня не позорить. У тебя будет всё, что тебе нужно, отдам последнее, поделюсь с тобой, чем могу, но не терплю сброд.

Збилут, казалось, слушает, мало что понимая.

– Или ты мне брат, или не брат, – сказал он, – а если брат, то мне должно быть всего предостаточно. Почему я должен терпеть бедность, когда ты во фламандском сукне щеголяешь.

– Но я его заработал! – сказал Грегор.

– Тогда и я с мечом в руке, только нужно дать мне, что следует, могу головы людям отрубать, потому что это шляхетское дело, а я шляхтич клича Стремя. Клехой я, наверняка, не буду, а в рыцарском ремесле никто со мной не сравнится.

Он вытянул кулак, но закачался на узкой лавке, на которую упал, и если бы Гроховина его не подхватил, скатился бы на пол. Сильный парень, схватив его, бросил на кушетку и дал Грегору знак, чтобы был за него спокоен.

Збилут, оказавшись на кровати, пробормотал что-то невразумительное, но выпитое вино его разморило, и через минуту, хотя метался и хотел вставать, им овладел сон.

Бакалавр с жалостью посмотрел издалека, шепнул что-то Гроховине и ушёл.

VIII

Спустя неделю пьяницу Збилута, в котором брат сердечно принял участие, узнать было трудно. Сначала бакалавр его одел за свои деньги с ног до головы, накормил, а когда отрезвил и привёл в себя, добился от него клятвы, что пить не будет, обещая ему выхлопотать хорошую рыцарскую службу при каком-нибудь панском дворе. Отрезвевший Збилут, казалось, на всё согласен, обещал брату исправиться, но чем был в детском возрасте, тем остался и теперь, то есть самым хитрым и самым испорченным из людей. Он так умел показать себя и принять смиренную и послушную внешность, что бакалавр ему поверил. Объяснялся отчаянием, до которой его довела бесчеловечность отца.

Жизнь у Гроховины, немного замкнутая, не понравилась Збилуту, он опасался этого молодчика, который зорко за ним следил, поэтому выпросился к какому-то мещанину, с которым познакомился.

В течение нескольких дней Збилут так рассчитывал, чтобы Грегор никогда его пьяным не застал. Потом поздно ночью он выкрадывался в кабаки и там пил до упаду, а так как кабаки в то время, особенно более отдалённые, были полны игроков, с ними также бросал кости и получил несколько шишек. Это он приписывал какой-нибудь случайности, а перед братом постоянно притворялся степенным, повторяя:

– Я теперь только воду! Чтобы голодным не был!

Желая его отдать в военную службу, Грегор должен был искать коня, доспехи, меч, концерц, одежду и сбрую, так что отдал деньги, что имел, на это. Збилут принимал достаточно благодарно, но находил всё новые потребности… а потом обещал показать, что умеет.

Бакалавр, которому в это время случилось одновременно добиваться новой степени (магистра) в Академии, потому что та нужна была ему для дальнейшего размещения, стоять у бока короля, не раз быть тайно вызванным к королеве, а вместе этого брата выводить в люди, не имел ни одной свободной минуты.

Прибыте Збилута сделало его бедным… он отдал ему половину того, что имел, но почти всё, что собрал.

Но бедность была не страшна ему, потому что для него не много было нужно, а радовался тому, что брата вытащит из грязи.

Этой счастливой переменой он хвалился Фрончковой, которая, как женщина, не такая легковерная, только усмехалась и качала головой. Она не верила в исправление повесы и пьяницы.

Именно, когда уже назначенный магистром Грегор из Санока для возвращённого брата надеялся найти место в военном дворе воеводы Сандомирского, однажды из постоялого двора, где тот находился, дали ему знать, что раненый, пьяный, ограбленный Збилут лежал в кровавых тряпках, нуждаясь больше в лекаре, чем в службе. Грегор поспешил к нему.

Побитый Збилут, который имел время протрезвиться, не признавался в том, что его во время игры ограбили и побили, но придумал сказку, как на него ночью напали негодяи.

Он поклялся, что совсем был не пьян, и что стал жертвой разбойников. Оказалось, что и купленный конь исчез, потому что его взяли торговцы лошадьми, и доспехов не было, и одежды не нашлось. Словом, весь этот поход, на который Грегор отдал в поте лица собранные деньги, пропал. Поверить неловкой лжи Збилута было невозможно. Брат ещё колебался, говоря себе, что зависимый и испорченный человек не сразу может исправиться, хотел его спасти, но через несколько дней он нашёл залепленного пластырями бездельника до бесчувствия пьяным.

Ужас и отвращение, несмотря на жалость, возмущение, его охватили. Он поднял руки, закрыл глаза и позвал хозяина:

– Делай с ним что хочешь, я больше не хочу о нём знать!

Не спасу его, а себя погублю…

Но это было легче сказать, чем исполнить.

Протрезвевший, вылечившийся Збилут начал с того, что продал и пропил остальные вещи, потом встал около замка на часах и ждал брата.

С обычной логикой подобных ему людей он громко кричал:

– Что он думает? Что я тут буду с голода умирать, когда он у короля ест и пьёт? Брат я, или не брат! Должен меня так содержать, как надлежит. Я свои права знаю и не позволю…

Грегор, осведомлённый об этом нападении, которое на него готовилось, с христианским смирением нёс этот крест Господа. Пока имел надежду спасти человека, готов был на всякие жертвы, отчаявшись в этом, он решил уже ничего не делать, а унижение стойко вынести.

Счастливый случай избавил его от того, с чем бы неминуемо столкнулся, если бы королева в тайном посольстве не приказала ему ехать в Венгрию к императрице Барбаре.

Когда Збигнев Олесницкий должен был улаживать внутренние дела государства, споры со Свидригайллой, крестоносцами, гуситскими авантюристами, королева тем временем, отчасти без его ведома, либо вовсе его не ставя в известность, предвидела осложнения в Венгрии и Чехии, по-женски готовясь ими воспользоваться.

Она не имела даже отвращения к гуситам, которых Збышек оттолкнул как еретиков. Она готовила в их рядах партию, которая могла бы посадить на трон маленького Казимира.

Также с помощью императрицы Барбары, что едва ли похоже на правду, она надеялась уже обеспечить Владиславу венгерскую корону.

Император Сигизмунд болел, Барбара с хладнокровием и коварством очень испорченной женщины плела заговор с королевой Сонькой, обнадёжив её, что выйдет замуж за Владислава и сделает его королём Венгрии.

Это предприятие было тогда еще едва робко начато, никто об этих мечтах королевы-матери знать не мог, кроме императрицы Барбары; тем временем, однако, усердно старались заполучить влиятельных людей в Венгрии и Чехии.

Королеве Соньке было не достаточно для Владислава польской короны и вероятного великорядства в Литве для Казимира, её опьяняла та странная мысль, что её сыновья будут царствовать над Польшей, Венгрией и Чехией.

Ей пришла чудовищная мысль – пожертвовать сына пятидесятилетней императрице Барбаре, жизнь которой, своевольная и бесстыдная, ни для кого тайной не была. Все трудности этого гигантского и дерзкого плана не отталкивали королеву Соньку.

Она знала, что доверить это никому не могла, потому что никто бы не потакал этой дикой и отвратительной мысли, однако Соньке казалось, что должна была работать для обеспечения сыну великого могущества, и в тишине не переставала интриговать в Венгрии и Чехии.

Её предприятие покрывала самая строгая тайна, а Грегор из Санока, осуждения которого королева боялась, так же мало знал о том, как и другие, потому что ему ничего не говорили.

Сонька, зная, что он был верен ей и королю, был умным и ловким, пользовалась им только как инструментом, когда нужно было отвезти письмо или предназначенные для Венгрии и Чехии деньги.

Чрезвычайно деятельная, королева умела молчать, а сыновей так приготавливала к слепому послушанию ей, что ни малейшего сопротивления с их стороны ожидать не могла.

Её власть над детьми была безграничной. Король Владислав, хоть подрастал и вскоре должен был стать совершеннолетним, при матери чувствовал себя только мальчиком.

Невидимая рука государыни двигала на дворе всем, придавало направление, удаляла и привлекала людей. Своих детей она ловко умела готовить к тому, что должны были выполнять её замыслы; пробуждала в обоих большие амбиции, жажду славы и власти.

Присмотревшись к правлению Ягайллы, который сам собой мало или ничего не делал, она старалась закалить их характеры, чтобы никому не дали собой командовать.

С Владиславом, мечтательным рыцарем, дело шло у неё успешно, когда подстрекала его к войнам и захвату, но такой от него энергии, какой требовала, добиться не могла. Как Ягайлло, он был добрый, мягкий, щедрый… Рядом с мужеством, которое уже в мальчике было самозабвенным и неудержимым, Владислав имел почти женское сердце. Нуждался в любви, не старался, чтобы его боялся кто-то другой, кроме врага на поле битвы.

Казимир, также обещающий быть мужественным, казался более склонным к закалке и был больше в себе замкнутым.

Грегор из Санока, который общался с ними, согласно указаниям королевы, должен был оказать на них обоих влияние.

Неохотно удаляла его Сонька от детей даже на короткое время, но где нужно было сохранить тайну, привезти какое-нибудь слово, которое по дороге ничьему уху достаться не должно было, там приходилось ехать магистру Грегору.

Поэтому и теперь исчез он из Кракова и никто не мог сказать, куда он направился.

Как раз, когда Збилут его поджидал, напиваясь в пивнушках и угрожая брату, Грегор был на пути в Венгрию.

Судьбе было угодно, чтобы в какой-то ночной ссоре с негодяями, с которыми сцепился Збилут, он не был побит, но противников своих покалечил. Схваченный с картёжниками уже не первый раз, он попал в городскую тюрьму, и там его нашёл Гроховина.

Тот, зная уже хорошо человека, и зная, сколько мучений причинил Грегору, он постарался о том, чтобы его без излишней огласки попросту вымели из города.

Напрасно недостойный человек взывал к магистру брату и к королеве; поскольку уже не единожды был под подозрением, вывезли его прочь за город, а Збилут знал, что его ждало, если, несмотря на запрет, будет схвачен.

Когда, исполнив свою миссию, вернулся магистр Грегор в Краков, брата уже там не застал. Фрончкова, которую беспокоил этот разбойник, и с рада была видеть его изгнанным, знала об этом. Грегор появился у неё и от неё услышал о том, чем был обязан Гроховине…

Он, возможно, был бы рад избавиться от бремени, но честным сердцем он отболел эту потерю. Старый отец, который, как Збилут ему рассказывал, до сих пор не простил побега, и этот неисправимый бездельник, составляли всю его семью. Он чувствовал себя сиротой.

Винсент Кот из Дубна, который был при королевиче учителем, перешёл в канцелярию, это его отрывало от молодых воспитанников, поэтому большая тяжесть падала на Грегора из Санока. Ему приходилось почти неотступно сопровождать короля и разделять с ним его развлечения и занятия.

Молодые Тарновские, Амор и Гратус, бывшие ученики, также находились при дворе. Всем им, не исключая Казимира, Грегор сумел понравиться и привлечь их на свою сторону, хотя никакой лестью этого не добивался.

Напротив, зачастую он говорил им правду, но в то же время весело, добрыми словами, льющимися из сердца.

Королева также была им довольна, хотя его сурового суждения немного опасалась и не доверяла ему того, что он похвалить не мог, в этом она была уверена. Он отличался тем, что от своих убеждений ради чьих-то симпатий не отрекался.

Как в Академии он поражал старших новыми замыслами, так на дворе унижающиеся и пресмыкающиеся люди не могли простить того, что показывал свою независимость.

Но знали, что на него, раз заручившись его поддержкой, можно было рассчитывать.

Жизнь на дворе и при короле вовсе не мешала Грегору корпеть по ночам над книгами. День для него был службой, ночь – настоящей жизнью, потому что тогда садился у лампы для общения с бессмертными духами своих любимых поэтов и зачитывался Плавтом, которому пытался подражать.

Жалел теперь и страдал, что смолоду предприняв путешествие, не расширил его до Альп, до той Италии, из которой текли драгоценные рукописи, славившейся своими сокровищами.

Однажды находясь в замке, епископ Збышек, который очень ценил прекрасную латынь Грегора и, стоя с ним, специально, может, переводил разговор на письменность, чтобы не вовлекать его в другие дела, услышал это желание, а скорее жалобу, что не дали ему погостить в Италии.

Тот нахмурил лицо и быстро взглянул на молодого магистра.

– Это дивно складывается, – сказал он, – потому что ваше желание сходится с моей срочной необходимостью выслать доверенного мужа на двор св. Отца в Рим. Если бы её величество королева и молодой пан согласились на это, я охотно бы вам доверил своё посольство. Может, для вас, который носит одежду клирика, было бы не лишним получить и капелланское посвящение и его там с лёгкостью использовать.

Эта мысль очень улыбалась Грегору, но он никогда не надеялся, что сможет её осуществить; когда вдруг он увидел, что скоро сможет её реализовать, почти онемел от удивления и радости.

Однако показывать их не смел, потому что, будучи на услугах королевы, не знал, отпустит ли она его.

Поэтому он всё предоставил епископу Збышку.

Сколько бы раз он не находился в таком положении, в котором человек ищет кого-то, чтобы поделиться с ними мыслью и чувством, Грегор привык возвращаться в дом Бальцеров.

Фрончкова, правда, была женщиной неграмотной, однако же при этом магистре приобрела, присвоила здравое суждение даже о тех вещах, о которых открыто говорила, что их не знала и не понимала. Слушала Грегора и он часто поражал её здравым суждением. Впрочем, с ней он говорил, как с собой, так находил, что её представления родственны его представлениям.

Поэтому и в этот раз, взволнованный мыслью, что может состояться его путешествие в Италию, он пошёл поделиться с Франчковой своей надеждой.

Уже на пороге хорошо знающая его женщина по лицу прочитала, что он принёс что-то благоприятное, потому что его лицо улыбалось.

Он не спешил, однако, сообщить добрую новость.

– Что же ты мне принёс? – сказала Лена, садясь напротив него. – Потому что чувствую и вижу, что ты пришёл не с пустыми руками.

– Вот ты ошиблась! – рассмеялся магистр. – Потому что на самом деле я только ветер и дым принёс в них. Всякие надежды называть иначе не годиться.

– А с какой надеждой ты пришёл? – настаивала Фрончкова.

Грегор немного задержался признаться в ней, вспомнил, что женщина была не рада, когда он путешествовал.

– Давно я мечтал, – наконец он произнёс, – попасть в Италию, потому что это королевство книг и неисчерпаемый источник науки. Вот, вот так складывается, что ксендзу-епископу нужен посол в Рим, а по дороге я бы Болонью и Падуя посетил.

Фрончкова сделала гримасу.

– Ксендз-епископ? – спросила она, многозначительно покачивая головой, и иронично усмехнулась. – А ты, добродушный человек, радуешься этому?

Гжесь изумился.

– А почему бы мне не радоваться? – говорил он почти обиженный.

– Потому, – начала Лена, – что он хочет отдалить тебя от двора короля и королевы, потому что, может, завидует твоему растущему влиянию, быть может, боится его!

Грегор на минуту задумался, но когда поднял умный и спокойный взгляд на сидящую напротив Фрончкову, которая торжествовала со своей проницательностью, его взгляд почти унизил её, он означал какую-то жалость, имел силу и превосходство, которые почувствовала Лена.

– Моя дорогая подруга, – сказал он медленно, – правда, правда, в твоей заботе обо мне ты никогда не понимаешь, к чему я стремлюсь и чего желаю.

Ты думаешь, что высокое положение при короле, что решающий голос в совете могут быть для меня желанной целью, и что я думаю добиваться их. Это не так. Это бренные дела, которые тянут за собой великую заботу, борьбу и ответственность. Не хочу, и упаси Бог выручать или заменять епископа Збышка. Не хочу властвовать! Не желаю власти, за мудростью гонюсь и её ищу… и покоя… Новая книга, новый свет, которые приобретаю, мне дороже, чем должности и сокровища.

Он на минуту прервался, замолчал, точно хотел, чтобы слушательница хорошо поняла значение его слов.

– Да, – прибавил он, – а если ты видела, как я бросил тихий угол в коллегии для более выгодной должности у Тарновских, потом как от них перешёл на службу королевы, не думай, чтобы я сделал это из-за власти и грёз о должности.

Всё, даже мудрость, окупать нужно… мне хотелось раздобыть то, на что купить Плавта и Теренция. А позже на старость обеспечить себе угол и крышу, под которыми бы, не желая хлеба насущного, мог их читать и размышлять над ними.

Поэтому не беспокойся, добрая моя подруга, о судьбе Грегора, который сам о ней иначе не заботится, только чтобы дала ему покой для работы.

Лена, сложив на груди руки, молчала и смотрела на него.

– Понимаю и не понимаю, – отвечала она потихоньку. – Можно всё-таки презирать бренность мира, но когда этот мир человек имеет возможность направить к лучшему, почему бы ею не воспользоваться? Не для себя, а для мира!

– Моя подруга, – смеясь, воскликнул Грегор, – осторожно, как бы мы не заблудились на философском бездорожье!

Думаешь, что кто-нибудь, кроме Господа Бога и его приговоров, управляет миром? Думаешь, что Збышек, которому кажется, что диктует права, есть чем-то иным в руках Провидения? Ошибаешься. Каждый должен делать то, к чему чувствует призвание, а об остальном не заботиться. Меня в Италию зовёт тяга к книгам и миру, пойду за ней, а Бог сделает так, что моя работа в общую пользу обратится.

Фрончкова чуствовала себя, может, немного обиженной, данным ей уроком, и живо отпарировала:

– Значит, ты думаешь, что я ошибаюсь, и у Збышка нет намерения тебя отстранить?

– Напротив, – равнодушно сказал Грегор, – принимаю это предположение как возможное и меткое, но пожимаю плечами на это. Епископ как раз опасается того, что ему меньше всего угрожает. Его конкурентом быть не думаю.

– А отдаление от молодого короля, – прервала живо Лена, – не позволит ли другим устранить тебя из его милости и самим влезть?

– Не думаю, – спокойно сказал Грегор, – но если бы даже было так, я бы особо не огорчился. Король молод, всё, в чём может провиниться, падёт на советников и его приятелей, не хочу за него отвечать.

– Я всегда как можно меньше мечтала для тебя о канцлерстве, – вздохнула Лена, – но вижу…

– Что я удовлетворюсь облачением священника. Доходов священника хватит!! – закончил Грегор из Санока.

– И поедешь в Италию?

– С великой радостью! – быстро ответил Грегор. – Только подумай!! У нас нет в Кракове ни одного целого Цицерона. Нам недостаёт многих латинских писателей, без которых мы калеки. Зато трактатов о философии, которая есть баламутством, составленным из детских формулок, даже слишком много. Пора помочь, чтобы будущие поколения не были глупыми!

То, что говорил Грегор, казалось, переходит границы знаний и понятий Фрончковой, но, хотя, может, это было ей неясно, она столько раз слышала то же самое повторно из уст магистра, что ей это не было чуждо.

Она дала головой потакающий знак, будто говорила: «Повторяешь мне старую песенку».

Но лицо её облачилось грустью.

– Путешествие за горы, – вздохнула она, – полное опасностей и трудностей…

– Для тех, кто его совершает с набитым кошельком, так как разбойники на дороге их обчищают, а подчас и убивают, но я… денег с собой не повезу и спою разбойникам, тогда меня отпустят.

Хотя магистр старался сделать разговор весёлым, Фрончкова нахмурилась. Предпочла бы, чтобы он не ездил.

Назавтра позвали его к королеве, которая смерила его быстрым взглядом.

– Вы сами рекомендовали себя епископу в посольство? – спросила она.

– Нет, – сказал Грегор, – потому что я не знал о необходимости отправить посла, но должен признаться вашей милости, что если был бы в курсе, я бы совершил этот грех, потому что давно вздыхал по Италии и Риму.

– Но вы мне в любую минуту можете понадобиться, – отозвалась королева, понижая голос, и важным и энергичным шагом, как всегда, пару раз прошлась в задумчивости по комнате.

Потом она обратилась к Грегору.

– Я не хотела бы, чтобы епископ заранее знал, что я на вас рассчитываю, стало быть, и от путешествия не буду вас отговаривать. Езжайте.

Тут она остановилась ближе и, поднимая палец, добавила:

– Езжайте, но надолго там не оставайтесь. Выполните посольство быстро. Когда потребуете, святой отец быстро даст вам отставку. Я на вас здесь рассчитываю. Вы мне нужны при Владиславе, а кто знает, – шепнула она таинственно, – может, и ещё где-нибудь. Где-нибудь! – повторила она с ударением. Вы не пожалеете о вашей службе у меня.

Грегор поклонился, а королева через минуту проговорила, глядя на него, зная, какое это на него произведёт впечатление:

– Приход в Величке, по-видимому, вакантен. Я постараюсь, чтобы вам его дали. Он будет вашим, но пока молчите.

Взволнованный Грегор поцеловал руку королевы, которая живо повторила:

– Скорее возвращайтесь, здесь у меня нет никого, кому бы я вполне могла бы довериться.

Она хотела говорить отчётливей и слегка колебалась.

– Я не жалуюсь на предательство, – продолжала она дальше, – но не всё, что я делаю, я хотела бы разгласить перед светом и даже перед теми, что, как епископ, добра мне желают.

На лице королевы Соньки блеснул мимолётный лучик гордости и веры в себя.

– Я женщина и по-женски делаю то, что другие по-мужски, может, другим способами, отличным от моего, хотели бы это получить. Будет видно, кому больше повезёт!

Королева немного иронично улыбнулась и немедленно вернулась к обычной серьёзности.

– Езжай, раз нужно, – сказала она, – потому что епископу отказать не можете, но помните, что скоро вам следует возвратиться, если хотите мне служить. О приходе в Величке не говорите никому, я вам его обещаю и он будет ваш.

Это был день, когда Грегору не дали отдыха. Епископ Збышек вызывал его к себе. Путешествие в Италию было решено.

Писали письма к папе, епископ давал устные инструкции.

Византийский собор и все споры и трудности, какие он вызывал, были главной причиной посольства. Дело польского костёла, назначение кафедр также представляли важные задачи, которые епископ Збышек хотел решить авторитетом апостольской столицы.

Всё это должен был представить в Риме Грегор из Санока, но для него Падуя и Болонья, сокровища, которые надеялся раздобыть, больше манили к этой экспедиции.

Как все умы с предчувствием и убеждением, что науки не смогут добиться прогресса, пока не примут наследство древнего мира, Грегор из Санока в древних писателях видел руководителей возрождения и будущего. Вместе с ними также другие ученики начинали поиск потерянных памятников. С них говорил как бы давно замолчавший голос, который должен был стать девизом прогресса.

Может, в эти минуты пробуждения почтения к языческим писателям и мудрости, поклонение им было преувеличенным, может быть, оно с трудом согласовывалось с христианской наукой, но в убеждении этих первых искателей, разгребающих мусор, добывающих щедевры, погребённый мир должен был объединиться с живым, а внуки – узнать праотцов.

С этим горячим стремлением к свету Грегор из Санока, о цели путешествия которого мало кто был осведомлён, выезжал из Кракова.

Король Владислав до сих пор о нём не знал. Не говорила ему о нём мать, епископ не находил нужным вводить его в курс этих дел.

Молодого пана воспитывали по-рыцарски, разрешали ему развлекаться с ровесниками, но заранее не обременяли его запутанными делами страны. Епископ ставил его в известность только о главных событиях и объяснял ему их так, чтобы усвоил его мнение и советы.

Владислав также совсем не желал вмешиваться в то, что за него удачно выполняли мать и епископ. Он рвался только на войну, остальное охотно бы сдал на других.

Мать и Збышек так его приучили к тому, чтобы они его выручали, что Владислав ещё воли своей не имел. Все вкусы и желания молодости поглотили преждевременно созревшего юношу. Мать следила, не ставила им препятствий.

Среди самых неприятных занятий в Литве, переговоров с коварными крестоносцами молодой пан мог свободно возиться со своими конями, с доспехами, с людьми, которых для себя, как стражу, выбирал и наряжал, устраивал турниры, скачки и весёлые развлечения с Тарновскими.

Мать давала иногда указания, иногда более суровое напоминание. Король тогда целовал ей руки, бросался к коленям или на шею, и уходил счастливый от того, что видел её более весёлой.

Все поучения матери питали одно чувство, амбиции героизма и господства, завоевания огромных государств, значения и славы.

Королева Сонька даже не колебалась потихоньку переживать перед сыном, что покойный Ягайлло не мог воспользоваться тем, что почти шло к нему в руки. Владислав обещал ей, смеясь, пойти хоть бы на край света завоёвывать, громить врагов и захватывать земли.

Среди шума в покоях молодой пан примерял привезённые доспехи, на что смотрели и хвалили Тарновский и несколько придворных, когда вошёл Грегор из Санока.

Его серьёзной физиономии и одежды Владислав вовсе не боялся. Поэтому он велел ему посмотреть на него и сказать, как он находит доспехи, а особенно шишак, на который были посажены лев и орёл. Ярко вышитые и искусно вырезанные ламбрекены спадали по обеим сторонам и лежали теперь на полу, потому что вооружение было предназначено для коня.

Королю было хорошо в этом наряде, а из открытого шлема улыбалось молодое лицо, полное огня и жизни.

– Магистр, что скажете про мои доспехи? – воскликнул король.

– Что не разбираюсь в ним, и если бы их похвалил, – сказал Грегор, – моя похвала совсем бы ничего не стоила…

– Так же, как моя, если бы вы читали мне вашего любимого поэта, – ответил король.

– Ещё меньше, – сказал Грегор.

Из глаз магистра Владислав, наверное, вычитал, что он не напрасно пришёл, и что должен ему что-то сказать, а так как догадался о посольстве матери, обратился к нему с шёпотом:

– Имеете что-нибудь ко мне?

– Хочу попрощаться с вашей милостью, – сказал тихо Грегор.

Король, услышав это, быстро обеими руками освободил себя сначала от шлема, который он, смеясь, одел на голову рядом стоящего Амора, потом начал стягивал доспехи, в чём ему помогали другие, и пошёл с Гжесем в другой конец комнаты.

– Куда едете? – спросил он.

– Об этом путешествии или епископ Збышек, или королева лучше проинформируют ваше величество, – сказал Грегор. – Еду, потому что меня посылают.

Король нахмурился.

– А я этому не рад, – сказал он, – потому что мне будет вас не хватать. Вы – мой разум, и когда мне не хватает собственного, я обращаюсь к вам, как к кувшину, когда кубок пустой.

Обе руки молодой король положил на плечи любимому магистру и сердечно поглядел на него своими мягкими глазами.

– Езжайте, – сказал он, – езжайте, если нужно, но вскоре возвращайтесь ко мне.

Тут он понизил голос.

– Не хочу, чтобы мне тут вас кто-нибудь другой заменил, с которыми мне не было бы так хорошо, как с вами.

Владислав так привык слушаться приказов матери, что больше расспрашивать не хотел. Только в эти минуты ему пришла мысль…

– Не знаю, куда вас высылают, это может быть тайной, но если будете в каком-нибудь краю, где будет красивое оружие и доспехи, купите их для меня.

Грегор кивнул головой в знак согласия.

– Ежели сумею в них разобраться, – добавил он.

– Вы!! – вставил король. – Вы всё знаете!

Магистр вышел, и в этот же вечер его уже не было в Кракове.

Есть такие люди, с виду малозначительные, которые, когда их не хватает, оставляют после себя невосполнимую пустоту.

Он никогда не выступал вперёд, не думал навязываться людям, а, несмотря на это, трудно было без него обойтись. Каждый в нём чувствовал разум, быстрое мышление и уважал его мнение. Где появлялось сомнение, даже в делах на первый взгляд чуждых его призванию, звали его.

Не хватало его в Краковском замке, а уже о том, как не хватало ежедневного гостя в доме Бальцеров, говорить не нужно. Фрончкова ходила молчаливая и грустная, а старая Бальцерова, ничего не говоря, следила за её шагами и нежно ласкала под подбородком.

В коллегиях, хотя Грегор там уже не преподавал, по нему тоже скучали. Там обычно всякий спор, если и не был сдан на его решение, во всяком случае без его мнения не обходился…

По профессии не теолог, в схоластическую философию вовсе посвящён не был, потому что её дерзко высмеивал, хоть никогда не занимался исключительно ни наукой природы, ни лекарством, ни математикой, Грегор был достаточно сведущ во всём, чтобы разглядеть и отличить ложь от правды.

Для своего времени его суждения были удивительными и поразительными, они намного опережали принятые научные аксиомы. Его часто не понимали, порой возмущались, но более живые умы предвидели, что он проповедовал истину. Его боялись и уважали.

Поэтому в Академии скучали по магистру Грегору.

В этой тоске и ожидании прошёл почти целый год. Письма в то время так же медленно ходили, как люди. Доверяли их путникам, купцам, переходили из рук в руки, пропадали, а когда доходили до места назначения, часто тот, кто их писал, сам уже также возвращался.

Эта глухая тишина делала ожидание ещё тоскливее, можно было подумать о плохом и вбить себе в голову самые страшные катастрофы.

Поэтому легко понять радость тех, что после нескольких месяцев тревоги приветствовали вернувшегося путешественника.

Грегор из Санока сначала появился в замке, чтобы дорожные саквы сложить в старом жилище. Потом зашёл на двор епископа дать отчет с того, что видел, слышал и что ему поручили в Риме. Збышек задержал его на целый вечер и часть ночи. Кроме писем, наглядных свидетельств, он привёз папские пожелания и приказы. Положение святого отца по отношению к Собору и запутанным делам, которые решались, было трудным и даже грозным. Епископ Збышек сильно это чувствовал, потому что у него многое зависело от авторитета апостольской столицы, и боялся, как бы Собор его не поколебал.

Только поздно ночью Грегор мог вернуться в замок, где уже и королева, и молодой король, узнав о прибытии, спрашивали о нём.

Только на следующий день, после утренней мессы, он мог поклониться королеве. Она не спрашивала ни о чём, только рада была, что он вернулся.

Первые слова, какие она ему сказала, были:

– Готовьтесь к новому путешествию, оно будет скоро необходимо.

Король Владислав радостно бросился ему на шею, Грегор после нескольких месяцев отсутствия с удивлением заметил, что он значительно вырос.

– Вы привезли мне доспехи? Меч? Кинжал?

– Милостивый пане! – сказал магистр весело. – Известная вещь, что тем, кого любят, не дарят ни железа, ни острого. Едва один щит и шишак добыл, но мне не стыдно за них.

Нетерпеливый король немедленно послал слуг за обещанным гостинцем. Шлем был предивной работы, но круглый щит ещё прекраснее. Первый был итальянским изделием, очень дорогим, но его затмевал круглый щит, привезённый с востока, украшенный золотом, обсаженный позолоченными шипами, по кругу которого как венец вилась таинственная непонятная надпись.

Король забавлялся им как ребёнок.

Теперь Грегор мог пойти уже туда, куда ему было срочнее, в дом Бальцеров, неся под одеждой освящённые чётки и нити с кораллами для обеих женщин.

Туда ещё не дошла весть о его возвращении. Фрончкова около месяца лежала больная в кровати.

Она сама не знала, что с ней было, не понимала болезни и мать Бальцерова, но не хватало сил и охоты к жизни. Побледнела и похудела, бедная, а муж напрасно лекарей и самую лучшую еду приносил для неё.

Когда в первой комнате появился Грегор, а Бальцерова радостно воскликнула, так что аж в спальне был слышен её голос, случилось почти чудо: Фрончкова, которая вчера не могла подняться с кровати, набросила на себя платье и платок и, прежде чем прибывший поговорил с матерью, выбежала с радостным криком, обеими руками обхватывая вернувшегося. Но затем, словно это усилие её исчерпало, она, наполовину бессознательная, повисла на руках матери.

Этот обморок продолжался недолго, она открыла ясные и новым блеском оживлённые глаза, а Грегор, посадив её в кресло, начал рассказывать о своём путешествии, доставая подарки.

Затем появились старый Бальцер и Фрончек, чтобы поздороваться с путником. Они нашли его загорелым, похудевшим, но как бы ободрённым этим путешествием.

– Теперь уже не желаю ничего, – промолвил он, – только ещё, пожалуй, о гробе Господнем мог бы тосковать. Я видел Рим и посетил эти старые гнёзда, в которых развивается наука. И вернулся не без добычи и плодов. Чего купить не мог, то ночами переписывал, а чего не сумел скопировать, хорошие люди мне доверили или для меня переписывать велели. Поэтому на всю жизнь у меня есть, над чем корпеть, а чего мне ещё нужно?

– И достаточно уже этих путешествий! – воскликнула Фрончкова.

Магистр вздохнул.

– Для меня их было бы уже достаточно, – сказал он, – но я слуга, и поэтому невольник.

Все начали его забрасывать вопросами, а было о чём рассказать, начиная со страны, небо и солнце которой, травы и звери жителям севера казались как бы изъятыми из волшебной сказки, вплоть до зданий, о каких тут не имели понятия… людях и особенных обычаях. Грегор с юношеской живостью говорил обо всём, слушали его с уважением.

В этот же день он в малой коллегии приветствовал бывших товарищей, призывая на них апостольское благословение.

Там расспрашивали его ещё более жадно, но именно на те вопросы, ответы на которые были наиболее желанны, Грегор закрывал уста. Зато с запалом рассказывал о рукописях, писателях, комментаторах, обо всём, что осматривал в Болоньи и Падуе, и чему там научился. Его лицо сияло, когда он о том рассказывал, а старшие учителя вторили ему, сложив руки.

Одних костёл, других наука привлекали в ту Италию, которая, перестав господствовать над миром мечом, правила духом и представляла как бы завязанный узел, который должен был объединить всё человечество.

IX

Наступала осень и магистр Грегор радовался более долгим вечерам, которые позволяли пораньше закрыться с лампой над книгами. В замке и в городе день, заканчивающийся раньше, гнал на отдых, прерывал занятия, а ему давал свободу удалиться в комнату, в которой общался с духами прошлого.

Епископ Збышек, хотя дружелюбный и показывающий доброжелательность товарищу короля, ни в коем случае не отрывал его ни от его наблюдательных обязанностей, ни от корпения над любимым Плавтом и Вергилием.

Он иногда пользовался лёгкой и красивой латынью Грегора, но к тайнам своей канцелярии его не подпускал. Знаток людей, он более охотно окружал себя такими, которые, будучи слепо ему послушны, не могли быть опасны. В Грегоре из Санока, если бы он был использован для государственных дел, епископ справедливо опасался независимости, с которой должен был бы бороться.

Также наш учёный никогда не показывал ни малейшей охоты вмешиваться в те тяжёлые задачи, какие лежали на плечах епископа. Он стоял в стороне, сдерживая слишком оживлённые порывы молодого короля, служа королеве, когда ей нужен был его совет и помощь.

Может, именно эта сдержанность и умеренность Грегора приобрели ему милость королевы Соньки. Не было дня, чтобы его не звали, давая указания насчёт того, как поступить с Владиславом. Магистр слушал их, не возражая, хотя в душе не раз должен был им удивляться.

Мать, беспокойная за будущее, казалось, главным образом, хочет вдохновить в детях жажду власти, величия, завоевания, что, согласно мнению Грегора, на молодые умы может опасно повлиять.

После возвращения из Италии, непосвящённый в то, что делалось при дворе и в окружении Соньки, Грегор видел какое-то движение, беспокойство, лихорадочную суету, цели которых понять не мог.

Особенно его поражали постоянные пересылки, послы и письма, которые бежали из Кракова в Вышенбург, Буду и Прагу. Оттуда также часто пребывали люди, которые, хотя пытались играть роль малозначительных, купцов, клехов, наёмных рыцарей, невольно выдавали себя фигурой и обхождением, как мужи большого значения и положения. Тех с самыми разнообразными предосторожностями, под разными предлогами обычно тайно приводили к королеве, которая проводила с ними совещания.

Поскольку епископ Збышек или вовсе о том не знал, или не хотел показывать по себе, что был в курсе, вся это секретная работа казалась делом королевы.

Сколько бы раз подобный пришелец не появлялся в Кракове, по королеве можно было узнать, что привёз какие-то важные новости. Она была занята, неспокойна, довольна или гневна.

Грегора из Санока до сих пор никогда не вызывали ни на совещания, ни для помощи, а, отправляя его с конфиденциальными письмами в Венгрию, королева не сказала ему ни что они содержали, ни даже кому были предназначены.

Так же как с Вышенградом и Будой, они постоянно сносились с ближайшей Прагой. Там бдительных глаз Збышка явно старались избежать, а Грегор легко понял причину. Епископ вовсе не хотел иметь дела с еретиками, каковыми считал даже тех гуситов, к которым Византийский собор склонял к терпимости.

Даже государственные выгоды, какие Польша могла получить, встав на сторону новаторов, не смогли епископа привлечь и примирить. Для него единство и согласие с Римом, повиновение апостольской столице было первым условием, обеспечивающим будущее Польше.

Те, кто приезжал из Чехии к королеве, к католическому лагерю не принадлежали, как легко можно было угадать по некоторым признакам.

Из разговоров с королевой, хотя осторожных, когда они касались религии, Грегор давно понял, что Сонька не придавала большого значения ереси и готова была подать ей руку, лишь бы она её сыновьям обеспечила влияние или обладание Чехией. Порой она выдавала ту мысль, что чешский трон подошёл бы младшему Казимиру.

Магистр вовсе не открывал своего мнения в этих делах, слушал и спрашивал, но оставался полностью в стороне. Не показывал он такой враждебности к гуситам в целом, как епископ Збышек, который при воспоминании о них возмущался, аргументируя, что из этих семян вырастет сорняк, который веками не смогут истребить.

Грегор был счастлив, что мог совсем не вмешиваться в эту борьбу, о которой сожалел.

Этот его внешний холод, равнодушие и доказанная верность привели к тому, что королева охотно пользовалась его услугами, где было нужно, не прося что-нибудь исполнить и сохранить тайну.

Однажды осенним вечером, когда молодой король, уставший после прогулки, пошёл спать, а Грегор собирался садиться за работу и зажигал свою итальянскую лампу, слуга из каморников королевы пришёл вызвать его к ней. Час был немного поздний, поэтому дело, должно быть, было срочным.

Когда магистр появился на пороге комнаты королевы, нашёл её сидящей у стола и спешно прячущей какую-то бумажку в платье.

Эта прославленная некогда красавица до сих пор была ещё женщиной, полной величественного очарования, глаза её сохранили весь былой блеск, но сегодня была это не та красивая Сонька, которая очаровывала всех, кто к ней приближался, была только матерью и королевой.

Она всегда наряжалась и любила, чтобы ей оказывали почтение, а впечатление, какое производила на людей, шопот удивления и восхищения не был ей равнодушен, но теперь эта власть, какую могла иметь над ними, была только инструментом для высших целей.

Какая-то горячка её донимала и не давала покоя.

Она явно боялась, чтобы епископ и сын не отстранили её от участия и влияния в правлении, не хотела выпускать из рук того, что однажды схватила. С епископом нужно было поступать осторожно, с сыном так, чтобы из-под её власти не освободился.

Эта постоянная необходимоть быть начеку, эти постоянные опасения не давали ей покоя.

Во внутреннем правлении Короной и Литвой королева едва могла очень осторожно проследить, чтобы её неприятели не заняли важных должностей, едва смела шепнуть епископу, либо через его приятелей сказать, кого хотела видеть, а кого боялась.

Зато вся её деятельность и усилия обращались к внешней политике… там желала показать весь свой опыт и умение, там на её сердце лежало совершить чудеса и удивить всех.

Не больше не меньше, дело шло об обладании Венгрией и Чехией, хотя жил ещё император Сигизмунд и дочка его, муж которой был естественным наследником прав Люксембурга.

В Праге и Венгрии завязывали отношения, приобретали друзей, и императрица Барбара, разгневанная на зятя и собственную дочку, при помощи брата, графа Целе, и племянника, казалась не чуждой смелым планам королевы Соньки.

Это таинственное предприятие не было ещё обнаружено.

Как раз в этом году короновали в Праге Барбару, но император, муж её, болел. Поговаривали, что долгой жизни ему нельзя было обещать. Императрица уже рассчитывала на это и тайно сосредотачивала около себя сторонников.

Когда пришёл Грегор из Санока, королева живо обратилась к нему.

– Вы нужны мне, – сказала она. – Не спрашивайте меня о цели путешествия, исполните только то, что вам поручу. Не правда ли, что на вашу верность могу рассчитывать? Есть тут чех, который вас проводит. Поедете с ним в Прагу; не знаю, впрочем, куда выпадет. Отдайте письма графу Фредерику Целе, брату императрицы, нельзя, чтобы вас там видели и узнали, как моего посла!

Королева говорила поспешно, живо, словно, долго раньше собирая то, что должна была поведать, теперь невольно лихорадочно старалась сразу высказать всю свою мысль и уловить её впечатление. Она уставила глаза в слушающего серьёзно и холодно Грегора.

Тот молчал ещё. Сонька встала со стула и приблизилась к нему.

– Вы поедете в Прагу, дадите мне отчёт с того, что там увидите и услышите. Быть может, что Целе позовёт вас тайно к императрице, что она будет вас спрашивать обо мне, о сыне…

Тут королева зарумянилась, её охватил какой-то стыд. Не хотела признаться, что ей пришло на ум.

– Милостивая пани, – сказал Грегор, – я верно исполню то, что вы мне поручили, но так как я не очень знаком со страной и людьми, нужен бы проводник, чтобы я за его неловкость не отвечал, если в этом нужна тайна.

– Тайна! – горячо прервала королева. – Тайна для всех! Никто из окружения императрицы ни знать о вас, ни догадываться не должен.

– Милостивая пани! – отпарировал магистр. – Мне кажется это очень трудным, потому что император, как разглашают, болен и императрица Барбара, должно быть, при нём…

Сонька пожала плечами, глаза её блестели.

– Целе и императрица, – сказала она, – представляют одно, Сигизмунд – другое. Это предприятие императора не касается и он не должен знать о нём. Не спрашивайте больше, узнаете, когда придёт время.

Магистр склонил голову.

– Я выполню волю вашей милости, – сказал он покорно.

– Чех Бедрик, которого вам даю, – доложила королева, – в курсе всего там, ловкий и хитрый, можете ему доверять, потому что он устроит вам доступ к Целе.

Она прошлась, приложив ладонь к горячему лбу, и продолжала дальше:

– Если бы император заболел более серьёзно, или можно было ожидать чего похуже, тогда поспешно дайте мне знать.

Сказав это, Сонька достала уже готовое запечатанное письмо и вручила его Грегору. Рука её дрожала.

– Не ошибайтесь, – говорила она, – письмо к Фредерику Целе, а двоих их там найдёте. Если императрица вызовет вас к себе и будет спрашивать о короле…

Тут голос её задрожал.

– Вы скажете, что он очаровательный юноша, что все рыцарские качества у него присутствуют.

Грегор слушал и ему в голову пришло только, что молодого Владислава хотели сватать на какой-нибудь родственнице королевы.

– Милостивая пани, – отважился он вставить, – легко догадаться, что интересы будущего нашего возлюбленного короля велят его сватать, но в сто раз было бы лучше эту преждевременную мысль о браке отдолить. Он молод ещё…

Сонька нетерпеливо передёрнула плечами.

– Королеве, – сказал он живо, – нужно руководствоваться иными соображениями, и пожертвовать себя им… Когда идёт речь о завоевании власти, что значит какой-то брак, рано или поздно, на женщине старше или младше?

Несмотря на всё своё послушание королеве, Грегор не мог подавить в себе негодование, какое его охватило… он любил короля.

– Милостивая пани, – сказал он, – зачем королю стараться о расширении королевства и забот? Неужели ему не достаточно людей и земель?

– Ни одному королю никогда этого достаточно быть не должно! – воскликнула категорично и почти гневно королева.

Взгляд её договорил остальное. Грегор из Санока замолчал, королева начала прохаживаться.

– Завтра утром придёт забрать вас Бедрик, – сказала она, – но не нужно, чтобы вас видели друг с другом, не говорили о том, с кем и куда едете.

Выслушав обрывистые предостережения и поручения королевы, Грегор наконец покинул её комнаты, задумчивый и грустный. Он уже знал и предчувствовал, что его любимый молодой господин, едва начинающий жить, будет пожертвован каким-то политическим расчётам. Его это угнетало, хотя он не предполагал всей чудовищности плана, который затеяли.

Вместо того чтобы сидеть у лампы за книжкой, он должен был думать о том, как приготовиться к тайному путешествию. Ему было жаль спокойной комнаты и жизни…

Он ещё оглядывался вокруг, когда в дверь постучали, и вошёл с поклоном совсем незнакомый человек, с любопытством устремляя глаза на магистра. Легко было догадаться, что это обещанный на завтрашний день Бедрик, и он потихоньку представился хозяину как посланец королевы.

Для той роли, какую он играл, подобрать человека лучше было невозможно. Этот Бедрик был так похож на тысячи других людей лицом, фигурой и подобранной к ним одеждой, он казался таким обычным, незначительным, так трудно было уловить в нём какую-нибудь выдающую черту, кем был и чем занимался, что Грегор минуту стоял удивлённый, не в состоянии даже понять, как к нему обратиться, и как с ним обходиться.

Не дожидаясь приглашения, прибывший чех сперва занял место за столом, на который положил шапку и перчатки, поглядел вокруг и таким же безучастным голосом, беззвучно, тихо начал говорить Грегору:

– Королева отдала вам письма? Значит, мы готовы; я сегодня ещё съеду с постоялого двора, а завтра с утра с моими людьми буду вас ждать за городскими воротами. Я пришёл только показаться вам, чтобы смогли узнать меня, а я вас.

Он немного задумался, уставив глаза на стол, за которым сидел.

– Для людей, что не хотят привлекать на себя взгляд, немаловажно, – прибавил он, – как вы приготовитесь к путешествию, и одежда много значит.

– Всё-таки она духовная и скромная, – произнёс Грегор, – не удивит никого. Нас, клехов, и бродяг везде достаточно, когда изношенную надену…

Бедрик покачал головой.

– Если хотите сохранить вашу одежду, – сказал он, – наденьте такую, чтобы не обозначала вашего сословия и не вводила в сомнение. Самая старая, наименее броская, будет самой лучшей. Мы должны проскочить незамеченными.

Упомянув ещё о необходимых в путешествии вещах и о секретном хранении писем, чтобы на всякий случай их не могли легко найти, Бедрик поклонился и исчез.

Короткий разговор с ним и то, что слышал от королевы, нагнали на Грегора немалое беспокойство; теперь он знал, что его посольство было опасным и трудным, а сама тайна, которая его окружала, была ему отвратительна.

Он утешался только тем, что был не в курсе дел и своей совестью не отвечал за действия, которых был послушным инструментом.

До наступления дня выезжающему открыли ворота и, кроме стражников, никто его не видел. В сумерках прошёл он по пустым улицам и в назначенном месте нашёл уже Бедрика, с несколькими лошадьми ожидающего за городом. Кортеж состоял из так подобранных людей, что в нём пана от слуг отличить было трудно. Также невозможно было определить, кто ехал: купцы, мещане или бедные рыцари; а одежда имела такой непонятный покрой, без всяких местных признаков, что по ней национальность никто угадать не мог.

С дорогами Бедрик и его люди были так хорошо знакомы, что, не придерживаясь главного тракта, ехали боковыми дорожками, не расспрашивая никого. Чех говорил не много.

Однако же на другой день, как будто Грегор стал ему ближе, и менее его опасаясь, чех стал более открытым.

Он жаловался на войны, которые уничтожали страны по причинам веры, вздыхая по тому, чтобы при лучшем правлении вернулся мир. Из нескольких слов можно было угадать человека, который держался с гуситами. Грегор не хотел с ним ввязываться ни в какие диспуты, отвечал общими фразами.

– Вы, поляки, с нами, чехами, должны сплотиться и подать нам руки, – говорил Бедрик, – мы не чужие друг другу, потому что язык это доказывает. Короли нас разлучили, один король должен объединить. С немцами мы никогда не придём к порядку… Всем об этом нужно стараться. Нас достаточно, чтобы остаться и защищаться.

Грегор не прекословил, но вспомнил, что Сигизмунда в Праге приняли, признали, короновали его и жену, значит, сами отдались ему в руки.

– Ого! – произнёс Бедрик. – Не все! Впрочем, император Сигизмунд недолговечен, а императрица…

Тут он, улыбаясь, с согласием посмотрел на Грегора, который ответил:

– У него есть дочка, которая, наверное, с мужем возьмёт наследство после отца.

Подмигнув, чех усмехнулся и не говорил ничего.

Приближаясь к Праге, Бедрик остановился на ночлег, выслал вперёд человека, который утром вернулся. Грегор ещё спал, а чех пришёл его будить.

– Вставайте, – сказал он, – мы должны будем немного сбиться с дороги, у меня есть сведения об императрице.

Она едет, вызванная, к больному мужу в Прагу, Сигизмунд очень плох, адский огонь вступил в тело. Палец ноги уже должны были ему отрезать, но это не поможет; кто однажды получил эту лихорадку, не вылечится от неё и умрёт.

Из речи Бедрика видно было, что о Сигизмунде он вовсе не жалел, и что, напротив, известие об огне его чуть ли не обрадовало.

– Императрица спешит в Прагу и сегодня должна туда прибыть. Нам нужно так обернуться, чтобы оказаться на её дороге и выполнить посольство, прежде чем она приедет к мужу, – говорил Бедрик. – Нам также будет легче в её свите, которая, должно быть, многочисленна, незаметно проскользнуть в Прагу.

Все немедля с ночлега отправились в путь, а Грегор также был рад, что получится легче выполнить поручение королевы. Мрачный осенний день, грустный и туманный поначалу, потом дождливый не задержал их в торопливой езде по бездорожью, и перед вечером ещё нагнали императрицу Барбару.

Она ехала в окружении большого и солидного двора чехов и венгров, а отряды её, графа Целе и племянника добавляли кортежу великолепия.

Почти одна молодёжь, красивая, нарядная, гордая, весёлая окружала карету и составляла двор, который отличался по истине императорской роскошью. Все даже до капеллана и канцлера императрицы Барбары были в рассвете лет, потому что немолодая уже пани вовсе не скрывала своих предпочтений и фантазии, подбирая двор из любимцев.

Спешка к больному супругу и невесёлая цель путешествия, казалось, вовсе не влияли на настроение панского двора, который ехал со смехом, криками, гарцуя свободно и излишней дисциплины не придерживаясь.

Бедрик, который, казалось, там знает всех и доверяет, проехал вперёд прямо к золотистой карете, в которой императрица спряталась на случай дождя, и среди тракта, в чистом поле весь поход задержал.

После минутного ожидания чех прибыл к Грегору из Санока, и так, как стоял, велел ему идти с письмом к императрице, которая уже его ждала. Даже издали видно было, как она раздвинула кожаные шторки кареты и ждала объявленного ей посла.

Глаза всех были обращены на него. Грегор сошёл с коня и приблизился к карете. Тут же рядом с ней в доспехах, на конях, стояли рыцари, гордо, по-пански поглядывающие два графа Целе, брат и племянник Барбары. Магистр не имел времени ни присматриваться к ним, ни с ними здороваться, потому что вытянутая рука уже ожидала письмо.

Лицо императрицы, которое должно было пробудить уважение, её дерзкий и вызывающий взгляд были причиной какого-то отвращения и страха у подходящего к карете Грегора. Старое, увядшее лицо, синяки под глазами, морщины, всё накрашенное и побелённое, имело такое циничное и бесстыдное выражение, такое гминное и неблагородное, что посол мгновение колебался признать в ней ту пани, достоинство которой иначе представлял себе.

Жизнь, характер, привычки так отчётливо отпечатались на лице, как будто не хотела даже давать себе труда казаться иной. Крикливым голосом, с каким-то нездоровым смехом она произнесла несколько непонятных слов, меряя глазами мужественный стан Грегора.

Грусти и беспокойства по причине опасной болезни мужа вовсе на ней видно не было, казалась только нетерпеливой и раздражённой.

Привезённое письмо взял по её приказу старший сын графа Целе, а Грегору велели ехать вместе о свитой в Прагу.

Всё произошло поспешно, среди шума, и Грегор едва опомнился, когда Бедрик приказал подать ему лошадь, а сам, ведя его за собой, назначил место в свите. Было оно довольно далеко от кареты императрицы и ближайшего двора, так что он и чех почти в конце поезда, растянувшегося на тракте, посреди последней челяди должны были ехать, но там они так утонули и вмешались в толпу, будто к ней принадлежали.

На пришельцев искоса поглядывали, но вскоре вернулась прежняя весёлость, и Грегор оказался среди распущенной черни, с которой не имел охоты ни знакомиться, ни разговор начинать.

Со двором императрицы они быстро достигли Праги, стены и башни которой вскоре показались за серым пологом дождя…

Бедрик шепнул товарищу, что когда попадут в город и в замок, он его обеспечит помещением поблизости.

Казалось, что в Праге уже ждали прибытия императрицы и ожидали на этот день, потому что значительный рыцарский отряд выехал ей навстречу. Во главе его, как объяснил Бедрик, был венгр, любимец императрицы, Михал Оршаг. Казалось, его вид не доставляет большого удовольствия графам Целе, которые приветствовали его чопорно и гордо.

Императрица приказала привести его к ней, дабы спросить о здоровье супруга. Ответ разошёлся сразу, переданный из уст в уста. Говорили, что Сигизмунд был очень плох и что у лекарей не было ни малейшей надежды, что он будет жить.

Эта новость не произвела на императрицу ни малейшего впечатления, она скривила только уста и махнула рукой.

Оршаг прибавил, что Сигизмунд вызвал к себе дочку и зятя.

Услышав это, императрица вдруг опустила шторку кареты и дали приказ продолжать путешествие. Более многочисленный, чем было нужно для чествования императрицы, военный отряд, который окружил карету и всадников, словно хотел их контролировать и закрыть им дорогу, вызывал у обоих Целе некоторое беспокойство. Начали о чём-то шептаться между собой, но ехали дальше, показывая ещё бо́льшую гордость.

В городских воротах, по известному обычаю, мещанство приветствовало императрицу, которая, смеясь и благодаря с излишней вежливостью и любезностью, вытянулась к ним…

На Бедрика военный отряд произвёл сначала неприятное впечатление, он побледнел немного и стал неспокойно оглядываться, но приём в воротах города рассеял эту заботу.

Грегор, чувствуя себя уже более спокойным, потому что всю свою миссию выполнил, мог спокойно рассматривать город и людей. Может, свежее воспоминание об Италии делало в его глазах менее великолепной Прагу, красиво окружённую стеной, но присутствие императора, которое наполняло её рыцарями и множеством отрядов могущественных панов и магнатов, добавляло городу блеска, который для приёма Сигизмунда празднично украсили.

Среди этих толп было видно необычайное оживление, большая заинтересованность, беспокойство и суета, которые прибытие императрицы ещё увеличивало.

По улицам проехать было трудно: лошади, собаки, телеги; одни проезжали, другие искали, где бы разместиться.

Из свиты императрицы постоянно вылетали вопросы об императоре, на которые отвечали однообразно грозными выкриками и не менее значительными движениями.

В этой давке, среди общей заинтересованности больным Люксембургом и прибывающей его женой, Грегор из Санока, исчезнув среди толпы, незаметный, невидимый мог присмотреться и прислушаться ко всему, что делалось вокруг него.

Невольно пришло ему на ум, что он прибыл сюда, может, чтобы быть свидетелем конца человека, который вплёлся грустными воспоминаниями в историю Польши.

Его голову, на которой теперь покоилась императорская корона, когда-то должна была увенчать Болеславовская. Сигизмунд никогда не забывал о ней и мстил за первое, исытанное в жизни разочарование, до конца.

Мнимый приятель и непримиримый враг, он поддерживал постоянное беспокойство в стране, которую хотел разорвать и ослабить. Пользовался поляками, не упускал малейшую возможность вмешаться в польские дела, подстрекал неприятелей, использовал все слабости, ошибки и приговоры судьбы.

На самом деле он не одержал победу и не довёл Польшу до того состояния бессилия, какое входило в его расчёт, но тяжело дал знать о себе тем, кто его когда-то вывел к границам, прося, чтобы больше не возвращался.

Жизнь его, полная перемен и лихорадочных порывов, усилий, хитрости, стремлений действительно завершалась с блеском наивысшего достоинства, но с заревом пожаров, которые должны были запылать на могиле. Дочка и послушный зять собирались взять после него в наследство эту одежду Нессуса.

Грегор думал о непостоянстве людских дел, слушая самые противоречивые выкрики.

Одни сокрушались о Сигизмунде, другие насмехались над ним и императрицей. Доставалось и её двору, растянувшемуся по дороге, который приветствовали грубыми выкриками.

Бедрик занялся своим гостем и вместе с ним разместился под самой крепостью, в которой лежал больной император.

Они едва могли найти тут угол и кое-какое пропитание. Мещане, двор, все живые были взволнованы новостями, принесёнными из замка.

Адский пламень, как его тогда называли, огонь (sacer ignis) пожирал при жизни тело Сигизмунда и, продвигаясь от ног вверх, каждый час угрожал ему смертью. Оставались считанные минуты.

Не смотрели особенно на Грегора, который, прибыв сюда с Бедриком, считался задействованным в то, что тут происходило.

В другую комнату, рядом с которой были открыты двери, сбегались мещане, придворные, рыцарство из свиты Барбары.

Грегор нехотя слушал их разговоры, из которых много узнал, потому что до сих пор не знал, в какое осиное гнездо попал.

Сначала появились несколько придворных.

– Натерпелись же мы страха, – воскликнул один, – когда нас на тракте Оршаг окружил. Графы и императрица, и все уже думали, что пронюхали о том, что готовится, и всех нас посадят в темницу. Но нет! Страх был напрасным! Сигизмунд её так приветствовал, что, пожалуй, ни о чём не догадывается; и хотя зять Альбрехт и дочка не очень нежны друг с другом, трудно от них требовать этого, когда знают, что они тут править не будут.

– Император, если бы хотел, – начал другой, – не решился бы здесь, в Праге, ничего сделать жене, потому что и он, и его приспешник Шлик знают, что значительнейшая часть города заступилась бы за неё и была бы резня на улицах, а может, и в замке.

– Я его не защищаю, не люблю, – прервал третий, – а что правда, то правда. Жить не умел, умирать умеет. Тело у него уже кусками отваливается, а такой спокойный сидит лицом и умом, как бы пира ждёт… и наряжать себя приказывает… чтобы люди не знали, что наполовину сгнил.

– Я его также не любил, – ответил другой, – плохой человек был и король для нас недобрый, от которого было много кровопролития на всякий разврат и роскошь, но гордостью всегда умел наверстать и о своём императорском достоинстве никогда не забывал. Все знают, как он с папой разговаривал.

– Да? – спросил другой, чему Грегор из Санока, потому что об этом разговоре никогда не слышал, был очень рад.

– Тогда он прямо Евгению сказал: «Святой отец, мы отличаемся тремя вещами, но также в трёх похожи. Ваше святейшество утром спите, а я встаю до наступления дня; вы пьёте воду, а я вино; вы женщин остерегаетесь, я за ними волочусь, но зато в других делах между нами равенство. Ваше святейшество достойно расточаете казну костёла, а я также не жалею. У вашего святейшества больные руки, к меня ноги, наконец вы уничтожаете церковь, а я империю!»

Вбежал кто-то новый. Посыпались вопросы.

– Что император? Что императрица?

– Принимает жену так, будто она ни в чём не виновата в отношении него. Пожалуй, он ничего не знает, но упаси Боже подозрения и какого покушения на неё! Не дадим бабе сделать вред.

Так постоянно в соседней каморке кипело и готовилось.

Некоторые описывали, как больной Сигизмунд в парадных одеждах, с венцом на голове, шипя от боли, пытался вести разговор с Барбарой, с дочкой, со своим любимым канцлером Шликом и приготовленным духовенством.

Из разговоров видно было, что двор и приятели Барбары, опасающиеся какого-нибудь покушения на неё, были вполне спокойны. Бедрик также вернулся из экспедиции к Грегору, объявив ему, что когда императрица освободиться, позовёт его, дабы расспросить о польском дворе.

Казалось, что этой ночью в замке или совсем не спали, или только те пошли на отдых, которым не было необходимости беспокоиться каких бы то ни было событий.

Правда, у нашего магистра была широкая лавка в углу, на которой мог лечь, но, вытянувшись на ней, он не мог сомкнуть глаз, потому что свет не гасили, и другие в течение всей ночи входили и выходили, совещались, шептались.

Несмотря на заверения, что императрице и её брату нечего опасаться, ночью младший граф Цели пришёл в соседнюю комнату (магистр Грегор узнал его при свете лампады) и приказал своим людям, чтобы были в готовности, если вдруг придётся выехать.

Куда? Об этом не говорил.

Хотя из всего того, что слышал, Грегор мог уже получить некоторое представление о положении, и оно для него прояснялось, полностью, однако, он не понимал, какая связь могла быть между предприятием императрицы Барбары и королевы Соньки и её сына.

Следующий день – было это 10 ноября – ничего не изменил, только живое и явное вчерашнее движение стало менее отчётливым, больше старались покрыть беспокойство и острегаться показывать его. Но та же самая беготня, притовления, тайные совещания по-прежнему имели место. Бедрик выходил беспокойный и возвращался попеременно грустный или спокойный.

Грегор из Санока, чувствуя себя чужим, забытым среди этих людей, и не отдыхая, потому что не мог уединиться, наконец вернувшемуся под вечер Бедрику прямо сказал, что хочет уехать и не видит необходимости задерживаться тут дольше, тем более что предсказуемая смерть императора требует, чтобы о ней в Кракове знали заранее.

Чех почесал голову.

– Вы не можете так уехать ни с чем, – сказал он. – Сейчас увидеть императрицу и говорить с ней невозможно, вы должны подождать более спокойного времени. Сигизмунд, неизвестно из-за какой причуды, умирать здесь не хочет и завтра утром понесут его в Знайм, а мы за ним следом вместе с императрицей должны идти. Имейте терпение и выдержите до конца.

Впрочем, Бедрик добавил, что не мог отправить его, не обращая внимания, и нужно было избегать всего, что могло навлечь какие-нибудь подозрения на императрицу.

– Какие подозрения? О чём? – спросил магистр.

Чех посмотрел на него, подумал, но ничего не ответил.

С полудня, когда, спокойно сев на лавке, Грегор думал, недовольный тем, что его сюда привело, в соседнюю каморку вбежали вдруг несколько человек со старшим графом Цели.

Как вчера, так и теперь, на него совсем не обращали внимания, так как полагали, что этот дом был предан им и верен.

Фридрих, граф Цели, очень резко начал сетовать и доказывать, что император по отношению к жене и её семьи имеимеет злые намерения, что это легко можно вычитать из глаз Альбрехта и канцлера Шлика, что потому только хочет завтра уехать из Праги, что знает и догадывается, что тут у императрицы Барбары и у них есть приятели, которые бы им ничего сделать не дали.

– Вы делайте, что хотите, – добавил граф Фридрих, – а я завтра с Ульрихом уйду с дороги… потому что лишней головы не имею.

Другие закричали, что страх был напрасен, но граф себе этого не дал внушить.

– Если ваша милость сбежите, как раз этим на императрицу навлечёте подозрение.

– Слепые люди! – воскликнул граф Цели. – Что тут говорить о подозрении, когда Шлик, этот уж, что везде проскользнёт, и Бруно (della Scala) хитрый итальянец, наверное, обо всём знают. Не напрасно постоянно что-то приносят императору на ухо. Я тоже научился читать в глазах сиятельного шурина.

Это всё, что Грегор слышал из разговор, который внезапно был прерван.

Вечером делали приготовления к дороге. Поэтому снова о сне и отдыхе речи не было. Был выдан приказ, чтобы на рассвете всё было готово.

Для императора приготовили носилки, в кресле которых, покрытом пурпуром, носильщики, одетые в парадное платье, общитое имперскими гербами должны были его нести.

Императрица должна была ехать сразу за ним в карете, в обществе брата и племянника. К её двору должны были присоединиться Бедрик с Грегором из Санока.

X

День едва начинался, когда бесчисленные толпы наполняли уже улицы Праги, по которым должен был следовать император. В замке вооружённые отряды, кареты, челядь, повозки, каморники, урядники уже только ожидали того, чтобы вынесли Сигизмунда.

Императрица Барбара сидела в открытой карете, по обеим её сторонам были брат и племянник в пышных доспехах и плащах, подбитых горностаем. Не менее великолепный, чем у императора, двор сосредоточился за каретой государыни.

Носилки, на которых должно было стоять императорское сидение, ждали на земле. Шесть всадников, которые каждую милю должны были меняться, на конях, убарнных в попоны, обшитых гербами, в токах с перьями на голове ждали Сигизмунда. Тут же алебардщики с позолоченными алебардами в руках, украшенными пурпурными верёвками, были готовы окружить этот переносный трон, рядом с которым должны были ехать верхом канцлер Шлик, Бруно делла Скала, Михал Оршаг и Матик, славонский бан, все любимцы Сигизмунда. Тут же должен был также сопровождать императора Альбрехт, а за императрицей ехала сама её дочь Елизка.

Между нею и матерью были заметны больше чем холодные отношения. Они почти друг с другом не разговаривали, а императрица взяла в карету одну из своих дам, чтобы не приглашать в неё дочку. Всё это бросалось в глаза. У обоих графов Цели, уже сидевших на конях, были мрачные лица, они оглядывались и ехали как бы по принуждению.

Императрица высунулась из кареты, давая знаки головой и руками окружающим её знакомым рыцарям и мещанам. Ей также улыбались…

Было видно, что два двора, хотя объединённые в одно целое, раскалывались на два лагеря. Сопровождающие Барбару искоса поглядывали на императорских, двор Сигизмунда – на двор Цели.

После долгого ожидания, уже наступал день, когда из сводчатых ворот на плечах четырёх слуг, которые тащили поднятое вверх золочённое кресло, показался император Сигизмунд.

Он сидел величественно, так же как на своём изображении на большой печати государства.

Он был одет в парадную мантию, в облачение из парчи, в плащ алым кроем далматики, застёгнутом на груди большой пряжкой со вставленными каменьями, с цепью на шее.

Его бледное, пожелтевшее, измождённое лицо и голова с длинной бородой, разбросанной по груди, с широким лбом и запавшими глазами, но ещё смотрящими гордостью и какой-то иронией жизни и презрением смерти, покрыта была лёгкой золотой короной, вокруг которой обвивался свежий, зелёный лавровый венок.

Бледные, костлявые руки, покрытые обшитыми золотом перчатками, покоились на подлокотниках кресла. Ноги прикрывали опоны из алого бархата, подбитые мехом.

Так Сигизмунд в последний раз хотел показаться своим пражцам, во всём величии, которого подступающая смерть лишить его не могла.

Он ехал победителем, в лаврах, и в действительности, казалось, возмущается Божьему приговору, который карал его медленной смертью.

Люди поначалу в остолбенении глядели на это явление, будто из могилы вышедшее и в могилу идущее, минута жалости и удивления ошеломила толпу. Затем ударили в колокола.

Императорский трон ставился на носилки, носильщики брали его на плечи и высоко поднимали. Сигизмунд не вздрогнул, ни одна морщинка его лица не задрожала от боли, которую испытывал, смотрел с этой высоты на народ, на поклоны, на блеск, который его окружал, глаза обратил на карету жены, потом на Шлика, и дали знак к выступлению.

Все двинулись, задрожали толпы. Он и народ этот знали, что он ехал в могилу, но на государевом лице не видно было ни жалости, ни грусти, только ироничная серьёзность и гордость.

Собравшиеся около замка толпы любопытных вели себя спокойно, не показали ни скорби, ни насмешки, но на улицах Праги, сбившаяся группа при входе в неё приветствовала окриками.

Наименее чувствительное ухо могло в них отчётливо различить возглас:

– Возвращайся здоровым! Слава тебе!

И крики:

– Езжай, езжай! Даст Бог, чтобы ты никогда сюда не приезжал и никогда не возвращался… Езжай на смерть!

В некоторых местах проклятия и насмешки стали такими отчётливыми, что алебардщики были выуждены наставить против гмина острия и угрожать разгоном.

Это ничуть не помогло, потому что рассеянная толпа возвращалась с новым криком, ещё более шумным.

Всё то время, когда ехали по площадям и улицам, вплоть до городских ворот, крики не прекращались. Сигизмунд, до ушей которого должно было доходить, не повернул головы, не дал ни малейшего признака пренебрежения и гнева. Только канцлер Шлик поднял сжатый кулак в железной рукавице, а глаза его и Оршака бросали молнии. В свите императрицы, которую приветствовали многочисленные: «Живёт и слава!», графы Цели бледнели, лица покрывались выражением тревоги, а сама пани из-за занавесок давала рукой знаки благодарности.

Все вздохнули только тогда, когда за городскими воротами крики перестали и толпа поредела, а потом исчезла. Кортеж ехал дальше в молчании, император только подозвал своего Шлика и что-то ему шепнул, на что он ему только послушно кивнул головой.

Свидетель этой сцены, которая была записана на страницах истории, Грегор из Санока незаметно ехал среди придворных императрицы, вместе с Бедриком, размышляя и удивляясь.

Судьба несла его дальше, помимо воли, и всё объявляло, что минута разрешения загадок, которые толкались перед его наблюдательными глазами и умом, приближалась.

Уже невозможно было покинуть кортеж императрицы, но из-за того, что на дальнейшем тракте стиснутые ряды должны были немного рассеиться, магистр Грегор освободился от неприятного соседства незнакомых и странно к нему приглядывающихся каморников, оставшись с Бедриком сбоку.

Чех был так раздражён, что обычно довольно молчаливый и неоткровенный, он начал выдавать навязчивые мысли и беспокойство.

– В самом деле, – сказал он потихоньку товарищу – теперь и я почти утверждаю с графом Фридрихом, что и им, и императрице угрожает опасность. Не случайно император захотел покинуть Прагу! Не случайно! Чувствовал, что в ней было ему опасно! Вы слышали эти крики? Глупый народ. Желая показать свою любовь к нашей пани, он нанёс ей вред; кто знает, какие последствия он может иметь! Император не простит своей обиды. Ей кричали: «Живёт и слава!», а ему:

«Погибель и проклятие!» Я смотрел сбоку на его облик… он был неподвижен как маска, каменный, но глаза метали молнии. Беда нам! Беда нам!

Грегор из Санока был не робкого десятка, но слова эти его встревожили за исход посольства. Он знал, что, несомненно, успешный его результат зависел от успеха императрицы и её лагеря.

– Что же императрице может угрожать? – спросил он Бедрика.

Чех поднял очи горе.

– Не знаю, угадать трудно, но я очень боюсь. В Праге у неё были защитники, тут их уже нет будет. Поглядите на кортеж Сигизмунда и нашу группу.

Процессия в каком-то зловещем молчании тянулась дальше к Знайму.

Там Бедрик забежал в хату, в которой они остановились с Грегором, наперёд ему объявив, что цезаря дальше уже живым не понесут; лекари объявили, что час смерти приближался.

Едва он имел время шепнуть о том Грегору, когда вбежал бледный, с заломленными руками каморник императрицы. По его лицу Бедрик заключил, что Сигизмунд, пожалуй, скончался, но юноша крикнул:

– Нашу императрицу отвели под стражей в замковую башню, в узилище…

Случился ужасный переполох, Бедрик выбежал как безумный.

Если бы эта дивная новость оправдалась, Грегору не осталось бы ничего другого, как думать о собственной безопасности и бежать.

Было явным, что проекты заключённой пани были прямо противоположны воле умирающего. У магистра Грегора были к ней письма, она была в сношениях с королевой Сонькой, привезённое письмо могли найти и тогда ему угрожала тюрьма…

В первые минуты он не знал ещё, ждать ли Бедрика, или справляться собственными силами, но хотел дождаться подтверждения новости, которая казалась ему ещё невероятной.

Жребий императрицы могли разделить её придворные и все, что были в её свите, поэтому Грегору казалось безопасней немного от неё удалиться и искать менее подозрительного пристанища в толпе, которая наполняла город.

Никто не обращал на него внимания. Бедрик не возвращался, поэтому он мог вывести своего коня и, ведя его за собой, уйти к рынку и встать сбоку, как путник не принадлежащий ни к одному из дворов.

Он тут же так удачно это проделал, что ничьих глаз на себя не обратил. На рынке уже не было сомнений, что произошло что-то неожиданное и тревожное. Часть императорского отряда села на коней и пустилась в погоню.

Люди, стоящие у домов, рассказывали друг другу, что прежде чем императрицу заключили под стражу, оба графа Цели, предчувствуя опасность, какая им угрожала, во время путешествия обменялись доспехами и одеждой со своими придворными, а сами, надев первую попавшуюся одежду, сбежали.

За ними была отправлена погоня.

Он слушал ещё этот рассказ, когда мужчина в облачении ксендза, немолодой уже, идущий с палкой, увидев на нём сутану и узнав духовное лицо, приблизился к нему и поздоровался по-латыни.

С первого взгляда Грегор, который уже в дороге научился отличать гуситских от настоящих священников, узнал в нём католика. Очень рад был встрече.

– А вы откуда? – спросил старый увядший священник.

Грегор был вынужден солгать, спасаясь, или по крайней мере не открывать ему всю правду.

– Я путник, – сказал он, – и удивительный случай забросил меня сюда в такой час какого-то замешательства, которого не понимаю, потому что чужак.

– Правда! Правда! – вздохнул ксендз. – Даже мы, что много лет в Чехии, привыкли к кровавым приключениям и особенным событиям, удивляемся тому, что тут у нас сейчас происходит. Император собственную жену приказал заточить в темницу. Её брат и племянник сбежали.

Он пожал плечами.

– Но какова причина этой суровости императора к собственной супруге? – спросил Грегор.

– Рассказывают чудеса! – начал ксендз. – Я как раз из замка иду. Так громко доказывают, что Барбара замышляла предательство, рассчитывая на смерть мужа, против собственной дочки. Якобы у неё был сговор с польской королевой, за сына которой она решила выйти замуж и с ним править Чехией и Венгрией.

Грегор, услышав это, не смог сдержать крика возмущения.

– Отей мой! – воскликнул он. – Это должно быть клевета. Императрица могла бы быть бабкой молодому польскому королю. Ему едва четырнадцать лет, когда ей больше полувека, такой чудовищный брак…

Ксендз не дал ему докончить.

– И такие чудовищные складываются браки из-за жажды власти, – ответил он. – Но Бог сам не допустил, чтобы это состоялось!

Грегор был потрясён, растерян, унижен, спрашивал себя в душе, могло ли быть, чтобы его использовали, как инструмент для такой интриги. Не хотел верить словам ксендза и содрогался.

– Отец мой, – сказал он, подумав, – враги императрицы могли бросить на неё клевету, верить этому трудно. Мать, составляющая заговор против собственной дочери, женщина в её возрасте, желающая выйти за подростка, который ещё почти ребёнок!!

Ксендз посмотрел на говорившего с грустным выражением лица.

– Что же, – сказал он тихо, – что не делается на свете для удовлетворения страсти испорченных людей!! Есть женщины святые и ангельские, но когда злые, они превосходят в злости мужчину, в дерзости и бесстыдстве – дьявола.

Грегор молчал. Привыкший уважать свою королеву, которой служил, он не хотел ещё допустить, что она приложила руку к таким чудовищных планам и пожертвовать собственным сыном. Но его тайное посольство и то, что приключилось с императрицей Барбарой, вынуждало поверить в эту печальную очевидность.

Местный ксендз, у которого было тут много знакомых, расспрашивал со всех сторон и везде ему повторяли то же самое: что императрицу Барбару по приказу мужа заперли в башне, оставив при ней только нескольких слуг. Из более значительных особ, имеено чехов, которые её сопровождали, несколько или человек двадцать посадили в темницу. Грегор догадался, что та же судьба могла встретить и деятельного Бедрика. Поэтому нечего было ждать и он должен был спасать себя сам, думать о себе.

Ксендз, с которым он разговаривал, видя на нём духовную одежду, и убедившись из разговора, что был католиком, как путника пригласил его к себе, предлагая ему гостеприимство.

Грегор, не признаваясь, что хочет возвратиться в Польшу, должен был поведать, что едет в Силезию.

Тогда они пошли вместе к очень убогому приюту, который занимал там последний католический священник. Он жаловался на суровость и преследование гуситов, на плачевное состояние страны, но переносил своё мученичество терпеливо, надеясь, что Бог наконец сжалится над несчастными чехами.

Приём был такой же скромный, как хозяин и его хата. Грегор вздохнул, думая, что сможет там безопасно остаться. Уходить ночью и даже завтра утром казалось ему неправильным, за теми, что сопутствовали императрице, внимательно следили, а кто-нибудь из свиты Сигизмунда мог его узнать и указать.

Несмотря на позднюю пору, разговор за лампадой и пивом ещё продолжался, когда в дверь постучали, и императорский придворный, которого легко можно было узнать по костюму, вошёл в избу.

– Наш господин, Сигизмунд, умирает, – воскликнул он, – эту ночь, наверное, не переживёт. Все духовные особы собираются около умирающего для чтения молитв и отдачи ему последних почестей. Идите и вы. Наденьте обрядовое одеяние.

Император хочет, чтобы в его последние часы присутствовало как можно больше особ.

Тут прибывший повернулся к сидящему Грегору из Санока.

– По одеянию вижу, что и вы духовое лицо.

– Да, но я чужак тут, путник…

– Католик среди католиков везде свой, у вас есть обязанность и вы должны отдать последние почести христианскому императору и королю Римскому.

– У меня нет облачения, – ответил Грегор.

– Здесь у местного священника найдётся, – настаивал придворный. – У меня есть поручение привести всех священников в замок… Пойдёте с нами.

Пойманный таким образом Грегор, хотя очень боялся, как бы его не узнали, не смел отпираться, не желая подпасть под подозрение. Священник также давал ему знаки и заверял, что стихарь, комжу или капу для него найдёт. Придворный торопил. Должны были как можно скорее одеться и идти с ним в замок.

Тем временем наступила ночь.

На сером фоне осеннего неба чёрный замок с горящими с окнами издалека уже выглядел будто гигантский катафалк. Брамы, дворы, сени, всё было полно людей, рыцарства, придворных, челяди, вооружённой стражи, карет и коней.

Придворный императора, который привёл священника и и Грегора из Санока, обеспечил им проход и ввёл сначала в большие сени, двери которых, открытые настеж, вели в просторную сводчатую комнату.

Величественное и дивное зрелище ударило им в глаза.

Император Сигизмунд, едва сюда прибыв и чувствуя себя всё более слабым, позвал лекаря, сурово ему приказав сказать, как долго он мог прожить. Исповедник и они не скрывали от него, что ночь не проживёт.

Тогда приказал император одеть его так, как должен быть одетым для могилы. Надели на него имераторско-капелланское облачение, корону на голову, дали в руки скипетр и державу, покрыли плащём и посадили в зале на трон.

Хотел умирать в присутствии людей, чтобы показать мужество. На короне он приказал поместить зелёный венец.

Но скипетр и держава для его слабых рук были слишком тяжелы, поставили их так, чтобы держать их было не нужно.

Под тяжестью короны сгиналась голова, но той забрать у себя не позволил.

При свете факелов, которые держали стоящие каморники, уже видно было лицо, покрывающееся трупной бледностью, среди которой глаза ещё иногда блестели из-под тяжело поднимающихся век.

Он ещё жил… Лёгкая дрожь головы, незначительное движение одежды и покрывал, которые укутывали ноги, одновременно выдавали страдание и жизнь.

Словно в этот последний час картины всей жизни проходили перед ним и затрагивали его воспоминаниями, видна была колышаяся борода, сжимающиеся уста, хмурящийся лоб.

Канцлер Шлик, зять Альбрехт стояли уже рядом с ним, дочка Эльза, плача, стояла на коленях у его ног, держа в заломленных руках чётки.

Расставленное поблизости духовенство тихо читало молитвы, поглядывая на умирающего Сигизмунда, невозмутимого, гордого, спокойно борящегося со смертью.

Гнетущая тишина царила в зале, воздухом которой тяжело было дышать. Запах восковых факелов, лекарств, которыми поили Сигизмунда, кадил и испарения стольких собравшихся людей делали его невыносимым.

По приказу императора в залу по очереди впускали проталкивающихся и любопытных людей: хотел, чтобы его видели.

– Пусть знают, как умирает император! – шепнул он Шлику.

Его умирающий взгляд иногда падал на коленопреклонённую дочку, на стоявшего поблизости зятя, которому передавал правление, на верного Шлика, а потом глаза закрывались, чтобы глаза смотрели внутрь души.

Лекарь, стоящий рядом, наконец заметил, что начиналась окончательная битва. Дыхание становилось всё более учащённым и трудным, сильнее вздымалась грудь, руки судорожно вздрагивали, уста открылись. Казалось, что смерть победит и вырвет крик боли. Затем Сигизмунд стиснул зубы, поднятая до сих пор голова начала клониться на грудь и упавшая с головы корона покатилась на ноги.

Император скончался. Духовные лица опустились на колени, творя первую молитву за отлетевшую душу.

Эльза, которая стояла на коленях у его ног, вскринула и её отнесли наполовину бессознательную.

Шлик и Оршак, боясь, как бы мёртвое тело не соскользнуло с трона, придерживали его с обеих сторон, пока не остынет, а Альбрехт надел на голову поднятую корону.

Но лаврового венца на ней не было и потомки не должны были его вернуть…

Смерть императора позволила Грегору из Санока вздохнуть немного свободней. Все были слишком ею заняты, чтобы заниматься делом императрицы. Правда, её посадили в тюрьму, потому что такова была воля умирающего, но никого не преследовали и не гнались за графами Целе.

Альбрехт в это время имел слишком много дел в Венгрии и Чехии, чтобы кого-то мучить и новых себе неприятелей прибавлять.

На следующий день наш магистр решил отправиться в Краков. Бедрика он не мог искать и тот ему не попадался. Поэтому, расспросив о тракте, доверившись одежде священнослужителя, которая могла защитить его от нападения, если бы встретил гуситов или бродяг, выехал Грегор из Санока, тронутый тем, что видел, и что вёз королеве Соньке.

Его миссия прошла самым неудачным образом и в Кракове он не ждал хорошего приёма, но его вины в этом не было.

Короткими днями, осторожно пробираясь от городка к городку, отдыхая в домах католических священников, уставший и изнурённый этим путешествием, наконец Грегор приблизился к Кракову.

Чем больше он размышлял над тем, с чем столкнулся, что слышал, о чём мог догадаться, тем более грустный возвращался к королеве. Он открыл в ней то, чего не предвидел, – неизмеримую жажду приобретения для детей земель и государств, жажду, жертвой которой они могли пасть. Жаль ему было Владислава, который сам уже имел рыцарские стремления и горячее воображение. Душа его предчувствовала разочарования и грустный конец.

Но мог ли он что-нибудь против всех и против самого характера юноши, которого с детства кормили геройскими мечтами?!

Уже под Краковом, встретив знакомых придворных из Тенчина, из разговора с ними он убедился, что известие о смерти императора и заключении Барбары ещё сюда не дошло. Поэтому он был первым вестником этих событий.

В замке его приветствовали недоумением, так явно он и конь свидетельствовали, что таинственное путешестие прошло неудачно. Возвращение без слуг и товарища уже было плохим знаком, а лицо Грегора из Санока носило на себе следы пережитых треволнений. Едва переодевшись, магистр велел объявить о себе королеве, которая его тут же позвала к себе.

Она нетерпеливо вышла ему навстречу прямо к порогу, меряя любопытными глазами.

– Что вы мне принесли? – воскликнула она настойчиво. – Скажите в двух словах. Где Бедрик? Что случилось?

– Милостивая пани, – сказал понуро Грегор, – мне не повезло и я плохой посол, но не по собственной вине, по предопределению Провидения! Я застал императора уже при смерти. Из Праги он приказал нести себя в Знайм. Императрица была при нём. Перед самой смертью по его воле императрицу Барбару посадили в темницу.

Сонька издала крик отчаяния и заломила руки.

– Император умер!

– Завещав государство Альбрехту и дочке, – добавил он.

На какое-то время королева потеряла дар речи, не в состоянии еще смириться с тем, что слышала, не веря своим ушам.

– Императрица! Императрица в заключении! – прервала она. – И никто не встал в её защиту? Где были чехи? Куда подевались её брат и племянник? Или и их посадили?

– Оба сбежали, – сказал Грегор спокойно и серьёзно. – Кажется, что император для того и из Праги выехал уже умирающим, чтобы избежать чехов, способствующих императрице Барбаре.

– Всё! Всё пропало! – воскликнула королева с выражением боли и отчаяния, глядя в пол. – Всё пропало, что моему первенцу обеспечивало великую будущность.

Грегор отвечал только взглядом, исполненным упрёков, а спустя минуту молчания сказал только смело:

– Милостивая пани, следует благодарить Бога, что защитил нашего пана от позорного брака и судьбы, которая его ждала бы с этой женщиной. Сталось, согласно милосердию Провидению…

Он сложил руки, не закончив. Королева гневно поглядела.

– Да, свершилось, – сказала она, отворачиваясь от его, – но… всё-таки одну из тех корон он получит. Предсказания сбудутся…

И холодная на вид, но возбуждённая и гневная, она велела рассказать ей подробно всё, что случилось с Грегором в путешествии. Её лицо менялось, губы стягивались, руки дёргали платье, каждую минуту казалось, что гнев вырвется, но, подавленный, он скрывался внутри. Когда магистр окончил рассказ, она с ироничной улыбкой отправила его гордым кивком головы.

– Значит, заново нужно начинать! – пробормотала она. – Владислав молод, время у нас есть.

Том II

I

Вернувшись из своей неудачной экспедиции с горечью, с неприятным осадком в душе, Грегор из Санока, нуждаясь в отдыхе, на какое-то время закрылся в своей каморке в замке, как можно меньше показываясь на дворе.

Он избегал королевы, зная, что был для неё неприятным напоминанием о напрасных усилиях, в которых теперь даже признаваться не хотела.

Она хорошо знала, что Грегор не выдаст её, и, несмотря на доверие к нему, она поглядывала на него с какой-то неприязнью, как если бы он был виноват в этом деле. Этот свидетель так ей мешал, что, увидев его, она отворачивалась и с неприязнью его видела.

Теперь, остыв, она стыдилась этой чудовищной связи, которой была готова пожертвовать сыном.

Грегор, чувствуя, что Сонька ещё не переболела испытанного разочарования, не навязывался ей вовсе, приходил редко, становился вдалеке. Но король, который любил его и привык к нему, хотя во многих вещах с ним не соглашался, напоминал о своём магистре и звал его к себе.

Из разговора с ним Грегор убедился, что о договорённости с императрицей мать молодого Владислава заранее не известила, ожидая, пока она не осуществится. Только одно прививала королева сыну: что королевские союзы и браки не могут и не должны иметь другой цели, кроме как усиление сил государства и приобретение мощи.

Это убеждение молодого пана, не осмеливаясь ему прямо противоречить, магистр старался поколебать доводами, что избыточная жажда власти и завоеваний часто государства и правителей приводила к потерям и жертвам.

Но трудно было бороться с тем, что Владислав всосал почти с молоком; мечтал о каких-нибудь королевствах, которыми он мог бы править.

Немилость, в какую временно попал Грегор из Санока, продолжалась недолго; его скромное поведение, полное отсутствие амбиций, уединённая жизнь, постоянство убеждений, которые давали человеку умеренность, вскоре вернули ему расположение Соньки.

Она только никогда с ним не говорила о неудачном посольстве, ни малейшем словом никогда о нём не вспоминала.

Бедрик, который так исчез в Знайме, и можно было предположить, что он подвергся какой-то каре, через несколько месяцев вновь появился в Кракове и пришёл поздороваться с бывшим товарищем по путешествию.

Неудача, какую он испытал, казалось вовсе не повлияла на его чувство юмора и настроение. Правда, он не говорил, что теперь делал, с чем прибыл, но легко было догдаться, что он поддерживал расположенную к Польше и королеве партию в Чехии и не давал ей рассеиться. В разговоре, впрочем, он не был открытым, кратко давал понять Грегору, что в Чехии всё ещё думали об одном из сыновей Ягайллы.

Магистр не давал опьянить себя этими надеждами, он был против этого поиска чужих богов, не противоречил, молчал.

После некоторого времени королева Сонька начала сближаться с Грегором и использовать его для маленьких услуг, дав указания, что должен был привить сыну и как им управлять.

Но всё, что его там окружало, было не по вкусу магистру, который, если бы не благодарность и надежда, что может быть полезным молодому королю, с радостью совсем бы оставил двор.

Ему бы хватило прихода в Величке и любимых книг.

Однако, однажды войдя в эту жизнь, которая надевает кандалы, нелегко от неё освободиться. Король не отпустил бы Грегора, а королева и говорить о том не давала. То, что другие приобретали лестью, он добывал правдивостью, уважали его и знали, что на него можно полажиться.

Единственным утешением в это время были визиты к старым приятелям Бальцерам и Фрончковой.

Там у него тоже не всё шло удачно. В городе, подавленном ещё какими-то соображениями, кипела борьба, в которую Бальцеры могли быть втянуты. Некоторые купцы, краковский жупник Николай Серафин, советник Грашар, Винк и старый Бальцер были обвинены в чеканке и введении в обращение монеты, которая данной ей ценности не имела. Навязали её городу, а беднейшие были потом подвержены потерям, потому что за границей её совсем не брали, или по гораздо худшей цене.

Обвиняли Серафина, Грашара и Бальцера, что торговали этой плохой монетой, заливали ею город и обижали бедных людей.

В самом городе уже вырисовывались два противоположных лагеря, из которых один защищал свою монету, другой против неё возмущался.

Несколько раз доходило до серьёзных столкновений в Ратуше, на Сукенницах, до упрёков и угроз. Жупник Серафин и паны городского совета верили в то, что имели за собой опеку могущественных, влияние своих должностей, а также чернь, которую сумели приманить на свою сторону.

Вождём тех, кто выступал против них, был некий Предбор Хоч, мещанин, человек наглый и любимец гмина, в оборону которого всегда вставал. Он умел приобрести себе любовь бедных никогда не подводящим средством. Имел горячий рот и громко говорил, всегда одно: что бедные не имели защитников, что не было на свете справедливости. Нет ничего более лёгкого, как убедить страждущих бедняков, что они расплачиваются не за собственные вины, а являются жертвами насилия.

Хоча превозносили до небес за то, что вставал в защиту угнетённых. Раньше он кричал по причине поборов, оплат, чиншей, на бургомистров, на судей, на магистров, на войтов, и этим подготовил себе приятелей. В деле монеты, в котором он мог быть прав, ему легко было потом выступить и растолкать даже тех, кто ни к каким бунтам охоты не имел.

Это дело касалось всех… Хорошие деньги выкупали, фальшивыми заливали рынки, грозила всеобщая бедность.

Городские советники охотно бы под каким-либо предлогом избавились от Хоча, но он также имел плечи, родственников, был осёдлым, ни на каком преступлении не давал себя схватить, чернь шла по его кивку; было опасно его зацеплять.

Он тем временем, осмелев, всё острее выступал против советников, ратуши, жупника и купцов, что с ними держались.

Бальцер был в числе тех, кто пускал в оборот много разных денег.

Хоч давно имел на него зуб, потому что тот не отдал ему дочку, хотел ему отомстить.

Несмотря на угрозы, которые со всех сторон подходили к ратуше, на пана Серафина и на Бальцеров, они пренебрегали уличной болтовнёй. Делали своё. Полохие деньги расходились в значительном количестве. Платили ими, говоря, что других не имеют. Доказывали ими, что сами чеканили их нелегально.

Те, которые получали выгоду от этой торговли, защищали их, но гмин, всегда с радостью готовый за что-нибудь пожурить старшин, кричал и угрожал.

Хоч подстрекал. Собирались вокруг него в пивнушках, на кладбищах после богослужения, слушали его и аплодировали.

Жупник Серафин, смеясь, доказывал, что ему это было всё равно, хоть улица кричала.

– Если у них горло не болит, пусть себе кричат! Я от этого не похудею! Бог с ними…

Некоторые шептали, что Хоча следовало бы приманить на свою сторону, но обиженные, которым он навредил, не хотели иметь с ним дело.

Обо всём этом споре Грегор из Санока уже много слышал и пытался склонить Бальцера, чтобы его уладили, но напрасно.

Хоч, которого он знал, ходил в школу Св. Анны с ним вместе, между ними была антипатия, но школьная скамья имеет в себе то, что друзей или врагов создаёт на всю жизнь. Хоч, этот защитник бедного люда, а в действительности амбициозный человек, которому хотелось сидеть в совете вместе с другими, встречаясь с Грегором, поверял ему жалобы, в надежде, может, что они дойдут через него до епископа или в замок. Но Грегор из Санока в дела этого рода вмешиваться не любил. Своё и чужое спокойствие он ценил превыше всего, и говорил, что войну можно было только тогда объяснить, когда её вели для обеспечения мира.

– Эти городские желтобрюхи доведут нас до того, – говорил Хоч Грегору, – что мы над ними сами себе правосудие учиним, когда нам его не дадут те, что должны его дать.

– Смотрие же, – ответил магистр, – с уличными людьми такое дело: сегодня пойдут с тобой на Серафина, а завтра с Серафином на тебя.

– Не дождутся! – говорил Хоч.

Уже несколько раз народные сборища на рынке и в предместьях принимали такие угрожающие размеры, что городская стража и вертельники с трудом их могли разогнать.

Подобные волнения в те времена и по другим причинам происходили не раз, но их легко было усмирить. Случалось, что студенты, которые, по старому обычаю, имели обеспеченный козубалец от евреев, когда назначенными для выплаты его кампсорами были не рады, нападали на еврейские похороны и вынуждали платить откуп.

Этот терпимый в какой-то мере обычай, по наущению слишком рьяных, начинал теперь применяться к подозреваемым в гусизме людям.

Кроме того, между самой молодежью, разделённой на разные группы, приходы и городские кварталы, в которых при пении песен имела право собирать милостыню, доходило до столкновений, когда одна группа обдуманно или случайно вторгалась в границы другой.

Редкий день проходил спокойно в Кракове, где и чужеземцы, и странствующие купцы давали повод к уличным ссорам.

Поэтому городские власти, привыкшие к таким потасовкам, уступающим авторитету власти вертельников, не придавали им излишнего значения.

Лучший знаток характера людей и внимательней присматривающийся к растущему раздражению, Грегор из Санока, беспокоился и предостерегал, особенно Бальцеров и Фрончка, за которых беспокоился.

Не хотели верить в грозящую опасность. Между тем, очевидно, собиралась буря.

Было это в августе, Хоч уже несколько дней собирал толпы, крича и доказывая, что справедливости нет, и что народ должен сам себе её найти.

Другие подстрекатели поили чернь и пытались её склонить броситься на дома жупника и советников. Шло это, однако, упрямо… Суды за насилие были слишком суровы, боялись приговоров, каких имели примеры.

Когда пару раз стянутая толпа разошлась, ничего не начиная, только угрожая и крича, жупник Серафин и советники думали, что это так утихнет и закончится ничем.

Вечером тринадцатого августа Грегор из Санока пришёл к Бальцерам мрачный и молчаливый. Все были дома. Он сел на скамью, ничего не говоря, и только когда Фрончкова, остановившись перед ним, спросила, что с ним случилось, что пришёл с таким грустным лицом, он остро сказал:

– Жаль мне вас, что глухи и слепы.

– В чём? Как?

– Вы должны бы догадаться, – сказал магистр. – Вы недооцениваете Хоча и гмин, а вам грозит от него великая опасность.

Старый Бальцер, обычно немногословный, махнул рукой в воздухе и пожал плечами. Грегор встал с лавки.

– Ради Бога, не пропускайте мимо ушей мои слова, – сказал он. – Завтра договорились напасть на Серафина, Грациана, Винка и на вас, не считая тех, о которых не знаю. Народ сговорился, командиры назначены, до меня случайно дошла об этом весть. Или вы это исправите, отзывая плохую монету, или, если толпа придёт, немедленно прячьтесь в замок, потому что нет уверенности, что останетесь живыми.

– Как! Как! – крикнул Фрончек. – Эта чернь посмела бы покуситься на пана жупника! На советников! Это хвастовство…

– Не обращая внимания на которое, вы можете заплатить жизнью, – говорил магистр. – У меня есть по отношению к вам обязанности, спасти вас хочу… Если не верите мне, воля ваша, делайте, как вам нравиться, но ваши женщины пусть за вашу слепоту не страдают. У охмистрины королевы я выпросил приют для матери Бальцервой и Фрончковой, и я настаиваю на том, чтобы, забрав драгоценности, они шли со мной.

Мужчины не верили ушам, молчали, но такое решительное объявление произвело на них сильное впечатление. Поглядели друг на друга.

– Не может этого быть! Не дойдёт до этого! – забормотал Фрончек.

Бальцер задумался.

– Значит, нужно бы дать знать жупнику и советникам!

– Я встретил Винка по дороге и предостерёг его, – ответил Грегор. – Завтра утром, дай Боже, чтобы имели время сбежать. Хоч приказал в утреннее время сходиться к костёлу Девы Марии, собираются ударить в набат и броситься на ваши дома.

Уверенность, с какой говорил об этом Грегор из Санока, дала пищу для размышления.

Фрончек бросился выходить в город, когда вбежал Винк, один из самых упрямых советников, и тех, которым именно приписывали распростронение плохой монеты. Он был дерзкий бунтарь, но в душе трус.

Узрев Грегора, сидевшего на лавке, он с порога воскликнул:

– А, вы уже знаете! Разбойники угрожают, но у нас есть вооружённая стража, которая будет бдить.

– Вы только помните, – прервал магистр, – что и в той страже, когда потеряется, нельзя быть уверенным. Когда Хоч возьмёт верх, вертельники первыми пойдут под его приказы.

– Какой совет?

– Нужно сделать в ратушу постановление о плохой монете и отказаться от её введения в оборот, – сказал Грегор.

– Хо! Хо! – прервали мещане.

Магистр диспутировать с ними уже не хотел, повернулся к Бальцеровой и Фрончковой, говоря серьёзно и повелительным тоном:

– Собирайтесь и идите со мной, ничего не будет, не навредит вам ночлег в замке, я вас в этой опасности оставить не хочу.

Фрончкова, которая слушала и молчала, только сейчас сказала:

– Мы должны бросить отца и мужа?

– Раз они не верят и идти не хотят, я по крайней мере вас заберу.

Бальцер и Фрончек крутили головами, Винк молчал. Грегор настаивал.

В течение долгого времени царила пауза неопределенности. Бальцер и Фрончек не давали себя склонить к побегу, женщины колебались, но магистр настоял на своём и наполовину принуждением отвёл в замок.

Там же охмистрина королевы, которую уговорили, держала для них приготовленную комнату.

Грегор, кроме того, известил епископа Збышка, который недоверчиво принял предостережение.

– Следовало бы предотвратить беспорядок, – сказал он.

– Кажется, что уже слишком поздно, – отвечал Грегор, – а тем труднее рассудить дело, что Хоч, хоть бунтовщик, прав.

Епископ с важностью и хладнокровием, свойственными ему, замолчал, отложив совет на завтра.

В городе жупник Серафин, другие наиболее замешанные в деле советники, разослав по городу на разведку, за информацией своих людей, только поздно ночью убедились, что страхи не были преувеличены.

Чернь, предназначенная для нападения на них, всю ночь пила в кабаках. Высланных её рассеять вертельников побили и разогнали. Ключи от колокольни костёла Девы Марии и от нескольких других костёлов были в руках бунтовщиков.

Всю августовскую ночь эти группы сновали по улицам, созывали и присматривали. Хоч, которого, вроде бы нигде не было, в действительности был везде. Показывался и исчезал.

Паника среди советников была немаленькая, но ещё имели надежду, что это кончится шумом, ни чем больше.

Однако же Миклуч Серафин деньги, какие имел, ночью тайно вывез во дворец епископа.

В городе до утра ничего чрезвычайного видно не было, так что обычные и ни о чём не знающие люди могли подумать, что эту сказку придумали для запугивания.

Жизнь начиналась как обычно, открывались костёлы, в них шли благочестивые, деды вставали перед ними; ставни ларьков медленно опускали; продавцы выставляли на продажу хлеб и мясо; в Сукенницах начиналось повседневная суета; ничто не объявляло малейшей расположенности к волнению.

Даже улицы казались более пустынными, чем обычно.

Около того времени, когда в костёлах начинается заутреня, из закоулков, улочек и углов начинала постепенно стягиваться чернь, которой на рынке обычно не видели; люди в порванной одежде, с дикими лицами, словно чужие здесь и не знающие, куда идти. Они шли неуверенно, оглядываясь, чтобы ими управляли, сосредотачивались, рассеивались, шептались между собой, строились под стенами. Незначительная их численность постоянно росла, умножалась, и молчание перешло в глухой шум.

Прежде чем в костёле Девы Марии закончилась заутреня, рынок уже был переполнен. Некоторые из этих людей имели на плечах палки. В открытых кабаках толпа была немеренная.

Город одинаково на боковых улицах, как на рынке, приобрёл какую-то необычную физиогномику. О разгоне толпы уже не могло быть и речи, она состояла из тысяч и пополнялась новыми элементами.

Большое число любопытной челяди присоединилась к ней.

Затем появился Хоч, точно из-под земли вырос, которому поткатили, неизвестно откуда, огромную бочку, на которую он встал, чтобы возвышаться над толпой.

Из шума и гула голосов, какие царили на рынке, вдруг наступила великая тишина, и Хоч возвысил голос.

У него уже был хороший опыт в тоне и способе, каким нужно было говорить народу. Красноречие здесь необязательно и логика не нужна, но надо кричать и оратор должен делать акцент на обиды, угнетение и ущемления. Хочу легко это давалось, потому что действительно справедливость была на его стороне.

– Ходили мы в Ратушу, кланялись и представлялись напрасно, нас прогнали прочь. Не хотят слушать, делают своё, а бедный народ до бедности доводят. Мы все должны погибнуть все из-за нескольких плохих? Лучше, чтобы они погибли. Нашим по́том обогатились, кровь из нас высасывают.

Говорил он так, всё горячей, а народ всё живей поддакивал ему окриками. В этих сдавленных громадах произошло движение. Начали кричать:

– На Серафина! На Грациара! На Винка! На Бальцеров! На ветку их! Разрушать дома…

И, как бы по данному знаку, это сборище, разделившись на группы, ринулось к Ратуше, разлилось по улицам.

Сам Хоч вёл одну группу, вооружённую палками. В Ратуше уже никого не было: ни советников, ни заседателей. Комнаты были закрыты железными дверями.

Тут же один отряд с Хочем бросился на дом жупника Серафина, которого уже там не нашёл. Выломали ворота, поломали мебель, другие также стремились к домам обвинённых советников.

К счастью, все они, хоть поздно, ища спасения, смогли сбежать в замок. Их так преследовали, что чуть не настигли, когда за ними закрылись ворота.

Хоч на этом не остановился и, осмелевший, со всей тысячной толпой, осатанелой, гневной, качающейся как морская волна, появился под замковыми стенами, требуя выдать виновных.

Это произошло так неожиданно, что королева, король, двор были перепуганы нападением, и молодой Владислав бросился уже собирать к обороне щуплую горсть рыцарства, которая находилась на Вавеле.

К счастью, только что окончивший утреннюю службу в костёле епископ Збышек находился ещё в замке. В помощь ему прибежал Грегор из Санока.

Осада замка этими толпами людей была событием таким неслыханным и принявшим такие великие размеры, что, не давая пожару распространиться, должны были его немедленно предотвращать.

Хоч с главными предводителями штурмовал ворота, требуя уже не наказания виновникам, не правосудия, но прямо выдачи тех людей, которых гмин осудил на смерть. Допустить раз такое наказание и беззаконную месть значило бы отворить ворота постоянному беспокойству.

Спустя минуту, когда Хоч стоял у ворот и кричал, над ним появился в своём епископском облачении, в комже и епитрахили, серьёзный, холодный и суровый, ничуть не испугавшийся, епископ Збышек.

Знали его как мужа, который никому уступок не делал…

Хоч под впечатлением его величия невольным движением снял с головы шапку. Прежде чем он заговорил, Збышек тем голосом, которым привык громить короля, начал его отчитывать и требовал оставаться спокойным и отвести толпы прочь.

Только спустя какое-то время к нему немного вернулась его смелость, но этой короткой минуты, в продолжение которой он стоял молча, с непокрытой головой, хватило, чтобы у окружающей толпы отняла её спесь и остудила её.

Епископ тут же заговорил, сначала порицая этот способ требовать правосудия, потом несколько мягче стал обещать, что дело рассмотрится и разрешится так, чтобы ущерб и убытки были вознаграждены, вина наказана. Однако он требовал, чтобы сборище немедленно разошлось.

Хоч имел время вернуться к первому своему нахальству, и вместо того чтобы покорится, требовал выдачи жупника и советников, которые спрятались в замке.

– Да, они спрятались здесь и не только я их под свой плащ, но церковь возьмёт в опеку и даст им пристанище, потому что это её привилегия. Виновны они или нет, вы не имеете права их судить.

Толпа начала заступаться за своего предводителя, зарычала, а те, что стояли дальше, неизвестно почему, этот крик повторили.

Епископ говорил, не слушая их.

Тогда по его кивку выступил Грегор из Санока. Тот доверчивым тоном обратился к Хочу:

– Вы слышали слово нашего духовного отца, вам должно бы его хватить, чтобы опомниться; я пришёл к вам от короля, от королевы, повелевая вам немедленно разойтись. Правосудие последует, но вам самим в гневе дать его свершить было бы грехом, король этого не допустит. Вы хотите, чтобы своё царствование он начал с того, чтобы защищался от тех, кто присягал ему в верности? По домам! Расходитесь… Наш пастырь, королевский совет возьмут это в свои руки и найдут решение. Идите спокойно…

Какое-то время царило молчание, но вдалеке повторились крики. Затем Грегор из Санока повернулся к Хочу.

– Помните, Предбор, что вы за всё будете отвечать, за эти боль и позор, какие причинили королю, за то, что случится… вы этот люд возмутили.

– Не я, а несправедливость, а ущерб! – прервал Хоч.

– Вы, – повторил Грегор, – вы, потому что вместо того, чтобы прийти вдесятером с поклоном к трону просить аудиенции, вы собрали толпу и хотите добиться её силой. А что будет, когда на силу пойдёт сила?

Хоч переступал с ноги на ногу, епископ, пользуясь минутой молчания, серьёзно произнёс:

– Идите спокойно по домам! Моим капелланским словом от имени короля я вам гарантирую, что мы рассмотрим ваш вопрос, согласно праву Божьему и человеческому.

– По домам! – повторил Грегор из Санока.

Хоч стоял ещё, когда опьянённая толпа медленно начала расступаться, шептаться между собой и отступать.

На замковых валах как раз начали показываться вооружённые люди, лучники и арбалетчики, так что можно было подумать, что дойдёт до стычки, если бы упрямо стояли на своём.

Хоч начал говорить, но понизив голос, объяснялся, заикался.

Епископ повторял одно:

– Расходитесь…

И наконец поколебленная и отрезвлённая толпа невзначай начала расплываться. Когда раз почувствовали это обратное движение, никто не хотел быть последним, боялись остаться, чтобы не оказаться в руках замковой стражи и не попасть к Доротке.

Сперва расходящиеся группы шагали медленно, потом всё живей, – скрывались, где кто мог, входили, исчезали, так что Хоч, оглядевшись, увидел, что был почти один с маленькой кучкой.

Поэтому, угрожая и бормоча, и он в конце концов отступил к городу. Опасность была предотвращена, но решительно не отстронена.

Едва люд под замком поредел и епископ Збышек поспешил донести испуганной королеве и объяснить, что случилось, когда Грегор из Санока велел отворить ему калитку, и смело один вышел в город.

Нужно было ковать железо, пока горячо. Он окликнул уходящего Хоча, который остановился.

– Хочешь ли быть целым? – сказал он. – Имей разум и то, что испортил, старайся исправить.

В Предборе всё закипело. Он был смутьяном, но всё-таки выступил в хорошем деле.

– И вы, что из бедного ученика вышли в люди, – воскликнул он, – над бедными жалости не имеете. Бог мне свидетель, я хотел только справедливости.

– Но плохо её требовал, – ответил Грегор. – Кулаком не годится ничего требовать. Где он выступает, там разум и правда умолкают.

Он ударил его по плечу.

– Прикажи своим, чтобы новых волнений не вызывали, – прибавил он, – остальное уладится, раз епископ взял дела в свои руки.

Этого не достаточно. Грегор вместе с Хочем пошёл в город, чтобы проследить за успокоением толпы.

Он нескоро вернулся в замок, но когда вечером появился измученный, мог заверить епископа и королеву, что волнений не повторится. Хоч успокоился.

Позвали магистра к королю, который очень взволнованный, наполовину в доспехах бегал по своей комнате, спрашивая молодёжь, которая его окружала. Увидев своего магистра, он подскочил к нему. Глаза его горели.

Хотя перед ним был верный краковский народ, молодой пан был раздражён одной вероятностью какого-то волнения.

Готов был рваться и идти биться, не глядя с кем. Он горячо начал расспрашивать Грегора, что это было, какая несправедливость могла довести народ до такого отчаяния.

Для успокоения Владислава Грегор не нашёл лучшего средства, как всё дело обратить в шутку.

– Милостивый пане, – сказал он, – для черни это вопрос денег. Это дело пойдёт к судьям и будет разрешено. Разве было бы по-рыцарски выступать против такой толпы! Половина этих людей не знала, зачем туда тиснулась.

– А! Эти крики, – воскликнул Владислав, – так меня разволновали… Было в них что-то, взывающее к бою. Когда же я дождусь того, что смогу сесть на коня и выйти в поле!

– Слишком рано! – ответил Грегор из Санока грустно.

Так окончилось ничем это волнение, которое только доказало королеве, епископу и Грегору, что молодого пана долго на Вавеле в безопасности не смогут удержать. Его так кормили рыцарскими хрониками и рассказами, что теперь преждевременно разгоревшийся пыл нужно было гасить и смягчать.

Королева Сонька, когда прошёл страх, радовалась, видя в сыне это нетерпение и готовность к действию.

Грегор, который за всем наблюдал, заметил разницу впечатления и расположения в двух братьях. Младший на несколько лет Казимир всю эту историю понял совсем иначе.

Его охватил гнев на бунтовщиков. Он совсем не думал о том, чтобы против них выступить, но возмущался на буянов и кричал, чтобы их силой разогнали прочь.

Для Владислава всё, что обещало войну, было желанным, Казимир не понимал в подчинённых непослушание и произвол.

Брови его стягивались, но энергия подростка была молчаливой… Старший метался и много говорил, это его очень занимало, младший презрительным молчанием укрощал этот порыв, а спрошенный Владиславом, как бы он действовал, тот отвечал, что приказал бы разогнать толпу.

Едва это успокоилось и испуганный жупник и советники начали смягчать раздражение, привлекая к себе людей, когда новое и гораздо более грозное беспокойство вынудило епископа и Совет к поискам средств укрощения Спытка из Мелштына, Дерслава из Рытвиан и других, желающих подражать в Польше выходкам чешских гуситов.

Собирались вооружённые кучки, увеличивались нападения на земли духовенства, сам епископ не только пострадал от нападения, но среди этого хаоса к нему применили силу.

Наречённая его двоюродного брата, княжна Ядвига, была похищена и уведена Яном Кржижановским.

Нужно было, не допуская распространения беспорядка, пресечь эти выходки, чтобы не нарушили необходимое спокойствие. Для этой цели назначили съезд в Корчине.

Епископ Збышек по поводу этих событий не имел времени ближе вглядеться в то, что делалось в Кракове и около королевы.

Грегор из Санока, хотя ещё был не в кусре дел, из часто и тайно прибывающих сюда чехов, из посылок в Прагу, из сильного движения, какое окружало королеву Соньку, мог легко заключить, что слишком предусмотрительная в судьбе своих сыновей, она, должно быть, снова что-то предпринимает.

Наконец одного дня, когда, как было заведено, он обещал донести матери, чем занимался её сын, она сказала ему с сияющим лицом:

– Казке уже тринадцать лет. Не правда ли? Он выходит из детского возраста, о нём бы также нужно подумать, чтобы предсказание оправдалось. Мы должны добыть ему корону.

А когда магистр слушал в молчании, она добавила:

– Это ещё тайна, вы её не выдадите, а будете радоваться со мной. Всё это моя работа. Корона для Казка готовится…

Грегор поглядел с недоверием.

– Да, да, – подтвердила королева весело, – Казимир будет чешским королём, всё приготовлено. Пражцы и мои приятели в Чехии выберут его. Альбрехт не может править одновременно в двух королевствах, чехи не любят его. Отделывается от них губернаторами, они хотят иметь собственного пана… Да, – добавила она ещё раз, – выбор Казимира приготовлен, я в этом уверена…

– Милостивая пани, – отозвался Грегор, – я верю в то, что чехи могут выбрать нашего князя, но сумеют ли его удержать? Альбрехт не даст вырвать у себя чешскую корону, не защищая её. Затем, война…

– Да, её можно предвидеть, – прибавила королева, – но мы найдём силу, чтобы вести её. Нужен только один польский отряд, а чехи присоединятся к нему. Недовольных Альбрехтом больше, чем его друзей. Я всё обдумала, мы найдём деньги и людей.

После минутного раздумья Грегор осмелился спросить:

– Наш пастырь об этом уведомлён, и?..

Королева не дала ему докончить.

– Епископ Збышек? – нахмурилась она. – Нет, может, догадывается, но ни о чём ещё не знает; когда дело будет сделано, узнает, и должен будет смириться…

На минуту омрачённое лицо королевы вскоре прояснилось.

Она была ещё вся пронизана недавно полученными новостями.

– Я надеюсь, – прибавила она, обращаясь к Грегору, – что если я буду нуждаться в вашей помощи в этом деле…

Он поклонился, объявляя готовность. Вернувшись в свою комнату, он нашёл уже там Бедрика, который его ожидал.

Чех не признался ему ни в чем, но из речи было видно, что считал его поставленным в известность королевой. В конце концов был это человек скрытный, осторожный и больше созданный для подслушиваний, чем для разговоров.

Авторитет Грегора, его ум и знания уже в дороге произвели на него большое впечатление и пробудили уважение.

После нескольких равнодушно брошенных вопросов и ответов Бедрик ловко направил речь на молодых сыновей королевы. Было очевидно, что рад был понять их характер.

– Наш король, – сказал ему Грегор, – это рыцарский парень, который вздыхает только по тому, чтобы выйти в поле и показать себя героем. Об этом думает и мечтает, говорит и грезит… Сердце имеет доброе, характер – щедрый и открытый. Каким будет королём во время мира… каким паном для своего народа, это только будущие годы могут показать. Знаю то, что он благородный, милосердный, и такой же щедрый и неосторожный в раздаче того, что имеет, как отец.

Бедрик внимательно слушал.

– А младший? – спросил он.

– Этого я меньше знаю, – говорил Грегор, – и, как о младшем, ничего нельзя заранее предрешать. Есть в характере братьев сходство и различие. Казимир больше замкнут в себе, молчалив, более сильной воли, может, будет более энергичного характера, чем брат, но с добрым сердцем, и панская щедрость та же самая.

Из них двоих, – добавил Грегор, – мне нет необходимости сохранять в тайне своё мнение, некоторый героизм показывает больше старший, но младший будет более деятельней править, и если годится делать вывод из юношеских начинаний, сквозь чужие глаза он смотреть не захочет, не стерпит преобладания над собой панов и Совета.

Бедрик покрутил головой, слушая.

– У нас, – говорил магистр дальше, – где паны привыкли принимать большое участие в правлении, потому что Ягайлло в течение долгого времени вполне на них полагался, когда и теперь не король, а те паны делают всё, что хотят, и всю власть имеют в руках, у нас младшему было бы трудней, когда с рыцарским паном Владиславом советники согласятся, потому что лишь бы разрешили воевать, об остальном у них спрашивать не будет.

Чех слушал с большой заинтересованностью.

– Впрочем, – докончил Грегор, – пророчить сейчас об их будущем не стоит. Время меняет людей…

– Мы вам завидуем, – прервал Бедрик, – потому что в Польше правящий без Совета ничего не представляет, а это мы также у себя хотим иметь, Альбрехт нам не на руку, потому что ни жить в Праге не может, ни сам править, а беда стране, которой правят заочно!

Ежели мы придём к тому, что выберем пана по нашему желанию, мы проследим, чтобы правил сам, и поручился нам в наших свободах. К этому мы направляемся. Если бы мы могли соединиться с Польшей, мы бы противостояли немцам и венграм, и были бы господами в дома, а для Польши также выросла бы из нас приличная сила.

– Но сперва нужно, – сказал Грегор, – чтобы вы сами из разных лагерей, на которые разделены, сошлись в один, чтобы тому, которого возьмёте на трон, не нужно было биться сначала с Альбрехтом, а потом с собственными подданными.

Бедрик вздохнул.

– Лишь бы мы от чужих избавились, дома между братьями порядок будет. Дети одной матери, они не будут друг с другом ссориться, подадут руки. Сигизмунд навязал нам зятя и дочку, хоть не имел на это право.

– Всё-таки вы его приняли и короновали! – закончил Грегор. – Мы желаем вам самого лучшего, но верьте мне, не народы владеют собой и своей судьбой, но Бог владеет ими…

Один Он знает будущее.

II

Когда это происходило в группе, окружающей королеву, за её пределами никто ещё не предчувствовал того, что готовилось в Чехии.

Епископ Збигнев, занятый усмирением беспокойств, какие польские гуситы постоянно ему добавляли, главным образом угрожая ему, устраивая на него засады и пытаясь от него избавиться, как от своего врага, не имел времени вникать вблизи в деятельность королевы Соньки.

Небольшой, но подвижный гуситский лагерь стремился к тому, чтобы освободиться в Польше, по примеру чехов, из-под власти Рима и преобладания духовенства. Олесницкий хорошо видел последствия, которые это влекло за собой.

Самым первым была анархия, которая в краю, окружённом неприятелями, несла погибель.

Все враги Польши, а прежде всего крестоносцы, сильно бы радовались, если бы мощное правительство, которое чувствовалось даже во время малолетства, будет поколеблено внутренним противостоянием.

Таким образом, он должен был все усилия направить на сохранение внутреннего мира и уничтожение в самом зародыше гусизма, который мог бы подорвать Польшу; этот епископ Збышек, до сих пор являющийся единственным властителем Польши, хоть на вид разделял эту власть с другими.

Возвращаясь из одной из своих экспедиций в Краков, едва сойдя у своего дворца, сперва, прежде чем мог с кем-нибудь увидется и поговорить, нашёл ожидающего его Грегора из Санока. Королева, зная уже о прибытии епископа, выслала его, чтобы поклонился ему от неё и позвал его в замок. Также быть может, она велела приготовить его к совсем неожиданной новости.

Из Праги пришла фициальная новость, что чехи, согласно обещанию, выбрали своим королём Казимира.

Увидев магистра, Олесницкий, который всегда считал его скорее учёным, чем способного к иным делам человеком, поздоровался по-латыни.

– О, счастливый человек! Вы тут себе «Буколики», «Энеиду» и Плавта читаете и наслаждаетесь ими, когда мы под бременем и ярмом должны ходить. Что же королева?

– Она велела вас приветствовать, с тем я и пришёл, – сказал Грегор, глядя епископу в глаза. – Она рада бы увидеть вашу милость, потому что у неё есть, по-видимому, и новость, которой бы рада поделиться!

– Новость! – прервал беспокойно епископ. – В самом деле, я боюсь новостей, потому что мы ими сыты.

– Эта не кажется плохой, хотя я о том судить не могу, – ответил Грегор.

– Говорите мне её, если вы осведомлены, – воскликнул обеспокоенный епископ.

– Из Праги принесли точную весть, что чехи, там собравшиеся, не хотят над собой Альбрехта, нашего королевича Казимира выбрали королём себе и вскоре отправят объявляющее посольство.

Первое впечатление от этой новости, которую Грегор назвал хорошей, произвело на епископа впечатление сильного беспокойства, почти тревоги.

Он медленно заломил руки и его губы дивно выпячились.

– О! – воскликнул он. – Эта женщина и материнское нетерпение, что, желая добра детям, может, готовит им мученичество! Это дело королевы! Не сомневаюсь!

И будто бы он не обращал внимания на то, что говорил с близким слугой королевы, он добавил с горечью:

– Не может отдохнуть, не хочет ждать наша пани… и готовит нам и детям заботы и непосильное бремя… так же готовила этот безумный брак с Барбарой несовершеннолетнего юноши, которому милостивый Бог помешал, теперь войну нам объявит из-за короны, которой Казимир не приобретёт.

Что тут делать с этой материнской заботой!

Грегор молчал.

– Чехи! Чехи! – говорил дальше епископ. – Зараза! Гусизм! Ересь! В нашей стране уже есть симптомы этой болезни, которой я предпочёл бы моровую эпидемию. Чехи!

Епископ нахмурился.

– Говорят, – отозвался Грегор, – что значительная часть народа за нашего королевича.

– Но нам нужно прежде всего дома завоёвывать мир и силу. Что говорить о завоеваниях за границей? За спиной у нас увеличатся Спытки, Дерславы и Збенские.

Он быстро поглядел на Грегора.

– И вы, что умеете ценить мир, вы, что знаете, сколько он стоит для подъёма народа, для его просвящения, обогощения, вы говорите, что это не плохая новость?

– Я говорил, что не хочу выдавать об этом суждение, – прервал Грегор, – королева радуется.

– Она женщина, – вздохнул епископ, – видит только блеск корон, а их тяжесть не чувствует. Ребёнку на голову этот огненный обруч!..

Он заломил руки.

Они вместе вошли в епископский дом, через минуту Збышек успокоился.

– Пойду с вами в замок, – сказал он Грегору, – позвольте мне только опуститься на короткую молитву и воззвать к Святому Духу.

Епископ исчез, а Грегор остался с его капелланом и молодым писарем Длугошем, в глазах которого сверкала смекалка, хотя при епископе он стоял покорный и молчаливый вдалеке.

Говорили о путешествии, о покушении на жизнь пастыря, о смерти Спытка, которая чудесно избавляла от опасного неприятеля, когда вернулся епископ и тут же объявил о гоготовности следовать к королеве.

Сонька ожидала епископа, которого уважала, но ещё больше боялась, заранее делая радостное лицо, хоть была неспокойной, что её предприятие будет плохо принято и оценено.

Поэтому, может, всё готовилось в такой тайне, и епископ узнал о выборе Казимира, когда уже послы собирались из Праги в Краков.

Из серьёзно нахмуренного лица входящего королева прочитала мысль Збигнева. Рядом с ней стоял тринадцатилетний Казимир, задумчивый не по своему возрасту и невесёлый, которому Сонька приказала целовать руку епископа.

– Вот будущий чешский король! – сказала она прямо, избегая долгих объяснений и зная, что Олесницкий был предупреждён.

– Дай Бог, чтобы им был! – вздохнул епископ. – Но выбор это ещё ничего… даже коронация ничто, нужно оружием добиваться царствования, а мы…

– Мы располагаем, – прервала королева, – двадцатитысячной армией, которая пойдёт с ним – она указала на сына – в Прагу, на поле боя… и выбьет ему корону. У нас есть, – повторила она, – командиры, люди… и деньги… всё!

Епископ стоял и вовсе не казался этим убеждённым.

– Война с Альбрехтом не будет ни лёгкой, – сказал он, – ни короткой. Не даст он нам спокойствия.

– Он будет занят в Венгрии, – быстро добавила королева, – там ему турки угрожают, он должен защищаться.

– А мы будем пользоваться его войной с врагом христианства? – спросил епископ. – Что же на это скажут император и Палеолог, и христианские государства?

– Однако же нам приносят эту корону, мы не шли за ней, – сказала королева всё живей.

Епископ поглядел и этот взгляд вызвал на лице королевы румянец стыда, потому что она знала, что Збигнев догадался о её усилиях и стараниях, он был в них уверен.

Сонька медленно сложила перед ним руки.

– Опекун моих детей, благодетель, – шепнула она, – не отталкивайте ради этого мальчика то, что ему Бог даёт.

Это само навязывается. Его хотят чехи… требуют… просят…

Уже не сопротивляясь, епископ принял физиономию человека, который делается маленьким, чтобы сбросить с себя большое бремя.

– Не мне надлежит решать об этом, – сказал он, – я один из совета, но не весь совет короля, пусть другие паны вынесут своё решение, хотят ли войны, потому что этот выбор ничего другого не значит, чем долгая и упорная война.

Для королевы это было обнадёживающим, потому что хоть хорошо знала власть и большой приоритет епископа в Совете, но заранее уже старалась привлечь на свою сторону других панов.

Когда для неё дело шло об интересе детей, королева Сонька с женским умением вытворяла чудеса. Она умела одних приобрести обещаниями и подарками, других – милостью и улыбкой, иных – доверием, им оказанным.

Значительнейшая часть воевод и каштелян, заседающих в Совете, которая имела у епископа уважение и благосклонность, была заранее получена.

Та же прелесть увеличения могущества Польши и расширения её границ близким союзом с чехами, которая склонила к сближению с Литвой, тянула к чехам. Забыли, в каком состоянии волнения издавна была эта страна.

Королева ручалась, что сами чехи помогут успокоить и привлечь всех на сторону Казимира.

Там уже были её сторонники, готовые за неё вступиться в Совете, как то королева, Судзивой Остророг, воевода Познаньский и Ян из Тенчина Сандомирского. Те обещали ей обратить иных.

Можно было ожидать сопротивления, потому что Збигнев своим мнением мог его вызвать. Оглядывались на него, а многие при нём высказать своё мнение не смели.

Последующие дни королева провела в беспокойстве, посылая своих на разведку, пытаясь отгадать расположение. Как легко было предвидеть, мнения были разделены. Было даже сомнение, приедут ли чешские послы.

Гонец за гонцом о них уже объявляли, а ещё не вполне верили в такое смелое выступление чехов.

Наконец однажды с прекрасным отрядом появились те, о которых разглашали. Во главе их были Гертвиг из Русинова, Ян из Перштына, Бениаш Мокроус.

Королева от радости не усидела. Многих из паном преобразило только прибытие чехов и изложенное ими сильное решение поддержать на троне Казимира. Епископ держался в умеренном сопротивлении. Знали его неприязнь к заражённым гусизмом чехам, опасения, как бы ересь не угнездилась в Польше.

Разделённые во мнениях паны Совета не хотели ничего решать. Епископ настаивал на том, чтобы созвать съезд в новом городе Корчине, и то, что должно было втянуть в войну всю страну, сдастся приговору большинства. Съезд был назначен на день св. Флориана.

Незадолго перед этим, прежде чем наступил этот день, королева уговорила Грегора из Санока быть там.

Она уже слишком хорошо его знала, чтобы ожидать от него смелого выстепления. Он исполнял её приказы, не скрывая от неё, что душой был против этой охоты на королевства. Но в нём, несмотря на это, она имела верного и умного слугу. Он смотрел, слушал, советал, и хотя казался холодным, был зато верным.

– Вы моего дела к сердцу не принимаете, ни моего, ни детей, – говорила она перед его отправлением в Корчин.

– Милостивая пани, на это нужно, чтобы я ясно видел, что то, чего вы сегодня желаете, действительно к добру вашему и сына, – спокойно сказал Грегор. – Я слепой, или также неспособный, но не вижу…

– Корона не кажется вам желанной? – прервала королева.

Уже не разговаривая с ним, потому что не могла его убедить, королева сменила тему и дала ему только инструкции, что он должен был делать.

– Я почти уверена в победе, – сказала она, – хотя епископ будет против меня. Если бы, однако, мне не повезло, будьте настороже!! И тут же придите дать мне знать. Найду средства.

От Грегора, хоть такого равнодушного, Сонька ничего не скрывала. Лицо её горело.

– Если корону отклонят, да, найду средства, чтобы Казимир её не потерял! Войско, людей, добровольцев. Мне не могут запретить поддержать дело сына!

Противоречить королеве Грегор не смел… Назавтра с некоторым неприятным осадком он выехал в Корчин.

Хлопоты королевы, несмотря на сопротивление Олесницкого и мазовецких князей, вызванных на съезд, а кроме того многих более умеренных и тех, кто не дал ввести себя в заблуждение блеском короны, в конце концов победили.

Большинство было за то, чтобы принять предложение чехов, а Олесницкий, объявив противоположное мнение, в конце концов сдался и согласился на то, что решило большинство.

С этой радостной новостью, опережая всех, вернулся Грегор из Санока в Краков и принёс её сияющей королеве.

Она победила! Поэтому Казимир должен был надеть на голову корону! Послы были как бы предназначены для Чехии.

Ими были те, что держались вместе с королевой и желали чешской короны.

Судзивой Остророг и Ян из Тенчина двинулись в Прагу.

Не отдыхающая ни минуты королева теперь уже днём и ночью собирала людей, армию для сына. Без неё он не мог ни удержаться, ни даже войти в своё новое королевство.

На что способна материнская любовь и желание добыть могущество, показала королева, вынужденная сама стараться обо всём, выбирать и объединять людей, и наконец, всё, что имела, отдавать, сыпать, платя наёмникам, за вооружение и полки.

Никогда в Польше надежду на войну и на битву не отталкивали, напротив, как всегда, так и теперь, она была для многих заманчива, очаровательна, притягивала их.

У избранных королевой предводителей были трудности только в выборе. Огромными группами прибывала шляхта из разных земель, просясь под хоругви, но среди неё нужно было производить строгий отбор. И хоть половина этих рекомендующихся рыцарей без шлема и брони, или даже без коней и оружия, должны были возвращаться домой, не принятые, несмотря на это, нашлись тысячи для экспедиции в Чехию.

Зародилось сомнение относительно того, должен ли тринадцатилетний королевич своей персоной идти и завоёвывать себе сердца молодостью и любовью, какую она пробуждает?

Тут даже королева заколебалась… Казимир был готов, Владислав рвался, но его решительно не пускали, паны Совета не хотели даже позволить ехать королевичу. Только командиры того отряда, который был предназначен для Чехии, хотели иметь своего избранного короля в качестве знамени.

Не было ни малейшего сомнения, что дойдёт до битвы.

Можно ли было подвергнуть подростка её неопределённому жребию?

Были дни, когда королева становилась матерью, прижимала Казимира к груди и отдать его не хотела. Приходили потом иные дни, когда блеск короны делал её бесчувственной и ослеплял, готова была отпустить сына.

В конце концов мать победила королеву и Казимир в Чехию не пошёл…

Вместо него кипящий желанием боя Владислав, когда уже достиг совершеннолетия, хотел сам идти воевать. Все были единодушно против…

В Краковском замке было беспокойство и ожидание, когда по прошествии нескольких месяцев Грегор из Санока однажды увидел совершенно незнакомого ему человека, входящего в его каморку, в которой он работал над любимым поэтом.

Был это мужчина лет уже сорока с небольшим, делая вывод из фигуры, придворный и человек достойный. Скромная одежда была со вкусом и некоторой изысканностью подобрана к лицу и фигуре. Совсем незнакомое лицо, голос, когда заговорил, так же ни о чём ему не напоминающий, первое приветствие сделали холодным. Незнакомец не говорил своего имени и дивно улыбался.

– Магистр Грегор, – сказал он ему, – помните ли ещё молодые ваши годы и путешествие в Германию? Ведь я не ошибаюсь, вы много путешествовали?

– Да, – ответил Грегор, которому было приятно воспоминание о молодых годах, – я странствовал как один из вагантов, per pedes apostolorum.

– Значит, вы вспомните, может, ваше пребывание в Гедельберге? – добавил незнакомец.

Магистр с великим вниманием посмотрел на говорившего.

– Лауен? – воскликнул он, подавая руку. – Не правда ли?

Незнакомец вытянул к нему обе руки.

– Да, Лауен, – сказал он с некоторым волнением. – Вы сразу меня не узнали, да и я, если бы не знал, кто передо мной, не отгадал бы в серьёзном духовном муже того весёлого юношу, который таким чудесным голосом песни студентов пел.

– Прошли эти времена! – вздохнул магистр. – Песни забылись, печаль охватила душу.

Они сидели рядом.

– Но откуда вы здесь? – спросил хозяин. – Вижу, вы остались жить в миру. Что вас сюда в Польшу пригнало?

Этот вопрос, казалось, немного обеспокоил гостя, хотя должен был быть к нему приготовленным.

– Я… по дороге в Силезию, куда меня вызывают мои фамильные дела. Там у моей матери есть собственность. Я узнал о вас в Кракове и специально задержался, чтобы вспомнить с вами старые добрые времена.

– Какую профессию вы себе выбрали? – вставил Грегор.

– Я служил при дворе императора Сигизмунда, – говорил Лауен, а теперь числюсь уже только в свите короля Альбрехта, хотя никаких обязанностей не выполняю.

Говоря это, он немного опускал глаза и краснел, покручивал усы, говорил как-то робко.

– Мне говорили, – прибавил он, – что вы занимаете достойное положение при молодом короле. До этой поры, по правде говоря, вы уже должны были бы добиться очень высокой должности.

– Не желаю её!! – живо прервал Грегор. – Верьте мне, что покой и работу над книгами я ставлю превыше всего.

Меня вынудили быть на службе у молодого короля, но эта служба неопределённая, нетяжёлая и едва заслуживает это название. Тем лучше.

– Ваш король молоденький, ему нужен совет более опытных мужей, – сказал Лауен.

Это замечание Грегор сбыл молчанием, занявшись хлебосольным приёмом старого знакомого.

Лауен, бедный коллега шляхетского происхождения, в то время готовился к духовному сану. Их сближали некоторая симпатия и сходство характеров. Оба любили поэзию и песни.

Грегор начал содержательно рассказывать о своём возвращении на родину и о том, что с ним там случилось. Старые приятели смотрели друг на друга, говорили и, наверное, находили в себе большую перемену. Время от времени кто-нибудь из них ударял по старой весёлой ноте, улыбались и затем оба становились серьёзными.

– Правда ли, – после долгой паузы сказал Лауен, – что ваш младший королевич выбирается в Чехию против Альбрехта?

– Его выбрали, – сказал Грегор, – а короны не отталкивают.

– Да, но её вам с кровью придётся завоёвывать.

– Кажется, что к этому готовятся, – ответствовал магистр, – но меня об этих делах не спрашивайте, ибо я питаю отвращение к ним, и не хочу в них вмешиваться.

– Однако каждый день они, должно быть, бьются о ваши уши? – спросил Лауен.

– Да, в одно ухо влетает, из другого вылетает, чтобы мне голову не занимали, – молвил Грегор.

Лауен, казалось, раздумывает, и сказал через минуту:

– Меня они живее интересуют, потому что с наукой и книжками я порвал, и стал бездельником, а всё-таки зять Сигизмунда – мой господин. Альбрехт – муж благородный, вы имели бы в нём хорошего союзника, а делаете его врагом себе. Это человек сильной воли, проверенный и деятельный, нелегко его переварите, а от Чехии он не откажется.

– Всё это сможет быть, – сказал Грегор, – но у нас желание к войне побеждает, все собираются, или уже пошли, как думаю, или скоро выйдет в Чехию.

– Он встретится там с Альбрехтом, – добавил Лауен.

Насколько Грегор не показывал склонности к разговору, настроенного на этот тон, настолько пришелец, казалось, хочет его поддержать. В конце концов магистра это поразило.

Час и больше прошло на таких равнодушных вопросах и ответах.

Наконец Лауен встал и, хоть не очень охотно, собирался уйти. Подумал немного и снова сел.

– Война, – сказал он, – это всегда катастрофа, вы при королеве и короле, у меня есть доступ к Альбрехту. Что бы вы сказали, если бы мы попробовали её предотвратить?

Удивлённый Грегор пожал плечами.

– Я не чувствую к этому призвания, – отвечал он.

– Поговорим открыто, – сказал Лауен. – Я могу доверять вам. Если бы я, допустим, был послан для переговоров, не найдётся ли такое средство для сближения и примирения?

– Я должен был бы отнести это к королю или епископу, – сказал Грегор, – потому что я здесь не имею ни значения, ни голоса.

– Я не хочу в это верить.

– Не желаю их, – добавил Грегор, – но у вас, правда, посольство этого рода…

– Посольство! Нет! – сказал Лауен. – Но если бы я что-нибудь сделал в этом деле, я верю, что король был бы мне благодарен.

– Не вижу средств договориться, – ответил магистр, – без какого-нибудь вознаграждения за эту корону, которую нам дарит народ. Буду с вами равно открытым. Королева-мать хочет для сына добычи и завоеваний. Не буду её судить, но, насколько её знаю, без выкупа она не откажется от надежды.

– Но и тот выкуп, может, нашёлся бы, – сказал медленно и измеряя слова, Лауен.

– Если вы говорите о деньгах и вознаграждении ими, – прервал Грегор, – я знаю, что они не соблазнят.

Лауен молчал, долго глядя в стол. Оба ещё колебались полностью открыться друг другу.

Немец добавил:

– Если бы хотели переговоров, то средства бы нашлись.

Следовало бы попробовать.

– Но с нашей стороны первый шаг невозможен, – вставил магистр.

Дальнейший диспут об этом предмете пошатнулся. Спрошенный Лауен не хотел признаться, что был послан Альбрехтом.

– Но это бьёт в глаза, – сказал ему Грегор. – Хотя я в правительственные дела не вдаюсь и не разбираюсь в них, догадываюсь, что вы сюда, ко мне, прибыли не для того, чтобы освежить Гедельбергские воспоминания.

Лауен начал сухо смеяться.

– Думайте, как хотите! – воскликнул он. – Вы, должно быть, признаёте, что нет в этом ничего предательского – идти с оливковой ветвью и быть вестником возможного мира.

– Но возможен ли он?

Прижатый ещё раз Лауен наконец раскрылся.

– Что бы вы сказали на то, если бы, вместо одной короны сегодня, обеспечили две в будущем? Это моя мысль.

Но у Альбрехта нет сына, только две дочки, правда, он ещё надеется… но вероятней всего будет снова дочка. Для двоих старших Владислав и Казимир были бы желанными мужьями… а после них Чехию и Венгрию взяли бы без кровопролития.

Грегор внимательно слушал. Эта мысль сильно его ударила, он находил её счастливой, великой.

– Альбрехт согласился бы на это? – спросил он.

– Я так думаю, – говорил Лауен, – с некоторыми условиями. Он, наверно, хотел бы союза и помощи от будущих зятьёв.

Чем больше магистр размышлял над этим, тем больше ему нравился замысел, а скорее, план, с которым тот был выслан, потому что нельзя было сомневаться, что этого от себя придумать не мог. Он подал немцу руку с выражением радости и волнения, которых не скрывал.

– Это великая мысль, красивая, благородная, – сказал он, – не знаю и сомневаюсь, сумеем ли мы её осуществить, но для неё чем-то стоит рискнуть. Задержитесь тут, я попробую. Не буду, однако, скрывать от вас, – добавил он, – что появление её здесь в минуту, когда наши войска выходят в Чехию, выдаст, что вы нас опасаетесь. Если это поразит иных, как меня…

Лауен смешался.

– Что мы предпримем? – спросил он.

– Эта мысль не должна бы исходить от вас, – прибавил Грегор.

– Подайте её сами.

– Я не имею ни повода, ни основания. С этим всем, – отозвался магистр, – останьтесь тут, дайте мне время, улыбается мне… буду взвешивать и пробовать.

Подали друг другу руку.

– Да, – сказал Лауен, вздыхая, – вы не ошибаетесь, мы нуждаемся не только в мире, но подкреплении. Нам угрожают турки, чехи возмущаются. Мы имеем нож у горла.

– Идите в гостиницу, – ответил Грегор, – и молчите.

Так они расстались, а магистр, весь взбудораженный привезённой надеждой на союз, немедля отправился к королеве.

Он, однако, слишком льстил себе, считая себя способным хитро провести то, что волновало его сердце.

За ужином, на который сели королева-мать, король, молодой Казимир, канцлер и несколько старших урядников двора, не считая молодежи, без которой Владислав обойтись не мог, начали говорить об экспедиции в Чехию.

Грегор сделал весёлое лицо и стал говорить, как бы шутя:

– Милостивая пани, зачем нам эта война и битвы? Король Альбрехт имеет двух дочерей, а у нас двое юношей, послать бы сватов, вместе с наречёнными две короны бы и пришли!

Королева Сонька немного подумала.

– Да, это было бы неплохо, но дочки маленькие, и они молодые, прежде чем дошло бы до брака, нужно долго ждать… а всякие контракты и порука не много значат. Впрочем, неизвестно, согласился бы на это Альбрехт.

У Грегора неосторожно вырвалось:

– Я так в этом уверен, что рискнул бы жизнью.

Этими словами он выдал себя, он сам это заметил, хотел поправиться, замялся.

Все с удивлением на него смотрели, королева-мать, которая грезила только о королевствах для сына, сразу же после ужина позвала данным знаком Грегора к себе. Она догадалась, что он не мог говорить за ужином впустую с такой уверенностью о дочках Альбрехта, если бы ему этой мысли кто-то не подал.

Несмотря на весь свой ум, не умеющий лгать магистр, гнушающийся тайными дорогами, в конце концов признался королеве, что, действительно, эта идея исходила не от него, но давний товарищ и знакомый из Германии в разговоре ему её бросил.

Королева резко нажала, выведывая об этом немце, и узнала от Грегора, что он ещё находился в Кракове.

С живостью, которая в ней проявлялась, когда заходила речь о сыновьях и о заговорах для них, которые могли удивить епископа и доказать ему, как умела Сонька заботиться об их будущем, приказала Грегору, чтобы на следующий день привёл ей Лауена.

Велела ему сохранять строжайшую тайну. Легко угадывала, что это был посланец Альбрехта, и боялась, как бы он с кем-нибудь другим о том, как с ней, не говорил; была ревнивой.

Не хотела дать опередить себя. Чем больше становилась сила епископа Збигнева, тем горячей она хотела противовесить её своей великой хитростью и неутомимыми стараниями.

Лауен, убедившись, что будет один у королевы, был проведён боковыми проходами и оказался рядом с настойчивой, безжалостно вопрошающей королевой. Он не выдал себя, однако, больше, чем хотел. Не имел способностей Грегора из Санока, но находчивости было гораздо больше, чем у него.

Потом королева поручила Грегору поговорить с Лауеном ближе. Мысль не была отброшена. Две короны вместо одной поколебали материнское сердце. Таким образом исполнились бы её чаяния и предвидения.

Остановились на том, чтобы с Лауеном были отправлены послы к королю Альбрехту. Никто о том знать не должен был.

Однако же отправить посольство без ведома епископа было нельзя. За его спиной королева всё могла приготовить, но без него ничего не годилось ей выполнить, чтобы не портить отношений с мужем такого великого значения и силы.

Епископ гораздо радостней принял новость о проекте, чем выбор Казимира, которому до сих пор был против. Он охотно согласился на переговоры, на союз, на то, чтобы дать подкрепления, лишь бы сама Польша была избавлена от войны.

– Благословенная мысль, – сказал он, – если она брошена не для того, чтобы дать Альбрехту время, когда мы будем вести переговоры, короноваться в Праге и уничтожить значение выбора.

Проницательный епископ угадал, потому что переговоры растянулись, закончившись ничем, и Казимир остался дома, а высланные войска напрасно совершили походм не без потерь.

Среди этих стремлений, от которых неудача не оттолкнула королеву, потому что едва ничем кончалось одно, тут же начинала какие-то новые предприятия, время проходило быстро…

Наступил 1439 год.

В Кракове знали, что король Альбрехт вёл войны с Турцией, которые были неудачны, когда к королеве прискакал посол из Венгрии, объявивший, что во время возвращения из Смидерова в Расци (Сербия) Альбрехт, неожиданно заболев, умер. Осталась после него молодая ещё жена, Элиза, две дочери, надежда на третьего ребёнка и на голове слабой, осиротевшей, испуганной женщины судьба двух королевств, из которых одно было под угрозой турок.

Почти одновременно турки, которые намеревались броситься на Венгрию, послали послов в Польшу, предлагая ей перемирие.

Всё это упало вдруг, неожиданно, как молния. Но для королевы было блеском, в котором она увидела великое будущее для своих сыновей. Сонька всегда поддерживала отношения с Венгрией, как будто бы знала, что они ей послужат для возведения на трон одного из сыновей.

Едва посол с Дуная прибыл в Краков, когда оттуда верные королеве слуги летели в Венгрию.

Безрезультатный выбор Казимира в Чехии нужно было возместить в Буде. Венграм нужен был король и вождь; могли ли найти более храброго, чем этот молодой рыцарь, жадный до битв, который мог им привести польские отряды, потомков того Завиши, имя которого звучало, как герой.

Мнения разделились, боялись вызвать войну, взять новое бремя, но туда так всё манило, а сам молодой король Владислав с такой неудержимой жаждой боя вырывался на защиту христианства, что паны не смели его задерживать.

А мать прижимала его к груди и повторяла: «Иди и сражайся!»

Окружающая молодёжь, старшие рыцари, тысячи людей, которым улыбались далёкие экспедиции, были опьянены той надеждой, что пойдут воевать с неверными.

Подавляющее большинство было проникнуто этим духом, а старшие паны Совета с холодным разумом, расчётом и здравым смыслом почти не смели говорить.

Никто также не мог помешать королеве стараться о выборе Владислава, а если бы даже явно сопротивлялись, она имела тысячи средств для тайной работы. Люди, деньги, письма, обещания, всё теперь плыло в Венгрию.

Королева-мать, по-женски видя единственную помеху во вдове Альбрехта, готова была женить на ней самой Владислава, вместо её дочки.

Эльзе было тридцать лет, королю вдвое меньше, но если брак с Барбарой она признала возможным, почему после внучки её дочка не могла быть в свою очередь сосватана?

Всё это лихорадочно, поспешно обсуждали, а для Соньки не было жертвы, на которую бы она ради короны не отважилась.

Никто не смел ей противоречить, молчали. Также значительная часть панов, подхваченная этим течением, была слепа к последствиям.

Молодой король, лишь бы мог идти воевать, готов был всем пожертвовать. Он, его двор, множество льстецов целыми днями мысленно вооружались, пробовали оружие, разговаривали о турках и их способе вести войну.

Как раз их посольство направлялось к Кракову…

Для епископа этот период был труден, потому что как церковник он всякому союзу с неверными был против, а как руководитель народных дел в душе находил его, может, более полезным, чем впутываться в большую и грозную войну.

Но тут обязанности по отношению к угрозе христианства брали верх над интересами Польши. Папа, Палеолог, Италия, славянские порабощённые люди взывали о спасении. Епископ Збигнев должен был умолкнуть. Готовилась священная война, новый крестовый поход.

С великим нетерпением ждали вестей из Буды, не отправляя турецких послов и задерживая их с ответом.

Невольный свидетель этой суеты, среди которой никому нельзя было показать себя равнодушным, Грегор из Санока остался скорее зрителем, чем деятельным соучастником в работах, к которым не чувствовал призвания.

Энтузиазм, с которым Владислав уже собирался в Венгрию, в надежде на войну, наконец начинал тревожить заботливую о нём мать. Холод Грегора, его рассудительность во всём казались ей более подходящими как раз у бока молодого фанатика. Поэтому уже заранее было решено, что магистр, как капеллан и исповедник, поедет с Владиславом в Венгрию.

Ещё известие об элекции не дошло до Кракова, когда с грустным предчувствием в душе пошёл Грегор навесть Бальцеров.

Дело о монете было счастливо сглажено уступками. Хоч, сделав себе у мещан популярность, надеялся занять место в ратуше. Бальцеры были спокойны. Там жизнь текла однообразно, иногда только визиты Грегора доставляли Фрончковой удовольствие. Она гневалась на приятеля молодости, что недостаточно часто к ним заходил, но королевский товарищ не располагал своим временем.

Не нравилось ей и то, что раньше весёлый певец, был всё более грустным и погружённым в себя. Не мог он жаловаться на свою судьбу, осыпали его милостями, всего было вдосталь, и однако всё более чёрная грусть рисовалась на увядшем лице.

На вопрос Фрончковой, которая обычно начинала с того, что спрашивала об этой грусти, магистр отвечал теперь как всегда:

– Видите, госпожа моя, когда кто сойдёт с дороги, для которой был рождён и предназначен, конец всегда такой. Он недоволен людьми, а люди недовольны им.

– О какой же это дороге вы говорите? – спросила Фрончкова.

– Для двора и его неразберихи я не был создан, а для книг, бумаги и спокойной кельи, – говорил Грегор. – Между тем всё объявляет, что из этого кипятка не сумею выбраться, а если Владислав будет избран королём, и я должен буду ехать с ним в чужой край, в лагерь, на войну…

Фрончкова вздохнула.

– Может, его не выберут.

– Он в самом деле будет выбран, – прервал Грегор, – уже оттого, что королева там имеет и большими обещаниями сплочает приятелей, уже оттого, что это для них выгодно, а в конце концов, оттого, что мне немила…

Таким образом, придётся бросить дорогой Краков, вернёмся ли в который, один Бог знает; а что нас там ждёт!!

У Фрончковой также на глазах были слёзы.

– Освободитесь от этого двора, – шепнула она.

– Совесть не позволяет, – произнёс Грегор, – я многим обязан королеве, а она там меня хочет видеть. Чувствую, что буду помощью неопытному государю… поэтому должен идти.

– Короля ещё не выбрали?

– В Буде проходят совещания, но в любую минуту прискачет гонец, несущий корону.

Магистр не ошибся. Возвращаясь в замок, он встретил по дороге придворного королевы, который, опережая Венгрию, на взмыленном коне, вошёл в ворота с желанной вестью.

– Владислава в Буде выбрали королём Венгрии. Он должен жениться на вдове Альберехта.

III

Весело, громко отмечали праздник Рождества Христова в Кракове. Королева Сонька помолодела. Казалось, всё закончилось счастливо.

Ожидали только торжественного посольства из Буды. Вдова Альбрехта согласилась, по крайней мере на первый взгляд, выйти замуж за Владислава.

Знали о ней, что была тридцатилетней женщиной, но королева утверждала, что подтверждали те, которые её раньше видели, что дочка императрицы Барбары была ещё привлекательной и красивой, а прежде всего очарованием речи и глаз, обхождением с людьми умеющая привлекать их на свою сторону.

Она не кокетство взяла от матери, которой та славилась, но хитрость, ловкость и гордость отца. Королева Сонька радовалась этой будущей невестке, была ей благодарна за то, что согласилась на брак.

Не могли его, однако, брак заключить раньше, чем родится ожидаемый ребёнок, от которого много зависело. Посмертный потомок Альбрехта мог быть сыном. Но об этом королева-мать даже говорить и допускать не позволяла, потому что он оторвал бы Чехию и поколебал, может, выборы.

Те, что прибывали из Венгрии, прежде чем доехало посольство, что-то другое рассказывали королеве, иначе шептали потихоньку.

Громко уверяли, что Елизавета охотно шла за молодого короля, тайно повторяли сказанное венграми, что слезами обливала обещание жениться, от которого хотела каким-нибудь образом уберечься.

Только ради детей она была вынуждена собой пожертвовать.

Мать старалась внушить Владиславу, что этот брак будет счастливым, а молодой король вовсе о нём не думал. Он был занят войной, рыцарством, большей свободой, на которую мог вырваться, до сих пор скованный привычкой слушаться мать и епископа.

Ему нравилось в обществе своих молодых приятелей вырываться в свет и дышать полной грудью. Епископ Збышек заранее объявлял, что короля в Венгрию проводит, но там уже он один должен был остаться.

Ближе к Масленице прибыло великолепное венгерское посольство, во главе которого ехал Иоанн, епископ Сегидин, Талош, бан Славонский, Эмерик Марцели, маршалек двора, и много других магнатов.

На встречу прекрасному кортежу от имени брата выехал с духовенством и панами Казимир, и хоть пора была омрачена последними зимними днями, с обеих сторон веселье и охотное братание велели о том забыть. Костюмы и вооружение венгров, несколько человек из молодежи, которой предводительствовал Михал Оршаг, красивой и богато одетой, притягивали глаза любопытных толп.

Грегор из Санока, который не занимал должности среди изысканного королевского двора, потому что не хотел её, старался не привлекать на себя внимание, тем лучше и свободней мог ко всему присматриваться, особенно же к впечатлениям молодого короля, который становился для него загадкой.

В жизни Владислава наступал переломный период, желание освободиться. Не чувствовал себя достаточно сильным, может, чтобы совсем самостоятельно выступить, но желал, наконец, иметь свою волю.

Ему было всего пятнадцать лет, но он был гораздо более зрелым, чем обычно бывают юноши в этом возрасте. Само изнеженное воспитание развило его быстрее, а в этом году достигнутое совершеннолетие, данная клятва делали его по закону независимым.

Ничего удивительного, что он хотел бы этим воспользоваться. Но от всякого искушения то мать, то епископ по старой привычке его отговаривали.

В молодом пане это породило желание сопротивления и некоторое нетерпение. Прибытие послов поначалу льстило гордости, через несколько дней после их прибытия, когда король наслушался и насмотрелся, хоть не показывал этого, Грегору из Санока показалось, что заметил в его лице какую-то грусть и пассивность.

Молодые Тарновские, молодой Тенчинский, которые могли с венграми более открыто разговаривать, пировать и узнать что-то больше, чем их официальный отчёт, доносили королю что слышали. Постепенно проявлялись менее прекрасные стороны этого царствования.

Через несколько дней после аудиенции Грегор из Санока находился в покоях при короле, а после того, как значительнейшая часть замковых гостей разошлась, остался с ним и Рытерским, маршалком двора, и почти неотступными королевскими спутниками: Николаем Стрегомой Хронстовским и Некандой из Сицехова.

Разговор крутился теперь почти постоянно о будущем путешествии в Венгрию, к которому делали приготовления.

Король больше слушал, чем говорил. Иногда, когда речь была о Турции и войне с неверными, он немного разогревался и показывал желание идти на неё, но после раздумья грустнел и молчал. Из тех, что были с королём, в конце концов остался только маршалек двора Рытерский, тот самый, которого некогда Польша назначила молодому сыну Ягайллы как надзирателя и учителя.

Король был с ним доверчив и сердечен, но Рытерский, кроме сердечной доброты и любви к пану, ничем не отличался, а меньше всего проницательным умом. Он по очереди слушал королеву-мать и епископа, и исполнял их волю. Собственного мнения не имел.

Под каким-то предлогом Владислав отослал маршалка, хотел и Грегор из Санока уходить, потому что час был поздний, король дал ему знак, чтобы остался. Они были одни. Владислав, точно собирался что-то поведать магистру, прошёлся несколько раз по комнате. Было видно, что он боролся с собственной несмелостью, которую хотел преодолеть.

– Вы мне благоволите? Вы желаете мне добра? – воскликнул он, останавливаясь напротив Грегора и вытягивая к нему руку. – Не правда ли?

– Милостивый пане! – отозвался как будто с упрёком магистр.

– Я верю в это, – сказал поспешно Владислав, – и доверяю вашему большому разуму. Я в великой неопределённости и разладе с самим собой. От всей души рад бы пойти на войну, но на это Венгерское королевство…

Он поглядел на Грегора.

– Приказывют мне жениться на Елизавете, которая могла бы быть моей матерью, – добавил король, – на женщине, которая, я знаю это, вовсе меня не хочет. Двое детей, ожидает третьего!

Но я не хочу и не думаю жениться, я хочу сначала завоевать себе имя и славу, у меня есть моё королевство и другого не хочу! Часть Венгрии за меня, это правда, но имеющие там влияние и преобладание Дионисий, кардинал, епископ Острыховский, хорватский бан Гара, Ян Сеч и Ульрих Целе против меня. Этой короны я буду должен добиваться, против женщины и сирот.

Он замолчал, глядя на Грегора, который оказался в неприятном положении. Он был согласен с тем, что говорил король, но королева и епископ Збышек думали иначе.

Королева горячо желала этой короны для сына, епископ видел Владислава защитником христианства, а может, и не гневался за то, что во время отсутствия короля он сам будет править королевством. Привычка всем распоряжаться, держать и пользоваться властью делали его жадным до неё.

На это неожиданно объявленное нежелание короля Грегору не подобало отвечать утвердительно. Он боялся… С этим всем было это делом совести, а он не принадлежал к людям, которые входили бы в договорённость с ней. Поэтому он сказал после короткого раздумья:

– Милостивый пане, тому, что вы говорите, я вовсе не прекословлю, но если вам приходят такие сомнения, почему открыто не объявите королеве и епископу?

– Значит, вы находите, что я могу быть прав? – сказал король, обращаясь к нему, внимательно и упорно глядя ему в глаза.

– Да, это справедливые причины, – ответил Грегор. – Я, что не знаю государственных дел и сужу о них по-людски, сказал бы то же самое; но те, что глядят сверху, говорят, что государственный интерес значит больше, чем человеческое чувство.

С каким-то нетерпением король добавил доверчивей:

– Говорю вам, мне душевно хочется на войну, но сердечно мне не хочется быть этим королём по милости женщины и в ущерб её детям. А если королева произведёт на свет преемника мужского пола?

Грегор молча склонил голову.

– Помнить, однако, нужно о том, – сказал он, – что ни вдова, ни младенец, ни Цели с кардиналом не защитят Венгрию от турецкого нападения, что там нужен храбрый рыцарь, а с ним рыцарство, потому что иначе ни одной Венгрии будет угроза, а всему христианскому миру. Что значат иные дела рядом с этим великим делом спасения веры? Что значит брак?

Личные соображения и… жертва?

– Они мне также то и дело говорят это, – прибавил король. – Но что же мешает, чтобы я с польским рыцарством пошёл на защиту креста, не связывая себя с этой женщиной?

– Милостивый пане, – сказал Грегор, которого этот разговор тяготил, – вы говорите по-рыцарски, чувствуете благородно, имеете отвагу открыто это сказать…

Молодой пан немного смутился.

– Мой Грегор, – сказал он, – я молод. Ты лучше знаешь, они, мать, епископ и все они, считают меня младше, чем я есть… ребёнком. Королева не даёт мне говорить, а епископ не будет обращать внимания на то, что я говорю.

– Да, – сказал Грегор, – когда они первый раз это услышат, могут пренебрегать, но, настаивая на своём, вы заставите уважать ваше мнение. Между тем корона уже почти принята, послы этому радуются, трудно будет отступать.

– Нет, нет! – сказал, нахмурившись, Владислав. – Я жениться на ней не хочу. Пойду, буду с турками воевать, буду служить рыцарем, но вам я только скажу, ежели женитьба будет условием к короне, жениться не хочу, не могу, не женюсь!

Король под конец говорил всё более резко и, будто сам испугался своей смелости и открытости, приблизился к Грегору, положил ему на плечи руки и добавил:

– Я хотел говорить с вами, не выдавайте меня! Вижу и чувствую, что вы так же это чувствуете и понимаете, как я.

Вырванной у ребёнка и женщины короны не хочу. Поедем в Венгрию, а там найду способ избежать брака и присвоения.

Эти благородные чувства молодого государя наполнили магистра такой радостью, что он не мог её скрыть.

С одного взгляда Владислав смог убедиться, что Грегор разделял его мысли, что хвалил их. Это добавляло ему отваги и лицо его прояснялось.

– Да, – повторил король, – путешествие в Венгрию уже кажется неизбежным. Послы поехали к королеве… мы только ждём их возвращения. Епископ отверг заключение трактата с турками. Святой отец, император Палеолог… Итальянцы настаивают, пойдем защищать христианство. И вы со мной? – добавил он поспешно в конце.

– На что я там пригожусь? – вставил магистр.

– Чтобы добавляли мне отваги, а если бы меня соблазнили жажда власти и гордость, припомнили мне эти слова мои.

Едва докончив это серьёзное признание, Владислав, как будто с его груди упало большое бремя, обратился к своим любимым грёзам.

– Мы двинемся с великолепным и храбрым отрядом, – начал он. – Такого прекрасного, так воружённого войска, как наше, Венгрия ещё не видела. Мы стараемся о том, чтобы нам там стыдно не было. Вы видели моих приближённых… моих друзей и товарищей! Какой же это железный отряд! Что за кони, амуниция, доспехи, упряжь и оружие. А! Меня охватывает горячка, когда об этом думаю. В поле! В поле!

Грегор улыбнулся.

– Видите, милостивый пане, что экспедиция в Венгрию улыбается вам и притягивает.

– А, да, – воскликнул король, внезапно грустнея, – но как подумаю о женитьбе, о сиротах, о проклятии и злоречии, которое падёт на меня, знаете, я отказался бы даже от поездки, чтобы быть свободным от этого ярма.

Юноша вздрогнул. Эти первые признания Грегору, неожиданные для него, раскрыли ему глаза. Он теперь иначе глядел на своего воспитанника. До сих пор он не знал его хорошо и считал ребёнком, проявился для него в нём человек.

Потом магистр внимательно присматривался к его поведению с матерью и епископом, но никакой перемены в нём заметить не мог. Казалось, что Владислав смеялся над ними, перед матерью и опекуном терял отвагу и открыто им не признавался, что думал.

На дворе тем временем весело развлекались и принимали венгерских панов. Епископа Сегедына угощал Збигнев, а венгерский прелат имел время привлечь Олесницкого на свою сторону, выставляя ему нужды всего христианского мира и возложенные ему на плечи надежды.

С каждым днём Збигнев склонялся к тому, чтобы принять корону и дать дельную помощь венграм.

Когда это происходило, а наш Грегор, всегда стоя в стороне, не вмешивался активней в оба лагеря, которые вырисовывались при дворе, королева, увидев его однажды вечером, молчаливо сидевшего в тёмном углу, спросила:

– Расспросите Владислава, он хмурый, что с ним? Я хотела бы видеть его счастливым. Всё идёт удачно? Не знаете причины, почему мой ребёнок погрустнел?

– Милостивая пани, – сказал осмелевший магистр, – может, потому, что уже не чувствует себя ребёнком.

– Что это значит? – прервала, краснея, Сонька.

– Вы как мать можете его расспросить, я чужой, – сказал магистр.

– Вы ни о чём не знаете? – спросила королева.

– Только догадываюсь, что молодому пану, благородного сердца, быть может, не хочется вдове, которая старше, чем он, навязываться, как пан и муж. Среди венгров кружат вести, что вдова только вынуждено согласилась разделить корону, что-то могло дойти до короля. Спросите его! – сказал Грегор из Санока.

Королева, легко теряющая терпение, покраснела, слушая, и ударила ногой по полу.

– Плетут предвзятые байки! Не может быть, чтобы Эльза его не хотела. Есть ли на свете женщина, которая могла бы оттолкнуть Владислава! Красивейшего, благороднейшего короля нет на земле. Это жемчуг!

– Да, милостивая пани, но дети матери дороже жемчуга, и вы это лучше всех знаете.

Королева Сонька задумалась.

– Вы его расспросите, – сказала она.

– Не имею ни права, ни умения для этого, – сказал Грегор, – он плохо бы воспринял, что вмешиваюсь в дела.

Пожав с неприязнью плечами, королева отступила на шаг и вернулась назад.

– Значит, и вы, наверное, слышали, – сказала она, – что плетёт эта венгерская чернь. Но это чернь и слуги. Ни епископ Ян, ни Оршаг, ни авторитетные послы никогда о том не вспоминали.

– Они не могли говорить против себя, – добавил Грегор.

– Вы в это верите? – сказала королева.

– Мне кажется вероятным, что мать защищает интересы ребёнка. А если родит сына?

Не дождавшись конца, Сонька резко воскликнула:

– Не может это быть! Не может! У неё были две дочки, сына иметь не будет!

Грегор невольно усмехнулся.

Королева Сонька, как обескураженная, гордо ушла, беседы уже не продолжая. Грегор удалился в свой угол.

С живым нетерпением ожидали гонца из Венгрии, который должен был дать знать об ожидаемой вскоре развязке.

С минуты на минуту ждали решительной новости, которую и венгерские послы, и королева ждали с тревогой.

Один епископ Ян Сегедынский утверждал заранее, что если бы даже на свет появился сын, это не могло бы поколебать выбор короля Владислава. Уделы австрийский и венгерский были заранее предусмотрены и предназначены для него.

Польский король должен был одновременно стать венгерским.

Наконец однажды ночью в замковые ворота постучали.

Стража, спросив пароль, узнала, что прибыл так давно ожидаемый гонец. В Вавеле все спали, разбудили только маршалка двора, Рытерского, а тот с письмом и словесным донесением пошёл к Грегору из Санока, у которого ещё горела лампада, потому что учёный корпел над книгами.

Рытерский пришёл спросить магистра, что делать, следовало ли разбудить королеву ради посланца из Венгрии?

– Милый пане, – сказал, вставая из-за пюпитра магистр, – ежели имеете что-то хорошее ей объявить, разбудите, ежели плохое, не спешите. Всё равно заранее узнает. Что же принёс гонец?

Рытерский передёрнул плечами.

– Родился посмертный сын Альберта!

– Сын! – выкрикнул Грегор. – Вам незачем будить королеву.

– Да, – ответил маршалек, – новость не будет желанной, но трудно этому помочь…

Таким образом, Грегор одним из первых узнал, что судьба, которая всегда людям наперекор приносит то, чего не желают, дала Елизавете сына после смерти отца. Для бедной вдовы было это утешением, для королевы Соньки – великой заботой!

Чуть день каморник короля, который с рассветом вставал и шёл осматривать своих соколов и коней, прибежал к Грегору. Владислав вызывал его к себе.

Он нашёл его в утреннем наряде.

– Вы знаете! – воскликнул он. – У Эльзы сын! А у меня есть отличная возможность отступить! Не могу отбирать корону у её ребёнка.

– Да, милостивый пане, – сказал магистр, – но в договорах, которые привёз епископ из Сегедына, стоит это предусмотренное событие, а вы приняли условия!

– Не хочу их! – прервал король. – Не хочу! Не могу!

Едва обменялись несколькими словами, когда королева в едва наброшенной одежде и платке на голове показалась в дверях.

Измерила обоих глазами. Грегор хотел уйти, король кивнул, чтобы остался.

– У Эльзы сын! – начала королева дрожащим голосом. – Кто знает! Может, его специально подложили. Но это ничего не значит… ничего…

– Напротив, для меня это значит очень много, – смело сказал король, глядя на магистра, словно вызывал его на помощь. – Я не хочу отбирать у ребёнка короны, не хочу.

Глаза королевы загорелись гневом.

– Монархи и простые люди, а прежде всего те, что рыцарями хотят называться, – сказала она, – должны сдерживать слово. Мы и ты приняли условия, привезённые послами. Этот ребёнок получит княжество Австрии, ну и Чехию! – добавила она неохотно. – А ты – корону Венгерскую.

Молодой король молчал, но лицо его изменилось. Он очень уважал мать, привык быть ей послушным, но она видела, что он будет сопротивляться. Она не встречала его до сих пор в ребёнке, и на её лице выступил румянец.

Она прошлась молча по комнате и в свою очередь она тоже повернулась, как бы зовя в помощь Грегора из Санока.

– Скажите королю, – произнесла она, – что от того, что раз обещал, нельзя отступать.

– Милостивая пани, – сказал магистр, – я как раз некоторое время назад говорил это королю, но также должен сказать, что его благородного чувства любви к сироте и вдове никакой человек не осудит.

– Что за вдова? Какая сирота? – выпалила Сонька. – Она должа чувствовать себя счастливой, что такого мужа получит, а её ребёнок такого отчима! Нечего жалеть о её судьбе, а, пожалуй, ей завидовать.

На это пылкое выступление королевы трудно было ответить, она не ждала также ответа и вышла разгневанная.

С утра в этот день в замке началась беготня, созыв совета, отправление послов. Паны съезжались в замок, королева вызвала своих: Судзивоя Остророга и Яна из Конецполя.

Епископ Збышек со своим гостем, епископом Яном, после мессы оказались в покоях. Прибежали и другие послы. Король, которого спросил Олесницким, объявил ему, что короны не хочет, что она ему отвратительна по той причине, что отнимет её у сироты.

Збышек нахмурился, но ничего не мог ответить, кроме того, что первой целью была оборона от неверных, а наследство сына покойного на весы с ней идти не могло.

В этот же день созвали совет, но, прежде чем съехались паны, королева сначала старалась увидиться и поговорить с ними, дабы привести их на свою сторону. Несмотря на это, в первые мгновения мнения разделились. Некоторые уже знали, а скорее, догадывались о королевском отвращении, и шли за ним, другие были с королевой и епископом.

Совет разделился на два почти равных лагеря.

В Венгрии видны были непередаваемый страх и беспокойство. Ей угрожали не только потерей подкреплений, каких ожидали в польских рыцарях, но местью партии королевы Эльзы и всех тех, что держались с ней и Цели Ульрихом.

Поднялись крики и очень резкое обращение к заключённым соглашениям.

В течение всего этого дня неопределённость не прекращалась. Король сопротивлялся, ни мать, ни епископ его неприязни к этому браку сломить не могли. Избегал даже разговоров о том.

Олесницкий позвал к себе Грегора из Санока, о котором знал, что был близок к молодому королю.

– Повлияйте на него, – сказал он. – Не годится из-за каких-то второстепенных соображений выпускать из глаз дела первейшей важности. Турки уже захватили Адрианополь, пытаются наводнить и надеть ярмо на Европу, угрожают императору в Константинополе, угрожают нам и всему христианству, мы должны стеной встать против них.

– Король горячо этого желает, – сказал Грегор, – но браком гнушается, я на него уговаривать его не могу.

Олесницкий нахмурился.

– Это легкомысленные соображения, – сказал он, – ущерба никому не будет, условия были приняты.

– Я не смогу повлиять на короля, – прервал Грегор, – это дело королевы-матери и ваше, милостивый пастырь. Моё слово он не учтёт.

С этим магистр ушёл. Вечером король продолжал ещё настаивать на своём решении. Королева, видя, что иначе его не сломит, бросилась в иную сторону.

Созвали ровесников и товарищей короля, Тарновских, Тенчинских, Завишей. Всем им было жаль той рыцарской экспедиции, на которую готовились с великим сердцем. Сонька им поручила, чтобы обратили короля.

В течение всего следующего дня, окружённый погрустневшими лицами и сетованиями своих ровесников, король начал жалеть о том, что не пойдёт на войну против неверных.

Было видно его колебание. Он искал какое-то средство, которое бы позволило и на Венгрию идти, и брака не заключать. Эта война с неверными, которая должна была быть крестовым походом, славной на весь мир, благословенной Римом, победной, имела столько очарования для молодых.

Король уже не звал к себе Грегора из Санока.

Венгры тем временем, не теряя ни одной минуты, забегали со всех сторон. Донесли им о панах, которые были против принятия короны, они направились к ним, одних приобретая мольбой, других обещаниями.

Сам епископ был очень деятельным и ревностным. Некоторые в Совете поддались его авторитету, другие замолчали…

Собирались несколько раз, расходились ни с чем. Король молчал. Его сторонников стало меньше, у королевы число их росло. Не стараясь убедить сына, Сонька находила более правильным заручиться поддержкой Совета и его мнением вынудить короля принять корону.

Поэтому все старания были направлены на тех, кто, как Ян из Тенчина и несколько более важных, хотели, чтобы король был с ними, а от Венгрии отказывались. Те вскоре остались во всё уменьшающейся горсти и отзывались всё слабее, менее громко. Партия королевы превозмогала.

Избегая настояний, которых опасался, король Владислав выехал на охоту, потому что в этом году зима была длительной и держала землю под снежным покровом, хотя приближалась уже второе воскресенье поста.

В отсутствие короля в конце концов в Совете преобладание получил епископ Збышек и венгерских послов успокоили, что король сдержит обещание.

Возвратившийся Владислав, несмотря на позднюю пору, нашёл мать ожидающей его.

Она без приготовлений, решительно объявила ему, что волей всех было, по мнению Совета, чтобы договорённость была сдержана.

Помрачневший Владислав молча выслушал этот приговор.

Он не мог сопротивляться одновременно матери и всем, но показал, как был не рад этому решению.

– Значит, моё счастье и будущее здесь ничего не значит! – произнёс он.

Мать подошла с ласковым выражением, гладя его по подбородку.

– Ты будешь счастливым, будешь великим и прославленным!! – воскликнула она. – Счастье королей в их мощи… и в благословении людей, а тебя ни один народ, а весь христианский мир будет любить и превозносить, потому что пожертвуешь ему собой. Что для тебя значит эта женщина! – она пожала плечами.

Назавтра с утра повторилось то же самое с епископом и главнейшими панами Совета, которые пришли убеждать, просить, умолять, чтобы принял корону.

Владислав был пятнадцатилетнем рыцарским ребёнком.

Человек гораздо более сильной воли и характера поддался бы, может, такому натиску, настойчивости, требованию, просьбам и лести. Грустный, пристыженный собственной слабостью, король молчал, уже не сопротивлялся. Объявили, что он на всё согласен. Эта пущенная по городу новость сломила тех, которые хотели поддержать Владислава.

Один Ян из Тенчина сам пришёл к королю с сочувствием и жалостью… а выходя от него, встретив епископа Олесницкого, сказал ему:

– Будет, как вы хотели, пастырь, но помните мои слова, дай Бог, чтобы вы не пожалели о том, что наидражайшего отпрыска ягеллонского рода вы вырвали из земли, на которой он должен был расти и развиваться.

Назавтра было второе воскресенье поста; словно хотели сделать решение необратимым, епископ в кафедральном соборе в Вавеле устроил торжественное благодарственное богослужение.

Епископ Ян из Сегедына, все венгерские послы, многочисленная толпа привлечённых любопытством людей наполнили святыню. Молодой король, королевич Казимир, королева-мать, прекрасный и многочисленный двор своим присутствием освящали объявленное получение короны Владиславом.

Прямо из костёла все пошли в белую залу замка, где король на троне должен был принимать венгерских послов.

Втиснулись в неё и любопытные турки, ожидающие ещё ответа для своего господина. Более красноречивого, чем то, что они увидели, дать им нельзя было.

Окончив обращение к Владиславу, дряхлый епископ Ян дал знак своим товарищам и все упали на колени перед молодым королём, умоляя, чтобы их не оставлял. Это неожиданное унижение разволновало короля. Он встал с трона, бледнея и краснея попеременно.

– Бог мне свидетель, – воскликнул он, возводя очи горе, – что не из-за жажды власти, что не из земных соображений принимаю предложенный мне вами титул, но для христианства, для защиты веры.

Его голос дрожал и красивое личико юноши выражало какой-то такой трогательный и грустный пыл, это звучало такой великой и благородной жертвой, что даже у королевы Соньки, стоящей вдалеке на возвышении, на глаза навернулись слёзы.

Была это торжественная минута, в которой непонятным образом сердца всех затронулись каким-то горьким предчувствием. В голосе короля будто звучало предвидение мученичества и самопожертвования.

В таком торжественном духовном подъёме все потихоньку покинули залу, и только по прошествии какого-то времени пыл, радость и благодарность венгров дали о себе знать.

Епископ Сегедын на следующий день повторно во всех костёлах велел совершить благодарственное богослужение.

Свершилось, но поляки, исключая молодёжь, рвущуюся к бою и жаждущую приключений, только теперь, когда молодого короля должны были потерять, неизвестно на какое время, начали предвидеть, что сиротство будет для них тяжёлым.

Собственные домашние дела требовали глаза хозяина, а молодой король в то время, когда должен был к ним привыкнуть и почувствовать власть, покидал родину, отдавая себя другому народу.

Для правления оставалась королева, епископ и, по-старому, малопольские паны, никакой надежды, чтобы могло что-то измениться. Хвтало тех, которым великоряды воевод не были по вкусу, а обращение к пану желанным.

Таким образом, это безвластие должно было продлиться долго… без конца. Только молодёжь видела в этом всём возможность порисоваться рыцарской храбростью, увидеть свет, завоевать имя. Среди неё царил необычайный энтузиазм, радость, горячка, которую разжигали венгры рассказами о своей стране, её богатстве и красоте. Даже король, сначала грустный, оживился и дал захватить себя расположению, которое его окружало.

Однако при первой возможности, встретив Грегора из Санока, он почувствовал необходимость объяснить ему перемену.

– Дорогой магистр, – сказал он мягко, – не осуждайте вы меня. Я подчинился, правда, мы идём в Венгрию, но всё может обернуться иначе. Жениться мне нет необходимости и до короны ещё далеко!

Грегор ничего не сказал, только поняли друг друга взглядом.

Отправиться в путешествие, в котором должны были сопутствовать первейшие из панов шляхты польской, несмотря на поспешность, не могли так скоро, как желали. Каждый из панов, из Тенчина, из Конецполя, из Щекоцин брал с собой значительный отряд, кареты и челядь, много военного снаряжения, а в конце конце и без денег двинуться не мог. Все разбежались по домам собираться, стягивать, укладывать всё, что собирались взять с собой.

Королева настаивала, чтобы свита её сына была по возможности более великолепной и дала понять венграм о польских богатствах и силе. Она сама с епископом и королём подбирала особ, которые должны были ехать в Венгрию. В первое время для авторитета, для переговоров, для обеспечения епископ Збигнев был необходим.

Сам он согласился на то, чтобы отправить короля в Буду, тем более, что и он, и королева, хоть скрывали это, хорошо знали, что королева Эльза не хотела знать навязанного ей мужа, и только силой выбили от неё позволение на брак, с условием, если у неё не будет сына.

Не было сомнения, что, родив его, она тем паче будет противиться выйти замуж.

Епископа должны были сопровождать Краковский декан Ласоцкий и подканцлер Пётр из Шчекоцин. Ян из Тенчина, воевода Краковский, Предпор из Конецполя, каштелян, Винсентий из Самотул, Хинча из Рогова, Николай из Бжезия, маршалек, Лукаш из Горки были назначены в серьёзный кортеж, не считая молодёжи первейших домов, старейших родов.

Венгры торопили с отъездом, справедливо опасаясь, как бы предприимчивая королева не приобрела себе приятелей, не затруднила королю захват власти.

Тем временем поспешности помешала упрямая зима, а скорее слишком медленно наступающая весна, которая то заявляла о себе, то давала зиме победить. Воды широко разливались, а лёд стоял ещё и держался. После оттепели и дождей схватывали сильные морозы. Путешествие, особенно к Венгрии, в гористой и изрезанной ручьями и реками местности, становилось опасным.

Нужно было ждать, а в это время суеверий, когда всё считали знаком неба и предостережением, запоздавшая весна была словно знамением, что король ехать не должен.

Таких плохих знамений насчитали позже очень много.

На самом деле предостережений для путешествия становилось больше. Из Литвы пришла весть об убийстве великого князя Сигизмунда, которого в Вильне нужно было заменить новым великорядцем, а лагеря двух врагов делили страну на непримиримые лагеря, вступающие в противоборство.

Королева Сонька, всегда помнившая об обеспечении сыновьям судьбы, тут же надумала устранить два лагеря и выслать туда Казимира, который бы правил Литвой от имени брата. В первые минуты она об этом не говорила, но, имея в Литве приятелей и связи, зная её хорошо, она тайно отправила своих людей, чтобы подговаривали Литву вызвать Казимира.

Поскольку почти в то время Мазовецкий князь напал на ранее приобретённый Дрогичин, и оба этих дела требовали пристального внимания, король поначалу пробовал с их помощью избавиться от Венгрии.

Но королева ему не дала даже говорить об этом. Всё было готово, паны, которые должны были сопровождать, понесли значительные убытки, об экспедиции было объявлено, отступать не годилось. Людей, что могли заменить короля, было достаточно.

Казалось, всё приходит в помощь Владиславу, чтобы освободить его от короны, но слишком поздно.

Из Венгрии прибыл гонец, объявляя о том, что королева в Коморне, окружённая австрийскими советниками, с Цели и Гару, послов венгров, которых отправили к ней из Кракова с объявлением о Владиславе, она приказала заключить в тюрьму. Это было объявлением войны.

Следующие за венгерскими послами к Эльзе поляки: Судзивой Остророг и Ян из Конецполя, узнав, что случилось с теми, предусмотрительно свернули с дороги, ничего не сделав.

Их возвращение вызвало много шума. Несмотря на то, что они были её помощниками и приятелями, королева не могла им простить того, что испугались, доказывала, что они должны были ехать в Коморн, что бы не случилось, и стараться убедить королеву Эльзу.

Снова на несколько дней воцарилась неопределённость.

Король колебался, доказывая, что всё складывалось против экспедиции. Венгры настаивали на своём, а что удивительней, епископ Збигнев держался с ними и доказывал, что было слабостью и позором испугаться и не сдержать слова. Королева Эльза в самом деле решила защищаться силой, но её партия была слабой, король вёл с собой войско, венгры, которые его на трон посадили, также представляли силу, с которой горсть сторонников королевы соперничать не могла.

Однако вся экспедиция, которая недавно казалась победным походом, теперь уже явно предвещала борьбу за корону.

Епископ Сегедынский уверял, однако, что достаточно будет только показаться Владиславу, чтобы всех привлечь на свою сторону. То же повторяла королева-мать, а рыцарство, окружающее короля, требовало как раз войны и чуть ли не радовалось ей.

Весна всё ещё запаздывала. С границы приходили новости об огромных разливах рек, о невозможности там проехать.

Великолепный кортеж, тяжело нагруженные повозки были вынуждены ждать.

В замке, во дворах всё выглядело так, точно завтра должны были во имя Божье пуститься в путь, но даже королева, которая проявляла нетерпение и желала, чтобы сын как можно скорее надел корону, не смела уговаривать выехать.

Весна не приходила.

Тут же услужливые гонцы с границ каждый день приносили новые сведения о королеве Эльзе, которая с Цели Ульрихом, Гарой и австрийцами пробовала оказывать сопротивление и обращалась к помощи императора Фридриха. Утверждали, что Цели в пятьсот коней уже отправился занять Буду для королевы, когда его опередил епископ Шимон Розгон.

Рассказывали, что королева на все стороны рассылала письма, обещания и пользовалась временем, чтобы перекрыть дорогу польскому избраннику. В Кракове об этом громко не говорили, распуская совсем противоположные слухи. Королева и епископ Збышек не меньше знали, что договоры, на которые королева Эльза только для вида согласилась, были ею порваны.

Можно было предвидеть, что возвращение в Польшу так скоро не последует. Последние дни заняло назначение велиликорядцев. При королеве в Кракове, после удаления Пильского, краковским паном и старостой стал Ян из Чижова, в Великопольшу ехал бывший маршалек двора королевы, преданный ей и сыновьям Войцех Мальский.

IV

Война за венгерскую корону была, можно сказать, противостоянием двух матерей, двух королев за судьбы своих детей. Сонька и Эльза стояли друг против друга, а королева польская, отдалённая от места, на котором должна была разыграться драма, нуждалась в большем усилии, хитрости, бдении, чем Эльза, вдова Альбрехта, имеющая за собой и право на наследство, и значительную кучку приятелей умершего мужа, которые при ней надеялись царствовать, опекая детей.

Послы, отправленные в Польшу: епископ Сегедын, Толлочи, Перен и Марчали, – уверяли в Кракове выбранного ими пана, что вдова согласилась выйти за него, однако же умолчали, что ставила условием, если не будет иметь сына, а какой-то пророческий голос говорил ей, что Бог даст ей сына.

Около неё собирались верные: граф Ульрих Цели, племянник, Гара и много других господ, особенно австрийских. В Чехии она также приобретала себе сторонников и поддержку немецких городов.

В конце 1439 года королева находилась в Вышеграде. Её туда сопровождали епископ Раабский Бенедикт, воевода Лосонч, придворный судья, граф Францишек Цсак, Стефан Розгон, Перен и много иных господ. Освящённая королевская корона находилась в сокровищнице. Эльзе было важно иметь её в руках. В присутствии господ отворили сокровищницу, сломали печати коробки, в которой покоилась корона, и вынули её.

Присутствующие положили её потом в отдельную шкатулку вместе с более маленькой короной королевы, а Эльза выдала свидетельство графу Босинг, что регалии получила.

Но сразу следующей ночью это дорогое сокровище оказалось в опасности. В той комнате, куда сложили корону, спала королева с двумя девушками служанками, венгеркой и немкой. Рядом с кроватью королевы, как обычно, горела свеча.

Она упала на коробочку, содержащую обе короны, и бархатные подушки на них уже горели.

К счастью, проснулась старуха, верная служанка, Коттанерин, и потушила пожар. Но назавтра из опасения за освящённую корону её положили назад в коробочку и сокровищницу.

Спустя несколько дней неспокойная за замок королева отобрала ключи у графа Босинг и отдала их дяде Владиславу.

Тот назначил от себя бургграфа и вместе с королевой уехал в Буду.

Корону поменьше королева сохранила у себя, а дверь от сокровищницы в Вышеграде безопасности ради, завязав платком, опечатал Гара. Из Буды королева поехала в Вышеград, а Цели Ульрих советовал ей, чтобы каким-либо образом освящённую корону получила.

В первые дни августа королева находилась уже в Вышеграде. Она жила в нижнем замке. Не хотела оттуда отдалиться, хотя меньше всего чувствовала там себя в безопасности, хотя Цели и Гара советовали ей переехать в Коморн, потому только, что здесь в замке, в сокровищнице была у неё та королевская корона, которую стерегла.

Без неё, хотя бы в Буде хотели короновать будущего короля, обряд не мог совершиться. Тем временем состояние здоровья Елизаветы требовало безопасного места, в котором бы прошла слабость. Настаивали на том, чтобы переехала в Каморн. Королева никому не хотела доверить своей мысли, боялась отдалиться от короны. Свою, которой сама была коронована, имела уже в руках. Лежала она, спрятанная, под кроваткой её дочки Эльзы. Корона королей была закрыта в сокровищнице. Эту корону, которую хотели вырвать у её ожидаемого сына, королева должна была получить.

Её почти вынудили переселиться в Коморн, королева, однако, оставила в Вышеграде свою женскую службу. Она уже придумала план… Было необходимо выкрасть корону.

К старым, верным слугам Элизы принадлежала немка Хелена Коттанерин, простая женщина, набожная, не слишком хитрая, но полностью ей преданная, та самая, которая уже спасла корону от пожара. Никто не мог даже угадать в ней инструмент, который должен был послужить для того, чтобы забрать эту драгоценность из Вышеграда, гарантирующую ожидаемому сыну царствование.

Больная, бледная, заплаканная королева ходила, ломая руки…

– Хелена, – шепнула она однажды с лихорадочным усилием старой служанке, – ты должна мне послужить, ты одна можешь.

– А! Я бы за вас жизнь отдала, моя королева, – сказала немка, поднимая натруженные руки, – но что я могу?

– Господь Бог поможет! Своей опекой укроет тебя моя покровительница Елизавета, реликвии которой сложены в часовне в Вышеграде, – говорила королева с лихорадочной поспешностью. – Поедешь за моими девочками, оставшимися в Вышеграде. Они живут в замке… тут же при комнатах, которые они занимают, есть вход в сокровищницу. Замки нужно выломать, королевскую корону нужно достать и привезти сюда, чтобы этого чужого короля не смогли короновать. Она должна быть у меня!

Коттанерен очень испугалась и начала дрожать.

– А как же я это сумею сделать?

– Возьмёшь в помощь верного слугу… выбери себе, кого хочешь, – закончила королева, обнимая её. – Дверь опечатана, я дам тебе мою маленькую печать, чтобы ты её приложила заново. Ночью легко выломать замки… А! Этой короной, этой короной мой сын… потому что я должна иметь сына, будет обязан тебе!

Раз напав на безумную мысль, которую только могла вдохновить любовь матери, Эльза не хотела от неё отказаться. С болезненной настойчивостью она почти вынудила перепуганную Коттанерин, чтобы согласилась на кражу, и сию минуту её отправила.

Едва прошёл месяц с переезда в Коморн, когда немка, выбрав себе помощника в простом, но отважном слуге, который должен был её сопровождать, однажды очень рано отправилась в Вышеград, молясь всю дорогу. Было это в январе, санная дорога ещё держалась, Дунай был покрыт льдом. Магиар, человек сильный и верный, знал, что должен был сделать в Вышеграде, но решился на это, надеясь на награду от королевы. Он взял с собой запас замков, дабы было чем заменить поломанные, скрыл их под одеждой, а в ботинки спрятал пилки и напильники.

К вечеру они были в замке. Женщины королевы и маленькая Эльза, княжна Силезская, оставленные там одни, уставшие, тоскующие, приветствовали прибывшую за ними Коттанерин с непередаваемой радостью. Старуха объявила им, что они нужны королеве, и тут же велела готовиться на завтра в дорогу. Множество вещей они хотели забрать с собой, поэтому поспешно начали искать доски и сколачивать ящики. Эти приготовления продолжались до восьми часов вечера, ходили по замку, суетились, стучали, складывали вещи; полно было людей и ничего предпринять не могли. Магиар только осмотрел местность, пощупал опечатанную дверь. Он вошёл в комнату девушек, шутил с ними, смеялся, своевольничал, а тем временем размышлял, что делать.

Один он с помощью слабой и испуганной женщины не мог с этим справиться, поэтому пошёл искать добровольного помощника. И нашёл его в простом батраке, которого связал самой торжественной клятвой. В одной из комнат спали девушки королевы. Тут же рядом в другой – Коттанерин. Оттуда двери вели в опечатанную сокровищницу. С другой стороны через сени была замковая часовня.

Зима была суровая, комнаты приходилось отапливать хорошо, приносили дрова, и Магиар довольно неосторожно воткнул принесённые напильники между дровами у камина. Служба, которая носили дрова, достала их наверх.

Слуга, увидев это, побледнел как труп, едва мог, пряча их в другое место, сказать Коттанерин:

– Ради Бога, старайтесь, чтобы нам хватало света! Свечи нужны!

Он и старая Хелена, хотя не отказались от мысли выкрасть корону, брались за это очень неловко, но, может, именно поэтому никто их ни в чём не подозревал.

Была это суббота, канун перед масленичным воскресеньем. У Коттанерин была для услуг старая баба из замка, которая на немецком языке ничего не понимала, была толстая и ограниченная. От той она требовала, чтобы принесла много свечей, потому что вечером ей нужно прочитать очень длинные молитвы. Но, достав свечи, Коттанерин, неспокойная и трусливая, поступила с ними так, как её товарищ с напильниками: куда-то их спрятала, забыла и найти их не могла.

Казалось, всё складывалось хуже некуда.

Девушки очень долго паковали своё тряпьё и в конце концов Коттанерин была вынуждена приказать им как можно скорее ложиться спать. К счастью, уставшие, они легли в другой комнате и вскоре заснули. Прислуживающая баба легла в комнате Коттанерин, но этой она не опасалась, потому что знала, что спит крепко.

Приближалась ночь. Наконец Магиар, который собирался достать корону, подошёл потихоньку к двери часовни и постучал. Ожидающая его Хелена встала, отворила ему и закрыла за ним дверь. Она могла перепугаться, потому что он вёл с собой подговорённого батрака, о котором вовсе не знала. Он ей ручался, что тот поклялся молчать.

Сперва начали искать свечи. Увы! Они были так хорошо спрятаны, что Коттанерин в отчаянии вовсе их найти не могла.

Тем временем пели петухи.

Её охватил непередаваемый страх. Без света и шагу было сделать невозможно. Поэтому она должна была заново отправить помощников, старуху, крепко спящую бабу, разбудить, послать её снова за свечами и ждать ждать потом, когда она уснёт.

Время летело. Чтобы достать корону, сломать несколько замков, прицепить новые, времени было нужно много. Баба нашла свечи, принесла их, легла, уснула. Магиара впустили снова, зажгли свечи, он взял принесённые замки и пилки, а вдобавок маленькую печать королевы, чтобы, отворив главную дверь сокровищницы, завязанную платком, заново снабдить её печатью.

Пошли за короной, сняли платок, перепилили первый замок, два помощника вошли в комнату, ведущую в сокровищницу. Но перепиливание и отрыв не обошлось без шума, а в замке люди, занятые сбором в дорогу, ещё не спали.

Ходила стража. Казалось, что, возможно, они чудом оглохнут и, услышав шум, не прибегут. Свет в окнах также выдавал. Коттанерин в неописуемой тревоге каждую минуту, каждую секунду ожидала, что их обнаружат и схватят. Ни она, ни её помощники не могли выдать королеву, поэтому их ждало наказание за грабёж государственного сокровища. Смерть!

А когда преступление было таким дерзким, наказывали такой смертью, чтобы виновник страдал; правосудие было жестоким.

Немка от страха встала на колени молиться, прося Бога, чтобы ради любви к королеве помог ей, бедной, и спас её.

Если ей придётся погибнуть, чтобы сжалился над её душой…

Среди этой умилительной молитвы, в ночной тишине, прерываемой только доходящим из сокровишницы стуком, вдруг немка возле самых дверей услышала тяжёлые шаги вооружённых людей и лязг оружия. Уже только ждала, когда выломают дверь. Не зная, что педпринять, она хотела бежать предупредить помощников, чтобы остановились; но ей пришло в голову сперва приблизиться к двери, от которой доходил до неё шум.

Затем шум прекратился, снова сделалось тихо.

Коттанерин была очень убеждена, что следствием этого шума были призраки и страх, она снова упала на молитву, давая обет совершить босой паломничество к Марии-Зелл, к чудесному месту, и пока не исполнит этот обет, все субботы, в память этой, спать без перины, благодаря Бога и Богородицу за спасение и заботу.

Затем во время молитвы за другой дверью, со стороны комнаты, в которой спали слуги королевы, послышался такой же лязг и шум.

На этот раз Коттанерин от страха совсем утратила присутствие духа, начала дрожать, потеть, была уверена, что не призрак, не духи, а люди идут, услышав шум, схватить их на преступлении. Не зная, что делать, она ждала только, не начнут ли кричать проснувшиеся девушки. Подбежала к двери, но шум сразу перестал.

Она опустилась тогда на колени благодарить Бога, уверившись в том убеждении, что всё это было нечистым делом сатаны.

Между тем новое беспокойство. В сокровищнице наступила тишина, люди не возвращались, а сквозь не плотно прикрытую дверь чувствовался запах гари и дыма. Она хотела уже идти посмотреть, что делается с помощниками, когда ей навстречу вышел Магиар, объявляя ей, что может быть спокойной, так как замки от двери уже оторвали.

Но в шкатулке, в которой лежала корона, замок был так сильно укреплён, что его ни отпилить, ни сломать было невозможно. Поэтому его пришлось обжигать, и от этого появилась такая копоть и дым, что их повсюду можно было почувствовать.

Стало быть, новая тревога, ещё более горячие молитвы.

Работа над последним замком продолжалась очень долго, наконец достали из шкатулки корону. Нужно было снова прикрепить замки для отвода глаз, а на главной двери опечатать тряпку, как была.

Всё это ещё потратило много времени. Наконец, бросив в безопасное место, где их никто искать не будет, пилы и поломанные замки, Коттанерин с помощником отнесла корону в часовню, в алтаре которой находились реликвии святой Елизаветы, покровительницы королевы. Там из страха за совершённое святотатство бедная немка предложила от имени королевы сделать новую ризу и покрытие для алтаря.

Поскольку взяли из него красную бархатную подушку, разорвали её, выбросили из неё часть перьев, вложили в середину корону и Коттанерин зашила её, как была.

Прежде чем всё это сделали, наступил день, все в замке, включая слуг, поднялись, началось движение. Пора было ехать, чтобы остановиться в Коморне.

Уже в последнее мгновение старая баба их чуть было ненароком не выдала. Вынося корону из сокровищницы, забрали с нею часть сломанного футляра, который остался на полу, и баба подняла его, показывая и спрашивая, что это было.

Этой старухе, взятой из Буды, которая прислуживала девушкам, королева, как ненужной уже, приказала заплатить и отправить её отсюда домой.

С вечера ей уже заплатили, но она ещё суетилась, и этот футляр пробудил её любопытство. Его форма выдавала содержимое, корону.

Коттанерин, от страха снова почти бессознательная, выхватила из её рук поломанные остатки и что есть сил бросила в печь. К счастью, никто не обратил на это внимания, но она уже опасалась оставить тут бабу, чтобы не болтала, и, будто из милосердия к ней, предложила забрать с собой и выхлопотать хорошее место в Сенкт-Мертен.

Наконец уже собирались выезжать. Загружали, выносили, упаковывали сани и карету. Корону в подушке нужно было переносить незаметно. Магиар приказал слуге, который ему помогал, взять её на плечи и поместить в санях, на которых он и Коттанерин должны были ехать. Слуга взял драгоценный груз, а вдобавок накрыл его огромной коровьей шкурой, с длинным свисающим сзади хвостом, который у всех глядящих на отъезд девушек фрауцимер возбудил безумный смех.

Итак, из нижнего замка сани двинулись в Вышеград, но следом за ними бежала тревога, как бы не открыли, что случилось ночью, не выслали погони и не схватили грабителей.

Коттанерин уселась прямо на подушку с короной, хотя ей, должно быть, было не очень комфортно. Ежеминутно она и её товарищи оглядывались и прислушивались, нет ли за ними погони.

Однако же испорченных дверей в замке и беспорядка в часовне не заметили. Несмотря на поспешность, нужно было на полпути сделать привал. Магиар снял с саней подушку и безопасности ради положил на столе перед немкой, дабы не спускала с неё глаз.

На этом не конец.

Уже была тёмная ночь, когда они достигли берега Дуная, напротив Коморна. Там можно было проехать реку по льду.

Они так и сделали, не подозревая, что лёд может не выдержать. На самой середине реки карета, в которой ехали девушки королевы, сломалась.

Крик, тревога, переполох неслыханные. Коттанерин не было дела ни до слуг, ни до Силезской княгини, ни даже до себя, но речь шла только о короне, с таким трудом добытой, с таким нетерпением ожидаемой королевой, от которой по её убеждению, зависела судьба сына. Настоящим чудом никто не утмонул, девушки пересели на сани, корона уцелела[2].

Вот и замок в Коморне, а в окнах свет у королевы, которая молится и плачет в отчаянии. Эльза весь этот день с самым большим беспокойством ждала возвращения служанки, а когда её объявили, приветствовала окриком радости. Ослабевшая, шатающаяся Коттанерин несла своей госпоже подушку!

Волнение бедной вдовы было так велико, что, едва обняв свою верную Хелену, она закачалась и была вынуждена пойти в кровать. Страх и радость ускорили ожидаемые роды. Этой же ночью она родила ребёнка. В комнате царило молчание, и дрожащая мать не смела спросить, исполнил ли Бог её желание.

– Сын! – воскликнули женщины.

Крик радости королевы разлетелся по замку.

– Сын! Король! – повторяли во дворах. – Сын!

Это было освобождение от брака, от неволи.

Архиепископ Денис Шехий в тот же день окрестил его, дав имя Владислава, как бы специально наперекор тому тёзке-избраннику, которого им навязали. Появление на свет сына дало новую силу королеве, которая от имени своего ребёнка решила защищаться до конца… Он принёс с собой войну.

Понимали это венгерские послы в Кракове, которые хотели спешно отбыть с королём в Буду, и, прежде чем Эльза могла приготовиться к сопротивлению, короновать его. Они не ведали о том, что из Вышеграда корона была украдена, и что вскоре младенец должен надеть её на голову, чтобы польский король не мог ни получить её, ни рискнуть выступить против помазанников!

Известно, какое значение придавали в те века освящённым регалиям, к старым коронам, которые приносили с собой благословение и наделяли правом власти над народом.

V

Наконец пришла ожидаемая весна, лёд таял, ручьи бежали, открывалась лазурь небес и с юга прилетали птицы.

Экспедиция в Венгрию под каким-то недобрым знаком, который все чувствовали, хотя никто в этом не признавался, хотела отправиться из Нового Сонча. Там все ожидали короля, который отчасти из-за приёма папского посла, отчасти из-за какой-то необъяснимой задержки, которой сам не объяснил, был ещё с братом в Кракове.

В то мгновение, когда уже собирался оставить родину, хотя рыцарская охота его тянула, задерживали какая-то жалость, тоска и беспокойство.

Два брата, хотя на пару лет у них была разница в возрасте, были так неразлучны друг с другом, почти никогда не расставаясь, так привыкли к одним играм, общей жизни, что теперь при мысли, что их разделят, на их глазах невольно наворачивались слёзы.

Тысячи вещей они могли поведать друг другу и доверить.

Ни любимый его Тарновский, ни другие товарищу не могли заменить Владиславу брата. Казимир чувствовал себя сиротой без него.

Его хотели отправить в Литву, в которой всё кипело, где его ждали завистники и неприятели. Но мать приказывала, родина требовала этого от них, они знали заранее, что их великий сан был самой большой неволей.

В Сонче их уже ждала мать, которая опередила Владислава, чтобы ещё раз с ним попрощаться, епископ Збышек, всё окружение панов, которые оставались, и те, что должны были его сопровождать.

С яным промедлением Владислав выехал из Кракова. На пороге оглянулся на старый замок… это гнездо, в котором рос; потом пошёл на Вавель помолиться, потом прекрасным весенним днём они с маленькой горсткой выехали такие грустные, как если бы на пороге у них закончилась молодость.

Грегор из Санока тоже сопровождал короля. Вероятно, он ещё собирался вернуться в Краков, но ехал погружённый в какие-то чёрные предчувствия. У замковых ворот стояли люди, желающие ещё раз увидеть молодого короля. Там стояла и пани Фрончкова с матерью.

Магистр оставил на время свиту, в которой ехал, и приблизился к ним. Чем более грустным он был, тем всегда меньше делился с людьми тем, что наболело.

Он улыбнулся.

– Я надеюсь, – сказал он с деланной весёлостью женщинам, которые держали платки у глаз, – что привезу из Венгрии красивый гостинец. Люди говорят, что там дорогие камни на дорогах валяются.

– Возвращайтесь только сами, целые и здоровые! – воскликнула Бальцерова, выручая дочку. – А уж гостинца от вас не требуем.

– Бог милостив! – сказал магистр, вытягивая руку, и, кивнув, помчался к уже отдаляющейся свите.

Он вовсе не преувеличивал, в те времена даже такие светлые умы, как у него, поддавались тому всеобщему убеждению, что, когда человеку угрожает опасность, его охраняет Провидение. Редко бывает такое стечение плохих знамений, как перед этим королевским путешествием. Почти ежедневно во время сбора в дорогу не было случая, который бы не отмечался какой-нибудь помехой, препятствием, угрозой.

Лошади короля болели, у людей было какое-то предчувствие и они отказывались от службы, никто охотно не шёл.

На всех тяготела грусть. Только выехав из замка, король с братом увидели издалека гроб на телеге, которая пересекла ему дорогу. Это не ускользнуло от внимания его товарищей.

Правда, согласно народному поверью, гроб и похороны ничего плохого не пророчили, но произвели неприятное впечатление.

Ни король, ни Казимир не произесли ни слова, сделали вид, будто не видели. Они вовсе не спешили.

Едва они в первый день добрались до Велички, Владислав остановился там и задержался. Забыли реликвии, которые король должен был с собой взять, и послали за ними в Краков. На второй день ночевали в Неполомицах, там нагнал их каморник с реликварием. Любимый сокол Владислава заболел и пришлось его оставить. С поникшей головой, с взъерошенными перьями, не желая есть, сидел он, точно дожидаясь смерти.

Королю было так его жаль, что отъезд отсюда до Бохны ускорил. На четвёртый день они оказались в Сончи, который большой был похож на большой лагерь, чем на маленький город. Они надеялись, однако, на гораздо более многочисленный съезд. В замке Владислав узнал, что очень многие из тех, что должны были его сопровождать, до сих пор не прибыли.

Те, на которых он больше всего рассчитывал, отсутствовали.

Королева и епископ настаивали на том, чтобы отряд был по возможности более прекрасным, а те, что могли ему прибавить блеска, не прибыли вовремя имеено потому, что наряжались.

Владислав был чуть ли не рад задержке… так ему не хотелось оставлять родины; но королева-мать, видя это, весело, настойчиво пробуждала в нём мужество и амбиции. Впрочем, королю не позволили думать о себе. Ему навязали назначение губернаторов, каштелянов для городов, товарищей и опекунов для брата.

Владислав рьяно принимал участие в судьбе Казимира и это одно его живей интересовало. О Венгрии не говорил, а когда спрашивали, переводил разговор на другую тему.

Экипировка брата, расходы на путешествие, долг помогать рыцарям, которые шли с ним в Венгрию, вынудили короля – при исчерпанной казне – влезть в долги к епископу Краковскому, который в залог взял землю Спискую.

На это роптали.

Переговоры, приготовление, ожидание запоздавших панов затянули пребывание в Сонче вплоть до четверга, почти до дня Св. Войцеха. Хотя не хватало ещё многих рыцарей, дольше ждать их уже было невозможно. Те, которые опоздали, могли догнать короля в Венгрии.

Помимо того, что двор и войско, которые собирались перешагнуть границу, были такими прекрасными, красивыми и таким духом оживлённые, они могли встать в один ряд с христианскими рыцарями всех стран Европы.

Захудалые, победнее, не так изысканно вооруженные остались на родине. Цвет рыцарства выходил с молодым паном.

Прощание было грустным: король опустился перед матерью на колени, чтобы она его благословила, обнял брата и молча пошёл оседлать коня, который, обычно мягкий и спокойный, приблизиться к себе не давал.

Всё это в торжественную минуту имело значение. Невесёлой была дорога к венгерской границе и Кешмарка, где хотели ждать запоздавших. Там Шимон Розгон, епископ Ягерский, который недавно занял для молодого короля Прешов, прискакал приветствовать в значительном отряде венгерских господ.

Это первое доказательство, что у избранного были друзья, которые его всевозможными силами решили удержать на троне, если не для Владислава, то для епископа Збышка и других, было очень утешительным.

Грегор из Санока, который пытался угадать чувства, какие подбадривали короля, не заметил в нём ни радости, ни даже юношеского оживления. Как если бы предчувствовал, что его ждало, он был постоянно погружён в себя и молчалив.

Ради венгров и для подъезжающих отрядов нужно было задержаться в Кешмарке. В течение всего этого времени молодой пан, послушный кивкам епископа Збышека, обращался, выходил, говорил, что ему советовали, но не показал признака собственной воли.

К вечеру второго дня, когда они ждали опоздавших, а особенно маршалка Рытерского, который нужен был королю, и Николая из Шарлея, неожиданно появился отряд литвинов.

Те днём и ночью преследовали Владислава, дабы выпросить у него как можно скорее выслать брата Казимира в Литву.

Этот отъезд уже был решён, но литвины, Андрюшко, Довойна и Рачко, хотели, чтобы у них во что бы то ни стало был князь, чтобы Михал не сел в Вильно. Они неосторожно, болтливо рисовали состояние Литвы таким плачевным, двойственность, гражданскую войну, чреватую такими опасностями, что даже епископа Збышека это обеспокоило.

Комнату Грегору из Санока назначили недалеко от королевской; он удивился, когда поздно ночью увидел входящего в его тесную каморку Владислава, который уже сбросил одежду и был в одном кафтане.

Лицо молодого пана покрывала ещё более заметная туча.

– Что вы на это всё скажете? – сказал он у порога. – Мы сделали бы лучше, возвратившись назад в Краков, не правда ли? Прошу вас, заметьте, в Литве всё кипит, там кто-то нужен… а меня посылают завоёвывать новое королевство, в котором я не удержусь. Я верю в ум и всегда здравый совет епископа Збышка, но в этом его не узнаю. Один Казимир даже с помощью добавленных ему людей с трудом бы справился в Литве. Он молодой и добрый. Нас бы двоих там не было слишком много. Мне охота бросить эту свою экспедицию и возвратиться в Польшу.

Его глаза блеснули.

– В Польшу! В Краков! Зачем мне отбирать чужое королевство, когда в своём собственном столько было бы дел? – прибавил король, опуская кулаки.

– Милостивый пане, – сказал, поворачиваясь к нему, Грегор, – всё это правда, но приходит слишком поздно. Литве, слава Богу, никакая опасность не угрожает.

Услышав это, король нахмурился.

– Не о Литве идёт речь, – прибавил магистр, – но вам очень жаль Кракова!

– Да! И это я от вас не скрываю, – сказал Владислав порывисто, – и думаю, что и другие это понимают. Да, жаль мне покидать Краков… Я тут чужак… и даже тот благожелательный епископ Шимон, что занял для меня Прешов, не скрывает, что меня здесь ждут противостояние и война. У королевы есть немцы, с ней император, Чехия и значительная часть венгерских магнатов.

– А у вас, милостивый король, будет ещё более значительная, – сказал Грегор, – потому что вы их легко получите.

Отступать слишком поздно! Я так же, как и вы, больше чувствую отвращение, чем склонность к этому завоеванию Венгрии, но вернуться время ещё будет. Сейчас решено выйти в поход, первые шаги сделаны… вы уже на этой земле. Возвращение в Польшу люди объяснили бы страхом.

– Страхом! Я ничего не боюсь, – воскликнул он гордо, – за исключением того, чтобы не идти против своей совести.

Грегор молчал, король прошёлся по маленькой комнатке.

– Вы правы, – сказал он, – рыцарь не должен даже дать заподозрить себя, что он чего-то испугался. Победив врагов, я кину им это королевство под ноги… вместе с их королевой.

Молодой пан сказал это с какой-то горячкой и ещё раз повторил:

– Это могли бы объяснить боязнью. Следовательно, мы должны идти.

Он вздохнул.

– Милостивый пане, – прошептал Грегор, – мы идём только с теми чувствами, какие у вас сегодня, и не сделаем ничего против совести. Венгрия сдалась вам, потому что чувствует угрозу, потому что не хочет, чтобы Германия была над ней; их доверию и милости нужно отвечать… самопожертвованием!

– Большая и горькая жертва, – прибавил король. – Завтра совет… Я надеюсь, со мной будут люди, которых нельзя будет заподозрить в боязни. Я буду молчать… но если они решат, что сперва нужно служить Польше, я послушаю их с радостью… и вернусь.

От одной этой мысли красивое лицо короля прояснилось.

– Магистр! – вздохнул он. – Ах! Если бы можно было вернуться…

Они больше не говорили.

Назавтра епископ Збышек пришёл к королю забрать его на совет. Кроме него, в нижней зале уже собрались: Ян из Тенчина, Краковский воевода, Предбор из Конецполя, Винцент из Шамотул, Пётр из Шекоцин, Рафал из Обидзова, Хинча из Рогова и другие. Довойна со своим товарищем находился там тоже, уже показывая сожаления над состоянием Литвы и необходимость быстрого спасения. Король вошёл не по возрасту серьёзный, молчаливый и занял своё место.

Все замолчали, ожидая, что Збышек откроет заседание, когда король через мгновение заговорил сам:

– Делаю вас судьями того, что кажется мне более срочным. Мы думали, что выбор был согласный; между тем мы всё отчётливей видим, что королевство и корону нужно добиваться оружием. Не лучше было бы подождать, пока венгры согласятся и признают этот выбор, а сейчас вернуться в Польшу?

Он поглядел на присутствующих, которые какое-то время молчали. Епископ Краковский нахмурился.

– В самом деле, я не буду утаивать, – вставил Ян из Тенчина, – что я полностью разделяю это мнение. Тут нас ждёт война… а король, проливая кровь будущих подданных, должен добиваться царствования.

Епископ Краковский не дал ему договорить.

– При королеве горстка смутьянов, все более достойные с нами! – воскликнул он. – Я верю в Бога, что так же, как сдавшийся Прешов, другие города принесут нам ключи.

Ягерский епископ Шимон ручается за это.

За епископом начали говорить другие, потакая ему и утверждая, что отступать было бы позором и разочарованием народа, который доверял Польше и её королю.

Только воевода Краковский и Предбор из Конецполя были на стороне короля. Владислав, раз выссказав свою мысль, больше не говорил. Он слушал, давая только знаки, что, несмотря на мнение большинства, он оставался при своём.

Совет протянулся долго, наконец решительное сопротивление епископа Збышка закрыло его решением, что честь и данное слово вынуждало идти в Венгрию. Судзивой из Остророга, воевода Познаньский, поддержал это мнение, Ян из Тенчина и Предпор из Конецполя замолчали. Король встал, уже не отвечая, и покинул залу заседаний.

Всё же на несколько следующих дней они задержались в Кешмарке. Речь шла о том, кому доверить этот город: полякам или венграм. Польские паны рекомендовали Дзиержку из Влостовиц, епископ Шимон – венгра Николая Перен, за которого ручался. Король был на стороне последнего, находя, что не знакомому со страной, хотя бы храбрейшему рыцарю, такой важный город давать было нельзя.

В день Святого Флориана, патрона Кракова, король со двором и обозом наконец выехал из Кешмарка, такой же грустный и молчаливый, как прибыл туда, может, ещё более грустный.

В Собинове медленный поход задержался снова, потому что там короля нагнал посол недавно избранного папы Феликса V, хотя Евгений IV был жив и правил в апостольской столице. Казалось, что каждый шаг что-то новое задерживает дальнейшее продвижение в глубь страны.

В Прешове праздновали день Святого Станислава. В этот день на королевский обоз упал град неслыханной величины, что в уже встревоженных умах было новым зловещим знамением. Этих знаков становилось больше.

Придворные короля, желая его развлечь, на следющий день по дороге в Розгон уговорили Владислава, который любил соколиную охоту, поохотиться с ними на уток. Тот, кто первый подал эту мысль, королевский любимец Ян, сын Сонка из Сеннова запальчиво помчался с соколами к реке… и утонул.

Об этом не осмелились сказать королю, который был привязан к нему, но и скрыть было нельзя. Пришлось задержаться на дороге в Виздове для торжественных похорон, на которых находился сам король, более грустный, чем когда-либо.

С каждым днём поход становился менее весёлым, а все невольно чувствовали, что их охватывает какая-то тревога и беспокойство. Одним из тех, кто никогда не переставал шутить и смешить других, был известный своим неисчерпаемым юмором Винцентий из Шамотул, каштелян Медзирецкий. Серьёзный муж, уже зрелый, сам никогда не смеющийся, отважный и невозмутимо хладнокровный, у него был такой способ выражения, что самых грустных побуждал, хоть временно, улыбаться. Его также добавляли королю, чтобы иногда брошенным словом молодого пана взбодрить; но это немного помогало.

Дорога вела в Буду, которой вскоре надеялись достичь, когда новости о походе графа Цели с вооружёнными людьми, чтобы её занять, произвели панику среди венгров, сопутствующих королю. Шимон, епископ Ягерский, Винцентий из Шамотул, Ян из Сиенны, Войницкий, Анджей из Тенчина и значительный отряд венгров должны были поехать вперёд, чтобы обеспечить себе обладание Будой.

Так почти не было дня без какой-нибудь тревожной вести, помехи, задержки и причины для отказа от поездки. Король сносил это терпеливо, но все видели, что он всё больше был погружён в себя и ехал только из-под палки.

Один Грегор из Санока, которому король всё рассказывал, знал, что он терпел и как мужественно это переносил.

Оставшиеся при нём венгерские паны постоянно и лихорадочно говорили о с минуты на минуту ожидаемой в Буде коронации, убеждённые, что этот торжественный обряд неразрывным узлом свяжет молодого короля со страной.

В канун Троицы Владислав прибыл в Эгер и остановился в замке. Там, как всюду по дороге, для приветствия вышел значительный отряд магнатов; но, несмотря на их усилие, чтобы показать радость, Грегора из Санока, как других, поразило то обстаятельство, что были очень смущены и точно разгневаны.

Между прибывшими и теми, которых нашли в замке, начался какой-то шёпот, и менее опытный глаз мог заметить, что всех тревожила какая-то плохая новость.

Грегор из Санока угадал худшее, то есть захват Буды графом Цели; когда уже более или менее освоился с языком мадьяров, потому что с лёгкостью усваивал любой язык, он услышал что-то о коронации… Один из венгерских панов, с которым он подружился в дороге, только они расположились в замке, влетел к нему бледный, со сжатыми кулаками.

– Я вижу, что опять для нас случилось что-то неблагоприятное, – сказал ему Грегор, – говорите откровенно, чтобы в необходимости я мог приготовить к этому короля.

Венгр поднял руки вверх и начал с живостью, свойственной своей крови, во весь голос кричать:

– Случилось! Случилось, чего на свете никто не мог ожидать и предвидеть. Слушайте! Тот, кто рассказывает, знает это от прямого свидетеля! Королева Эльза выкрала венгерскую корону и в Белграде короновала едва трёхмесячного ребёнка. Этот негодяй, кардинал Дионисий Шеи совершил обряд! Ребёнку принёс присягу граф Цели!! Но что стоит эта коронация и присяга… мы потопчим её ногами.

Венгр был в ярости. Грегор из Санока принял новость, думая о короле. Кража короны, коронование сына позволяли Владиславу отступить. Он колебался – идти ли с этим к королю, или сдать на других объявление о случившемся, когда уже каморник звал его к нему.

Молодой король стоял у открытого окна с сияющим лицом. Он был один, потому что известие о коронации всех от него оттянуло. Они пошли расспрашивать, совещаться. Поляки были возмущены, венгры метались от сильного гнева, угрожая преступникам, а особенно Гаре, которому была поручена охрана короны.

– Магистр Грегор! – воскликнул король почти весело, когда увидел его. – Мне кажется, что на этот раз нас венгры отпусят, потому что мы им не нужны. У них есть трёхмесячный коронованный король, а если они хотят венчать меня на царство, корону я не достану, потому что её украла королева.

Король говорил это почти с детской радостью. Грегор стоял, как обычно, довольно холодный.

– Почему вы не радуетесь со мной? – спросил Владислав. – Очевидно, что ловкая женщина закрыла мне дорогу к трону, за что я ей благодарен. Можем теперь возвращаться.

При этих словах вошёл Ян из Тенчина, который в Кешмарке голосовал за возвращение в Польшу. Он был очень красный, взволнованный и гневный.

– Нет, возвращаться уже не время! Можно было оттолкнуть предложенную корону, но сейчас мы должны вернуть украденную для вашей чести. Из того, что слышал и видел, я убеждён – прибавил Тенчинский, – что то, что в убеждении королевы может вам помешать, как раз поможет и приобретёт вам сторонников.

– Воевода, – ответствовал Владислав, – вы прекрасно знаете, что мне не нужна эта корона.

– И можете от неё отказаться, – прибавил Ян из Тенчина, – но сейчас её следует вернуть.

Дверь была открыта, вошёл спутник короля, Марчелли, с пылающим лицом, бьющий себя в грудь.

– Королева наступила на нашу честь, – воскликнул он, – так же как раньше нападала на нашу вольность. Но мадьяры не отдадут независимости, право распоряжаться своей судьбой и чести. Того, кого мы выбрали, мы коронуем! Вернём корону, хоть бы Вышеград пришлось обратить в пепелище и кучу руин!

Тут же за Марчелли кучно и шумно шли другие венгерские господа, почти забыв о почтении к королю, так горели гневом и местью.

Все повторяли за ним:

– Женской прихоти мы не поддадимся! Кардинал архиепископ ответит нам за это. Гара должен отдать голову! Графам Цели мы не позволим командовать нами.

Король молча принял все эти заявления, не благодарил за них, не объявил, что думает. Только ночью в замке кое-как успокоились. Владислав, который надеялся, что коронование сына королевы изменит мнение епископа Збигнева и Совета, убедился, что все согласно голосовали за то, чтобы не отступать.

Грегор из Санока, который уже ушёл в свою комнату, думал, чем это всё закончится, хотел, чтобы молодой король обрёл желанную свободу. Это королевство надевало на него кандалы… и до сих пор поило только горечью. Тот же венгр, который первым принёс известие о коронации, вошёл уже более или менее спокойный, но более мрачный, чем когда-либо, объявляя, что некто, прибывший из Буды, поведал, что якобы палатин Ваврынец отказывался сдать замок в Буде, ставя условия, которые никоим образом нельзя было принять.

Всегда терпеливый магистр Грегор, услышав это, наконец вспылил:

– В самом дел, – сказал он, – это вам чести не делает, что притянули нас сюда обещаниями, которых сдержать не можете. Скорее в короле и в нас, что его любим, таким поведением вы вызовете неприязнь, чем добродушие. Вы дали нам корону, которой, как оказывается, у вас не было; вы бросили нам пыль в глаза своими обещаниями, не имея силы их сдержать. Судите сами.

Венгр схватил говорившего за руку.

– Подождите, – сказал он, – вы убедитесь, что то, что мы постановили, осуществится. Женская хитрость и людское коварство ставят для нас препятствия, но… сын королевы царствовать не будет.

Сказав это, венгр выбежал.

Что делалось у магнатов, которые закрылись и долго шумно совещались, а потом ночью нескольких венгров отправили в Буду, в польском лагере не знали. Только невозмутимо объявили, что в четверг до Троицы король должен торжественно въехать в Буду.

С Грегором молодой пан в течение нескольких дней избегал беседы, лицом и поведением показывая, что поддаётся необходимости, не меняя своего мнения. В глазах рисовалась усталость, оскорблённая гордость и нетерпение.

Объявленный торжественный въезд задержался до субботы, до кануна Св. Троицы, потому что нужно было ещё вести переговоры с палатином Гедреварой о сдаче замка. Ждал король это до субботы, и только в этот день вместе со двором он поплыл на корабле по Дунаю в Буду.

На Сыканьской горе его ждали кони и люди, высланные вперёд.

Весь город высыпал принимать избранника, и это мгновение могло хоть отчасти наградить за всё, что Владислав испытал в этом утомительном путешествии. Монастыри, духовенство, мещане, хоургви костёлов и цехов вышли приветствовать.

Бесчисленная толпа покрывала прилегающие холмы и улицы, ведущие к замку Сигизмунда.

Владислав слез с коня, чтобы поцеловать реликвии и крест, кивнул кричащему ему народу и, снова взобравшись на коня, с огромной свитой поехал в замок.

В воротах города, разделившись на три отряда, стояли те, которых король выслал вперёд, чтобы заняли Буду. Первый из них был в полных доспехах и состоял из отборной, лучшей шляхты и панов, другой представляли их спутники, тоже в доспехах, с арбалетами, третий – из одной молодёжи в шишаках, с инкрустированными щитами, снабжёнными отверстиями.

Все они, опустившись на колени перед королём, отдали ему честь.

Через открытые настежь ворота замка в Буде, великолепно построенные и украшенные императором Сигизмундом, Владислав в свите своих панов и рыцарей въехал в будущую столицу. Делая вывод из окриков толпы, из натиска венгерских магнатов, из признаков почтения, можно было заключить, что молодого короля приветствовали там как желанного опекуна и защитника, который принёс государству помощь и союз с рыцарской Польшей. Но более внимательный глаз, проницательный ум, которые могли пробить внешнюю оболочку, легко разглядели бы за ней мутное дно непостижимой, таинственной темноты.

На всех этих гордых лицах магнатов и военных, даже на лицах епископов, потому что там пастыри ещё часто имели полки под приказами и командовали отрядами, читалось больше раздражения, пыла, беспокойства, чем радости.

Грегор из Санока, который ехал за деканом Ласоцким в свите короля, не мог устоять перед тем впечатлением и шепнул ему по-польски:

– В самом деле, это великолепно и прекрасно, но за верность тех, что нас окружают, я бы не поручился. В глазах многих блестит неприязнь и угрожает измена!

– Всё это мы с вами видим одинаково, – ответил потихоньку Ласоцкий, – но мы верим в Бога, верим, что большинство будет за нами, а этой горстке смутьянов и подкупленных вдовой Альбрехта не даст нам сделать плохого. Однако нужно готовиться у войне.

С этим чувством и король, и все ехали в замок в Буде.

Цель, казалось, достигнута, потому что там уже начали кричать о коронации, чтобы её осуществлением показать, что первая, когда короновали сына королевы, никакого значения не имела.

Во время, когда Владислав ехал из Кракова в Буду, он, как Грегор мог убедиться из немногих слов, которые имел время услышать от него, почти чудесным образом повзрослел и стал серьёзным. Все эти противоречия и знаки, какие он встретил по дороге, борьба, на которую был выставлен, не скрываемые епископом трудности и преграды, какие должен был преодолеть, сильно на него подействовали. Из мальчика и юноши он стал мужем. Такие чудеса случаются и события порой являются волшебной палочкой, которая открывает источник мысли.

На смуглом и сейчас тяжёлой душевной борьбой омрачённом лице короля видно было, что работал над собой, стоял на страже каждого своего слова и поступка. Тысячи глаз смотрели на эти его черты, таинственно прикрытые, чтобы по ним прочитать, что они обещали в будущем. Король в свою очередь, мало откровенничая, хотел угадать, на кого там мог положиться.

В этом очень помогал Грегор из Санока, потому что был опытнее и лучше умел прислушиваться среди своих и чужих, что о ком утверждали. Магистра же снабжал многими наблюдениями быстрый, проницательный, всегда весёлый и с этим на вид легкомысленным весельем умеющий всюду влезть, Винсент из Шамотул. Поскольку его заранее отправили в Буду и у него было время, развлекаясь, пообщаться с людьми, о каждом из магнатов имел уже некоторые данные и сделанные замечания.

– Я не отчаиваюсь, – говорил в тот же вечер Винсент, – что мы постепенно привлечём их на свою сторону, но за исключением нескольких, на которых уже сегодня можно рассчитывать, потому что знают, что от вдовы прощения ждать не могут, за остальных не дал бы ломаного гроша. Но что есть, то есть, определённо, что число наших сторонников возрастает с каждым днём. Сила тоже имеет своё очарование, а не подлежит сомнению, что мы сильнее. Император ради своего родича, этого сына королевы, не двинет войска, не даст денег. Королева преследует остатками.

– Не говорите этого королю, – прервал Грегор из Санока, – потому что и так он сетует на судьбу. Честь не позволяет ему идти на попятный, но я знаю от него, что если бы мог, он скорее помог бы вдове и её ребёнку, чем с ними воевал.

– Эта война, видимо, долго не продлится, – сказал Винсент из Шамотул. – Я сказал, что королева преследует остатками, и знаю от венгров, которые осведомлены о каждом её шаге, что маленькую корону королев она заложила императору за несколько тысяч золотых червонцев, за которые в Чехии и Германи покупает наёмников; но это последнее усилие.

По прибытии в Буду почти не было ни минуты отдыха, так много было дел. По правде говоря, епископ Збышек взял на себя наибольшую часть щепетильных дел, но и молодой король чуждым тому, что его так интересовало, остаться не мог.

Приходили магнаты, епископы, воеводы, баны, губернаторы земель, относящихся к Венгрии, отдавать ему дань уважения и почтения, а скорее, чтобы заранее вглядеться, достаточно ли сильная рука у пана, чтобы удержать их в послушании.

На дворе не было недостатка и в тех двуличных фигурах, которых выслала королева Елизавета, чтобы в неприятельском лагере иметь свои уши и свои глаза. Накануне отъезда одного такого человека, у которого вырвалось оскорбительное слово, рассекли под замком.

Винсент из Шамотул утверждал, что знал из верных уст, что якобы сюда направили убийцу, чтобы по поручению графа Цели убил короля перед коронацией. Но воевода посмеялся над этим, потому что молодой король был постоянно окружён рыцарями, которые бдили над ним день и ночь, а епископ Збышек сам упросил, чтобы временно под кафтаном носил кольчугу.

– Это могут быть пустые страхи, – говорил епископ, – но осторожность никогда не бывает лишней.

В замке варилось и кипело. Съезжались все сановники государства, большие чиновники, епископы, а король Владислав по собственной воле заверил и настоял на том, чтобы всем его недоброжелателям были выданы охранные грамоты, гарантирующие безопасность особ.

Был это наилучший способ сблизиться и помириться, хотя сторонники короля, магнаты, думали использовать его коварно, чтобы избавиться от своих противников.

Среди этого наплыва панов, которые уже около пятиста лет принадлежали к христианскому миру, можно было увидеть и почувствовать племя, прибывшее с востока и осевшее, с горячей кровью и обычаями, которого несколько веков не могли сломить и укротить.

Даже в этом веке, который в целом был очень буйным, полным противоречий и вспышек, мадьяры казались полякам более пылкими и горячими, чем они сами. Ежеминутно среди совещаний выступало какое-нибудь дерзкое предложение, которое Збышек и польские паны должны был предотвращать.

Венгерские господа хотели силой привести к объединению и умиротворению, польские паны и особенно король – милосердием и добротой.

Внешне они пришли к согласию, но венгры в душе оставались при своих убеждениях.

Среди этих многочисленных прибывших туда Талочей, Пареньи, Оршагов, Палоучей, Чаких один мужчина особенно поражал своим своеобразием, вождь, уже известный победами, рыцарская фигура которого, исполненная благородной важности, отличалась каким-то геройским величием.

Хотя он не стремился показать своё значение и влияние, видно было, что его все признавали. Оглядывались на него.

Этим мужчиной был Ян Гуниады, который молодому королю и польским панам при первой встрече показался главой и вождём всех. В польском лагере знали, что его мнение было решающем при выборе Владислава. Во время настоящих диспутов и переговорах Гуниады не выступал деятельно и явно, был прежде всего солдатом и комадующим, только издалека смотрел на усилия духовенства и светских людей, не спуская с них глаз.

Однажды, когда как раз проходили самые горячие прения о будущей коронации Владислава, Гуниады с утра вошёл к королю, который давно хотел к нему приблизиться.

Молодой государь подошёл к нему с каким-то доверием и сочувствием, угадал в нём одного из тех людей, с которыми мог поговорить с открытым сердцем.

Долгое молчание угнетало его сердце, молодая грудь тяжело сносит замкнутость.

Они были одни. Грегор из Санока находился чуть дальше, он отошёл специально, чтобы не мешать их сближению. Гуниады подошёл с радостным и светлым лицом, ожидая, может, что в молодом пане найдёт незрелого юнца, которого чем попало нужно забавлять.

– Милостивый государь, – сказал он, – я и мы все, что приветствуем вас тут от всего сердца, надеемся, что и наша страна, и люди вам понравятся. Есть ли на свете более красивая страна? А вы ещё всех её чудес не видели.

– Страна чудесна, – отвечал Владислав грустно и серьезно, – но верьте мне, пане, что самая прекрасная для человека та, в которой он родился. Если бы вы видели наши леса, деревья и реки!

– Всё-таки вы должны полюбить и привыкнуть к Венгрии, – сказал Гуниады.

– Да, но на это нужно время, – отозвался король, – а признайте мне, что до сих пор этот край больше выглядит как добыча, за которую нужно воевать, чем как подарок. Я ехал сюда с иной надеждой, с другими мыслями, признаюсь вам искренно. Я думал, что вы согласно пожелали отдать мне корону, а мне придёться за неё сражаться с вдовой и сиротой.

– Вам – нет, милостивый государь, – сказал Гуниады, – нам для вас. Увы! Согласие у людей, в семье редкое, что же говорить про такую страну… в такое время!

Он вздохнул, поднимая взгляд на Владислава, который его внимательно слушал, так, что, казалось, просит высказаться.

– Для короля корона и сан обременительны, милостивый государь, – говорил Гуниады, – и мы знали, что корона св. Шчепана будет для вас нелёгкой, но вы покроете её славой и послужите христианству. Вдова и сироты не входят в расчёт там, где идёт речь о судьбе народа. Что же значат права рода по сравнению с правами народа?

Мы не хотели и не хотим правления вдовы Альберта, потому что нам там угрожала немецкая торговля нашей землёй; хотели разрезать её для потомства, раздать на наследства. Кто знает, какие увечья ради милости императоров… Мы нашу родину, дай Боже, хотим расширить, но ни пяди её не дадим оторвать.

Глаза Гуниады очень черно засверкали, он поднял голову.

– Мы выбрали вас, милостивый пане, как молодого рыцаря храброй крови, потому что нам нужны и молодые руки, и сердце, а в короле – вождь и солдат. Из Азии стекаются нехристи на наши и соседние края, мы должны тут стоять стеной, чтобы они не сокрушили креста и не обратили в пепел Европу. Не сетуйте, милый господин, – прибавил он, – потому что мы призвали вас для великого и славного дела. Что значит женский плач и детский визг, когда Христос зовёт нас: «Защитите моё знамя!» Мы должны быть глухи.

– Милый пане, – отозвался Владислав, – этим, правда, вы разогрели мне сердце, но тем не менее я здесь узурпатор, пока у вас тут нет мира, и не король, а захватчик, покуда половина Венгрии будет на стороне королевы.

– Сопротивление долго не будет продолжаться, – прервал Гуниады, – за коронацию сына королевы ответят кардинал Дионисий и хорватский бан, который должен был стеречь корону. Мы вас коронуем, и всё закончится, когда мы вам дадим присягу, а вы – нам.

Владислав какое-то время не мог говорить.

– Вы напомнили, – сказал он тише, – об ответственности, к какой хотите привлечь архиепископа и бана; прошу вас как о первом проявлении моей воли, пусть всех простят.

Гуниады измерил его глазами, словно эти слова открыли ему иную сторону характера молодого пана.

– Милосердие похвально, – произнёс он холодно, – но верьте мне и помните: оно рождает неблагодарных, побуждает врагов, откладывает развязку. Вам подобает быть суровым, и нам также; меньше жертв падёт. Снисхождение разжигает плохих!

Говоря это, он глядел спокойно, но Владислав понял, что этот муж неустрашимой храбрости был в то же время человеком добровольно и из убеждения безжалостным.

– Оставьте нам, – сказал Гуниады, – расправу над теми, которые присвоили себе родину.

Смуглое лицо сына Ягайллы облил румянец.

– Если польётся кровь, – сказал он с великой слиой, – я запятнанной короны на свою голову не надену.

Эти слова, которыми закончился разговор с Яном Гуниады, так как в эту минуту вошёл канцлер Мацей, епископ Веспримский, со славонским баном Толочи, произвели на него, верно, хорошее впечатление, ибо объявляли силу и энергию, которые Гуниады требовал от правителей.

Это первое сближение с наиболее деятельным венгерским вождём, было началом отношений, которые вскоре приняли более доверительный характер. Король нашёл в нём советчика и помощника, который, хотя храбро ему противоречил, пробуждал и веру в себя, и уважение.

Совещания о будущей коронации ещё не были окончены, когда пришла новость о взятии Яврина и о пленении графа Фридриха Цели, дяди королевы, которого беглого схватили в кустах на острове на Дунае.

Почти одновременно с гонцом, который об этом объявил, и сам связанный пленник был доставлен в Буду. Венгры с радостной вестью об этом прибежали к Владиславу и думали, что он тоже порадуется пленению одного из самых деятельных пособников королевы.

Король эту новость принял молча, хмуро, и взглядом, брошенным на присутствующего Грегора из Санока, показал только, что это вызвало у него беспокойство.

Графу Цели угрожали как предателю.

Прежде чем был вызван первый шум этим инцидентом, Владислав выдал приказ, чтобы узника привели к нему в большую замковую залу на нижнем этаже.

Граф Цели был так испуган и неуверен в ожидающей его судьбе, что по дороге в дверях закачался и чуть не упал.

Его загорелое лицо, покрытое пылью, уставшие глаза, рваная одежда, связанные сзади руки, вся панская и безжалостно униженная солдатами фигура вызывала жалость. Люди, которые его вели, когда он закачался, вынудили пасть на колени перед королём, но гордый граф быстро поднялся, из последних сил.

Взволнованный король поспешил ему на помощь и поддержал.

Цели, которому это неожиданное доказательство симпатии влило немного надежды, в нескольких непонятных словах поздоровался с королём, меряя его глазами, в которых одновременно рисовались ненависть, тревога и недоумение.

Король стоял рядом с ним и сперва дал приказ, чтобы его развязали.

Все ждали, что скажет Владислав, а на лицах венгров можно было увидеть некоторое беспокойство.

Владислав сказал мягко:

– Братья и друзья, – сказал он, – я не заслужил, чтобы вы показали себя моими врагами. То, что вы терпите здесь, не моя вина, а ваша. Вы сами согласились на мой выбор, положили на нём вашу печать и нарушили слово. Благодаря вам нам с королевой придёться воевать.

Вы сами лучше знаете, что ни я первый хотел и претендовал на королевство. По вашему требованию я прибыл сюда, а если вы не согласны с моим выбором, в любой момент я готов вернуться в своё королевство.

Цели провёл рукой по лицу, хотел что-то говорить, но голос ему изменил. Слова короля только неприятно отразились на присутствующих венграх, которые переглянулись. Первый раз он так громко и твёрдо говорил, что оставит Венгрию и вернётся в Польшу. Чувствовалось, что он сказал это не безрассудно, а всерьёз.

Если бы хотел и мог, Цели не нашёл бы средств объяснить. Через мгновение король, отступив на несколько шагов, приказал своим полякам проводить его в комнату, в которой они должны были остаться на страже.

– Я хочу, – обратился он к Хинче из Рогова, – чтобы вы обращались с пленником, как требует его сан, не причиняйте ему вреда, судьба уже его причинила.

Венгры настаивали надеть ему кандалы, чтобы он не сбежал с помощью приятелей, каких мог найти в Буде; король не позволил.

Всегда достаточно бурные совещания с различным результатом протянулись до праздника Свв. Петра и Павла.

Находили наиболее удобным проводить их в монастыре Св. Иоанна у братьев святого Франциска в большой их трапезной. Всё это время король на них присутствовал, но больше слушал, чем говорил. Грегор из Санока, который теперь, после смерти Яна из Сеннова, часто при короле занимал место писаря, высматривал на нём последствия этих совещаний и впечатлений. Находил только растущее разочарование.

Когда его спрашивали, он пожимал плечами и своей мысли не объяснял. Однако из всего было видно, что это королевство его не радовало, и что не думал его добиваться.

Со своими он часто говорил о возвращении в Польшу.

Епископ Збигнев в то время как раз усердно пёкся о том, чтобы расходы, труд и надежды не пропали даром. Король, привыкший к уважению и послушанию, не вдавался ни в какой спор. В день Петра и Павла, когда снова собрались в полном составе и никто не ожидал, что король возмёт слово, покрасневший юноша встал со стула. Все обратили на него глаза.

Он начал говорить. В начале и ропот, который ещё не стих, и слабый голос не позволяли услышать слов короля, но вскоре одно любопытство вызвало молчание. Простыми словами он говорил им от сердца, что, бросая свою родину, вызванный свободными голосами, он надеялся найти согласие, мир и порядок в Венгрии. Посвящая себя им, он покинул Польшу и Литву, которым как раз было необходимо его присутствие, потому что после смерти Сигизмунда там были беспорядки. Он повторил, что за собственные расходы, с большим усилием он прибыл со значительным отрядом на их голос и призыв, не ради жажды правления, но для защиты христианской веры.

– Я долго сопротивлялся, меня вынудили ваши просьбы, я не предвидел, что меня здесь ждёт. Я нашёл ваши мнения разделёнными, страну в сомнении. Я прошу вас и умоляю, не обращайте на меня внимания, не соблазняйте меня никакими соображениями, делайте, что вам больше нравится для вашей родины. Я, как охотно приехал, так охотно и без жалости уступлю.

Таково было содержание обращения короля, который, всё больше оживляясь, сам взволнованный, всех также тронул этой благородной речью, которая вызвала удивление. На слушателях было заметно искреннее и душевное сочувствие к этому юноше, который ради совести готов был отречься от короны.

Все разделились на группы, кто-то ушёл, можно было увидеть горячие и оживлённые обсуждения и совещания, и только спустя пару часов палатин Гедревар выступил с ответом от имени собравшихся. Он объяснил, как и почему выбрали Владислава королём; это было сделано для более сильной обороны от иноверцев; думали, что все будут согласны, потому что и вдова Альбрехта была не против. В итоге этот первый и неизменный выбор он подтвердил нынешним единодушным криком.

Палатин говорил долго, горячо, уверяя короля в верности всех и готовности к самоотречению, чтобы он получил неразделённую корону. Принесли клятву верности и послушания.

Во время речи палатина ни один голос против не раздался, напротив того, постоянными криками подтверждали его слова… и всё собрание поднимало руки, казалось оживлённым чувством благодарности и готовностью к жертве.

Король едва поблагодарил в нескольких словах, прося, чтобы он не испытал разочарования.

«Для защиты и во благо этого государства я не пожалею сил!» – сказал он в конце.

Архиепископ Стригонский Дионисий первый со всеми сопровождающими его епископами поцеловал принесённый крест в знак присяги. После него палатин Гара и другие принесли клятву верности. По старой традиции короля потом подхватили на руки и подняли три раза вверх, с громким криком повели в костёл, где архиепископ затянул благодарственную песнь.

VI

Еще прежде, чем король вернулся в замок, магистр Грегор вместе с венгром Палочи, с которым, как мы помним, они познакомились в дороге, вышел из костёла, чтобы подышать свежим воздухом.

– Слава Богу, теперь всё закончено, хоть долго мы этого ждали, – сказал Палочи, который, общаясь с ним дольше, очень полюбил и поляков, и молодого пана. – Магистр Грегор, думайте теперь, как себе здесь так постелить, чтобы не скучать по Кракову. Мы вас уже не отпустим в Польшу.

Грегор из Санока бросил на него взгляд.

– Всё это только слова, – отвечал он наперекор Палочу, дразня его, – вы думаете о короне, а короны не имеете; мы же не дадим венчать нашего пана иначе как той благословенной, которую Эльза вам не даст.

Палочи сделал дивную гримасу.

– Мы на это найдём способ, – сказал он загадочно.

– Какой? Пожалуй, пошлёте поляков Вышеград захватить?

Гм? – ответил, улыбаясь, Грегор. – Вместе с короной нужно бы и королеву завоевать, а её ни наш господин не желает, ни мы для него.

– И без вышеградской найдётся освящённая корона, – сказал Палочи.

– Я не слышал, чтобы у вас была запасная, – прервал Грегор.

– Всё-таки вы сегодня на собрании собственными глазами видели Владислава Гару, которому была доверена охрана обеих корон. Он в наших руках, он нам должен либо корону отдать, либо…

Тут Палочи провёл рукой по горлу.

– Таких банов и магнатов, как он, – рассмеялся Грегор, – к смерти никогда не приговаривают; маленьких обезглавливают, большие уходят целыми… у нас есть на это поговорка.

– А у нас, – лихорадочно прервал Палочи, – у нас нет ни подобной поговорки, ни обычая; чем больше преступление, а совершил его муж, которому доверяли и доверили много, тем кара страшнее.

Грегор хотел обратить это в шутку, что венгра разгневало.

– Хоть отрубите Гаре голову, – произнёс он, – это корону не вернёт.

– Она должна быть у нас, или другая, которая стоила бы её, – добавил Палочи, поддерживая свою речь оживлёнными движениями, – потому что коронация неизбежна, тем более спешная и необходимая, чтобы первым уничтожить малютку Альбрехта.

– Помните только, – начал Грегор из Санока серьёзно, – вы знаете молодого пана, корона, которую вы бы запятнали кровью, или насилием для него завоевали, на его чистой голове не может лежать. У вас самого была возможность это понять; мы можем сказать, что только сейчас узнаём его ближе и лучше, потому что он на наших глазах распустился как цветок; это натура геройская, красивая, смелая, благородная, которая гнушается всякого насилия и измены.

Барону Гаре вы дали охранную грамоту, гарантирующую ему безопасность; скорее Владислав откажется от вашей короны, чем разрешит, чтобы хоть один волос упал с головы.

Палочи нахмурился.

– Будьте уверены, – сказал он, – что мы найдём выход из всего, а коронация должна быть скоро.

Грегор из Санока пожал плечами и, желая избежать дальнейшего спора, змолчал.

На следующий день, как прогнозировал Грегор, венгерские паны обвинили бана Владислава Гару, сторожа короны, в хищении и, не спрашивая короля, сразу взяли его под стражу; за его особу ответственность была на Шимоне, епископе Ягерском, палатине, и Николае из Фристада.

Король, чуть только встал, начал одеваться, когда Тарновский Гратус принёс ему эту новость. Послушного в других делах, где речь шла о чести, Владислава охватили сильное нетерпение и гнев. Он не хотел ждать прибытия панов, которые ему об этом объявят; послал за Гратусом, чтобы тут же пригласил к нему Гуниады и нескольких самых главных.

Его ближайшие соратники, привыкшие к его мягкости и доброте, ещё никогда не видели его таким взволнованным.

Едва Гуниады с канцлером показались на пороге, когда король живо подошёл к ним со сдвинутыми бровями.

– Не хочу верить тому, что мне принесли, – сказал он громко. – Правда, что бана Владислава приказали заключить в тюрьму вы?

Гуниады выступил первый.

– Это так, милостивый пане, – сказал он решительно и смело, – бану была доверена охрана королевских регалий, на нём была ответственность. Он отдал их или из-за своей халатности позволил их королеве узурпировать. Это устроило смешную коронацию её сына, а вторую корону королева оставила императору и будет вести войну за её выкуп. Справедливо, чтобы страж отвечал за сокровища.

– Из того, что я слышал и знаю, – сказал король, – вижу, что королева и её служба виноваты больше, чем Гара.

Но, виноват или нет, бан имеет охранную грамоту, с которой, доверяя моему слову, он сюда прибыл; не позволю его брать под стражу и задерживать.

– Грамоты были даны, когда его вина не была доказана, – прервал канцлер. – Они ничего не значат.

– Моё слово, – воскликнул король, – мне дороже короны. Я хотел вам сказать и объявить только то, что, Бог свидетель, если бан не будет освобождён, я короноваться не хочу, не буду и сразу вернусь в Польшу.

Молодой король сказал это с такой силой, возвышенным голосом, и, договорив, с такой гордостью отошел в глубь комнаты, дав почувствовать, что дальше говорить не собирается, что Гуниады и канцлер отвечать не смели.

После минутного молчания Владислав обратился к Гуниаде:

– Будьте моим послом, это последнее слово.

Он кивнул и вошёл в спальню…

Канцлер со спутником, не откладывая, вернулись в комнату, в которой совещались, и отнесли королевский приговор.

Прошёл довольно долгий отрезок времени, прежде чем королю объявили, что пришли венгерские магнаты, ведя с собой бана Гару. По ним можно было увидеть, какую вели горячую и непримиримую борьбу. Лица и глаза пылали, грудь вздымалась, из уст вырывались слова, подобные брызгу кипятка. По дороге они ещё спорили, а Владислав Гара, наполовину встревоженный, наполовину раздражённый от испытанного унижения, шёл за ними, не прекращая сетовать и объяснять.

Только тогда в зале замолчали в ожидании короля, который вышел один, и достаточно было на него взглянуть, чтобы понять, что своё мнение менять не думает.

Канцлер от имени совета начал разглагольствовать, оправдывая заключение под стражу, когда король, не дав ему говорить, сразу прервал:

– Вы слышали мою волю, её не нарушит никакой противный приказ.

Гара взял голос, стукнув себя в грудь и пылко крича:

– Я не выдавал корону… у меня её выхватили, силой!

Грабёж! Разбой! Пошлите посланника и убедитесь, что замки сломаны, печати нарушены.

– Ты её добровольно отдал! – прервал один из магнатов. – Ты был на стороне королевы.

Со всех сторон стали кричать и поднялся шум, который был королю неприятен и уничижителен.

Он коротко и решительно повторил, что хочет освобождения Гары. Канцлер на это выпалил, взглянув на своих:

– Милостивый государь, по вашему приказу мы его освобождаем, но помните, что он есть и будет вашим врагом.

Если что случится от него, приписывайте это собственному снисхождению, милостивый государь… мы не будем виноваты.

Король взглянул на Гару, который, бросив взгляд на собравшихся вокруг, повернулся, сложив руки, к молодому государю и поклонился ему.

– Покуда я жив, этого благодеяния не забуду, – сказал он, – я смогу убедить клеветников, что меня судили несправедливо.

Так король, вопреки всем вынесшим приговор, отпустил их, не желая слушать ни благодарности бана, ни оправдания его судей. Все гурьбой и с возобновлённым ропотом высыпали из королевских покоев.

В дальнейшие постановления, касательно коронации, король не хотел вмешиваться, потому что для него дело было вовсе не в спешке. Он даже избегал об этом спрашивать.

Зато Грегор из Санока, у которого дел было немного, потому что его отчасти специально – не доверяя ему и боясь независимого характера, в котором его подозревали, – заменили деканом Ласоцким, завязав отношения с Венгрией, выучив уже их язык, постоянно с ними общаясь, самым первым был осведомлён о каждом их действии.

Всё, что там делалось, было ему не по душе. Он жалел Владислава, предчувствовал, что в руках людей он мог стать жертвой своего благородного характера. Декан Ласоцкий и епископ Збышек, слыша иногда свободно и с иронией говорящего магистра Грегора, не доверяли ему, боялись его оствлять рядом с королём. Пару раз уже заходила речь об отправке его в Польшу, но король показал, что хочет оставить его при себе.

Поэтому до поры до времени его не трогали, взирая на него только издалека.

Сразу после коронации, на которой настаивал вместе с венграми, епископ Олесницкий хотел и должен был вернуться в Польшу. На своём месте, как alter ego, он оставил Ласоцкого, а для большей безопасности он охотно забрал бы Грегора из Санока. Все более смелые высказывания короля, справедливые или нет, приписывали его влиянию.

Прежде чем на дворе стало известно, что паны решили насчёт коронации, Палочи уже прибежал к магистру.

– На этот раз, – сказал он, учащённо дыша и сев, – всё в самом деле окончено. Для того, чтобы удостовериться, что корону украли, в Вышеград послали братьев Яшков; а вместо той, которую королева себе присвоила, у нас есть ещё более святая и благословенная, та, которая покоится на голове святого Шчепана.

– Как? – крикнул Грегор, ломая руки. – Вы хотите святотатственно похитить корону из могилы, с останков, чтобы ею короновать… словно пророчество смерти! Бога ради!

Подумайте, годится ли это? Из могилы? С останков?

Палочи пожал плечами.

– Это самая дорогая наша реликвия! – воскликнул он. – А какая корона не покоилась на мёртвой голове? Мы не можем дать молодому пану лучшее доказательство нашей любви, как признав его достойным той короны, которая ждала его на голове Апостола Венгрии!

– Всё-таки вы не сможете отнять и у него, и у нас той мысли, что повенчаете его не короной живых, а мёртвых, точно сам предназначен на смерть! – ответил Грегор из Санока со вздохом.

– Владислав Гара едет с Ячками сдать Вышеград королю, – добавил венгр. – Коронация назначена в Белгороде на день Св. Алексея.

Всё это меньше волновало магистра, в его голове только одно застряло: что корону должны взять из могилы. Он не мог сопротивляться этому печальному предсказанию, а больше всего боялся, что эта новость произведёт на короля неприятное, омерзительное впечатление. Но это взялся предотвратить епископ Збышек, который хотел показать Владиславу корону святого Стефана как благословенную и реликвию, приносящую благодать.

Грегор из Санока вовсе не спешил объявить королю, скорее он ждал, что тот ему первый это поведает и поверит своё мнение. Поскольку король чаще всего, по своему обыкновнию, когда день официально заканчивался и все расходились, звал к себе министра и беседовал с ним, совещался или сетовал.

Быть может, эти задушевные, тихие беседы, о которых знали каморники Владислава и, должно быть, доносили о них, епископу Олесницкому казались опасными, он желал видеть на его месте Ласоцкого. Этого король тоже охотно слушал и им прислуживался, но не был склонен поверять ему свои мысли.

Вечером, как обычно, Грегор явился в королевскую опочивальню для чтения молитв.

– Вы всё узнаёте раньше и быстрее меня, – сказал ему Владислав, – значит, вам уже наверняка говорили о коронации.

– Её назначили на день Св. Алексея, – сказал Грегор, – я слышал об этом.

– Мне дали значительное доказательство своего почтения, – прибавил король, – предназначая для обряда очень дорогую реликвию, корону св. Шчепана.

Грегор ждал, что скажет на это король, и убедился, что это могильное предсказание, которое его поразило, вовсе не отразилось на уме Владислава. Он видел только святость короны. Грегор почти обрадовался тому, что только он испытал неприятное чувство, которое молодому пану не позволило разделить его набожность.

– Значит, так, – говорил король с некоторой грустью, – свершится то, что мне было предназначено. Вы свидетель, что я не желал этого бремени… не мог этого предотвратить. Смогу ли я поднять его?!

– Милостивый король, – сказал, радуясь, Грегор из Санока, – всё-таки эти поспешность и горячность, с какими вас ведут на трон, предсказывают, что они будут верно у вашего бока. Поэтому надежда на Бога.

Задумчивый Владислав ничего не отвечал, приступили к вечерним молитвам.

Назавтра Гратус Тарновский, два Завиши и несколько молодых, желающих развлечь усталого короля, с утра приготовились выехать с ним на охоту.

Была она для него развлечением, но не такой страстью, с какой предавался ей отец. Владислав особенно любил выезжать на соколиную охоту, а там было соколов вдосталь. Почти ежедневно их приносили в подарках, так что сокольничих для них найти было трудно.

День обещал быть жарким. Лошади уже стояли в замковом дворе, когда в комнатах, предшествующих королевским, послышался некий ропот. В нём нетрудно было различить крикливые голоса, какой-то спор и крики венгров, стоящих рядом с поляками у двери на страже.

Почти каждый день случалось нечто подобное, поэтому значения этому не придавали. Гратус из Тарнова выбежал узнать о причине спора, и через мгновение вернулся бледный и оцепеневший.

Король не стал выходить, хотя на его руке уже была перчатка для птиц.

– Что это за шум? – спросил он.

– Правда, – буркнул смешавшийся Гратус, – не знаю.

Какой-то человек пробивается к королю, хочет обязательно его увидеть… стража не пускает. Он специально кричит, чтобы его слышали.

– Кто же это? Может, обиженный? Требующий правосудия? – спросил король, подаваясь вперёд.

– Милостивый пане, какой-то бродяга. Ксендз Ласоцкий по вашему приказу поддержит его каким-нибудь пожертвованием… не выходите.

– Но я хочу его видеть! – прервал Владислав, хмурясь и слегка отодвигая Тарновского.

Король стоял на пороге большой залы, когда в другом её конце вырывался из рук двух верзил загорелый, сильный мужчина, высокого роста, в рваной одежде, с открытой заросшей грудью; увидев короля, он поднял руку и воскликнул:

– Я должен говорить с королём! Должен!

– Отпустите его! – воскликнул Владислав.

Прежде чем исполнили этот приказ, за незнакомым человеком показались уже беспокойные за королевскую безопасность Гуниады, Оршаг и несколько других.

Вошедший бросился вперёд, ища глазами короля. Он его узнал по фигуре и лицу… Упал на колени, но не мог говорить, потому что борьба со стражниками и некое возбуждение сделали его дыхание учащённым.

Тем временем Гуниады и другие прибежавшие остановились тут же.

Стоящий на коленях водил вокруг безумными глазами, потом дрожащими руками начал что-то доставать из-под одежды, и бросил на пол кожаный кошелёк, в котором зазвенело золото. Он поднял к королю руки и заговорил живо, невразумительно, по-мадьярски.

– Вот золото, – крикнул он, – которое мне дали слуги королевы по её приказу за то, чтобы я убил тебя, господин.

Да, я клянусь в этом… меня хотели купить, послали с этим… и вот я пришёл открыться тебе. Не буду убийцей!

Король вовсе не испугался, но побледнел и нахмурил лицо. Прежде чем у него было время ответить, бросить вопрос, подумать, что делать с виновником, за ним уже послышался крик, и по приказу Гуниады на того накинулась венгерская стража, схватила его, один сдавил ему горло и почти на руках вынесли мечущегося.

Сразу по приказу короля побежали поляки, но венгры были такие разъярённые, что невозможно было к ним подступить и говорить с ними.

В мгновение ока исчезли и тот человек, и те, что его схватили. Во дворах воцарилась тишина. Король задержал отъезд.

Весь польский двор сбежался в тревоге за своего пана. Это случилось в минуты, когда ни о какой опасности даже не думали и не допускали.

Напрасно ждал Владислав какой-нибудь новости об этом человеке и приключении… никого нельзя было найти до полудня.

Подошедший епископ Збышек ни о чём не знал. Наконец спустя какое-то время пришёл Гуниады, у него, как обычно, было серьёзное и холодное лицо, даже когда все были возбуждены. Он с поклоном подошёл к королю и, предупреждая его вопрос, сказал спокойно:

– Шуметь не нужно. Человек безумный, как мне кажется.

Солнце напекло ему голову, он нёс чепуху. Не о чем говорить.

– Что с ним сделали? – прервал король.

– Наверное, заключили в тюрьму, как безумного, – равнодушно прибавил Гуниады.

Больше уже ничего нельзя было узнать. Несомненно, венгерские паны дали себе слово, что всем будут повторять то же самое. О судьбе человека никто не знал, старались убрать значение и вес этого события. Однако король этим не дал себя успокоить, но его требования сбывали нейтральными ответами. Все в этот день старались отвести внимание от этого инцидента и стереть воспоминание о нём. Однако же по королю было заметно, что им снова овладело беспокойство.

Грегор из Санока, который не присутствовал при случившемся, узнал о нём только от одного из Тарновских. Он сразу же пошёл на разведку, но Палочи, на которого он больше других рассчитывал, не нашёл. Когда он уже к вечеру появился, его лицо было пасмурным.

От вопросов магистра он сначала отделывался, как от других, объясняя инцидент безумием и стараясь им пренебрегать.

Но Грегора из Санока провести было нелегко.

– Лгите перед королём, что хотите, – сказал он, – даже я готов вам в этом помочь, но для себя хочу знать правду.

– Когда, по-видимому, никто тут её уже не знает, – прошептал после настояний Палочи. – Этот человек был действительно подкуплен слугой Елизаветы, потому что та, что украла корону для ребёнка, могла ради него и на убийство отважиться… или лгал для получения награды.

– Всё-таки в конце концов под угрозой наказания признается, – сказал Грегор.

Палочи махнул рукой и сказал тихо:

– Я там не был… Его брали на пытки! Брали! Клещами его рвали, обжигали…

Он докончил только многозначительным движением.

– Он жив? – спросил Грегор.

– Его приказали разорвать, – произнёс Палочи ещё осторожней и, поднимая глаза, добавил:

– Кто их знает! Может, те, кто боялись, что он их выдаст, ускорили смерть.

– Значит, нам ещё отовсюду окружает опасность! – ломая руки, в отчаянии выкрикнул Грегор. – О! Этот бедный наш юноша, зачем он полез в это осиное гнездо!

Палочи вздрогнул.

– Не говорите этого, не говорите! Я зря проболтался…

Тут нужна была строгость, поэтому подлого злоумышленника наказали. И никому не простим. Ваш господин слишком добрый, но мы за него должны быть жестокими. Пусть и этот человек и воспоминание о нём пройдут.

Палочи ничего уже больше не хотел рассказать. Это событие также никаких дальнейших последствий не имело. От короля скрыли судьбу, которая постигла виновника или безумца, имени которого даже сами не ведали. Поскольку издевались над ним с такой яростью, с такой запальчивостью, что, почти не допрашивая, лишили его жизни.

Таким образом, навеки было покрыто тайной это мнимое покушение на жизнь короля, а догадка тех, которые предполагали, что подосланного убийцу задушили, чтобы отвратить от королевы позор деяния, может, была не без основания. Среди тех, кто клялся Владиславу в верности и служил ему, значительнейшая часть тайно была расположена к вдове.

Наконец настал тот торжественный день, когда на юную голову польского короля должны были надеть корону святого Шчепана. Всё, что окружало Владислава в Пеште, направилось в Белгород. Там сначала в присутствии Ячков и польских панов показали разбитую шкатулку со сломанными печатями, из которой старой Коттанерин была украдена корона.

В ней оказался скипетр, держава и тот двойной крест, который в 1000 году папа разрешил носить перед королём Венгрии, когда отдавал ему корону, предназначенную для Болеслава Польского.

В небольшом белгородском костёле едва могли поместиться виднейшие паны, сановники и духовенство. Толпы обложили его вокруг. Архиепископ Дионисий совершал обряд.

Одежды, в которые облачили короля, стоящего перед алтарём, были те же, которые сохранили с тысячного года, от старости дырявые и выцветшие, но самой своей старостью освящённые.

После богослужения и обряда, в котором участвовал Збигнев Олесницкий, Владислава из костёла в полном королевском облачении проводили к могиле Гейзы и Аделаиды.

Все старые обычаи были сохранены. Суд первым на башне костёла Св. Мартина взмахнул в воздухе обнажённым мечом на четыре стороны света; это означало, что он готов защищать государство от всякого нападения.

Великолепный пир, турниры и игры среди всеобщей радости заключили этот памятный день.

Теперь Палочи действительно мог сказать приятелю, что всё закончилось. Владислав дал перед алтарём неразрывную от государства клятву, за которую должен был воевать. Был королём двух королевств, а епископ Збышек после окончании обряда, с волнением его приветствуя, сказал ему слова, которые запечетлелись в молодой душе как приговор и пророчество:

– Предсказание сбылось… Бог дал тебе власть! Твою голову дважды помазали. Перед тобой несли апостольский крест, ты стал Христовым рыцарем, защитником христианского мира на границе, которую высек языческий меч. Сражайся за веру во имя Отца и Сын, и Святого Духа…

– Amen! – шепнул король.

С того дня, когда он перешёл границу, вплоть до той великой минуты, определяющей его миссию, Владислав рос в глазах всех и чудесным образом взрослел. Это наиболее сильно ощущалось в сравнении с ровесниками, с которыми выехал из Польши, стоя на одной ступени и чувствуя себя их братом.

Сегодня и он, и они с каждым днём убеждались, что он перерос их головой и сердцем. Казалось, что он постоянно работает духом, чтобы отвечать этому великому предназначению христианского вождя, которое возложила на него судьба.

Он постоянно слышал вокруг этот призыв, этот вызов стать вождём, защитником. До конца в смирении и опасении он отказывался взять непосильное бремя, но когда однажды почувствовал, что приговор был необратимым, он старался дорасти до своего предназначения.

После этого дня поклонения и усталости, когда Грегор вошёл после всех приветствовать его и поздравить, нашёл его сломленного непомерным трудом, но со светлым лицом.

– Не поздравляйте меня, – сказал он, – но пожелайте мне, чтобы я был достоин того, что получил… освящённого креста и меча! Только теперь начинается моя жизнь, которая должна излучать добродетель и славу.

Он поднял руки вверх и закрыл ими лицо.

– Грегор, – сказал он доверчиво, – если бы ты был в моём сердце и знал, что в нём делалось в тот день, и что промелькнуло перед моими глазами! Я чувствовал, что в меня входила некая сила от этих одежд апостола, от этой короны святого, от этих молитв и песни. В моих глазах стояли слёзы… а за ними я видел нашу Польшу, которой я остался неверным.

– Чтобы служить делу Христа, – добавил также взволнованный Грегор, – Христа, которого и эта наша Польша является дочкой.

– Когда я её увижу! – вздохнул король. – Когда я узнаю, что делается с нею, матерью и Казимиром?

– Епископ возвращается в Краков, – сказал Грегор, успокаивая, – нужны также подкрепления из Польши, потому что турки стоят около Белгорода. Нас туда не отпускают.

Спустя несколько дней Владислав возвращался в Буду, куда на первый взгляд пришла хорошая новость, что королева Эльза, узнав о коронации, пришла в отчаяние, вся в слезах, проклиная вероломных венгров, уехала из Пресбурга в Австрию, отправившись под опеку императора Фридриха вместе с сыном.

Недальновидным могло показаться, что война закончена, или по крайней мере приостановлена, потому что Фридрих, этот «государь с маленьким сердцем», ища выгоду в опеке сироты, помогать ему не думал; но Эльза последнюю цепочку и кольцо готова была пожертвовать ради дела сына, а добровольцы, которых манила добыча, сходились под знамя Гискры, чтобы не оставлять Венгрию в покое.

VII

Достопочтенному пану, милостивейшему опекуну, отцу Винсенту из Божьей Ласки, архиепископу Гнезненскому, Грегор из Санока, нижайший слуга, желает здоровья и успехов.

Буда, 19 декабря 1442 года.

Милостивый господин и отец!

От возвращающегося из Кракова отца Клеменса, который имел счастье видеть вашу милость и с вами общаться, я получил поручение письменно донести о том, как мы тут живём, а тем более как живёт наш король, милейший пан; я спешу исполнить приказ вашей милости тем охотней, что этой исповедью сбрасываю как бы тяжесть и бремя с сердца, которые часто его угнетают.

Хотя здесь у нас немало своих, да и в чужих ассимилировавшихся нет недостатка, им не всё можно доверить, да и не стоит, потому что слово – это как лекарство, которое в то же время может быть ядом, когда дают не впору и не вполне здоровым людям.

Мы же здесь, достопочтенный отец, все, без исключения, больны и живём в настоящей горячке, и одному приходиться удивляться – что вот уже почти три года слабея, ещё живём.

Ваша милость, вы знаете их, наши первые приключения в Венгрии, как мы радостно спешили на готовый трон и открытое королевство, а нашли край серьёзно бунтующий, неуверенных друзей, тайных и явных врагов, ловушки и засеки на каждом шагу.

Если мы до сих пор удачно и к великой славе нашего пана вышли из этих засад, заслужив доброе имя у ближних и дальних, то это особенно благодаря Божьему промыслу и молитвам благочестивых. Поскольку нужно заметить, что мы приехали в эту страну не достаточно осведомлённые и у нашего короля ещё не было времени научиться искусству правления на опыте, что более эффективно.

О первых трудностях, какие мы тут пережили, мне нет надобности доносить, ибо они общеизвестны. Епископ Краковский, возвращаясь из Буды после коронации, самым лучшим образом отсчитался в том, что видел, пережил и в чём (pars magna fuit) принимал особенное участие.

Людям неглубокого ума казалось, что с этим столь торжественным венчанием нашего пана на царство апостольской короной святого Шчепана, всё счастливо закончилось. Епископ Краковский и воевода повезли эту новость королеве в Санок. Но только теперь здесь начались бесконечные стычки со сторонниками матери и сына, захват замков, привлечение всё новых отрядов из Чехии и Германии, всяких наёмников, которые для того надевают доспехи, чтобы удовлетворить жажду добычи и убийства.

Сколько наш король вытерпел в это время от постоянных измен, именно от тех, которым даровал жизнь и честь своей добротой, от Цели, от Гары, от других венгерских господ, того не хочу описывать, не могу. И как я должен был ехать в Польшу за подкреплением и просить их на съезде, о том вы, ваша милость, прекрасно знаете.

С одной стороны были отряды наёмников Елизаветы, с другой – турки на границе с Адрианополем, почти входящие внутрь страны и угрожающие своими жестокостями и наглостью; поэтому король должен был просить у Польши людей, чтобы справиться с двойным врагом.

А как в течение всего прошедшего времени наш пан, несмотря на молодой возраст, пылкость и людскую злобу, чудесно справился со своими монаршими обязанностями, этому тут все были свидетелями, единогласно не могли его нахвалить. Только в одном венгры, особенно воевода Гуниады, его упрекали – что излишней снисходительностью придаёт смелость врагам.

Но к строгости его не могла склонить даже собственная безопасность, потому что взял себе девиз, что самая дорогая привилегия монарха – сострадание.

Мы видели его и видим, насколько только можно, всепрощающим, а нам не случалось его видеть требующим наказания. Эта доброта короля, хотя приобрела ему много сердец, однако не смогла подавить войну и склонить королеву-вдову к переговорам, многократно предпринимаемым.

Находясь постоянно при короле и часто будучи поверенным его мыслей, я самым лучшим образом могу свидетельствовать, как его мучило и мучает то, что венгры поставили его в такую крайность, что весь мир, даже святой отец Евгений IV и западные монархи Европы видят в нём узурпатора короны, принадлежащей другому.

Почти кровавыми слезами ему пришлось оплакивать, что дал склонить себя принять корону, которую ему навязали силой, а с нею вместе покрыли клеветой. Он стократно с радостью бы от неё отрёкся и вернулся в Польшу, но его тут связали клятвой, и он должен защищать не только Венгрию, но всё христианство, для которых она как бы ворота для иноверцев.

Поэтому на страже этих ворот, на верхушке которых воткнули крест Христов, должен стоять этот великий духом, хоть молодой возрастом, наш государь.

Битв с турками, которые с одной стороны победно вёл храбрый вождь Гуниады, с другой – наши польские добровольцы, описывать не буду.

Ваша милость осведомлены, как тяжело задет костел и весь христианский мир этим конфликтом, который святого отца папу Евгения IV поссорил с Византийским Собором и склонил к выбору Феликса V, из-за чего верховная власть над церковью стала двоякой в то время, когда она всей своей силой должна была обратиться против иноверцев.

Мы тут, в Венгрии, не разбирая этого спора, хотя Краковская академия встала на сторону недавно выбранного Феликса V, остались верными прежнему господину. Также с обеих сторон к нашему королю и императору были отправлены посольства с целью примирения и заключения мира, чтобы тем эффективней ударить по туркам всей силой.

От Феликса V был выслан епископ Тридентский, патриарх Аквилейский, князь Александр Мазовецкий, родной дядя нашего короля; не без умысла, что связанный с ним кровными узами, он может эффективней повлиять на его ум.

Со стороны Евгения IV выбор посла был не менее метким и удачным, поскольку он пал на давно в Польше известного и знакомого с делами и нашими людьми его преподобие епископа Сабиньского и кардинала Юлиана Цезарини. Тем, кому оба посла были известны ближе и кто их видел на императорском дворе, легко мог заранее предвидеть, за кем из них будет победа.

Не умаляя ни авторитета, ни других качеств кардинала Александра, его ни в коей мере нельзя было сравнить с епископом Сабиньским. Всё, чего не хватало Аквилейскому патриарху, Цезарини имеет в наивысшей степени. Хорошее знание людей и дел, смекалка и несравненная живость ума, неутомимое трудолюбие, необычайный дар красноречия, наконец очень необходимая в подобных делах смелость и вера в собственную силу.

Уже на императорском дворе было замечено, что патриарх Аквилейский шёл тропой Цезарини, сам неуверенный в своей дороге, что позволяло предвидеть, что мужу такой сообразительности, смелости и великой проницательности поддаться не может.

Венгры тоже как стояли раньше на стороне Евгения IV, так решили быть ему верными.

Можно сказать, что прибытие епископа Сабиньского в Буду и к нашему королю и в нас влило новую жизнь.

Мы уже усомнились в возможности мира и переговоров с королевой Елизаветой, а война с нею тормозила войну с турками.

Прибыв сюда, Цезарини сразу вдохновил нас надеждой, почти той уверенностью, что королева-вдова должна помириться с нашим паном, будучи принуждена к тому полным истощением казны и потерей надежды, что император Фридрих будет полезен ей и сыну. Правда, он забрал сироту и его корону, но вместе с тем захватил австрийский удел, переходящий к нему, и доходы с него, а королеве отказал во всяческом подкреплении.

Приехав сюда в июне, кардинал Цезарини не потратил ни минуты, призывая к миру и согласию. В нашем пане он нашёл к ним такое расположение, что лучшего пожелать не мог. Ибо со своего вступления на трон король Владислав не отдыхал, призывая только к миру с вдовой Елизаветой. Насколько ему из-за возраста был отвратителен и неуместен брак, настолько какое-либо соглашение с уступкой части своих прав было желанным. Стоящие ближе к нему, чем другие, как домочадцы, мы можем очень подробно об этом свидетельствовать.

Поэтому тут зерно упало на почву хорошо приготовленную и плодородную. Я присутствовал, когда епископ Сабиньский первый раз открыл это желание, на что король ему ответил:

“Никто этого не желает горячей, чем я, но также и меньше на это надеется. Я неоднократно посылал к королеве в Пресбург и Яврин, предлагая готовность ко всяким уступкам, королева всегда их отталкивала. С венгерскими панами это дело было провести трудней, потому что не многие из них хотели мира, опасаясь его по разным причинам, а самый сильный в то время Гуниады решительно и отчётливо объявил, что он против всякого согласия, которое может принести ущерб королевству”.

Однако Цезарини это не оттолкнуло и с тех пор начались его путешествия в Яврин, где пребывала королева, приготовления её более длительной жизни на дворе.

Кардинал не без основания верил в силу своего слова, хотя мало людей на свете, которые одарены так же, как он. Я в жизни не встречал мужей, что бы ловчее, всегда внешне входя в мысли того, с кем имели дело, постепенно умели его вывести на то поле, на котором хотели его видеть. Хотя свидетелем переговоров я не был, заключая из того, как они проходили с другими, думаю, что кардинал и королеву старался привести к поставленной цели.

Если у него это не так быстро и не так легко получилось, нужно приписать это материнскому чувству, возмущённой гордости, женскому упрямству и нескольколетней борьбе, которая оправдывала надежду на дальнейшее её продолжение.

Часто кардинал оставался в Яврине по несколько недель, возвращаясь в Буду ни с чем, но с непоколебимым умом, никогда не теряя надежды. С королём же ему не нужно было говорить о мире, там у него была иная цель и столь же легкодостижимая, как первая. Он пытался склонить Владислава встать во главе христианского войска, чтобы сломить турецкую мощь.

Поэтому обещания денежной поддержки от папы, объявление крестового похода, отправление на помощь флота, привлечение подкреплений из Германии, Италии и более дальних государств – всё это было повторено. Но чтобы стать во главе всей этой мощи, сперва нужно было обезопасить Венгрию, с королевой и императором заключить многолетний мир или перемирие. Этого хотел король и венгры, а кардинал видел необходимость.

Таким образом, к этому были направлены все усилия.

Цезарини прежде всего рассчитывал на то, что, находясь в Яврине, у него будет возможность тщательнейшим образом убедиться, как всевозможные запасы и средства приобретения денежной помощи исчерпались.

Всё строилось на этом обнищании королевы Елизаветы.

Однако же доведённая до крайности вдова, видя, как нужен мир, не только Владиславу, но всему свету, ставила тяжёлые условия и с достоинством, даже честью нашего пана не хотела пойти на мировую.

Настаивая на том, что её сын был наследником королевства, она требовала, чтобы Владислав отказался от королевского титула и прав, связывающих с ним, правил же королевством от имени её сына вплоть до достижения им совершеннолетия, то есть до пятнадцати лет.

По правде говоря, за понесённые расходы королева предлагала землю Спискую и сумму в Шлёнске, а если бы её сын умер преждевременно, преемником его она признавала Владислава, и обеих своих дочек обещала отдать двум братьям (младшую – Казимиру) в супруги; но эти условия не могли быть приняты и с возмущением были отклонены венгерскими панами.

Таким образом, всякая их деятельность, торжественная коронация в Белгороде и, как они говорили, всякие их права, были обращены в ничто и выставлены на посмешище.

Но всё разбивалось именно о то, что королева не хотела им признать право выбора короля, считая трон наследственным, когда они настаивали на свободе выбора монарха. Поэтому после нескольких поездок кардинала в Буду и Яврин всё, казалось, колеблется.

И, правда, для любого другого посредника уже было бы не только неопределённым, но потерянным. Только быстроту ума и непомерную выдержку кардинала следовало отблагодарить за то, что всё сразу не сорвалось на пустых словах. Хотя судьба потом сделала иначе; что было предназначено.

Эти пустые переговоры протянулись до декабря месяца.

Здесь в справедливую похвалу нашему пану можно сказать, что он показал терпение и хладнокровие, совсем необычные для своего возраста.

Монархов юного возраста нам непривычно видеть такими послушными к приговорам судьбы, такими мягкими в невзгодах, такими милосердными к людям, которые на них наступают и настаивают.

Ибо, восхищаясь великим талантом обращаться с каждым, нельзя отрицать то, что кардинал своей настойчивостью, уговорами, аргументами держал короля несколько месяцев, так сказать, в осаде. Могу смело сказать, что пока он был в Яврине, мы были спокойны, а зачастую только тогда свободно вздыхали, когда он нас покидал, переставал настаивать и терзать. Но тогда его заменял декан Ласоцкий; я был почитателем знаний, серьёзности и его большого ума, но, тем не менее должен признать, что часто королю и нам из-за своей настойчивости он казался невыносимым. Потому что не было ни дня, ни часа, за столом и разговорами, чтобы мы не слышали одну и ту же песнь, как мир был желателен для церкви, христианства и страны, и славы нашего пана.

Если кардинал нам не пел этого гимна, тянул об этом песню декан Ласоцкий. На что мы отвечали благочестивым хором: «Дай Бог!» А когда потом доходило до разговора с венгерскими панами, они возмущались и кричали, что, хотя мир им желателен, они его с позором для себя и с уменьшением границ государства заключать не могут.

Наконец прибыл в декабре уже смягчивший королеву кардинал, очень обрадованный тем, что привёз. Он объявил, что королева была готова лично встретиться с Владиславом в Яврине и вести переговоры о мире напрямую с ним.

Издалека это, возможно, казалось мелочью, всё-таки было большой победой, одержанной над умом королевы. Ибо нужно знать, какие у нас были доказательства того, что королева раньше горела ненавистью и самым горячим желанием мести против нашего государя, и не только пустить его на глаза, но имени его при ней не позволяла упоминать без оскорбительных добавлений.

Поэтому не обошлось без слёз, без великих усилий, без унижения, после чего её гордый ум и переполненное горечью сердце позволили себя склонить к этим уступкам. Некоторые из венгерских панов так же испугались какой-нибудь засады и предательства, как королева Эльза, которая (как оказалось позже), ожидая прибытия Владислава, заранее посадила в замке значительное число чехов и австрийцев.

Сначала венгерские паны не хотели отпускать короля в Яврин, несмотря на гарантию кардинала и его заверения. Говорили, что от королевы, которая уже не один раз покушалась на жизнь Владислава и посылала к нему убийц, всего можно ожидать.

Но так решил сам король, муж всегда большого сердца и такого благородства, что никого в неблагородстве заподозрить не мог. Он заранее объявил, что не боится, не может показать страха, что доверяет королеве и с маленьким отрядом пойдёт в такой же безопасности, как в собственный дом. Тщетно его старались переубедить, железной волей он настаивал на своём, а сколько бы раз он её не объявлял, венгры знали, что сломить её не даст.

Неисчерпаемой доброты, всегда готовый простить, как отец, щедрый и расточительный, король имел в себе то, что, когда зачерпнул собственную мысль из сердца, никому не позволял её отнять у себя. Поэтому и в этот раз отъезд в Яврин был делом решённым, на что венгры смотрели косо.

Также к свите короля назначили преимущественно польский двор. Двое молодых Тарновских, двое Завишей, также несколько из старшин, декан Ласоцкий, потому что этот никогда не уступал, когда шла речь о более важных делах, наконец и тот, кто пишет эти слова, как капеллан и исповедник был присоединён к кортежу.

Кардинал Цезарини сопровождал нас как заложник, поручитель и посредник, и как был рад, что довёл нас до этой встречи, выразить трудно. Наверняка король, наш государь, тоже ехал не без волнения, и его молодое лицо об этом свидетельствовало. Несколько лет воюя с королевой, зная её как непримиримого врага, в конце концов ехать к ней было жертвой, которую только такой хитрый муж, как кардинал, мог выхлопотать. Это была жертва для церкви и дела всего христианства.

Королевский отряд, достаточно многочисленный для его достоинства, был, однако, слишком маленьким, чтобы вызвать какое-либо опасение. Когда подняли решётку, мы увидели в замке рыцарский двор Эльзы и господ, которые ей служили, довольно пышно наряженных и вооружённых. Дело явно было в том, чтобы не показать бедность перед чужими.

Нас всех с королём кардинал вёл по лестнице к верхней зале замка. Там нас ждала королева Эльза, которую Владислав никогда не видел, и они встретились первый раз. Я, что видел её некогда издалека в путешествии из Праги в Знаймы рядом с отцом Сигизмундом, тогда молодую, свежую и красивую, с трудом мог узнать в преждевременно увядшей женщине, постаревшей, с восковой кожей, похудевшей и выражающей всей физиономией такое страдание, что даже в сердце врага пробудила бы милосердие к себе. Несмотря на это, в ней было величие императорской дочки и остатки красоты.

Когда король Владислав вошёл в залу и, отдав поклон, робко к ней приблизился, королева, всмотревшись сначала в его лицо, которое выражало доброту, точно склонённая к нему внутренним волнением, подала ему обе руки.

Это первое приветствие прошло довольно молча, но успешно, а кардинал, взяв за двоих голос, сблизил их ловкой речью, к которой был готов. Это повлияло на взаимоотношения лиц, принадлежащих к обоим дворам, которые смотрели друг на друга недоверчиво и строго, а позже сразу стали дружелюбней друг к другу относиться.

В тот день, как я думаю, ни до каких переговоров не дошло, едва дошло до взаимного сближения и понимания. Принимали нас без роскоши, но так, как подобало королеве, и ни в чём недостатка не было, а с размещением в замке проблем не было. Нам отдали целое крыло, и хотя кардинал гарантировал безопасность, всё же польская королевская стража ночь напролёт, сменяясь, бдила. Мы заметили, что и чехи тоже стояли на часах и не спали.

В последующие дни, поскольку переговоры не прошли быстро и легко, какой-нибудь из этих излишних мер предосторожности с обеих сторон пренебрегали, всегда, однако, нужно было охранять короля.

Преодолев первое опасение при встрече с королевой, как бы она не мучила его излишними упрёками, Владислав вернул свободу ума, и, так как желал показать, кем был в действительности, так, думаю, и сделал это. Лицо королевы, в первый день хмурое и мрачное, постепенно прояснилось. На нём можно было увидеть и прочесть, что исход переговоров обещал быть удачным. В последний день, когда назавтра объявили отъезд, в явринском костёле прочитали во всеуслышание на венгерском, польском и немецком языках заключённый договор.

Король преподнёс в подарок Елизавете несколько соболевых шуб, привезённых из Польши, и получил от неё несколько выносливых коней. Ещё прежде, чем нам сообщили условия, мы все заметили, что королева с почти материнским доверием вела себя с нашим государем, а на её губах появилась улыбка, только печальная.

На Масленицу король пригласил Елизавету в Буду, которая обещала ему там быть. Об условиям мира говорить не хочу, потому что, как окажется позже, и она, и всё, что мы с помощью кардинала с великим усилием тут сотворили, удивительным Божьим приговором обратиться в ничто.

В последний вечер король мне доверчиво объявил, что королева Елизавета проявила к нему доброту и с полным доверием обещала, что уступит венгерский трон, соединив его со своей старшей дочкой, что будет любить его как сына, во всём поддерживать и помогать ему не перестанет, лишь бы он старался из рук Фридриха, короля Римского, какими-либо средствами вернуть её сына и его корону, а вместе с ним наследственное Австрийское княжество, которое тот захватил.

Когда наступило время уезжать, король, королева, кардинал, все мы были в самом лучшем расположении духа, радуясь, что подписали мирное соглашение, и обещали себе от него прекрасное будущее.

Я, который так давно имею честь и счастье оставаться при особе короля, должен признаться, что давно таким весёлым, таким радостным, таким оживлённым его не видел. Я упрекал себя в том, что удивительным внутренним расположением чувствовал грусть и беспокойство, как если бы именно в эти минуты предвкушал какое-то разочарование и новую катастрофу.

По просьбе королевы декан Ласоцкий, из нашего двора, который при составлении мирного договора был правой рукой кардинала, остался в Яврине. Все в хорошем настроении возвращались в Буду, кроме меня, который ехал назад более грустным, чем когда ехали в Яврин. Это происходило 14 декабря.

Пути Господни неисповедимы… Когда Цезарини радовался своей победе, а мы – окончанию войны, сначала мы столкнулись с тем, что, оставшиеся в Буде паны, услышав о выгодных условиях мира, сразу подняли голос против него. О том, чтобы наделить дочек Елизаветы приданым за счёт государства и оторвать хотя бы пядь земли от него, они и слышать не хотели.

Кардинал позволил им кричать и горлопанить, как обычно, ждал, что буря с громом пройдёт и умы успокоятся. Он льстил себе, что сможет их склонить. У него не было привычки в собрании, состоящим из множества голов, пытаться идти одному против всех, но, беря противников по одиночке, принуждать сменить мнение, и только тогда выступал, когда обратил большинство. И тут, несомненно, так бы обошёлся с другими, если бы Бог распорядился иначе.

Когда мы покидали Яврин и попрощались с королевой, мы все её видели уставшей, бледной и не слишком крепкой, но, впрочем, вполне здоровой и ни на какие недуги не жаловалась.

Через четыре дня вдруг сначала гонец из Яврина, потом сам декан Ласоцкий прискакали с той невероятной новостью, что королева Эльзя на третий день после нашего отъезда неожиданно умерла.

Описать вашей милости тот ужас и удивление, какие нас охватили, боль и скорбь короля, практически отчаяние кардинала Сабиньского, дело которого, несколькомесячный труд пропал напрасно, слабыми словами не смогу.

Причина такой внезапной смерти, известная одному Богу, по-видимому, останется навеки закрытой. Это было, возможно, приговором Провидения, но, думая по-человечески, могло также быть делом злодеев, которые надеются воспользоваться в свою пользу замешательством. Не хочу быть судьёй, потому что свидетелем не был, но императору Фридриху мир был не на руку, так же как завербованным чехам. Могли найтись такие, что хотели похоронить с Елизаветой и трактат, заключённый ею.

Ласоцкий рассказал о неслыханном замешательстве в Явринском замке, о плаче верных женщин у тела королевы.

Кардинал же, хоть умершую было ему жаль, время не терял. Он прекрасно видел, что на заключённый мир рассчитывать было нельзя, и что тут же должен был заново приступить к переговорам с императором Фридрихом, опекуном сына королевы, с которым было гораздо трудней достигнуть цели.

Поскольку император с самого начала настаивал на правах преемника и склонить его к полному согласию даже кардинал не надеялся, ограничиваяясь уже тем, чтобы обеспечить на несколько лет перемирие.

По правде говоря, епископу Сабиньскому никогда не было дел до интересов нашего пана, на первом месте для него было дело христианства, лишь бы сделать возможным поход против турок. Что последует после одержанных побед, о том он заранее не думал. Также не стоит ему приписывать злой умысел, что готов бы нами пожертвовать ради защиты креста.

По его побуждению туда уже однажды прибыло турецкое посольство, которое предлагало нам мир, по правде говоря, с тяжёлыми условиями, но когда о них можно было договариваться с греками, ушли ни с чем.

Цезарини постарался, чтобы их принимали с большим великолепием и военной пышностью. Турки и сопровождающие их греки, которые, отвергнув Бога, служат нехристям, удивлялись нам, но ничего не достигли.

Всё тут у нас звучит и слышится будущей войной. Торопит к ней Палеолог, жаждет её папа, призывает к ней, обещая помощь, весь христианский мир, да и наш молодой господин душой и сердцем её желает. Наконец ваш слуга, который посылает вам эти слова, тоже хочет войны и рад бы видеть её законченной, чтобы мы вместе с королём поспешили в помощь нашему королевству, на которую с одной стороны силезские негодяи нападают и грабят, с другой нападает татарин, правда, почти к нашему Львову подъезжает.

Бог знает, защитает ли нам когда-нибудь в будущем история то, что, забыв собственную родину, отказавшись от собственных дел, стали на рубежах сражаться за Христов крест.

А наш молодой государь, который, отказавшись от всяческих удовольствий своего возраста, одев доспехи, ждёт тут, скоро ли ему дадут знак идти в бой, и стоит послушный на этих часах Христова солдата, разве не заслуживает наивысшей славы?

Что с нами, изгнанниками, будет на службе против врагов креста и какова будет наша доля, если жив буду, не премину написать своим неумелым пером вашей милости, моему достойнейшему господину. Целую ноги вашей милости, поручая недостойного слугу вашим молитвам.

VIII

Грегор из Санока, как мы видим из этого письма, не покидал короля Владислава, хотя и на родине, и тут не играл при нём более важной роли, потому что скорее избегал её, чем к ней стремился.

Он был не создан для этих суетливых предприятий, в которых часто нужно льстить лицом и словом, скрывать правду, рассчитывать шаги и, как охотник за зверем, осторожно идти к цели.

Высоко ценя в кардинале-епископе Сабиньском и правой его руке, декане Ласоцком, это искусство, он охотно им уступал место и даже позволил одержать верх над умом Владислава.

Грегор из Санока любил юношу, на рассвет которого смотрел, и хотел, чтобы он был больше для родины, для Польши, чем для мира.

Но мог ли он противостоять людям, которые ему постоянно пророчили славу великих героев, называли будущим Александром и Цезарем, изображали ему славу, какой он хотел добиться, и распаляли горячее рыцарское сердце, не давая обратиться к собственной земле и семье.

Король всегда любил и ценил своего магистра, с радостью всё ему доверял, рад был при нём отдохнуть, но не скрывал, что от этого великого голоса, которого папа Евгений IV был переводчиком, он хочет услышать призыв стать вождём и защитником.

Росло в нём сердце героя, а Грегор, хоть со слезами на глазах, охлаждать его и противиться благородному порыву не смел.

Всех охватил пыл, который кардинал распространял вокруг себя, словно чувствуя вдохновение, ниспосланное Богом; вещим голосом он объявлял, что Владислав вырастит в первого героя своего времени.

Таким образом вдохновляемый каждый день король укрепился в своём рвении, окружающая его польская и венгерская молодёжь разделяла его чувства.

Неотступный товарищ, скарбник, писарь, ментор, посредник декан Ласоцкий верно вторил кардиналу.

Подкупленный этим же зрелищем, уже прославленный победитель, жадный до новых боёв и должностей, храбрый рыцарь и лучший вождь Ян Гуниады, сколько бы раз не приезжал в Буду, говорил о битвах с неверными и о возможности вернуть себе завоевания, изгнать их из Европы.

Казалось, нужно было только начать войну, идти и победить. Кардинал Цезарини также предложил пойти с крестом в руке и появиться на поле боя. Отовсюду обещали подкрепления, обещали деньги, но эти вооружённые пилигримы из Германии, из Италии, из других краёв, о которых много говорили, прибывали в очень маленьком количестве, да и то оборванные, плохо вооружённые проходимцы, которые больше нигде не могли найти себе места и хлеба.

Годы, которые прожил там почти бездеятельный Грегор из Санока, которого иногда посылали в Польшу, а король звал обратно, и почти его не покидал, обогатили опытом, научили его позновать людей, но не подняли ни на ступень выше и не изменили положения.

Он выучил венгерский язык так, как прежде вполне освоился с немецким; он нашёл много друзей, никого из тех, что у него были, не потерял, и остался любознательным зрителем того, что вокруг завязывалось, путалось и готовилось на будущее.

Кардинал Цезарини высоко ценил его учёность, латынь, удивлялся способности к языкам, потому что из путешествия в Италию Грегор привёз знакомство с итальянской речью, но, не найдя в нём такого послушного инструмента, какой был ему необходим, вовсе его ни в чём не использовал.

В мнениях они также часто разнились. У кардинала Цезарини была только одна цель перед глазами, дорог, чтобы дойти до неё, он не выбирал, для неё многим готов был пожертвовать, а что именно Грегор ему считал за зло, то же считал за зло себе и молодому пану.

Поэтому с Грегором он развлекался приятной беседой, но в важных делах закрывался с Ласоцким и совещался, посылал его, им прислуживался.

Он также был неординарным человеком и не случайно любимцем епископа Збышка, который оставил его тут на своём месте. Эрудированный, сообразительный, в работе неутомимый, воздержанной жизни, железного здоровья, всегда одинаково готовый сесть на коня и за перо, и от обоих получить пользу, как надлежало, декан был любимцем кардинала, который не колебался обещать ему самое прекрасное будущее.

Поэт и певец, Грегор из Санока совсем не подходил для дел, требующих хитрости, громко утверждая, что простую дорогу всегда считал самой короткой и лучшей.

Поэтому им немного пренебрегали, а он равнодушно и слегка иронично поглядывал на суетливых людей.

После долгой беготни возле императора Фридриха, этого господина «с маленьким сердцем», который собственные интересы всегда ставил перед другими, неутомимому кардиналу удалось заключить уже не мир, а двухлетнее перемирие, и то на невыгодных условиях.

Это была скорей видимая, чем реальная гарантия от гражданской войны, потому что наёмные чехи с Гискрой оставались в тылу. Но нетерпение было так велико, так раздражено ожиданием, что ни король, ни Гуниады не колебались сразу же, несмотря на позднюю пору и наступающую осень, в ноябре выступить в поле.

Всё было готово, так что, когда кардинал вернулся, в Буде закипело… и потянулись полки. Владислав был несказанно счастлив.

В тот вечер, когда пришла новость, он поздоровался с Грегором, как обычно, вызванным для вечерних молитв, криком:

– Наконец идём! Идём!

Глаза его пылали, он весь дрожал.

– Вы так холодны, – добавил он с упрёком, – как будто вам моя слава не дорога.

Магистр воздел руки.

– Мой король, – воскликнул он, – ты так обо мне думаешь?

– Простите, мой дорогой, – сказал Владислав, – у тебя нет этого воинственного духа… я чувствую, что призван сражаться. Всё так складывается, чтобы я верил в руку Проведения и его предопределение. Оно мне приказывает и толкает.

Хватит нас в поле, слава Богу, сорок тысяч солдат, которые лёгко справятся с двойной турецкой силой! Сам Гуниады собрал двадцать пять, у нас есть чехи на папском жалованье, у нас есть добровольцы, у нас есть крестоносцы из Германии и Франции, Сербии и Валахии.

– И что лучше всего, – прибавил Грегор, – поляки, которые за вас, наш король, готовы пролить последнюю каплю крови.

– Победа будет за нами! – крикнул король с огромным восторгом. – А вы, мой магистр, латинским виршем расскажете потомкам о наших деяниях, не правда ли?

– В таком случае, ваше величество, – добавил Грегор, – если придётся их воспеть, разрешите наблюдать…

– Как! Вы хотите быть с нами? – прибавил радостно король.

– Если кардинал Цезарини не поколеблется вас сопровождать, как же я, ваш раздатчик милостыни и исповедник, могу покинуть своего пана?

Итак, Грегор из Санока тоже завербовался в этот крестовый поход и вместе с другими надел на грудь крест.

Кроме него, кроме молодого двора и неотступных товарищей, с королём шли польские паны: подканцлер Пётр из Шекоцин, Пётр Наленч из Шамотул, Павел из Сиенна Войницкий, Ян из Тарнова, Николай из Хронстова, Николай Рожиц из Закрова, Хинка Топорчик из Балиц, Михал Ласоцкий, Станислав из Плешова и много, много других. Всё самое храброе рыцарство, один вид которого мог внушить неприятелю страх.

В экспедиции охотное участие приняли первейшие венгры. Менее броско презентовали себя наёмные полки, но те так разделились, чтобы не быть на глазах.

Рядом с королём, предшествуемый распятьем, ехал с крестом в руке кардинал Цезарини, который очень рассчитывал на себя, чтобы разогревать войско и не допускать, чтобы оно остыло, пока не нанесёт врагу смертельного удара.

После торжественного выхода из Буды, с криками, песнями, колокольным звоном и молитвами в костёлах, отряд двигался в таком душевном порыве, с таким огненным пылом, что, если бы в эти первые минуты столкнулись с врагом, смели бы его до конца, как буря.

Необычайно быстро преодолев Дунай, войско набросилось на стены Софии. Крепость не могла ему сопротивляться, развалилась в прах, а наёмные солдаты храбро бросились грабить.

Всех оживлял тот дух, который исходил от молодого короля. Он первый утром садился на коня, ложился спать последним, словно некая лихорадка его пожирала. Кардинал также ему остыть не давал, в нём был равно боевой дух. Ничто не могло сопротивляться победоносным отрядам, а каждая битва добавляла мужества.

Турки устраивали засады, нападали со стороны, поджидали в оврагах, редко выходил на битву более значительный их отряд.

3 ноября после множества победных битв последовала кровавая и счастливая битва под Ниссой.

Захватили ворота Трояна, овраги Ссулу-Дербент. Турки уже не осмеливались выйти в поле, но окружали проходы, скрывались за скалами, засыпали стрелами с горных вершин.

Почти накануне Рождества среди этих вершин, покрытых снегом, на дорогах, стеклянных ото льда, расположилась армия на короткий отдых. Победный поход, постоянные небольшие стычки, которые не давали времени подумать и отдохнуть, удерживали всё войско в этом состоянии рыцарского ража, который ослеплял взгляд на последствия и не давал видеть опасность.

В тот день, когда разбили на ночь лагерь в долине среди белых гор, ветер с которых дул снегом и морозом, король вошёл в бедную палатку, чтобы, если не снять, то хотя бы ослабить доспехи на плечах.

Старшие из его товарищей, кони которых по дороге пали, увидев нехватку провизии, грядущую зиму, закрытые овраги, в глубине которых засели турки, первыми начали требовать возвращения. Далее продвигаться было невозможно…

Но кардинал Цезарини, который сам был готов жить сухим хлебом и растопленным снегом, стремился вперёд и о возвращении говорить не давал.

Исхудавший Грегор из Санока грел руки у маленького, с трудом разожжённого костра, в жалком шатре, который качал ветер и в который залетал снег, когда подошёл подканцлер Пётр из Шекоцин.

Он не снял с себя ни доспехов, ни шлема, держал в руке несколько стрел, которые воткнулись в его кольчугу, а одна из них слегка ранила в плечо.

Это был один из храбрейших рыцарей и один из самых заботливых о короле.

– Слава Иисусу Христу, магистр Грегор, – сказал он сидящему, который даже не взглянул на гостя. – Завтра будет предпраздничный день, по-видимому, рыбы не поедим…

– Лишь бы хлеб был, – вздохнул Грегор.

– Не все его, наверное, получат, – ответил подканцлер, – один кардинал живёт словом Божьим и огнём святыни, но мы, недостойные грешники, вскоре погибнем, если не от неприятельских стрел, то от мороза и голода, Богу на славу, но кому на пользу, не знаю.

Грегор улыбнулся, поправил огонёк, который тушил ветер.

– Магистр, пора бы нам уж подумать, если не о себе, то о короле, – добавил Пётр из Шекоцин. – У вас панское доверие. Итальянец, святой человек, но ни слова, ни страны не знает и войны не понимает. Побед, благодаря Провидению, мы одержали достаточно, вытворяли чудеса… Турки нас окружают, голод нам досаждает, зима на носу… не выйдет отсюда наша нога!

– Действительно, панское ухо для меня доступно, – сказал Грегор, – но как сдержать победителя? Он не видит и не хочет видеть опасность, а если бы даже её почувствовал, одно слово кардинала толкнёт его дальше.

– Ради Бога, магистр, – прервал подканцлер, – короля и его славу нужно спасать. Мы победили, но, желая сверх силы, мы потеряем плоды. Скажите ему…

– Я? – ответил Грегор. – Он не послушает меня. Сходите вы все, кто дал доказательства храбрости и выдержки, у вас больше прав говорить, чем у меня.

– Пойдёмте и вы с нами, – воскликнул подканцлер, – король в своём шатре и уже готовится к завтрашней стычке, которая неминуемо нас ждёт, потому что мы окружены. Пойдёмте.

Чуть поколебавшись, Грегор встал, поправил на себе кожух и, вздыхая, пошёл за подканцлером.

В чистом поле, в снежную метель, накрывшись епанчами, стояли неподалёку и тихо совещались главные польские рыцари: Ян из Бобрка, Пётр Наленч, Павел из Сиенна и другие. Они потихоньку, но весьма оживлённо беседовали, когда Пётр из Щекоцин подошёл с Грегором.

– Пойдёмте к королю, – сказал, подходя, подканцлер.

В нескольких шагах была палатка Владислава, сделанная из простого войлока, маленькая и тесная. В ней слабо горел свет, а через открываемый ежеминутно проход была видна толпа народа. Палатку наполняла молодёжь.

Тем временем челядь у жалкого огонька разогревала замёрзшее вино и остатки окостеневшего от мороза мяса.

Владислав стоял посередине, сняв с головы шлем, с распущенными волосами, со сверкающими глазами, с сияющим лицом. Он, Тарновские, Завиши вели оживлённый разговор.

Кардинал находился в другой палатке на молитве.

Когда старшина показалась у входа, младшие расступились, король, увидев, что их входит такая толпа, слегка нахмурился.

Подканцлер снял шишак и заговорил:

– Мы пришли к вашему величеству, – сказал он, – с долгом верных слуг. Мы сначала шли, не обращая ни на что внимания, но дальше, пожалуй, кости сложить придёться. Войску не хватает провизии, лошади падают, мороз сковывает.

Нас окружают турки, а зима и снег добивают. Милостивый пане, мы готовы умереть, но вам, молодому и предназначенного для великих побед и дел, мы не можем позволить тут напрасно погибнуть… Мы были победителями, но пора возвращаться, пора…

Все стали вторить подканцлеру.

Король вздрогнул от нетерпения.

– Ради Бога! – воскликнул он. – Возвращаться, возвращаться, когда мы на пороге победы?

– Этого порога мы не переступим, – сказал подканцлер, – люди мрут как мухи. Не перед турком отступим, а перед морозом и снегом, перед голодом!

Бормотание и несколько голосов подтвердили слова Петра. Король был явно расстроен. Затем сбоку поднялась стенка и в палатку вошёл кардинал; на нём была шуба из соболя. Его бледное лицо выражало ужас, глаза беспокойно бегали.

Король, словно взывая о помощи, взглянул на него.

Цезарини уже поднимал руки.

– Вы говорите о возвращении, воскликнул он, – сейчас, в эти минуты, когда… шаг дальше и эти гордецы в тревоге убегут перед нами… Вы хотите сорвать с головы вашего короля лавры победителя.

– Ваше преподобие, – заговорил Павел из Сиенна, – разве вы не видели, как мы, что делается с войском? Мы все тут умираем от голода и холода. Половина коней пала, в каждом лагере мы оставляем трупы, не от стрел неприятеля, но от болезни и усилия. Нужно пожалеть этих людей.

Цезарини молчал, опустив голову.

– Напрасные страхи, – шепнул он тихо, – Божья опека над нами. Провидение не даст погибнуть солдатам Христовым.

Среди рыцарства послышался ропот.

– Ваше преподобие, извольте за нас молиться, но об армии позвольте думать нам, потому что это наше дело, – сказал немного язвительно подканцлер. – Мы дали докозательство, что мужества нам не занимать, мы не от страха хотим отступить, а по принуждению…

Затем король, который слушал смущённый и грустный, вытянул к ним руки.

– Пётр, – сказал он подканцлеру, – я прошу тебя и вас, завтра предпраздничный день… завтра… только разрешите…

Я знаю и чувствую, что будет великая победоносная битва.

Потом, – добавил он с печальным вздохом, – если решит военный совет, мы пойдём в Буду!

Все молчали, подканцлер поклонился.

– Пусть будет ваша воля, – сказал он спокойно, – но послезавтра, не позже, мы должны возвращаться, если хоть часть войска, ваша милость, хотите домой привести.

Все тут же вышли из тесной палатки, в которой остались король, кардинал, молодёжь в стороне, а у входа Грегор из Санока. Кардинал измерил его недоверчивым взглядом, словно чувствовал в нём противника.

– Наши рыцари устали, – прервал молчание Цезарини, – это надлежит им простить, но они в самом деле выбрали плохую минуту потребовать возвращения. Мы потеряем плод всей экспедиции!

– Я боюсь, – сказал смело Грегор из Санока, – я боюсь, как бы из-за плода дерево не рухнуло. Есть предел человеческим силам… и мы до него дошли. Состояние войска ужасное, угрожает смерть. Ещё мгновение и наша гибель неизбежна.

Турок нас воевать не заставляет, зима для него лучший союзник. Битвы не даёт, потому что знает, что мы ляжем и без неё.

Король слушал словно устыдившись. Цезарини молча отвернулся.

– Это рыцарство, – прибавил Грегор, – показало столько мужества, что ему можно верить, когда говорит non plus ultra. Оно готово погибнуть, но короля мы обязаны спасти.

Кардинал шикнул.

– Мы все подвержены равной опасности. Почему мы её не ощущаем?

– Святой пыл вашего преподобия, – сказал магистр, – не даёт вам разглядеть земные дела.

– Завтрашний день решит, – вставил горячо король. – Уверенная победа… Она поднимет войско и придаст ему сил.

Цезарини воздел руки к небу.

– Тот, рождение которого в вифлеемских яслях мы будем позлезавтра радостно отмечать, наш Господь и вождь, позаботится о нас.

Король, словно хотел прервать неприятный ему уже разговор, тут же спросил Грегора из Санока о Збигневе Росперском, которого в этот день ранили в паховую область, и он должен был поехать на телеге в лагерь, потому что потерял много крови.

Грегор отвечал, что рану перевязали и кровь остановили, но Росперский нуждался в отдыхе.

Потом челядь принесла размороженное вино, чёрствый хлеб и скромный паёк, к которому, несмотря на усталость, едва прикоснулись, потому что день был пятничный.

Уже поздно ночью, кто мог, лёг ненадолго передохнуть, сняв только доспехи. Едва начало светать, в лагере всё пришло в движение. Часовые на окружающих горах заметили тьму неверных, которые, выбрав себе место над армией, собиралось засыпать её стрелами. Были слышны крики, визг, дикие призывы. Король, уже надев доспехи, нетерпеливо вскочил на коня и рвался командовать своими. Стягивали отряды, складывали палатки, собирались командиры, поднимали хоругви. Одним из первых Цезарини сидел на коне, собираясь следовать за королём, но Владислав, который выехал с молодёжью вперёд, просил его, чтобы остался в лагере.

В начале дня не с одной стороны, но вокруг закипел страшный бой. Казалось, что турки чувствовали, что врага сам поход и победы утомили. Смело бежали с гор и яростно бились.

Но звучала уже «Богородица», польские полки с королём бросились на неверных, а перед их железным отрядом кучки дикарей разбегались.

Грегор из Санока стоял за кардиналом, который, не слезая с коня, молился и благословлял. Он смотрел на своего короля, которого унесла лошадь, и он исчез с глаз среди суетящейся и кричащей толпы. Турецкие стрелы сыпались как град и издалека был слышен звон доспехов от них.

Вдалеке слышались две маленькие пушки, которые были с королём, поставленные сбоку, заряженные мелкими ядрами, которые засыпали в неё, и их грохот разносился по горам. Там, куда попадал их выстрел, сброд разбегался. Следом за ним скакали всадники. Но едва разогнали одну группу, спускалась с гор другая, словно в их недрах залегли бесчисленные толпы.

Наступил великий, белый день, но с ним вместе сорвалась снежная метель, которая облаками вылетала из оврагов и накрывала сражающихся. Всё войско с неимоверным рвением сражалось с неверными. При телегах и обозе мало кто остался, потому что и слуги, разогревшись, бежали сражаться. Над тем снежным полем боя, будто один громкий крик, рычало тысячи голосов.

Наступил полдень. Из-за пролетающих облаков на мгновение показалось бледное солнце и исчезло.

Битва не прекращалась… Цезарини молился, высматривая короля, но его уже увидеть было невозможно. Со своей верной свитой он находился в первых рядах.

Уже после полудня пешком, потеряв коня, раненный в лицо, потому что неосторожно снял шлем, показался хромающий Ласоцкий.

К нему поспешил Грегор из Санока.

– Как дела у короля? – воскликнул он.

И кардинал к нему повернулся.

– У короля! – сказал Доленга. – В него вонзилось столько стрел; не знаю, не ранила ли его какая-нибудь, но я видел, как он мчался вперёд, разбивал и рубил нехристей. Подканцлер тщетно его сдерживал. Он не хотел уступить, хотя на эти горы взобраться за ними нельзя, эта саранча падает нам на шеи.

Цезарини побледнел. Наконец он сам разглядел опасность и его охватила тревога за короля.

– Возьмите моего коня, – сказал он, – и если у вас есть силы, поезжайте к королю, убедите его возвращаться.

Ему нужно уберечь себя для лучших времён.

Опускались сумерки, когда наконец, армия, которая чудом храбрости поднялась на первые возвышенности, нанеся туркам немало ударов, потому что ими были усеяны склоны, постепенно из-за одной ночи начало отступать.

Грегор из Санока ждал только короля, ещё более нетерпеливый Цезарини выехал ему навстречу. На горах можно было увидеть толпы убегающих турок, скрывающихся в ущельях, и лежащие штабилями на снежных равнинах трупы. Возвращающиеся полки тянули победную песнь, которую ветер, срываясь, разносил. Небеса обещали ночью безоблачное небо и мороз.

Звёзды, что в этот день в Польше объявляют праздничный ужин со старохристианской традицией преломления освящённого хлеба, тут светили возвращающимся с боя, изголодавшимся, раненым, уставшим, но разгорячённым победой.

Подканцлер и все те, что вчера требовали возвращения, в этот день творили чудеса, армия, за исключением наёмных папских солдат и иноземцев, не привыкших к холоду, окостеневших, билась геройски. Король возвращался, раненный в руку, поражённый множеством стрел, из которых только одна пробила его доспехи и кольчугу.

Эта незначительная рана, льющая из неё кровь радовали юношу. Он глядел на неё с гордостью, показывал её счастливый. Была это кровь, пролитая за веру.

Теперь он ехал с поднятым шлемом, смеясь и оживлённо разговаривая с Торновскими, так же, как когда-то в галереях Краковского замка они проказничали и дразнили друг друга.

Над их головами развевались продырявленные стрелами хоругви св. Вацлава, Георгия и королевская. Старые рыцари ехали серьёзные и задумчивые. У них было слово короля, что это была последняя битва… Дальше продвигаться было нельзя. Однако предвидели, что опьянение этим боем осложнит возвращение.

Подканцлер совещался со своими. Словно исполняя вчерашний приказ короля, решили готовиться сворачивать лагерь.

Владислав с радостным лицом поздоровался с Грегором, показывая ему свою рану, помятые доспехи и целый ворох стрел, который вёз оруженосец, вынув их из королевского снаряжения.

– Слава Богу, день у нас был добрый и счастливый! – воскликнул король, входя с Грегором в палатку.

– Милостивый пане, – сказал смело магистр, – Бог благословил ваше благочестивое оружие, но также это последний день боя. У нас в плену зять Амурата, пал Беглербей, Румелли, турков пало достаточно, обратили в пыль множество крепостей и замков, набрали столько знамён, что ими своды костёла в Буде можно будет завешать. Пора возвращаться!

Владислав грустно отвернулся. Цезарини, который уже, может, был научен опытом этого дня, молчал.

Вскоре подоспели венгерские вожди и польское начальство.

Все согласно настаивали, чтобы дальше этого ущелья Ислади не продвигаться. Больных людей, раненых коней было не счесть, часть повозок дальше уже не могла идти. Провизия была исчерпана. Возможно, с помощью Цезарини король хотел бы сломить препятствия и хотя бы с небольшой горсткой продвигаться вперёд, не мог идти против мнения всех. Поэтому на следующий день, в самое Рождество, после праздничных богослужений, устроенных в шатрах, в которые ломились рыцари, стали готовиться в дорогу.

Большое количество повозок, упряжи, доспехов, военного снаряжения должны были отдать в жертву огню, дабы не достались врагу. Раненых коней приказали добивать. Сложили гигантские костры, подожгли, и рыцарство окружило их, весело возле них согреваясь.

От той новости, что дали приказы сворачивать лагерь и возвращаться, во все сердца вступила храбрость.

Вчерашние воины, турки, засевшие в горах, взирали из-за них на эти приготовления, не понимая, что означали.

Король весь этот день отдыхал. Рану перевязали и залили бальзамом, который был с собой у Цезарини. Остатки запасов еды оставили в палатках для рыцарства, но эта трапеза на поле боя была поистине рыцарской и монашеской, и едва могла утолить донимающий голод.

На второй день праздника полки пришли в движение, не без осторожности выходя из ущелей, потому что можно было предвидеть, что турки будут выбегать из засад и проверять, устал ли неприятель, который отступал, не потерял ли мужества и силу.

Сразу на другой день неверные, собравшись в кучу, с громким криком бросилось на таборы и хвост колонны, полагая, что без труда справятся с уходящими уставшими воинами.

Сожжение телег, убийство лошадей, последняя кровавая битва позволяли догадываться, что войско чувствовало себя слабым. Едва король услышал дикий визг и знакомый шелест стрел, уже ничто его удержать не могло. Он, его молодёжь, польское командование, также другие полки повернулись к врагу с такой готовностью к бою и пылом, что турки смешались, увидев их, и начали отступать.

Владислав с юношеской смелостью пустился в погоню за ними и со своими пятьюстами поляками, составляющих его личную стражу, вбился клином в середину этого сброда.

Можно было опасаться, что его окружат, но эту хоругвь и этого победоносного отряда так боялись, что турки стали тесниться в ущелья и овраги и вскоре разбежались.

Подканцлер едва мог сдержать короля, схватив за уздечку его лошадь, а то дальше могла быть засада.

Так окончился этот первый победный поход, который имя Владислава разнёс широко по свету.

Турки, если были не полностью повержены, то напуганы.

Они потеряли множество людей, а потери их были бесконечно больше, чем потери христианского войска, потому что были хуже вооружены и воевали беспорядочно, не щадя себя, командиры их также не щадили.

То, что перечислил королю при приветствии Грегор: убийство Меглербея Румелии, захват в плен зятя Амурата Мохамеда Челеби, захваченные крепости и хоругви, добыча, – этого хватило, чтобы покрыть славой христианского вождя, юношу, на которого теперь весь свет возлагал самые большие надежды.

После победного столкновения с турками дальнейший поход был уже чередой побед, радостным и весёлым.

Кардинал выслал вперёд гонцов, отправили письма с объявлением, что возвращается покрытое лаврами войско. Прежде чем оно дойдёт до Буды, уже тут и там, куда дошла новость, собирались принимать короля и кардинала как триумфаторов.

Поляки, которые дали приличные доказательства храбрости, справедливо признавали за собой большую часть в этой победе, а ещё больше приписывали мужеству и рыцарскому духу молодого короля.

Этот пыл шёл от короля, его слово и пример согревали.

Это вызывало зависть венгров. Они ещё больше готовы были приписывать опыту, уму и командованию своего вождя Гуниады, и во время возвращения споры об этом велись немалые, хотя сам молодой король отдавал справедливость своему помощнику и заслуги у него не отнимал.

Гуниады, действительно, гораздо лучше зная и эти края, и турок, был незаменим, но начальство в бою везде оставалось при короле.

Конечно, и кардинал Цезарини тоже простирал права на триумф, для которого разогревал, хотя подкрепления, им приведённые, меньше других отличились на этой войне.

В течение этих нескольких дней войско должно было отдыхать в Белгороде, пока не соберутся рассеянные и отставшие отряды.

В Буде приготовили торжественный, праздничный приём победителей. Это был великий день, один из тех, что в памяти живых остаются навсегда и переходят к потомкам на страницах истории. Рыцарство нарядилось в праздничную одежду и доспехи, телеги с добычей и завоёванные хоругви шли за ним.

Король со смирением христианина, по старинной традиции, шёл пешым к костёлу Девы Марии, дабы там на алтарь сложить свои трофеи.

Духовенство, мещане, гильдии, хоругви при звоне колоколов выступили навстречу. Рядом с королём шёл с крестом Цезарини, соучастник и победитель. Народ приветствовал их ликованием, которое вскоре услышали даже на границах Европы.

Как Ягайлло в Вавеле повесил знамёна крестоносцев, так сын его повесил в костёле Девы Марии в Буде турецкие хоругви, кроме того, в память о своих храбрых товарищах по оружию, польских и венгерских, он приказал нарисовать двенадцать польских и венгерских гербов. Между ними повесили герб, покрытый кардинальской шляпой, в честь Цезарини и самых метких крестоносцев.

Грегор из Санока, немой свидетель этой экспедиции, возвращался из неё счастливый за своего пана, но, заранее предвидя, что это опьянит победителя, ослепит и привяжет короля к этому театру войны, на котором он добыл свои первые лавры.

Письма, которые он получал из Польши, приезжающие из неё поляки, новости, которые туда приносили, для магистра Грегора делали возвращение Владислава на родину срочным и неизбежным.

Но Польша и её дела вырисовывались и исчезали, оттенённые интересом христианства. Что значил этот возглас шляхты, собравшейся на совещание в Серадзе или Корчине, когда голос Евгения IV и Палеолога его заглушал.

На настояния магистра отвечали нетерпеливо, что епископа Збышека и великорядцев в Польше и Литве хватает, что Казимир заменит брата в Вильне. Тем временем кардинал Цезарини, которого желание воевать с турками, эта экспедиция больше укрепляли, чем беспокоили, мог со свойственной ему ловкостью нуждаться в этом триумфе как импульсе для новой борьбы.

В воспалённых умах повторялась одна мысль, проходила из уст в уста, становилась лозунгом:

– Теперь пришла минута, которая сломит турецкую мощь! На турок, на турок!

Каждый носил в груди уверенность в победе.

Если в таких несчастных условиях, зимой, с небольшой горсткой одержали столько побед, что говорить о том, когда со всей Европы придёт подмога, когда самое храброе рыцарство соберётся под хоругви молодого героя. Цезарини писал письма и рассылал, призывая…

Из своей тесной каморки смотрел на это и прислушивался ко всему магистр Грегор, а так как он здраво видел и холодно рассуждал, много прекрасных призраков, которые в глазах других сияли очарованием, ему виделись серо и грустно.

Часто по поводу этой войны он вступал в конфликт с деканом Ласоцким, которого кардинал полностью себе подчинил и перетащил на свою сторону.

Забыли, что Владислав был в то же время королём Польши.

Грегор, сколько раз оставался с ним один на один, считал своей обязанностью ему это напоминать. После такого тихого разговора с ним король тосковал снова, беспокоился, робко говорил кардиналу, что рад бы хоть на короткое время поехать на родину, которая требует его присутствия.

Кропотливо приготовленная почва этого дня наутро была опустошена, как бурей, Цезарини и ксендзем Ласоцким.

В конце концов догадались, что некое влияние тайно действовало и вело к этим переменам в расположении.

Весь этот день король был под впечатлением разговоров о войне и грёз о будущем гигантском походе, в который он хотел отправиться.

Загодя составляли планы. Ударить прямо на Адрианополь и язычников сбросить в море, уничтожить, искоренить. Ничто не могло сопротивляться силе креста, силе богатырского мужества. Он уже представлял хоругви с крестом, развевающимеся на верхушках башен, над которыми поднимался крест.

Владислав видел себя укротителем этой орды, которая угрожала Европе.

Всё исчезло с глаз в блеске этих прекрасных грёз, которыми кормил Цезарини. Вечером ещё разгорячённый король возвращался в свою спальню, где находил магистра Грегора с книжечкой молитв, со светлым лицом, спокойным и печальным. Тогда они всегда заводили разговор о Польше, о Литве, о том призыве и вытягивании рук к королю.

Из той Польши доходили голоса: «Мы тебе первыми дали корону, ты обязан нам защитой. Ты нас покинул…»

Грегор из Санока становился толмачём любви, тоски народа, его просьб и настойчивости. Владислав слушал и в душе пробуждалась неугасимая, но оттенённая привязанность к собственной земле. Он чувствовал, что туда звала его святая обязанность. Здесь его окружали шум, слава, лесть, но там руки вытягивала Польша, мать, брат, Литва и измученные провинции… мазовецкие князья, Литва, силезцы, нападения, стычки ждали короля.

Быстрей и глубже, чем все соучастники, может, видел Грегор из Санока… Литва стремилась отсоединиться от Польши с Казимиром, а в Польше тайные, скрытые заговоры готовили возвращение на трон Пястов.

Сам епископ Збышек, который внешне благоприятствовал Ягеллонам, не был свободен от некоторой симпатии к крови Пястов. Позже это объявилось конкретно, а очень точно поражает со страниц хроникёра (Длогуша), который был проникнут духом Олесницкого и разделял все его убеждения, служил делу.

Удаление Владислава, отчуждение его от Польши в минуту, когда Пясты приобретали там сторонников, способствовало этим тайным стремлениям. Но были они ещё такими скрытыми, заслонёнными и невидимыми, что их скорее можно было почувствовать, нежели увидеть.

Возобновлённые напоминания об обязанностях относительно Польши наконец произвели на Владислава сильное впечатление. Он откровенно сказал кардиналу, что с удовольствием поехал бы на родину. Цезарини испугался. Это грозило охолождением – кто знает? – может быть, полной переменой настроения.

Гуниады на место вождя не достаточно. Европа не знала его так хорошо, как короля, озарённого очарованием геройской молодости. Выпустить его из рук, с глаз – значило потерять его.

Само промедление казалось угрожающим. Перепуганный турок мог стянуть из Азии новые силы.

В королевских комнатах кардинал однажды встретился с избегающим его Грегором из Санока и поздоровался с тем раболепием, которое всегда вело у него некую борьбу и необходимость перетащить человека на свою сторону.

– Среди этого военного шума, – сказал ему с улыбкой кардинал, – вы, дорогой поэт, должно быть, чувствуете себя здесь слишком обременённым. Почитание муз нуждается в спокойствии.

– С этими богинями я попрощался, – ответил Грегор, – и служу Марсу вместе с вашим преподобием.

– Да, мы должны обо всём забыть, помня только эту святую войну, – добавил Цезарини.

И, мгновение помолчав, он многозначительно сказал:

– Король, который до сих пор энтузиазмом давал нам пример, с некоторого времени, кажется, скучает по Польше. Вы это заметили?

– Да, и считаю это правильным и естественным, – сказал Грегор. – Он уже дал доказательство, что готов к жертвам, но как король Польши имеет обязанности, которыми пренебрегать не может. Его связывает там присяга.

– Превыше всех стоит присяга Господнему кресту! – воскликнул горячо кардинал.

– Но обе друг с другом в согласии, – говорил спокойно магистр.

Нахмуренный и мрачный Цезарини, казалось, терял терпение.

– Я подозреваю, дорогой поэт, что это вы пробуждаете в короле эту несвоевременную тоску по родине.

– Я бы не стыдился этого и признал, если бы это было так, – сказал Грегор, – но молодой король не нуждается, чтобы ему напоминали о его обязанностях.

Затем Цезарини схватил его за руку.

– Дорогой отец, – воскликнул он, – всё на свете относительно, обязанности имеют иерархию и степень. Наивысшим нужно уметь жертвовать второстепенными. Не сомневаюсь в вашей любви к господину, но вы служите ему плохо, желая сделать его маленьким польским королём, когда мы хотим его видеть великим героем христианства. Польша будет хвалиться им перед народами.

Грегор из Санока склонил голову.

– Ваше преподобие, позвольте мне напомнить вам, что уже одна польская королева, Ядвига, пожертвовала собой ради костёла и окрестила Литву своей белой рукой!

– Костёл, верно, также её заслуги не забудет, – презрительно отчеканил кардинал. – Сегодня христианский мир оказывает вам ту честь, что вашего короля выбирает вождём, а вы…

– А мы? – прервал Грегор. – Склоняем головы. Но нам разрешено говорить, что делаем жертву.

Смягчившийся Цезарини вновь подвинулся к магистру и, фамильярно кладя ему руку на плечо, шепнул на ухо:

– Не балуйте мне короля, пожалуйста, не охлаждайте!

Грегор молча склонил голову, а кардинал, уже заметив кого-то, кто был ему нужен, удалился, приветствуя его милой удыбкой.

Ксендз Ласоцкий также уговаривал начальников польских рыцарей, которых беспокоили новости с родины.

Всё складывалось так, чтобы опьянить и не дать остыть.

Известие о победах Владислава, об этой первой экспедиции крестоносцев, увеличенное, может, расстоянием, дошло до всех дворов Европы.

Первым обрадовался ей папа Евгений IV и тут же отправил легата в Буду с поздравлением и благословением. Вёз он Владиславу в подарок драгоценный образ и освящённый меч против неверных.

На его стальной рукояти стояла надпись золочёными буквами под крестом:

In hog signo vinces

Приём легата был торжественным, публичным, объединённым с той показностью и роскошью, которые тут постоянно окружали Владислава. Все аудиенции в большой замковой зале в Буде происходили так, чтобы ослепить глаза чужеземцев. Рыцари выступали в позолоченных доспехах, в одеждах из пурпура и парчи, в перьях, с инкрустированными щитами, с блестящими от драгоценных камней поясами, в тяжёлых цепях, в шубах из соболя. Польские и венгерские костюмы соперничали. Духовенство тоже не уступало им в великолепии.

Так вскоре принимали послов королей Франции, Англии, Испании, Арагона, герцога Филиппа Бургундского, князей Медиолана и других итальянских владений, Венецианской, Флорентийской и Генуэзской республик. Костюмы и языки всего мира сбегались тут у трона Владислава, а послы привозили письма, разглашающие его славу, разогревающие к бою. Молодой победитель мог чувствовать себя гордым и пожелать пить из той чаши, из которой, кто однажды попробовал, будет вечно чувствовать жажду.

Кроме похвал и пожеланий, кое-кто из послов привозил обещание помощи, гарантировал подкрепление. Пустые слова, которые позже оказались обманчивыми.

Всех господ, приезжающих туда, Владислав должен был принимать не только с королевской роскошью, но по обычаям века дарить им подарки.

Это истощало казну, но пыл, какой царил на дворе, не позволял ни экономить, ни считаться. Святой отец обещал помочь золотом, другие монархи давали понять, что тоже чувствовали себя обязанными…

Среди этого энтузиазма кардинал Цезарини добился от короля, потому что чувствовал над ним большое преимущество, то, что полякам, вызывающим в Польшу, отвечали задержкой, а на день св. Ежи в Буде созвали большой съезд.

Имел он целью новый поход…

На этот день позвали Гискру, командира наёмников умершей королевы, и города, которые держали сторону сына покойного короля.

Молодой пан был всё тем же великодушным, рыцарским мужем большого сердца, что простил и освободил некогда графа Цели и Вл. Гару. Потому что, когда на съезде венгерские паны сговорились, чтобы Гискру и его соучастников бунта схватить, несмотря на охранные грамоты и гарантии, король, узнав об этом, тайно способствовал побегу Гискры, спасая жизнь ему и его товарищам.

Храброго на поле боя, его возмущала сама мысль об измене. Съезд принял общий призыв на войну, потому что казна была исчерпана до дна.

IX

В своей комнате в замке, потому что кардинал как можно реже отдалялся от короля, сидел за столом задумчивый Цезарини. Приближался вечер и комната, довольно тёмная днём, уже вся была покрыта мраком… но лицо итальянца заволокла ещё более густая темнота. При людях на этом лице, по которому вспышками проходили мимолётные впечатления, никогда нельзя было понять, какое чувство царило в душе.

Кардинал как зеркало отражал то, что его окружало; казалось, всё чувствует, но себя не выдал. Эта подвижная маска была загадкой как раз из-за того, что менялась каждую минуту. Такой её делал итальянский темперамент. Жизненный опыт покрывал непроницаемой заслонкой.

Но в те минуты, когда не было необходимости скрывать и обращать на себя внимание, мрачное, нахмуренное, сердитое лицо Цезарини говорило о великом страдании. Он машинально двигался, без мысли, словно им кровь метала, он вставал, садился, опирался и руки, то потирал, то заламывал, то тёр ими лицо и разбрасывал уже поредевшие волосы.

Время от времени он нетерпеливо поглядывал на дверь, словно кого-то ожидая, и вновь впадал в задумчивость, которая приводила в ещё большее раздражение. Боролся с собой…

На пороге появился декан Ласоцкий, тихо ступающий, мерными шагами, с таким же озабоченным лицом.

Эти два человека под впечатлением одних мыслей, под общим бременем, были непохожи друг на друга, как те два племени, кровь которых была в них.

У итальянца кровь была бурная, поляк с хладнокровием собирался к бою. Но итальянца бой должен был остудить и сделать рассудительным, когда поляк только на поле брани мог разгорячиться.

Эта разница немедленно проявилась. При виде декана Цезарини велел лицу молчать, а Ласоцкий невольно поддался неприятному впечатлению, которое с собой принёс.

– Да, – сказал он тихо кардиналу. – Увы! Это не подлежит сомнению… Ежи, деспот Расций, и Ян Гуниады без ведома короля, коварно, тайно вели переговоры с турками. Плод стольких усилий потерян… они заключили мир… это вынуждает короля заключить его. Условия… выгодные… Уступки, каких никогда нельзя было ожидать от Амурата.

Кардинал заломил руки.

– Несчастье! – воскликнул он, выражаясь популярно по-итальянски (accidente!), что в то же время есть родом проклятия.

Какое-то время он молчал.

– Идти напролом, – добавил он, – ничего не даст. Бороться в это время невозможно… Игра должна быть иной.

Ласоцкий смотрел и, казалось, ждёт объяснения, ещё плохо понимая.

– Высаженные из седла, – добавил Цезарини, – мы должны идти рядом с конём и ласкать его, пока не удасться на него сесть.

Он быстро поглядел на Ласоцкого, улыбнулся и прибавил, как обычно, когда что-то очень сильно чувствовал, по-итальянски:

– Chi va piano, va sano… e lontano, lontano. Мы должны согласиться на мир, даже одобрить его…

Он прервал и доложил с шёпотом, обеими руками делая движение, словно что-то ими разрывал:

– Этот мир пойдёт на кусочки!

– Лучше его не допустить, – сказал Ласоцкий также тихо.

– Невозможно, – прервал нетерпеливо кардинал. – Копали ямки под нами, мы попали в них… мы в свою очередь приведём землекопов.

Он положил на губы палец.

– Слушайте меня, мы не сопротивляемся миру, помогаем ему…

Он живо передёрнул плечами.

– Да, но экспедиция осуществится, и будет прекрасной, будет победной… даю голову на отсечение. Помните, мы за мир.

Кардинал два раза прошёлся по комнате, потягивая моццетту и поправляя на голове шапочку.

– Вы знаете условия? – спросил он. – Я догадываюсь о них. Деспоту турок, наверное, отдаёт завоёванные замки и города… а Гуниады?

– Гуниады отдаёт Ежи то, что из наделения Альберта и Владислава он имел в Венгрии.

– Паны помнили, что первая любовь – к себе! – рассмеялся кардинал. – Не удивляюсь деспоту, не понимаю воеводу. Гуниады! Это наш вождь и герой.

– Это тоже не его дела, а деспота. Он уговорил Гуниады, втянул, опутал, одурачил. Великий вождь поддался обману.

– Гуниады! – повторил кардинал.

– Для заключения мира с Амуратом деспот выбрал подходящую минуту, – говорил Ласоцкий.

– Да, поход, который мы против него готовили и который состоится, – сердито и с ударением сказал Цезарини, – нагнал на него страха. Деспот воспользовался.

– Кроме того, говорят, что Караман, сын татарского хана, с огромной толпой собирался идти на Натоли, – доложил Ласоцкий. – Пленение Челобея, понесённые поражения – всё это смягчило гордого противника.

– И Гуниады! И Гуниады дал себя обвести вокруг пальца! – вставил кардинал, и через мгновение добавил: – Разумеется, что и мы едем в Шегедын.

Он поглядел на декана, который лёгким кивком головы согласился на всё.

Быстро наступал вечер, в помещении становилось всё темнее… слуга принёс свет и вместе с ним, скорее вкатился, чем вошёл, полный мужчина огромного роста, лицо которого, восточного выдающегося типа, с чёрными большими глазами, отмечало больше хитрости, чем ума. Легко было угадать, что он считался очень хитрым и мудрым, но действительно ли его могли так называть, приходилось сомневаться. Обхождение очень смиренное и в то же время будто добродушное выдавало желание походить на просточка.

Был это грек, которого знали под именем Аркадиуша, служивший разным людям, а в данный момент деспоту Расцию.

Кардинал, великий знаток людей, давно его уже оценил и соответственно обходился с ним. Лицо Цезарини в предвидении того, что прибывший будет угадывать на нём мысли, приняло выражение равнодушного спокойствия.

Аркадиуш, после низкого поклона оглянувшись на Ласоцкого, вздохнул и, потирая руки, сказал:

– Я пришёл спросить ваше преподобие, потому что я ни о чём не знаю и беспокоюсь. Расходится весть, ложная, может, о мире. Не идёт ли к этому?

На лице кардинала не дрогнул ни один мускул.

– О мире? – повторил он. – Ничего не знаю. Откуда эта новость.

– Слух, – сказал Аркадиуш, – его якобы привёз гонец от воеводы Семиграда и деспота.

– А что о нём говорят? – спросил холодно, но с некоторой заинтересованностью Цезарини.

– Говорят, что, пользуясь расположением султана, который заплатил семьдесят тысяч дукатов за Челубея и много людей потерял… Гуниады и деспот склонили его согласиться на очень хорошие условия.

– Что же ты называешь хорошими условиями? – улыбаясь, спросил кардинал.

Аркадиуш внимательно посмотрел ему в глаза и, пожимая плечами, сказал:

– Говорят о хороших условиях, но я, я их не знаю. Но… разве король, господин наш милостивый, в котором горит такой пыл к бою, согласился бы на них?!

Цезарини пожал плечами, прикидываясь равнодушным. Он обратил всё в шутку.

– Кто знает? Если бы султан Амурат покинул Адрианополь и со всей своей ватагой вернулся в Азию…

Аркадиуш отвечал принуждённым смехом, но его глаза не сходили с кардинала.

– Ваше преподобие, – сказал он, – а что бы вы сказали о мире?

– Я, мой Аркадиуш, – ответил кардинал, – по призванию, как духовное лицо, человек мира. Всё зависит от того, чем его нужно купить.

– Этот слух до вас ещё не дошёл? – спросил грек.

– До сих пор ничего не знаю, – сказал Цезарини.

– Однако кажется, что какие-то письма пришли от Гуниады к здешним панам, – понижая голос, добавил доверчиво гость, который, не смея сесть, стоял в униженной позе. – Венгры достаточно хотят мира. Война всех утомила, казна исчерпалась… Короля вызывают в Польшу, возможно, он будет вынужден туда поехать, потому что в Польше беспорядки. Казна также исчерпана, потому что молодой господин разбрасывает по-королевски, а прежде чем города заплатят установленный налог…

Аркадиуш задержался, желая добиться какого-нибудь ответа от кардинала; но глаза у Цезарини были опущены, рукой он перебирал по столу и казался таким равнодушным, словно это дело его ничуть не интересовало. Грек, который решил его расспросить, не остановился на первой попытке.

– Вашему преподобию приписывают, что хотели новой экспедиции и разгрома турок. Что же будет, если дойдёт до мира? Смешался бы весь порядок и приготовления пошли в никуда. Жаль!

Спрошенный кардинал даже не посмотрел на грека, но, глядя на стену, ответил:

– Те, кто приписывает мне, что я желаю войны, не ошибаются… дитя моё. Я бы на самом деле предпочёл видеть турок, выбитыми из Европы… но даже заключённый мир никогда не вечен. Что теперь говорить о недостигнутом? Я ничего не знаю…

Обескураженный Аркадиуш вздохнул и обратился к Ласоцкому, который молча стоял вдалеке.

– Отец, – сказал он, – вы, кто всё знает, должно быть, уже об этом слышали?

– Я был занят экспедированием бумаг в Польшу, – отчеканил Ласоцкий, – никого не видел.

– Гонцы прибыли, потому что я их сам видел, – прибавил Аркадиуш.

– Значит, это незамедлительно выяснится, – закончил декан.

Разочарованному греку не оставалось уже ничего другого, кроме как сменить тему разговора. Он перевёл его на нейтральный предмет и, постоянно следя глазами за кардиналом и деканом, ничего не добившись от них, должен был уйти.

Цезарини в этот вечер, под предлогом болезни, не вышел в покои к королю. Не хотел даже показать излишнего любопытства, беспокойства и поспешности.

Новость о прибывших письмах разошлась уже по всему двору, а Цезарини не подал признака жизни. Ласоцкий слушал, ничего не говоря.

Одним из первых узнал о предполагаемом и наполовину уже заключённом сильным Гуниады перемирии Грегор из Санока.

Для него эта новость была очень благоприятной. Он боялся экспедиции против турок, на которую возлагали такие большие надежды… он с радостью бы увидел короля в Польше. Надежда на перемирие обрадовала его, боялся только влияния кардинала и жажды войны Владислава, и дрожал от беспокойства.

В этот день он раньше, чем обычно, пошёл в королевскую спальню, так хотел с ним увидиться. Короля там ещё не было, несмотря на то, что было время, когда король обычно ложился. Не скоро послышались его быстрые шаги и оживлённый разговор с сопровождающим его Гратусом Тарновским.

Король вошёл неспокойный и унылый. На пороге он попрощался с товарищем и, увидев Грегора, направился прямо к нему. Он был бледный и взволнованный.

– Ты знаешь! – воскликнул он. – Ты слышал! Гуниады заключил мир с турками.

Он заломил руки.

– Все наши самые прекрасные надежды брошены в грязь!

Никогда в другой раз не будет уже такой возможности уничтожить мощь нехристей! Стремления кардинала, усилия Палеолога, обещана помощь всех христианских государей. И воевода Семиградский, мой лучший вождь, этот настоящий герой ведёт нас к тому унизительному договору с этим жестоким разбойником. К трактатам с неверными! Стыд и позор!

Этот выкрик магистр выслушал спокойно и, дав королю остыть, медленно начал:

– Я в этом не вижу ничего такого для нас неудачного и, упаси Боже, позорного. Я бы скорее радовался такому концу, если условия мира выгодные.

– Любой мир теперь – погибель и позор! – прервал король. – Вся Европа обратила на нас глаза и на меня возлагает надежды. Могу ли я подвести ожидания и оказаться малодушным?

Грегор немного помолчал.

– Мой король, – сказал он, специально затягивая с ответом, – вы слишком порывисто это всё принимаете. Вся Европа кормит вас обещаниями, хвалебными письмами и лестью и за вашу кровь даёт красивые слова. Где же эта обещанная подмога и эти обещанные денежные субсидии? Прислали нам гостку бродяг, которых стыдно держать в лагере, и скрывать их было нужно. Поляки и венгры одни сражались. О немецких и итальянских крестоносцах нечего вспоминать… На будущую экспедицию не дадут больше.

– Ты ошибаешься, – прервал король.

– Дай Бог, чтобы ошибался, – сказал Грегор. – Нескольколетний мир дал бы время уладить польские дела, постепенно и сильно приготовиться к окончательному походу.

Гуниады – муж отважный, внимательный, осведомлённый о силе, с которой мы должны сражаться… Кардинал наверняка будет подстрекать к войне, я в своей совести советую мир и молюсь за вас… если он будет справедливый и достойный… не отталкивайте его.

Он сложил руки, в которых держал книжку с молитвами, и стоял так перед королём, глядя ему в глаза.

Владислав казался слегка взволнованным, но вскоре к нему вернулось настроение, с которым пришёл, тоска по славе, по войне, по тому рыцарскому ореолу, которого желал.

– Ты хорошо знаешь, – воскликнул он, – чем можешь меня сломить. Ты напоминаешь мне о Польше и о первом долге в отношении её. Ты видел сам, ты был свидетелем, что я хотел его исполнить, что хотел ехать, что решил…

– А кардинал это одним словом обратил в ничто! – вставил Грегор.

– Не кардинал! Все, все меня умоляли, чтобы я остался – ответил Владислав. – Эта экспедиция должна быть решающей и последней.

– Судьбы войны переменчивы, – сказал магистр грустно. – Самые большие надежды подводят. Если мир возможен, король…

Тут Грегор опустился на одно колено.

– Умоляю вас.

Владислав схватил его за плечи.

– Мой Грегор, дорогой отец, – сказал он. – Ты знаешь, я не завишу от себя. Всё-таки отец наш, Палеолог, королевы, князья требуют этого от меня. Это честь для меня и для всей Польши.

Грегор почувствовал, что в эти минуты настаивать было бы напрасно; он опустил голову, раскрыл книжку, начал искать вечерние молитвы. Король также не возобновил разовора, но было заметно, что брошенные Грегором слова не упали на твёрдую землю.

На следующее утро венгерские паны, которые получили письма от воеводы и деспота, после совещания торжественно и в большом количестве вошли к королю, требуя аудиенции. Кардинал заранее знал о том, что в Буде не было почти ни одного человека, который не радовался бы надежде на мир… миру, который хотела сама Турция!

Уже то, что они его желали и просили его, льстило гордости… а внутреннее состояние страны наказывало этим воспользоваться. Кардинал, в связи с таким единодушным требованием рассудив, что ни в ком не найдёт поддержки, кроме как в Ласоцком, сделал загадочную физиономию… показывал себя нейтрально.

Все знали, что он подстрекал к войне, что обманывал обещаниями выслать флот, который должен был охранять на море и не допустить, чтобы подкрепления из Азии прибыли к туркам; поэтому он не прикидывался, что изменил мнение (этому никто бы не поверил), он сделал вид сломленного, побеждённого и поддающегося преобладающей силе человека.

Король, увидев, что даже кардинал сопротивляться не думает, заколебался.

Венгерские паны, прибыв в большом числе, красноречиво и горячо выразили согласно своё мнение, чтобы мира не отвергать. Страна была изнурена, была голодной, измучена войной, а он славы имел досыта.

На это посольство, говорившее настойчиво, король не мог ответить иначе как согласным молчанием.

Канцлер и другие просили, чтобы Владислав немедля отправился в Шегедын, куда должны были прибыть турецкие послы. Они так склоняли к поспешности, так горячо требовали, что сопротивляться было невозможно. Кардинал, который до сих пор брал голос и готов был бороться с противниками, несомненно, посчитав их число, молчал. Его сумрачное лицо, искривлённое чуть ли не какой-то насмешливой улыбкой, стояло как немая угроза над собравшимися.

Предоставив венграм много объяснять, в чего польские паны не вмешивались, стоя в стороне, король вставил только:

– Помните, что турки славятся хитростью и коварством. Быть может, они нас обманывают надеждами мира, чтобы задержать наши военные приготовления. Если даже нам придётся ехать в Шегедын, то не иначе как отправив часть войска, которое у нас готово, чтобы стояло в поле и грозило им вторжением.

Кардинал первый раз сильно поддержал короля.

– Самая простая осторожность и разум советуют это, – сказал он. – Нужно ехать не раньше, чем выйдет войско. Если мир действительно должен быть, оно его очень деятельно поддержит.

Венгерские паны, увидев, что король ставил это как условие, поглядели друг на друга и согласились. В свою очередь король не противился путешествию в Шегедын.

На первый взгляд гораздо легче, чем ожидали, венгры, добившись того, что хотели, видя, что кардинал молчит и даже не пытается сопротивляться, не могли понять, как это случилось.

До сих пор Цезарини не проявлял такой умеренности.

Выходя с аудиенции от короля, один из хорошо знакомых Грегору магнатов, встретив его во дворе и зная, что магистр был с итальянцем не в лучших отношениях, смеясь, начал хвалиться одержанной победой.

– Ты знаешь, отец, произошло чудо! – крикнул он королевскому капеллану. – Кардинал изменился. Мы одержали неожиданную победу.

– Вы думаете? – прервал с иронией магистр. – Не радуйтесь заранее и не доверяйте. Этот человек, когда молчит, более опасен, чем в разговоре. Пока он тут проживает, верьте мне, он пан и он вас всех преодолеет, если не разумом, то хитростью.

– Но король едет в Шегедын! – воскликнул венгр.

– А мир ещё не заключён! – шепнул Грегор. – Скажу больше… если бы был заключён, я и этому не доверяю.

Магнат нахмурился, но, ударив рукой по сабле и выругавшись на своём языке, сказал:

– Один против всех? Ничего не сделает!

Так они разошлись.

Король, сломленный требованиями венгров, вынужденный трактовать о мире, опасался встречи наедине с Цезарини, оправданий и сожалений, которые не могли его обойти.

Когда после ухода панов, они вместе с ним вошли в ближайшую комнату, король был так смешан и унижен, что не смел глядеть на кардинала. Цезарини, который хорошо владел собой, в первый момент не показал ничего, кроме грустного смирения.

– Я падаю жертвой, – сказал он, – моей веры в венгров, но надеюсь, что сумею очиститься. Увы! Слишком опрометчиво, слишком поспешно я поручился, что мы выйдем в поле! Я уведомил об этом папу, герцога Бургундского, венецианцев и генуэзцев, которые спешат нам на помощь с флотами. Ужасное, позорное разочарование для меня, но я пожертвую его Богу! – добавил он покорно.

Король, проникнутый этой болью, старался его утешить.

– Ничего ещё не случилось, – сказал он, – ничего, может, не будет. Вы знаете мои чувства, знаете, что я готов… но…

Кардинал прервал, дав знак рукой, что может ему не говорить.

– Терпения… да, ваше величество, эту бурю нужно переждать, мы их не убедим. Сейчас мы молчим, смотрим, ждём.

Я стану жертвой, меня провозгласят лжецом и легкомысленным, но время это исправит, прояснит и очистит меня.

Кардинал сложил на груди обе руки, поднял глаза к небу, вздохнул и сделал такую гримасу, что казался настоящим мучеником.

Взволнованный король крепко обнял его.

Намеченная поездка в Шегедын не терпела задержки. Паны, опасаясь, как бы ей что-нибудь не помешало, сразу взялись за приготовления. Войскам дали приказ поспешно следовать к границе, двор приготовился к путешествию. Король сам просил Цезарини, чтобы не покидал его, кардинал также собирался его сопровождать. Польский двор, молодёжь, некоторые из панов, Грегор из Санока, декан Ласоцкий, все ехали за король.

В Шегедыне ждали венгры в очень большом количестве, все, которым было важно, чтобы мир действительно был заключён.

Это время, которое прошло с первых гонцов воеводы Семиградского до съезда в Шегедыне, кардинал использовал очень осторожно, но ловко. Публично он вовсе не выступал против трактатов. Когда его спрашивали, он только сожалел, что венгерские дела вынуждали к этому шагу, который мог быть в Европе, в мире сурово осуждён. Где заходил разговор о мире, начатый в присутствии более многочисленных свидетелей, Цезарини вовсе не принимал в нём участия. Покрывал себя многозначительным молчанием.

Наедине с польской и венгерской молодёжью он с сильной жалостью говорил, что у рыцарей вырывали славу, которой оно могло покрыть себя. Он горячо выступал, а так как его слово действовало на умы, к которым с удивительной ловкостью всегда применялось, они уходили от него более горячие, с горечью в душе, с неприязнью к начальству, которое дало себя деньгами и призрачными выгодами соблазнить к позорному шагу.

Действуя только тайно, Цезарини публично против переговоров ничего не делал… был бездеятельным свидетелем приготовлений к ним. Всех, а больше всего Грегора из Санока это поведение кардинала заставляло призадуматься.

Магистр Грегор вовсе не скрывал, что хотел для короля мира, и поддерживал его всякими силами. Ласоцкий был так же замкнут и молчалив, как тот, который им владел.

В молодом короле шла борьба. Магистр, располагающий его доверием, потому что не перед кем он так не открывал душу, как перед ним, лучше всех знал, что делалось в этой молодой, непокорной душе. Вечером он порой находил его на тихой молитве, со слезами на глазах.

Одного дня он сдавался необходимости, на другой возвращался к своим терзаниям и желаниям.

– На полдороге к цели… закрыли мне её! Сломали судьбу… такое прекрасное будущее навеки погублено.

– Мой король! – воскликнул Грегор. – Тебе нет двадцати лет… с татарами и турками ты сможешь сражаться в собственном государстве и прославиться. Этот мир – это перст Божий! Кардинал ослеплён… я не обвиняю его, потому что знаю, что он сам готов из жизни сделать жертву; но его расчёты ошибочны, вера в помощь легкомысленна, он слишком пренебрегает врагом.

Король непередаваемо страдал.

Несколько дней ожидали турецких послов. Уже было известно, что во главе посольства будет стоять грек, ренегат, о котором говорил Аркадиуш, отрицая знакомство с ним, якобы знал только понаслышке, но другие утверждали, что два земляка были в тайных отношениях.

О нём ходили слухи, как об очень хитром и ловком человеке. Отвращение заранее вызывало то, что, переходя на турецкую службу, он отрёкся ради неё от Бога и принял мусульманское вероисповедание.

Грек, навстречу которому вперёд выслали для безопасности маленький отряд, добавив Аркадиуша как переводчика, шествовал в сто коней, богато и великолепно наряженных и навьюченных. Десятка два янычар, ради пышности отряда, добавил ему султан.

Все жители Шегедына высыпали, чтобы поглядеть на этот въезд, который состоялся в молчании, но с великой торжественностью. Согласно обычаю, уже от границы, турок сопровождали, обеспечивая их провизией, назначая гостиницы, а в Шегедыне их ждали опустевшие дома и жирные бараны, которыми должны были подкрепиться.

Турки везли для короля дорогие подарки, несколько красивейших коней, материи, разные ткани и драгоценности.

На следующий день назначена была первая аудиенция.

Для грека Родокоса и тех, что должны были представиться с ним королю, заранее послали, по восточному обычаю, и у нас сохранённому, соболевые шубы, покрытые шёлком, и дорогие одежды, надев которые, они должны были справить посольство.

Молодой король принимал турок на троне, окружённый первейшими панами своего двора… во всём монаршем величием. Рядом с троном держали хоругвь, обнажённый большой меч, скиптр и панские атрибуты, стояли венгерские урядники.

Грек, одетый по-турецки, сверху в шубе, которую ему подарили, опустился перед королём на колени и кратко приветствовал Владислава. Он начал с того, что его государь готов заключить мир с соседом.

Родокос имел внешность непривлекательную, был чёрный, его глаза беспокойно бегали, движения имел дивные и компенсировал гордостью, чувствуя, что, должно быть, казался гнусным. Из его лица не много можно было вычитать, косой взгляд напоминал взгляд диких зверей, в устах было что-то плохое. Он попеременно унижался до избытка, потом словно припоминал, от кого и с чем прибыл, и заносчиво вырывался.

Только после этой большой аудиенции начались переговоры с назначенными венгерскими панами о мире. Турок так был склонен к миру, что почти без спора отдавал все завоёванные в Расции замки, часть Албании деспоту… хотел только оставить за собой Булгарию.

Присутствующий там деспот Расции Ежи, который больше других получил выгод от этого послушания турок, бросался на колени, умолял, заклинал, чтобы не оставляли такой счастливой возможности вернуть крепости и оборонительные замки, которые некогда вкусили много крови, а сейчас их можно было бесплатно вернуть. Венгерские паны также горячо настаивали на мире.

Кардинал смотрел издалека, слушал, хмурился, но против общего течения не мог выступить. Не хотел напрасно сопротивляться и быть побеждённым, а чувствовал, что не победит.

Кроме самого короля, который с грустью принимал эти условия, не в состоянии отрицать, что они были выгодные, кроме кардинала и декана, все, казалось, согласно радуются этому миру, который был заключён на десять лет.

Стоны и мольба деспота, который, помимо замков, хотел вернуть своих двоих сыновей, находящихся в руках Амурата, также очень способствовали ускорению переговоров.

Грек казался сверх всякого ожидания послушным, согласился на уже раньше оговорённые условия, новых требований не предъявлял.

На третий день Ласоцкий дал знать Цезарини, что мир был почти заключён. Кардинал побледнел, но не сказал ни слова. Он вошёл, как обычно, к королю и ни о чём его не спросил, не упрекал его.

Этот десятилетний трактат был с обеих сторон заверен клятвами, турками – на Коране, с нашей стороны – королём.

В ту минуту, когда о том была речь, сильно настаивая на том, чтобы клятва была как можно более торжественная и как можно сильней обязывающая, Родокос предложил, чтобы король поклялся на святыне у алтаря тем, что для христиан было самым святым.

Грек не без причины этого требовал, он хорошо знал, что рядом с королём были люди, которые хотели подстрекать его против трактата и уговорить нарушить клятву. Эту мысль подал ему Аркадиуш.

При первом упоминании об этом Грегор из Санока, который находился в помещении, весьма резко заговорил:

– Никогда на свете быть этого не может! – крикнул он. – Присяга на святыне у нас неслыханна, ни один обычай её не допускает и не освящает! Это была бы профанация! Вы не можете это разрешить.

Грек настаивал на своём.

Возмущённый магистр побежал прямо к королю, рядом с которым нашёл кардинала со сжатыми губами и сверкающими глазами.

Между Цезарини и Грегором из Санока в последние дни доходило до конфликтов и споров, часто в незначительных делах, словно Цезарини не мог справиться с неприязнью к этому человеку.

Когда магистр с изменившимся и гневным лицом вбежал в покои, кардинал смерил его грозным взглядом.

– Милостивый государь, – сказал Грегор с пылом, – Безбожный грек требует недостойной, неприемлимой вещи…

Он хочет клятвы на святыне. Это была бы профанация! Этого нельзя доспустить!

Владислав вскочил со стула, но, не отвечая, смотрел на кардинала, словно бросал ему вызов.

Цезарини сделал ироничную гримасу.

– Если подписываете мир и вынуждаете короля присягнуть ему, – сказал он, – почему он не может поклясться на святыне? Обычая этого нет, но и запрета нет. Та или иная присяга – не важно.

– Как это? – выкрикнул Грегор, с удивлением отступая. – И это говорите вы, ваше преподобие? Вы? Князь церкви? Вы допустили бы, чтобы ради земного дела использовали Бога и делали святыню инструментом?

– Мы присягаем на кресте и Евангелии, – ответил кардинал, – почему не на святыне?

– Никогда на свете мы это не допустим! – воскликнул Грегор.

– Повторяю вам, – вставил Цезарини, – что не вижу в этом ни профанации, ничего необычного… а эта присяга!

Он пренебрежительно махнул рукой.

– Еретикам и язычникам мы ни верности, ни клятв не обязаны сдерживать, – прибавил кардинал.

Грегор вздрогнул.

– И это было бы христианской наукой? – воскликнул он резко. – Наукой того Спасителя, который велел любить врага, а за зло платить добром, который в Евангелие от права любви никого не освобождает?

Цезарини с видом сочувствия поглядел на магистра Грегора, пожал плечами и повернул глаза в другую сторону.

Грегор подошёл к королю.

– Милостивый король, – сказал он серьёзно и с намащением, – хотя присутствующий здесь легат святого отца, кажется, был за эту неслыханную форму присяги, которую турок, а скорее хитрый грек, его посол, требует… я, как ваш старый слуга и страж совести, умоляю вас, не принимайте этого условия. Я был и есть за мир, – сказал он, – но купленный такой ценой… никогда!

Кардинал внимательно поглядел на короля.

Могло быть, что, поддерживая присягу на святыне, он хотел её предотвратить и уничтожить мир в те минуты, когда он уже был близок к подписанию. Догадался, что набожный Владислав пойдёт по совету магистра. Король открыто показал, что на эти требования согласиться не может.

– Не буду им присягать иначе, только согласно обычаю, – сказал он решительно, – не бойтесь, магистр… кощунством не запятнаю себя.

По губам Цезарини пробежала усмешка, он молча поглядел на Грегора, который ещё стоял.

– Я могу отнести этот ответ короля? – спросил он.

– Да. Скажите им, что если мне не доверяют, никакая клятва доверия не вызовет, – ответил Владислав.

Грегор победно поглядел на Цезарини, в лице которого было что-то насмешливое… и ушёл.

В покоях короля ждали потом разрешения этого спора о присяге довольно долго. Слегка раздражённый этой неопределённостью Цезарини отправил Ласоцкого на разведку.

Декан вернулся с новостью, что грек настаивал на своей присяге на святыне, но было очевидно, что он сдастся и от своего условия отступит, ограничиваясь крестом, Евангелием и алтарём.

Кардинал, услышав это, нахмурился, последняя надежда сорвать переговоры пропала.

На следующий день король присягнул на заключённом трактате по старой традиции, а турки обязались в течение восьми дней выдать замки.

X

Молчание, терпение, равнодушие, с какими кардинал Цезарини смотрел на заключение мира в Шегедыне, на странные провокации, когда речь шла о присяге, пренебрежение ею, для тех, кто, как Грегор из Санока, знал Цезарини, казались непонятными.

Он, кто был душой и пружиной экспедиции против турок, кто следил тут только за тем, чтобы крестовую войну против неверных сделать неумолимой и окончательной… в минуты подписания десятилетнего мира вёл себя так, точно в действительно не имел ни малейшей надежды склонить к войне. Ему ничего больше не оставалось, как возвратиться в Рим, потому что его пребывание на дворе короля Владислава было бесцельно.

Он совсем не говорил об отъезде, а в дороге в Буду, как в Шегедыне, сохранял то же равнодушие.

Грегор из Санока, который следил за каждым движением этой загадочной фигуры, убедился только, что при каждой возможности наедине с королём и теми, рыцарский характер которых знал, кардинал старался пробудить в них жалость, что этот мир отбирал у них лавры, славу, заслуги, обращал в ничто все их надежды.

Король также был печален и задумчив. В дороге во время одной стоянки, невзирая на то, что присутствовал Грегор, Цезарини начал жаловаться.

– В самом деле, – говорил он королю, – никогда турок не дал большего доказательства коварства и разума, чем теперь. Он хорошо чувствовал и знал, что против него собираются все силы христианства, что ему не справиться…

Поэтому он согласился на все условия, какие никогда иначе гордость язычника не позволила бы принять. Прошлая война, в которой вы, ваше величество, покрыли себя такой славой, научила его, чего ему ожидать от другого похода. За этот несчастный мир вы дорого заплатите. Не говорю о себе, что я обязался за вас в лице Европы, потому что выгляжу лгуном… ведь Христовы дети должны научиться ходить в оплёванных одеждах! Я вынесу это со смирением. Мне больше жаль вас, потому что у вас пальму из рук вырвали!

Король вздыхал.

Та же жалоба повторилась в Буде. В тот день кардинал говорил с такой горячностью, с таким волнением, что чуть ли не слёзы выжал из глаз молодого челвека.

– Отец мой, – вырвалось из уст Владислава, – не заставляйте моё сердце кровоточить. Сталось, я сложил присягу, присяга – священна!

Цезарини пожал плечами.

– Присяга неверным, врагам Христа, подхваченная, к которой склонили Гуниады и деспот! Что стоит такая присяга!

Ничего! Папа и я отпустили бы вам грех, если бы пришлось её нарушить…

Король побледнел и начал дрожать.

– Отец мой, – сказал воспитанный в уважении не только клятвы, но данного слова, молодой Ягеллончик, – вы бы, может, отпустили мне грех, но моя совесть – никогда!

На этот раз, не поддерживая своего мнения, Цезарини презрительно скривился и замолчал.

Вечером король повторил отрывок этого разговора Грегору из Санока, который, услышав это, задрожал и заломил руки.

– Мой король, – сказал он, – всякая присяга священна… Язычникам или верным её нужно сохранить. Кардинал возбуждён великой мыслью погубить врага Христова креста, но он ошибается. Пыл не даёт ему ясно увидеть правду. Ради Бога, не дайте отвести вас с правой дороги.

Тем временем едва король вернулся в Буду, этот на первый взгляд такой спокойный кардинал, который поначалу только жаловался, начал уже приносить не собственные сетования, но приходящие ото всюду письма и провокации к войне.

Первые пришедшие письма были от кардинала Францишка, титула св. Клемента, командующего папским флотом, с донесением, что его корабль вместе с флотом венецианцев и генуэзцов стоял в готовности выйти в море, чтобы перекрыть туркам проход к Анатолии и не пустить подкреплений.

В тех письмах, отправленных раньше, чем узнали о заключении мира, уговаривали короля, чтобы, согласно данному слову, поспешил в Румынию и начинал войну.

Насмешливо улыбающийся, ироничный кардинал прибыл к королю с этими письма и, бросая их на стол, выпалил тоном уже иным, чем раньше:

– Ни отец святой, ни республики, ни герцог Бургундский не знают, что мы заключили этот мир. Флоты готовы, Европа на нас рассчитывает. Какой позор! Какое унижение, какая опасность для дела христианства, которое вы забросили!

Испуганный король слушал.

– Мир вас связывает, но Европу не обязывает… она его знать не хочет. Святой отец сделал такие жертвы, кардинал Францишек ждёт, а мы тут… сложа руки.

– Вы видели необходимость, святой отец, – сказал король.

– Я видел не необходимость, а упорство деспота и Гуниады, – живо ответил Цезарини, – а теперь вижу ваше вероломство по отношению к папе. Вы обещали, но нарушили ваше слово.

Король с заломленными руками метнулся к Цезарини.

– Разве вы можете меня в этом упрекать? – крикнул он.

– Правда! Правда! – воскликнул кардинал, распаляясь. – Папе и христианским правителям вы дали обещание, слово рыцаря… а теперь… выставляете их на острие…

– Отец мой! Помилуйте! – сказал с мольбой король. – Вы видели моё поведение, я был вынужден…

– Значит, что же стоит ваша вынужденная присяга? – прервал торжествующе кардинал.

Владислав не мог на это ответить, но со сдавленной грудью, испуганный, грустный он вышел и закрылся в своей спальне.

Кардинал был снова, как раньше, разгорячён. Он не ограничился на этом обращении короля, понёс письмо кардинала к канцлеру, к польским панам, везде повторяя то же самое и пытаясь заранее приготовить к тому, что заключённый мир и сложенная присяга не имеют никакого значения.

Надо признть, что запальчивый кардинал умел красноречиво и убедительно поддержать своё дело. Перед венгерским канцлером он старался показать себя, что на весь народ падает позор за измену.

– Короля не обвиняют, – говорил он, – молоденький, неопытный, он мог поддаться обману и дать убедить себя.

Венгров ждёт позор за предательство Христа… на вас весь мир бросит вину, и справедливо! Вы в лице истории будете нести позор этого предприятие… Святой отец вам этого не простит!

Это первое письмо уже разволновало умы… многие из венгров и почти все поляки роптали против мира. Кардинал всё больше доказывал, что этот трактат не имел никакого веса, а присяга короля – значения.

Говорил громко, всем, и всё настойчивей повторяя, что готов взять нарушение клятвы на свою совесть и короля торжественно от неё освободить.

Это слово, едва сказанное, дошло до Грегора из Санока, который от возмущения и гнева впал в неистовство. Он начал также громко кричать, что никто, даже святой отец, от добровольно сложенной присяги избавить не может.

– Сам Господь Бог, – крикнул он в запале, – от того, что было совершено, не может освободить. Что стало, хорошо или плохо, то стало, и человек несёт последствия. Упаси Бог, чтобы кто-нибудь посмел уговаривать короля нарушить клятву!

Осквернить этим нашего чистого государя-героя! Никогда!

Впечатление ещё не остыло на лице кардинала, когда из Константинополя принесли письмо-мольбу от цезаря Иоанна Палеолога, который заклинал короля, чтобы не дал туркам обмануть себя, а шёл теперь с ними воевать, когда был назначен час их погибели, когда он мог нанести им смертельный удар.

Кардинал торжествовал, его лицо сияло. Он суетился горячей, чем когда-либо, не начиная с короля, но тайно налегая на значительнейших венгерских господ.

Он им доказывал, разговаривая лично с каждым из них, что подписанный мир был предательством, позором, а более ранние обещания эту присягу делали ничего не значащей.

Авторитет Цезарини, его речь, письма из Рима и Константинополя – всё это постепенно начинало действовать на более слабые умы и колебать их.

Рыцарство, жадное до славы, согретое тем, что папа, итальянские республики, герцог Бургундский, английские и и французские крестоносцы обещали помощь, стали громко жаловаться. Грегор из Санока остался практически один со своим нерушимым убеждением, что слово и мир надлежало сохранить.

Кардинал умел перетащить на свою сторону юношей, очень близко общающихся с королём Владиславом, двоих из Тарнова и Завишей.

Молодых было легко убедить. Через несколько дней Цезарини им внушил, что должны обращать короля и стараться приготовить его к войне… несмотря на присягу.

Об этой присяге он везде и постоянно отзывался с таким презрением, убеждая в том, что нарушение её брал на свою совесть, что был готов освободить от неё публично, что, наконец, большинство двора уже начало ею пренебрегать.

Эта потерянная экспедиция против турок казалась такой несомненной победой, что скорбь по ней мутила умы рыцарства.

Кардиналу осталось сломить только мужа, от которого зависело многое, храбрейшего вождя, правильного человека, ничем не запятнанного, рыцарского духа, – Гуниады. Заключённый с турками мир обеспечивал ему Болгарию. Он сам с деспотом приложил руку к его заключению, а без Гуниады война была невозможна. Кардинал позвал его на встречу не в Буду, а в маленькое отдельное поселение, в котором они должны были увидиться.

Семигродский воевода, вызванный письмом, в котором не было речи о цели совещания, обещал прибыть. Кардинал, не выдавая того, куда ехал и зачем, исчез из Буды.

Каким образом он сумел убедить и обратить человека, и склонить его к согласию нарушить заключённый трактат, осталось тайной. Из этой экспедиции кардинал вернулся радостный, с сияющим лицом и, представ на следующий день перед королём, начал приветствие с этих слов:

– Я мог бы поздравить ваше величество, если бы не знал, что новость, которую привезу, королевскую совесть, слишком сурово придерживающуюся буквы обязательств, не освободит от щепетильности. Через восемь дней турки обязались сдать замки. Уже прошло гораздо больше времени… они нарушили слово и мы также вольны его нарушить.

– Три замка турки отдали, – ответил король, – уведомляя, что остальные незамедлительно освободят… и выведут гарнизон.

– Не понимаю, почему ваше величество показываете им послушание, которого они, по правде говоря, вашему величеству не показали. Они не сдержали трактатов… стало быть, они разорваны.

Король беспокойно поглядел вокруг, изучая, какое это произведёт впечатление на присутствующих, и не отвечал ничего. При этих настаиваниях в душе своей он чувствовал сильное давление. Каждый вечер он терзался и жаловался Грегору из Санока, который с упорством непоколебимого убеждения старался его подкрепить, чтобы сохранял присягу.

На лицах придворных король ничего, кроме озабоченности, вычитать не мог. Никто не перечил тому, что Турция, строго говоря, трактата не сдержала.

Кардинал не настаивал. Он так хотел всё приготовить, чтобы в конце ему оставалось сломить щепетильность короля.

Он рассчитывал на его молодость, на своё красноречие и настойчивость.

В самой большой тайне он приказал Ласоцкому приготовить и написать акт, подкреплённый самой торжественной клятвой и печатями, по которому те, кто к нему присоединится, не обращая внимания ни на какие другие клятвы и обещания, обязались идти сражаться с турками и в этом сражении выдержать до конца.

Король ни о чём ещё не знал, когда уже на данном документе стояли имена и печати канцлера государства Шимона Розгона, нескольких епископов, воеводы Семигродского, почти всех высших урядников и венгерских сановников.

Кардинал сначала приманил их по одному на свою сторону, потом, собрав нескольких, их именами потянул остальных.

Время шло, в конце концов надлежало ударить на самого короля. Цезарини приготовился к этому и к борьбе с Грегором, но знал, что сломить его не сможет. Влияние скромного исповедника должно было отступить перед авторитетом отца церкви. Юноши, находящиеся при Владиславе, постепенно его приучала к той мысли, что война могла ещё состояться.

Но король до сих пор замыкал им рот клятвой.

Польские командиры, храбрые рыцари, как Ян из Рзешова, Павел из Грабова, Ендрей из Сиенна, Пётр из Латошина и многие другие отчасти из соображений Польши, в которую хотели затащить короля, отчасти из уважения к клятве, святость которой Грегор из Санока им каждый день прививал, стояли в стороне, и при любой возможности старались воинственный пыл Владислава сдержать.

Но как с одной стороны это было трудно, так как король ужасно страдал, что разочаровал папу и князей, которые ему доверяли, так с другой стороны было не менее трудно сломить уважение к клятве, данной торжественно перед алтарём.

В его молодом сердце и уме кипела страшная борьба, которая отражалась на лице, в речи, во всей жизни. Всё ему было не по вкусу, ходил беспокойный, молился чуть ли не со слезами… искал утешения и нигде найти его не мог.

Грегор из Санока с железным, несломимым упорством каждый день повторял: «Король, слово и клятву каждый должен сдержать, а кто стоит на видном месте, стократ больше должен, иначе подаст плохой пример».

С одной стороны постоянно слыша, что присяга была неважна, с другой – что ничто её нарушить не могло, Владислав не мог разрешить в себе это сомнение.

Так обстояли дела королевской совести, когда кардинал, имея уже за собой епископов, Гуниады и венгерских панов, появился у короля с многочисленным отрядом духовенства и панов, чтобы предпринять окончательный штурм.

Декан Ласоцкий, о котором нам не было нужды говорить, за несколько дней перед этим готовил Владислава. Сам он чувствовал, что что-то готовилось. Паны и духовенство, не выдавая себя, многозначительно молчали, когда речь была о мире.

Минута так была выбрана, что магистр Грегор, который с утра ушёл во францисканский монастырь, не мог помешать разговору. С кардиналом прибыли Шимон Козгон, канцлер государства, Пётр, епископ Чанадский, и палатин Вавринец, не считая декана.

Уже собрание этих лиц объявляло, что Цезарини принёс с собой важное дело, которое должно было тут решиться.

По участию кардинала легко было угадать, о чём шла речь.

Король, выходя, задрожал и побледнел. Он предчувствовал, что Цезарини захочет склонить его забыть присягу, но не догадался, что его товарищи уже обязались не уважать её.

С большой торжественностью и величием посланца главы Церкви кардинал приступил к речи. Он доказывал в ней, что не король и не венгерская корона нарушали трактат, но сами турки уже его нарушили и не сдержали. Добавлял, что авторитетом святого отца он освобождает и развязывает совесть, что война стала неизбежной, весь мир смотрит и ждёт её.

На конец речи он сохранил самый сильный аргумент и, указывая на канцлера, палатина, епископов, он развернул приготовленный акт, на котором висела также печать Гуниады.

Оставался один король, один Владислав, и судьбы христианства зависели от него. В его руках было всё будущее, его слово должно было его решить.

Когда кардинал это говорил, все глаза были обращены на короля, который стоял, смотрел на развёрнутую перед ним бумагу, на епископа, на кардинала, и губы его дрожали, а заговорить не мог. Вместо слов две большие слезы скатились на пергамент.

В зале долго царило молчание. Владислав стоял, положил руку на стеснённую грудь, задумался и наконец сказал дрожащим голосом:

– Нарушить присягу не позволяет моя совесть, но сложить корону, чтобы я не стоял помехой великому делу, я готов.

– А кто нам заменит такого героя, как вы? – спросил кардинал.

– Гуниады! – произнёс король.

– Великий вождь, но воевода Семигродский не заменит короля Польши и Венгрии! – сказал горячо Цезарини и поклонился так, что почти колено согнул перед королём.

Владислав быстро к нему нагнулся. Затем Цезарини повернулся за помощью к Розгону и другим епископам, и канцлер слегка неуверенным голосом начал повторять то, что раньше так красноречиво выкладывал.

Король слушал в молчании, не давая знака ни противоречия, ни согласия. Кардинал, который изучал это молодое, страдающее лицо, ждал, не сверкнёт ли на нём лучик. Он видел только всё более сильное беспокойство.

После епископов, которые все вторили Цезарини, с живостью и фамильярностью старого слуги, домочадца, советника заговорил Ласоцкий.

Из всех, может, речь декана, который лучше всех знал, как нужно убеждать молодого государя, произвела на него самое сильное впечатление.

Открылись уста, Владислав начал защищаться словами и аргументами Грегора из Санока. Ласоцкий их парировал, заслоняясь папским легатом, авторитетом святого отца…

Противостоять этому натиску король не мог. Очевидно, он уже чувствовал себя сломленным, оглядываясь, не придёт ли кто на помощь. Но все были против него.

Качающийся, уставший, Владислав упал на стул, опёрся на руку и, уже ничего не отвечая, неподвижно сидел.

Кто-нибудь другой, быть может, сжалился бы над его состоянием, но не кардинал Цезарини, который именно безоружностью и временным бессилием должен был воспользоваться.

Поэтому он наступал на короля, чтобы не оставлял их в неопределённости.

Владислав поглядел с мольбой, и ничего не отвечал. Молчание Цезарини расценил как согласие.

У Ласоцкого уже было приготовлено королевское письмо с датой этого дня (4 августа 1444), и он тут же начал громко его читать.

Цезарини победил.

Когда спустя несколько часов Грегор из Санока, вернувшись из монастыря, вошёл на дворы, его поразила перемена их внешнего вида. Юноши с криками и радостью, давно там не бывалой, бегали, точно уже готовились к какой-то экспедиции.

Амор из Тарнова заступил ему дорогу, поднимая вверх руку.

– Магистр! – воскликнул он. – Хорошая новость! Идём на турка! Война объявлена.

– Тебе почудилось? – ответил магистр.

Затем подбежал Гратус.

– Значит, вы не знаете, король и все паны приложили печати на акт, объявляющий войну. Идём на нехристей!

Не веря ушам своим, магистр побежал прямо к королю.

Это была именно та минута, когда Владислав, после несколькочасовой борьбы вернувшись в спальню, хотел просить у Бога прощения за то, что поддался насилию, упал на аналой перед распятием, дабы помолиться… над головой держал сложенные руки.

Так его нашёл Грогор из Санока… и сильная жалость охватила его сердце.

Он почувствовал, что если и была чья-то вина, она не падала на короля. Поэтому он не сказал ни слова, ни упрекнул, опустился с ним на молитву, но из его переполненной груди вырвалось рыдание и из глаз полились слёзы.

XI

Девятого ноября, накануне дня Св. Марцина, все силы, сопутствующие королю Владиславу в экспедиции против турок, стояли уже на равнине под Варной.

Вплоть до этого дня поход можно было назвать удачным и победным, равно как смелым; однако же, присмотревшись к собравшимся около шатра молодым Завишам, польским рыцарям, которые, отделившись от толпы, стояли там отдельной группой, потихоньку разговаривая, на их лицах трудно было разглядеть этот запал, охоту и оживление, которые приносит с собой победа.

Медленно опускался вечер, время от времени с моря срывался яростный ветер, потом вдруг пролетал по наполовине высохшей, наполовину болотистой равнине и бежал куда-то скрыться в ущельях гор.

Потом наступила могильная тишина, прерываемая только каким-то монотонным шумом и бормотанием, приходящим с моря.

Справа на более светлом небе чернели бесформенные бастионы и башни Варнского замка. Ещё дальше горизонт опоясывали синие горы, на фоне которых горели рассеянные зарева от турецких лагерей, которые были разбиты тут же поблизости.

Все глаза были беспокойно обращены к этому красному свету.

Ближе, в поле зрения, можно было увидеть огни польских, венгерских рот и подкреплений, среди таборов, которые их отчасти заслоняли. Вечер был холодный, по небу мчались чёрные разбитые тучи, то скапливаясь, то рассеиваясь вверх.

Сзади и справа королевского обоза блестели, отражая палевый свет небес, лиманы и приморские болота. Кое-где из-за низких палаток поднимались многочисленные головы верблюдов, которых приходилось отделять от коней. Был слышен то более громкий, то более тихий говор солдат, заглушаемый ржанием коней.

В голосе животных в эти минуты было что-то такое, как бы отчаянный крик о спасении, беспокойство и тревога. У слушающих солдат невольно пробегала дрожь. Они невзначай прощались.

Группа солдат, которая стояла у шатра, беседовала, но голоса и лица были печальны, речь вялая. Взгляд устремлялся к турецким огням. Все говорили медленно, задумчиво, точно не хотели, чтобы их подслушали. Неподалёку, у королевского шатра, большая надворная хоругвь то шелестела, раздуваемая ветром, то опадала на древко.

Кроме двоих молодых Завишей, сыновей Чёрного, которые шли отомстить неверным за героическую смерть отца, в группе стояли Ватробка, Ендрей из Сиенна, Пётр из Латошина, а тут же у повозки, распряжённой и поставленной под опеку шатра, который заслонял его от ветра, возле раненного в одной из прошлых стычек Яна из Рзешова стоял с грустно поникшей головой Грегор из Санока.

Старший из Завишей, удивительно красивый мужчина с рыцарской осанкой, один из всей группы имел более радостное лицо и другим добавлял надежды и гордости.

Все казались изнурёнными…

В одну из этих минут, когда прекратился ветер и над лагерем опустилась тишина, на сером небе показалась стая каких-то чёрных птиц и медленно пролетала над лагерем. Грегор из Санока поднял голову и по карканью, которое доходило до его ушей, узнал стаю зловещих воронов. Заметил их и Ян из Рзешова, который лежал раненый на повозке.

– Хо! Хо! – сказал он. – Умные птицы заранее спешат на завтрашнее поле боя. Плохой знак.

– Неизвестно, для кого, – прервал радостно издалека Завиша.

Молчали.

– Летящих с правой стороны воронов римляне не любили, – шепнул Грегор из Санока, – но кто бы в это верил!

– Определённо, – прервал Ватробка, – что завтра, в день рыцарского св. Марцина, придётся решительно расправиться с господами турками. Из подхваченных слухов мы знали, что они следуют за нами шаг за шагом, и вот они у нас на шее.

– Чем скорее, тем лучше, – прибавил Ендрей из Сиенна. – Будь что будет. Войско неплохо расположено у крепости и болот, а равнина для боя удобная. Лишь бы Бог благословил.

Какое-то время снова молчали.

– Если бы нас не подвели все эти влиятельные христианские господа с красивыми голосами, которые столько обещали, а ничего не сдержали, если бы прибыло подкрепление, если бы…

– Да, если бы… – прервал резко Грегор из Санока, – всё разваливается. Если бы этот флот генуэзцев и венецианцев, который должен стоять на страже, чтобы не пустить турок, сам их не перевозил по штуке золота с головы…

– Это не может быть! – возразил Завиша.

– Как – не может! – сказал Грегор. – Ведь наши шпионы, которые это видели, признались под присягой…

– С Оршовой у нас хорошо шло, – прибавил с повозки, поднимаясь и опираясь на локоть, Ян из Рзешова. – Мы планировали идти прямиком на Адрианополь и там соединиться с флотом и подмогой, но нас было слишком мало, чтобы так решиться. А почему слишком мало, пусть отвечает…

– Кардинал Цезарини! – пылко добросил Грегор.

– Что тут бросать вину на кардинала! – возразил Завиша. – Не он виноват, а те, что его выслали, и которым он поверил. Он один с нами идёт, не как капеллан, а как солдат, и делит наш жребий.

– И не рассчитал, какому нас подверг, – неприязненно пробормотал магистр.

– Потому что вы не любите его! – сказал Завиша.

– Я не утаиваю, что считаю ему за зло, что он толкнул короля туда, где он не должен быть. Этого я ему простить не могу, – сказал Грегор.

– Без пушек мы ни одного замка по дороге захватить не могли, – сказал Ватробка. – И это плохо, потому что в них турецкий гарнизон гнездится, и за ними остаётся. А чем же их было брать? У нас только две пушечки, и то маленькие. В них горстью сыпят пули, стен ими не сломать.

– Пушками мы скорее могли бы обременить быстрый поход, – прибавил Завиша.

Грегор из Санока стоял в задумчивости.

– Было бы самым разумным, – сказал он, – повернуть в Никополис, раз мы видели, что силы слишком малы, а в подкреплении нет уверенности. Я был при короле, когда приехал Дракула. Он только посмотрел на наш лагерь, а потом на молодого пана, и опустился к его ногам, прося, чтобы возвращался и не решался идти дальше. Он хорошо знает силы турок.

– С чем вы идёте? – спрашивал он. – Султан, когда едет на охоту, больше с собой людей берёт.

Когда он это говорил, в его глазах практически были слёзы, хотел дать королю сына, людей, коней, чтобы на всякий случай мог спастись. Король и кардинал поблагодарили, но совета не послушали!

– Дай Боже, чтоб мы об этом не пожалели. У нас всего пятнадцать тысяч человек вместе с валахами и две тысячи повозок, из-за которых нужно ползти… потому что рыцари любят удобство и роскошь.

– Магистр! – закричал Завиша. – Уже и на нас начинаете жаловаться? Мы охотно пожертвуем жизнью…

– Мне также жаль, как бы жертва не была напрасной! – договорил Грегор и замолчал.

Какое-то время подумав, Ватробка вставил:

– Всё-таки мы уже не напрасно шли, раз Шумон и Петреч захватили по дороге.

– Ну, и Варна сдалась, – вставил Пётр из Латошина, – но это всё ничто, если завтра с ними не справимся.

– У короля самые радужные надежды, – начал Завиша, – только беда, что у него от седла на ноге нарыв образовался, от этого ему будет тяжело на коня сесть, с Божьей помощью, однако, он не думает обращать на это внимания.

Такой отрывистый разговор продолжался, а наступала ночь. Среди темноты можно было увидеть только отдалённые и близкие огни, рассыпанные по чёрному пространству.

Небо прояснялось, ветер прекращался. Группа возле шатра постепенно начала расходиться.

При раненом остался только, словно прикованный тоской, Грегор из Санока.

– Я чувствую в сердце необъяснимую боль, – сказал он тихо, – когда гляжу на нашего молодого государя, невинного барашка, выданного в жертву этой дичи за свою доброту и большое сердце. Не могу защититься от плохих предчувствий.

– Но! – живо ответил раненый. – Я такой великой опасности не вижу. Нас, может, не много на эти бесформенные толпы языческой черни, но любой из наших хорошо вооружён и сойдёт за нескольких. Лишь бы мы их в первом столкновении сломили.

– Да, и не устремились за преднамеренно убегающими, потому что это их трюк, – сказал магистр, – но у нас сердца горячие, желание сильное и в бою человек теряет память.

Но пора идти в шатёр, – заключил Грегор, подавая руку раненому. – Тепло накройтесь и спите, если можете.

В королевском шатре ещё горел свет. Магистр вошёл в него. Король сидел, вытянув больную ногу, но с радостным лицом. Кардинал лежал рядом с ним, у него было нахмуренное лицо.

– Не выношу, – говорил он, – этих филинов, что везде прилетают с плохим предсказанием и портят самые мужественные сердца. Что из того, что турки уже показались перед нами? Следят за нашими движениями, но первыми не решатся на нас напасть.

– А мы, зная, что они так близко, могли бы завтра вытерпеть? – сказал король. – Пора биться в поле. Солдат от похода больше устаёт, чем в бою.

– Из огней заключаю, – вмешался прибывший Грегор, – должно быть, у них значительная сила.

– Они пустыми идут и лагерь всегда широко расставляют, – прибавил Цезарини и встал с сидения. – Посмотрим, что завтра окажется.

Следующий день был погожим и ясным. На рассвете кардинал отслужил святую мессу. Воздух был спокоен, всходило ясное солнце.

В лагере было так, словно к стычке не готовились, началось обычное движение. Однако командиры объезжали табор и отряды. Велели надеть доспехи и приготовить коней, когда на краю лагеря, со стороны гор послышались крики.

Прибежала челядь, крича:

– Турки идут… уже, уже наступают!

Король тут же выскочил из шатра, забыв о распухшей ноге, и сел на коня.

Гуниады ехал уже в авангарде, слева от своих.

Со всех сторон кричали:

– На коня! На коня!

Затем прибежал Ватробка и спросил короля, прикажет ли он окружить войско табором повозок.

– Табор нас закроет, – сказал король, уже следуя в авангарде. – Пусть повозки останутся с тыла. Люди, не прячась за повозками, будут лучше сражаться. Вперед! Вперёд!

Сказав это, Владислав закачался, такую боль почувствовал в ноге, и Гратус из Тарнова схватил его за руку, чтобы не упал. Но он тут же поднялся, пересилив минутные страдания, и хотел ехать, когда другие его задержали. Подъехал на коне Гуниады и, увидев, что Владислава мучается от боли, закричал, что он сам будет командовать войском, а король с отрядом своих пятидесяти неотступных должен был стоять посередине, между рядами и таборами.

В это время земля начала греметь и по кивку Гуниады полки построились полумесяцем.

Слева у Дзевинского озера заняли место пять хоругвей венгерских рыцарей, которыми должен был командовать сам Гуниады. Посередине оставили место для короля с его свитой, который как раз собирался, надев свои самые красивые доспехи и самые великолепные одежды, потому что для войска бой – это праздник, и должны были для него нарядиться как на свадьбу или для гроба.

Справа, за хоругвью короля строились польские подкрепления, за ними – чёрная венгерская хоругвь, полк Шимона из Розгона, епископа Ягерского, бан Славонии со своими, церковная рота Цезарини, а справа в степи – хоругвь Святого Станислава с епископом Варадыны.

С тыла поставили повозки, которые запрягали, чтобы могли следовать за войском.

Времени для построения было достаточно, потому что тот обещанный неприятель показался только тогда, когда солнце уже клонилось к полудню. До сих пор в воздухе было очень тихо, а небо ясное и чистое.

Король уже стоял на своём месте, окружённый юношами, как вдруг с запада ударил по отрядам сильный, как молния, ветер, и все хоругви которые были подняты над ними, порвал и прижал к земле. Ни один из тех, кто их держал, не смог противостоять силе этого урагана.

Только одна хоругвь, Св. Георгия, при короле, около которой стояли люди Завиши, выдержала, но порванная.

В долине было достаточно сухих кустарников и карликовых деревьев. Из-за них сначала начали показываться спрятавшиеся турки, а во главе лучший отряд пеших янычар с огромными копьями и арбалетами.

На правом крыле при хоругви Св. Станислава под крик и визг дикарей, которыми они добавляют себе смелости, начался первый бой. Это как раз были самые слабые полки епископа и с ними папские солдаты кардинала, которые не выдержали сильного напора.

Вся эта кучка, когда среди них возникла паника, бросилась бежать в сторону Галаты, между морским проливом, озером и горами к Румелии.

Командующий их тщетно пытался остановить. Часть турок, бросая за беглецами дротики и копья, пустилась в погоню в заросли и горы. Также Валахия, поставленная поблизости, увидев, что она одна, ушла с поля боя и беспорядочно разбежалась во все стороны.

Практически чудом хоругвь Св. Владислава удержалась с горсткой наиболее храбрых, в помощь которой кардинал Юлиан и бан прибежали в несколько сотен коней. Там сосредоточилась вся битва. Часть турок преследовала беглецов, другие стремительно нападали на хоругвь, но там нашли отчаянное сопротивление.

Когда это случилось, король какое-то время стоял в центре, ещё с той надеждой, что после первого столкновения бой может стать для него более удачным, но его нетерпение и запал едва могли остановить окружающих. Командующие заклинали, чтобы берёг себя для решительной минуты.

Однако уже было невозможно его сдержать; когда увидел окружённой хоругвь Св. Станислава, он пришпорил коня и вслепую бросился в ту гущину сражающихся, а за ним – верные товарищи.

Грегор из Санока, который вместе с другими духовными лицами и двором стоял с повозками впереди, издалека увидел его движущийся позолоченный шлем и как гром падающий на нехристей.

Королевский отряд с такой стремительностью упал на плечи турок и устроил в них такую резню, что отряды их пошатнулись, согнулись и начали убегать.

Вдалеке был виден король, который их преследовал, среди той когорты молодёжи, которая летела за ним с поднятыми мечами. С тыла осталась хоругвь Св. Владислава, которой король хотел спешить на помощь, всё ещё осаждённая громадой турок. Поэтому он вернулся, чтобы её оборонять, и тут ещё магистр видел его победителем. Но с гор и кустов текли всё новые толпы турок, поле уже было ими усеяно, на поле боя проталкивалась новая толпа.

Свои и враги смешались в большую массу, среди которой стада верблюдов, дикие кони, люди и трупы сбивались в сражающиюся кучки, потому что и те, что лежали поверженные на земле, подрезали коням ноги, хватали всадников за стремена.

Среди крика, рычания и ржания, хруста брони, свиста стрел уже ни голоса командиров, ни призывы своих никто не мог услышать.

Король, который, до сих пор победно сражаясь, пугал перед собой всех и клал трупом, вдруг оказался среды пеших янычар, закрытых, как стеной, большими щитами, среди града стрел, которые пробивали даже железные доспехи. Они неустанно сыпали ими с ближайших холмов, из-за кустов.

Грегор из Санока, который для лучшего обзора взобрался на высоко нагруженный воз, увидел короля ещё продирающегося через эти гущи и толпы, но из его рыцарей всё чаще кто-нибудь шатался и убывал.

Позолоченные шлемы падали и исчезали. В течение одного короткого мгновения казалось, что можно было ожидать победу. Грегор воздел к небу обе руки. Затем полки, которые должны были поддерживать короля, заколебалась на месте и рассыпалась как нить бусинок, когда нить, на которую они нанизаны, лопается. Гуниады ещё шёл за королём.

Испуганный магистр закрыл глаза, а когда их открыл, уже ничего не увидел вдалеке, кроме густой толпы янычар и турок, разбегающихся в погоне во все стороны.

В лагере всё задрожало… люди потеряли присутствие духа. Некоторые хватали коней и, взобравшись на них, мчались вслепую как безумцы, не глядя, куда, врагу под мечи.

Грегор из Санока тоже потерял сознание, ноги под ним подкосились, в глазах потемнело, в груди спёрло дыхание.

Его отрезвила брошенная на лицо вода и возглас королевского слуги, который обслуживал его коня; но Грегор ни понять, ни услышать не мог. Как ребёнок он дал схватить себя, посадить на коня и повести сам уже не знал куда. Он только слышал за собой, вокруг, шум боя, свист стрел в воздухе, стоны умирающих, потом глухое рычание и шум, потом ветер, шелестящий в ветвях деревьев.

Когда он пришёл в сознание, почувствовал, что лежит на земле, среди растительности, а над ним стоял на коленях верный Петрек, окровавленный, и поил его принесённой в ладонях водой.

Наступила ночь… а с ней тишина и темнота; после шума битвы, после безумного побега, которым руководил Петрек, поддерживая ослабевшего на коне, она казалась могильным сном. Грегор уснул, думая, что от душевной боли навсегда закроет веки.

Его разбудил утренний холод и Петрек, который стоял над ним с конём и торопил его продолжить побег к Дунаю.

Послушный ему магистр встал и сдался его воле. Он потерял счёт времени, ослаб и жить уже не хотел.

– Мы у Дуная! Бог нас спас! – воскликнул Петрек, который прибежал к лежащему на земле Грегору и принёс кусок хлеба, где-то выпрошенный или выкраденный.

После долгого голода этот сухой хлеб показался самой вкусной едой. Грегор постепенно восстановил сознание. Они лежали среди мокрых зарослей, неподалёку был слышен шум реки.

Затем с берега её послышался стон. Испуганный Петрек вскочил и насторожил уши. Магистр также пытался подняться.

– Это человеческий голос! – воскликнул он. – Нужно идти на помощь.

Перепуганный слуга напрасно старался его задержать, чтобы не подвергал себя опасности и не выдал себя. Всё отчётливей доходящие стоны не дали выдержать Грегору, который, оттолкнув Петрка, шатающимся шагом отправился в за росли у реки.

Постоянно повторяющиеся стоны всё более слабеющим голосом вели его к себе. Раздвинув густые ветки, Грегор поглядел и остановился как вкопанный.

В кровавой луже лежал раненый человек в потёртой и рваной одежде, дрожа последними усилиями жизни.

Уже частью оцепенелое лицо, покрытое кровью, не позволяло разглядеть черт.

Грегор осторожно приблизился, опустился на колени и, склонившись над несчастным, крикнул от удивления и ужаса.

Он узнал в нём умирающего кардинала Цезарини.

Умирающий открыл глаза, поглядел и вытянул к нему руку, но та бессильно упала[3].

– Это вы? – воскликнул, заламывая руки, Грегор.

Слабым, едва слышным голосом Цезарини забормотал:

– Это я, помогите мне. Мы с Гуниады уехали после битвы… Я сидел в лодке, чтобы переправиться через Дунай… Перевозчик… моё золото… ударил меня веслом и бросил в воду.

У него уже не было сил говорить.

Грегор начал громко читать заупокойную молитву, которую Цезарини, двигая губами, казалось, повторял.

– Да простит вас Бог, – добавил он в конце, – потому что вы были виновником всех наших несчастий, а если король, герой наш, пал жертвой… А! Нет для вас прощения. Вы его убили!

Из груди кардинала вырвался слабый крик, скорее стон, и с ним вышло последнее дыхание.

Это были страшные дни, когда один за другим начали прибывать с поля боя несчастные выжившие, которым жизнь была почти не в радость, с такой болью несли воспоминание об ужасном поражении. Каждый приносил какую-нибудь новость, историю, слух, никто не мог рассказать ни что стало с королём, ни с теми рыцарями, которые исчезли вместе с ним.

Грегор из Санока лежал, поверженный болезнью, без желания жить… не смея подумать о возвращении в Польшу, и что бы он ответил бедной матери, которая спросила бы его: «Что сделал ты с моим сыном?»

В течение долгого времени и в Чехии, и в Польше обманывали себя какой-то надеждой, что королю удалось уйти и спасти жизнь, что вернётся.

Находились люди, которые говорили, что его там или в другом месте видели. Потом не скоро от турок пришла новость, что голову мученика за веру, отрезанную на поле боя, в триумфе бросили под ноги Амурату.

Из того прекрасного отряда польских юношей, которые его не покинули, никого не осталось. Погибли Амор и Гратус из Тарнова, Марцин и Станислав из Рожнова, двое сыновей Завиши Чёрного, и много, много других.

Из взятых в плен раненых поляков султан приказал выбрать двенадцать самых прекрасных, самых красивых, самых храбрых, чтобы угрозой смерти вынудить их отречься от Христа. Храбрые юноши знали, какая участь их ждёт. Поэтому они поклялись напасть на Амурата и убить его, а в переполохе постараться сбежать из Адрианополя. Находящемуся вместе с ними в узилище молодому булгару доверили эту тайну, а тот, спасая себя, выдал их. Их ждала смерть.

Они все заперлись в тюрьме и храбро самоубийством покончили с геройской рыцарской жизнью. Такая молодёжь была в то время в Польше.

Грегор из Санока не скоро нашёл храбрость вернуться на родину. Наконец тоска по ней, старые товарищи и приятели склонили его покинуть Венгрию и вновь приехать в Краков.

Первая часть его жизни завершилась, там вскоре ждала его кафедра архиепископа Львовского, которой, впрочем, посвятил остаток дней. Муж великого ума, редких по тем временам знаний, чрезвычайной самостоятельности суждений, он оставил после себя память одного из выдающихся людей той эпохи.

Память о Варненчике, герое, который не достигнув двадцати лет, приобрёл себе бессмертное имя рыцарским самоотречением за веру, почтил первый и самый крупный из польских поэтов виршем, которым мы закончим это историческое воспоминание:

Он пал во вражеской крови,

Его жертвенные кости среди турецкой земли,

Их не положили в отцовскую могилу.

Могила его – Европа, памятник – снежные Балканы.

Надпись: Вечная память среди христиан.

Дрезден. 1882.

Примечания

1

«Жизнь Грегора из Санока» Каллимах.

2

Основой служит собственный рассказ Коттанерин.

3

Эта сцена из жизни Григория из Санока была рассказана Каллимахом.

Content

Юзеф Игнаций Крашевский
Стременчик

Том I

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Том II

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Примечания