Юзеф Игнаций Крашевский

Валигура

Том I

I

Чащей извечной пущи, которая лежала на неопределённой границе краковской земли и Силезии, дорогой, вьющейся между гигантскими деревьями, за валами и болотами, дикой и иногда, казалось, исчезающей среди зарослей и стволов деревьев, поваленных ветрами, среди торжественной тишины осенним ясным вечером медленно продвигался длинный кортеж, который можно было принять за церковную процессию, если бы все принимающие в нём участие вместо того, чтобы идти пешком, не ехали на конях.

Почти посередине этой шеренги духовных лиц и рыцарей, придворных, оруженосцев и службы, разнообразно одетой и вооружённой, виден был мужчина весьма пожилого возраста, в котором легко было узнать прелата, занимающего в духовной иерархии высокое положение. Все окружали его с почтением, он ехал как бы уединённый, а вечерний свет на исходе прекрасного дня обливал его серьёзное лицо мягким ореолом.

Этот облик среди всех рядом с ним и за ним, которых было видно среди зарослей, был особенно прекрасным, облагороженным и сияющим великой святостью и великими мыслями.

Несмотря на возраст, морщинки почти не избороздили его спокойного лица, оно сохранило юношескую свежесть и силу… На красивом, сияющем, умном лице не было и следа земной заботы, глаза глядели с великим мужеством и добротой, на устах была мягкая улыбка, а сладость там так соединялась с силой и уверенностью, в ней гармонично сплочаясь, что этот муж пробуждал почтение и любовь одновременно.

Лёгкий плащ покрывал широкую и возрастом ещё не согнутую спину, а из-под него виднелось епископское облачение, крест на цепочке на груди и белый стихарь, который в дороге мог показаться странным, но был знаком старого ордена монахов св. Виктора.

Этот прелат ехал на послушном, тяжёлом и сильном коне, бросив поводья ему на шею; конь, видно, к этому привыкший, сам себе выбирал дорогу, шёл свободно и смело, с опущенной головой – а всадник вовсе о нём не заботился. Глаза его были уставлены в небо, уста двигались от молитвы, он казался оторванным от земли.

Все также ехали за ним медленно поступью, был это час вечерни и вечерней молитвы, которые, не теряя времени, совершали в дороге.

Следующий в некотором отдалении от епископа с открытой книгой в руке кантор задавал тон пению, другие голоса согласно ему отвечали. У духовных лиц головы были открыты или прикрыты только лёгкими шапочками, остальные снятые шишаки и колпаки везли в руках. На всех лицах рисовалось набожное расположение и волнение от молитвы.

Лошади, несомненно, привыкшие к пению, зная, что им подобало ступать медленно и тихо, шагали будто бы отдыхая, и едва какая-нибудь осмеливалась ухватить зелёный куст, когда ей, как искушение, он встретился под мордой. Хруст железных доспехов и мечей почти что прерывал хор голосов, в которых звучало набожное упоение и великая горячность духа.

Это был век таких страстных подъёмов к небесам, чудес и великих экстазов.

Кортеж, сопровождающий прелата в этом путешествии, был довольно многочислен и сам уже отмечал его достоинство. Не было в нём ни блестящей роскоши, ни того, что служило бы для показа людским глазам, но панский достаток и скромное богатство, рассчитанное на завтра, людям и коням двора придавали соответствующие черты. Двор, как пан, чувствовал себя в безопасности и уверенным в себе. Лица, казалось, подобраны так, чтобы составляли одну духовную семью. Ежели не братство крови, то сродство мысли и обычая их объединяло.

Что-то из этой святой невозмутимости едущего впереди епископа переливалось на его дружину. На самом деле, черты были разные – но как искупавшиеся в едином ручье благодати. Когда временами песнь прекращалась, шумевший тихо лес, казалось, повторяет её покорным эхом. Последние лучи близкого уже солнечного заката, пробираясь в густую и тёмную пущу, золотили верхушки деревьев, а иногда преломлялись и скользили по веткам и обнажённым стволам прямо к земле.

Порой такой золотистый лучик блеснул на плече мужа, одетого в доспехи, на чёрном облачении кого-нибудь из духовных, на шишаке, опёртом на шею коня, на висевшем у плеча маленьком щите, гвозди которого иногда поблёскивали и затем исчезали в полутенях.

Наконец он пропел последнюю песнь и закрыл книгу, которую держал перед собой, а из уст всего кортежа раздалось повторенное воодушевлённым голосом:

– Amen!

Епископ перекрестился и, точно после молитвы нуждался в отдыхе, ехал какое-то время молча.

За ним среди вооружённых придворных, челяди и оруженосцев слышались тихие шёпоты. Казалось, они совещаются, и одни всадники приостанавливались для разговора с другими, другие наклонялись друг к другу, потихоньку что-то говоря.

Вооружённые мужи надели на голову шишаки и колпаки, кони немного живей начали двигаться и подняли головы.

Пуща с обеих сторон по-прежнему поднималась густая и высокая – чудесная свободным ростом и силой, которая черпалась из девственной земли; но дорога порой казалась такой узкой, что кортеж должен был раздвинуться и удлиниться.

Затем по правую руку всадников гуща начала редеть, расступились деревья, и все увидели зелёную поляну, которую лица высматривающих чего-то издали приветствовали весёлым взглядом.

Почти в ту же минуту епископ остановил послушно идущего коня, который поднял голову и ноздрями втянул воздух; епископ не спеша повернул голову, ища кого-то за собой.

Угадывая его мысли, к нему подбежал вооружённый муж в полном рассвете сил, с красивой осанкой, стараясь опередить вопрос. Его взгляд случайно упал между деревьями и он остановился, удивлённый. Только теперь он заметил среди поляны словно разновидность лагеря, который его так же удивил, как епископа. Все путники остановилсь и сжались в кучку. Епископ смотрел и указывал рукой на долину. Вооружённый мужчина поглядел тоже, но взгляд его напрасно изучал зрелище, которое ему представилось, не в состоянии дать себе отчёт в нём.

На зелёной поляне, на опушке леса, неподалёку от путников, был разбит белый шатёр с развевающейся над ним белой хоругвью, отмеченной чёрным крестом. За ней у желобов подкреплялись сильные и рослые кони. Виден был зажжённый костёр, возле него около двадцати мужчин в доспехах, огромного роста, рыцарское ремесло которых угадать было легко. У шатра на пнях сидели отдельно два начальника, на плечах которых были белые плащи с чёрными крестами.

Около шатра и костра суетились люди.

Епископ смотрел, точно желая что-то припомнить, и через мгновение улыбнулся. Вооружённый человек, который к нему прибежал, как раз хотел пуститься вперёд, дабы достать верную информацию, когда священник дал ему знак.

– Это братья госпиталя св. Марии, немецкого дома! Я видел их с этими плащами в Риме… но откуда тут у нас взялись!

– Могу ли съездить спросить? – отозвался вооружённый.

– Это не нужно, – сказал епископ мягко, – не могут это быть иные, только посланники ордена, за которыми посылал брат пана нашего, Конрад Мазовецкий… Они, наверное, сбились с пути, а я рад, что увижу их и поговорю с ними…

Товарищи епископа ещё с любопытством сковозь кусты разглядывали маленький лагерь, когда пастырь дал знак, и все тронулись с места к долине.

Топот коней и звон оружия только теперь, должно быть, привлекли внимание людей в лагере, которые, немного беспокойные, сосредоточились. Поднялись два белых плаща, поглядывая в сторону леса. А затем епископ, а с ним и вся его дружина появились из леса и, подъехав немного, когда весь кортеж вышел из него, остановились.

Едва несколько сотен шагов разделяли две эти группы; но день был ещё белый, обе группы хорошо могли друг к другу присмотреться.

И по одежде, и по кортежу те, что стояли лагерем, должно быть, догадались о церковном сановнике; первые задвигались и после короткого совещания два белых плаща стали медленно приближаться к стоящему на коне епископу, который решил их ждать.

Теперь он лучше мог на них поглядеть.

Два рыцаря, которые ещё не имели времени снять с себя доспехов, а шишаки несли в руках, были огромного роста, сильные и плечистые мужчины, словно созданные для своего ремесла, которое светилось из их глаз.

Не много по ним было видно монахов и монашеского духа и, если бы не эти плащи, а на них кресты, с трудом можно было бы угадать братьев, связанных благочестивыми клятвами. Старший из них, который шёл первым, быстрые чёрные глаза уставил на епископа, и хотя по кресту и облачению мог узнать в нём высокого костёльного сановника, вовсе не принимая покорной осанки, рос в гордости, медленно подходя к нему.

Другой, следующий за ним, с более светлыми волосами, красным светящимся лицом, диким взглядом, шёл также, с гордостью поднимая голову.

Они приближались, присматриваясь, точно к равному себе; а так как те могли бы не знать, с кем имеют дело, чтобы уведомить их о том, вооружённый придворный епископа, быстро слезши с коня, которого схватил слуга, быстрым шагом пошёл к ним и, поздоровавшись с уже при виде его остановившимися братьями немецкого дома, сказал:

– Ксендз краковский пастырь, Иво…

Черноволосый помотал головой, давая знак следующему за ним рыжему, и, не ответив на это объявление, зашагал снова к стоявшему на коне епископу.

Дав им немного подойти, епископ сперва поздоровался с ними рукой, на что они отвечали лёгким кивком головы.

Иво проговорил по-латыни:

– Будьте здоровы, милые братья и гости, куда же путь держите?

– Мы едем в Плоцк, вызванные князем Конрадом, – промолвил немного неуверенной латынью чёрный. – Мы хотели узнать край и собираемся в дорогу…

Сказав это, он рукой коснулся доспехов и представился:

– Конрад фон Ландсберг miles hospitalis S. Mariae Hierosol.

Потом указал на сопровождающего его рыжебородого и добавил:

– Оттон фон Саледен!

Тот склонил немного голову, но тут же её поднял.

– Вы братья того ордена, который некогда прославился и своим мужеством против неверных, и милосердием над бедными пилигримами, – сказал епископ, – я узнал вас по знаку, какой отец наш, папа и епископ римский, дал для отличия от тамплиеров и братьев иоаннитов. Приветствую вас на этой земле, дети мои… и пусть Бог благословит ваше оружие. Мы слышали, что князь Конрад хотел отдать вам прекрасный Хелминский край вплоть до границы с Пруссией.

Конрад фон Ландсберг не спеша подошёл к епископу, Оттон, его товарищ, подошёл тоже.

– Да, – отозвался первый, – но хотя у нас на это есть подтверждение императора и святого отца, мы хотим сперва сами своими глазами осмотреть собственность, чтобы нас тут та же судьба, что в Венгрии, не встретила. Её придёться выкупать кровью, поэтому нужно знать, за что её отдаём.

Епископ ничего не отвечал. Прошла минута.

– Я вижу, вы разбили на ночь лагерь, – сказал он, словно переводя разговор, – а я также не знаю, где отдохну, потому что, видимо, мы сбились с пути.

Говоря это, он обернулся к стоящему и ожидающему приказов солдату.

– Что вы на это скажете, Збышек?

Он усмехнулся.

Спрошенный, понижая голос, отвечал:

– Я полагаю, что дорога не была ошибочной, нам хорошо о ней рассказали, но в Белую Гору попасть нелегко… мало кто знает подход к ней… расстояние люди дают разное… Мы должны были остановиться на ночь у границы, а до сих пор её не видать… Ваше преподобие, прикажете послать кого-нибудь на разведку?

– Если бы ваше преподобие, – прервал Конрад фон Ландсберг, – хотели принять гостеприимство бедной братии…

Он указал в сторону лагеря…

Епископ колебался, но эта неуверенность продолжалась недолго, он слегка пришпорил коня и, пошептавшись о чём-то со Збышком, сам в сопровождении одного клирика поехал к шатру. Два брата немецкого дома шли впереди, указывая дорогу. Епископ, может быть, не столько нуждался в гостеприимстве, как хотел присмотреться к путникам, новым на этой земле, на которой ещё никогда их нога не стояла.

В то время множились благочестивые и рыцарские ордена – милиция Рима и церкви. В Святой земле раньше появились тамплиеры и иоанниты, после них Братья госпиталя св.

Марии, прибывали всё новые монашеские ордена, сам епископ Иво, видя в них поборников веры и самых деятельных помощников костёла, возводил монастыри цистерцианцам и премонстратам, приводил братьев Доминика, а вскоре должны были прийти бедные сыновья Франциска Ассизского убогий люд утешать.

По панским дворам, где не было распоясания и дикости, царила почти пылкая набожность, а женщины в ней превосходили мужчин.

Чудеса были повседневным хлебом, святые и чудотворцы прибавлялись, часто меняя оружие на капюшон и на грубую рясу, сотнями из земли вырастали монастыри, которые богато одаряли. Набожность становилась опьянением, казалось, что весь обращённый христианский мир шёл, не глядя на землю, уставив в небо глаза.

Песнью во славу Богу оглашалась возрождающаяся Европа.

Несмотря на это, греховность была большая, безумные жестокости, страсти пробуждались и вспыхивали тем яростней, а после них наступало суровое, кровавое, безжалостное покаяние.

Ни один королевский плащ покрывал власяницей окровавленное тело, ни один вчера богатый властелин шёл назавтра пешим и босым пилигримом в Рим, а, вернувшись домой, убивал брата и снова надевал железный поясок, добровольным бичеванием искупая свои грехи.

Духовенство везде правило совместно с царствующими, так же как римский император совместно с папой владел миром, и так же оно соприкасалось со светской властью, как власть папы с императорами, которые, сломленные анамефами, шли вымаливать прощение, а назавтра рвались к новому бунту.

В этой борьбе за правление миром Рим также снаряжал рыцарство, и, боясь, как бы епископы не отказали ему в послушании, множил ордена, прямо зависящие от апостольской столицы, ордена, из которых одни шли с молитвой и крестом, другие – с благословенным мечом.

К последним принадлежали Братья госпиталя немецкого дома, сегодня событиями выброшенные со Святой земли. Ещё недавно немногочисленные и невлиятельные, в минуту, когда мы их встречаем, они уже осели в Германии, хорошо оснащённые, а благодаря большим способностям и авторитету великого магистра ордена, Германа фон Салза, они были в милостях у императора, в папской опеке, в великой любви у немецкого рыцарства.

Не имея возможности идти в Иерусалим, они искали подходящее место в Европе, в котором бы обетом и призванием могли приносить пользу. Оно попалось здесь, на пограничье с язычеством, а неосторожность князя Конрада Мазовецкого давала им землю для лагеря и всё то, что могли на ней завоевать.

Два спутника епископа Иво, рыцари Конрад и Оттон, как раз ехали осматривать край, в котором должны были господствовать и воевать.

Дали им кортеж из восемнадцати огромных парней, облачённых в доспехи, самых рослых и храбрых, каких можно было найти в Германии; они тянули за собой также челядь и несколько телег.

Хотя братья ордена, носящие на груди знак креста, два немца, которые вели епископа в свой шатёр, ни привычками, ни фигурой не были похожи на покорных монахов, ни, как они, не показывали излишнего почтения к епископу; скорее, казалось, считали его почти равным себе, чем начальником. Даже внушающее всем почтение лицо ксендза Иво и серьёзность его на них не производила впечатления.

По мере того как приближался к шатру, епископ мог убедиться, что только та одежда ордена и монахов и название покрывали людей совсем не монастырского духа.

Кнехты, собравшиеся за шатром, так дико смотрели на ксендза, словно были готовы броситься на него, а вместо богослужения за кустами слышна была весёлая мирская песня вперемешку со смехом. У самого входа в шатёр, кроме двух мальчиков, которые при Конраде и Оттоне выполняли службу пажей, епископ заметил двух юношей, одетых по-рыцарски, свободно разглядывающих окрестности, которые ни плащей и никаких орденских знаков на себе не имели.

Оба они, видно, дети богатых семей, были изысканно разодеты, а весёлые, улыбающиеся лица, кипящие жизнью, говорили, что в эту экспедицию они выбрались скорее для развлечения, нежели по долгу.

Так было в действительности, потому что, когда епископ подъехал ближе, брат Конрад дал знак, чтобы чуть подошли, и сказал, указывая на них:

– А это послушники, которым по доброй воле захотелось нас сопровождать в этой экспедиции на север, хотя сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из них думал о монашеских обетах: мой племянник Герон, и Ханс фон Ламбах…

Юноши, которые глазами мерили прибывшего, склонили головы и затем немного поправили длинные волосы, которые упали им на лицо и лоб.

Слуги взяли коня, с которого медленно слез епископ. Подняли вход в шатёр и ввели его, чтобы отдохнул.

В лесном лагере, рыцарском и монашеском, не много можно было ожидать; шатёр немного удивлённому епископу, привыкшему к весьма скромной жизни, показался слишком обеспеченным всем, чего и во дворцах тогда было нелегко найти. Шкуры и ковры покрывали на скорую руку устроенные сидения, стояли при них серебряные жбаны и кубки, изящных доспехов было до избытка, и не было недостатка в лютнях. Ведь сам магистр Герман фон Салза слыл некогда певцом и поэтом; песни любили, поэтому и странствующие рыцари возили с собой лютни, чтобы по дороге развлекаться пением.

Зато ни одной книги с молитвами, никакого знака благочестия в шатре епископ не обнаружил. Немного грустью повеяло по его лицу, но какая-то мысль быстро его прояснила.

Старший из братьев, Конрад, начал хозяйничать в шатре и суетиться, дабы принять гостя. Но был это пятничный день, а епископ Иво даже в дороге соблюдал пост; поэтому он поблагодарил за предложенную еду, прося кубок воды и кусочек сухого хлеба.

– Вы сердитесь на нас, ваша милость, – сказал, слыша это и легкомысленно улыбаясь, Конрад, – нам нужны силы для боя, и, будучи в походе, мы освобождаем себя от постов.

– Это вещь вашей совести и устава, который я не очень знаю, – отпарировал епископ. – Раз не греховная похоть, а потребность призвания вынуждает к этому…

Он сделал знак рукой и не говорил больше.

Чуть подальше Конрад присел на пенёк и, вытирая лицо, продолжал дальше:

– Это огромные пустоши! Ведь они в десять раз больше могли бы прокормить людей, чем имеют! Леса и леса, которым нет конца. Едва кончились одни, как начинаются другие. Для воюющих эти пущи и болота – неудобная вещь. Неприятель спрячется в них как в крепости… а рыцарство легко пропадёт.

Любая западня в лесу… Война эта может быть тяжёлой, хотя бы и с дичью, и, по-видимому, первая вещь, чтобы тут удержаться, – нужно выкорчевать и вырезать лес.

– Да, – медленно проговорил епископ Иво, – мы также постепенно выкорчёвываем и вырезаем, но этот лес не напрасно нам дало Провидение. Это наша кладовая и сокровищница.

Тут мы имеем дикого зверя в достатке, тут нам бесчисленные пчёлы мёд для еды и воск для костёла собирают… из этого леса хата и телега, и соха, и всё…

– Для дикого, как этот, люда, точно, – отозвался Конрад, – лес – это сокровищница, но он не выйдет из своей дикости, пока эти леса не падут…

Епископ вздохнул и, показывая рукой вдаль, прибавил:

– Века с этим не справятся… Между тем для тех рук, что имеем, полей достаточно!

И он как бы благословил весь этот пустынный край перед собой. Все с напряжённым вниманием слушали говорившего епископа – товарищ Конрада и двое юношей, стоя в дверях шатра, несколько кнехтов, приближающихся к ним украдкой.

Иво говорил медленно, с тем покоем, какой даёт возраст, опыт и великая вера в Божье Провидение.

– Ежели вам те края, которые вы проезжали, над которыми уже два века светит крест Христов, показались пустынными, что же будет с теми, что хотите занять? Там ещё продолжается язычество, которое ни благочестивый епископ Христиан не смог искоренить, ни многие апостолы, замученные неверными.

– Потому что их не крестом, а мечом крестить нужно и обращать! – воскликнул Конрад высокомерно. – Ego te baptiso in gladio! – должно быть нашим девизом.

Иво покачал головой.

– Это ваше оружие – не церковное, – произнёс он, – но когда иные исчерпались, а дичь костёлам и нашим овечкам угрожает…

– Эти ваши овечки, – рассмеялся Конрад, – которых мы встречали по дороге, больше похожи на козлов, чем на спокойных овец.

Товарищи рыцаря приветствовали эту шуточку несдерживаемым взрывом смеха, а епископ только головой качал…

– Без немецкого железа, – говорил воодушевлённый успехом Конрад, – без немецких рук, немецкого разума и хитрости из этого края ничего никогда не будет. Поэтому местные князья очень хвалятся, что приведут сюда немецких людей и обычай.

Епископ Иво не противоречил, но на лице его снова показалось грустное облачко и исчезло, а рыцарь, становясь смелее, продолжал дальше:

– Наши немецкие императоры много раз эти края хотели занять оружием, потому что они им принадлежат, так же как и вся земля.

– Над завоёванными язычниками больше права имеет наш святой отец, папа римский, и тот распоряжается коронами и раздаёт их… – сказал епископ.

– Но что принадлежит Риму, то и подданным цезаря через это должно принадлежать, – прибавил Конрад, – это две неразделимые власти, – отпарировал рыцарь, и добавил быстро: – Излишне было идти в эти дикие края с войсками, чтобы их там, как император Генрих, потерять от голода и предательства; излишне было воевать, когда мы их, не давая капли крови, захватим. Не обойдутся они без наших ремесленников, поселенцев, духовенства и солдатской помощи. Пусть только приходят наши холопы, пусть города строят – а земли эти захватим и сделаем немецкими.

Епископ молчал ещё, опустил голову на грудь.

– Что я сказал о крае, что он дикий и полуязыческий, – кончил Конрад, – я считаю правдой, но, как я слышал, в Магдебурге и на императорском дворе, с княжескими дворами, по-видимому, лучше, потому что там наши герцоги везде ввели обычай и язык немецкие. Силезские сеньоры – наши, нашим станет и князь Конрад, а дальше и другие…

По дороге мы много встречали саксонцев, более того, людей из более отдалённых земель, и Франконии и Тюрингии, которые сюда громадами тянутся, зная, что землю бесплатно получат.

– Ничего в этом плохого, – отозвался епископ, – что те идут к нам и приносят нам с собой науку ремёсел и чему бы мы рады научиться; с Божьей помощью, будучи на этой земле и окружённые нашими людьми, они станут позже нашими.

Все так же люди – братья, согласно закону Господа нашего Христа…

Крестоносец покачал головой.

– Мне видится, – сказал он, – что, как другие варварские края, которые мы заняли, так и эти должны стать немецкими… Само старое название этих людей клеймит их как рабов…

Среди этой беседы, в которую епископ, попивая воду и кушая хлеб, коий разламывал на мелкие куски, вмешивался мало, начинало темнеть, потому что и близлежащий лес отбрасывал преждевременный сумрак на лагерь. Ксендз Иво немного неспокойно огляделся, когда Збышек быстрым шагом приблизился к шатру.

Епископ, как если бы предчувствовал его прибытие, поднялся с сидения и наклонился ко входу.

– Что ты мне, Збышек, принёс? – спросил он мягко.

– Так, как я предчувствовал, – ответил Збышек с весёлым лицом, – граница Белой Горы недалеко уже, но – что толку?

Чужого никого на землю Мшщуя не пускают, такой тут обычай, а что до грода и до самого Мшщуя Валигуры, говорят, что совсем никому, даже самым близким и самым большим, доступа не дают.

– Я знаю, что мой брат Валигура совсем одичал, – сказал епископ по-прежнему мягко, – но всё же меня, как духовное лицо и своего брата, отпихнуть не захочет и не сможет.

Крестоносцы, слушающие этот разговор, удивлённые, начали шептаться, и Конрад охотно сказал:

– Ежели, ваша милость, хотите воспользоваться нашим подкреплением против сопротивления, скажите только слово, нам было бы приятно немного из заспанных ножен достать меч и показать, что умеют немецкие рыцари!

Епископ поднял вверх обе руки и быстро воскликнул:

– Пусть меня Бог убережёт, чтобы я даже против своих использовал принуждение. Надеюсь, моего слова будет достаточно, чтобы мне отворились ворота… Мой брат – дикий, чужих не любит, от всех, как стеной, опоясался, живёт, сам избегая людей, – но к моему голосу не будет глухим.

– Это какой-то странный или злой человек, – вырвалось у Конрада, – если так закрывается…

– Не злой, – сказал епископ, – но много выстрадавший, так, что практически ведёт жизни отшельника, этого ему за зло посчитать нельзя. Дабы принести ему утешение, я направляюсь к нему…

– Стало быть, если до этого грода недалеко, тогда и мы бы присоединились к кортежу вашей милости, – отозвался Конрад, – и хоть какое-нибудь чудо здешних краёв увидели.

– Я с радостью бы вас пригласил под крышу моего брата, – отпарировал Иво, – но если приеду к нему с чужими, это в самом деле затруднит доступ. Останьтесь тут, а когда я добуду грод и обниму брата, может, склоню его, чтобы и вам оказал гостеприимство.

Крестоносец склонил голову и ничего не отвечал. Епископ благословил их вокруг и, среди молчания выйдя из шатра, оседлал своего коня.

Его кортеж, который немного отдохнул на опушке леса, так же оседлал коней и направился за епископом.

Все крестоносные люди, собравшись в кучку, издалека смотрели на всадников. Конрад, Оттон, молодые Герон и Ганс тоже вышли из шатра и весело болтали.

– Жаль, – воскликнул красивый Герон, потихоньку руками поправляя волосы, которые спадали ему на плечи и немного делали его похожим на женщину, тем более, что на лице едва золотистый пушок начал высыпать, – жаль, что этот грустный епископ так невежливо от нас избавился, мы бы в гроде его брата польского пива напились и, может, увидели бы какую-нибудь неотвратительную женщину.

– А у тебя только они в голове! – рассмеялся Ганс, который уже мог покрутить усы, и тем правом, хоть немного был старше, Герона считал подростком.

– Ты не лучше, – рассмеялся Герон, – помнишь, как вчера в поле ты гонялся за женщиной…

– Только не напоминай мне этого разочарования, – крикнул пылко Ганс, – коней измучил, а баба, которая от страха на землю упала, когда я её преследовал, последний зуб, какой имела, выбила себе…

Все смеялись.

– Сказать по правде, – муркнул тихо Конрад, который слушал разговор, – тут ещё нет женщин, достойных этого названия, есть двуногие создания, из которых они, может быть, когда-нибудь вырастут! Счастьем, что мы с Оттоном принесли обет целомудрия.

Оттон рассмеялся.

– Грехи нам отпустят, когда его нарушим, – сказал он, – но в этом краю нет, по-видимому, опасности, а любовная песнь, которую Герон так поёт, что за сердце хватает, здесь никого в его сети не в пригонит…

Вечер был тёплый и прекрасный и, несмотря на пятничный пост, о котором им напомнил епископ, на ужин жарился окорок косули, убитой по дороге. Конрад велел поставить во дворе стол; вчетвером сели за него крестоносцы и добровольцы, все в хорошем настроении, которое прибавляло налитое из жбана в кубки вино.

– О епископе Иво, которого мы встретили, я много слышал, – сказал Конрад, – и не противоречит то, что я знал, тому, что видел сегодня. Это муж очень богобоязненный и набожный. Он в хороших отношениях с Римом, а, двух своих племянников отдав на воспитание отцу Доминго, уже из них сделал апостолов и ввёл в Кракове закон о морали… Он – правая рука краковского князя Лешека, который без него ничего не делает…

– Но нам нет до этого дела, – тихо прервал, приступая к принесённому мясу, Оттон, – нам нет до этого дела, потому что, по-видимому, что мило Лешеку, то нашему Конраду отвратительно.

К нему обратился Конрад:

– Не воюют всё-таки братья друг с другом, – сказал он неторопливо.

– Но Конрад ненавидит старшего, как разглашают, – добавил Оттон, – что не новость между братьями. Он младший, отправили его в пущи и грязь на кусок земли, на которой ему трудно удержаться, что удивительного, что препочёл бы спокойно сидеть в Кракове?

– С того, что тут и там по дороге слышали, – сказал тем молчаливый Ганс, – сдаётся, что Лешек в руках ксендза, господин набожный и мягкий, хотя мужественный, войны не любит. Конрад, если его с седла не свалят, то, пусть бы упал, на него вскочит, и всем завладеет. Так люди предсказывают.

– Плохо предсказывают, – прервал Конрад, хмурясь, – как бы это на границах Силезии, более сильной и близкой, не было… что уже является Германией, и разум, и силу имеет нашу…

– А что же помогло тому длинноногому Владиславу, о котором нам в Магдебурге рассказывали, – отозвался Ганс, – который и обычаем и речью – немец? Он сидел в Кракове, и как дал себя посадить в него, так дал себя из него доброй волей выпросить.

– Э! – крикнул Конрад. – Потому что этот Владислав на немецком говорит, правда, но сердце имел польское. Добрый человек, а с добротой – к кудели – не на коня.

Все рассмеялись, подтверждая.

– Ну, с этим и силезцы не справятся, – добавил настойчиво Ганс. – Потому что князь Генрих ходил уже, по-видимому, раз на Краков и кончилось на том, что священники им велели обняться и согласие запить.

– Князь Генрих Вроцлавский – набожный господин, – насмешливо отозвался Конрад, – епископу ни в чём никогда не откажет… Тому только капюшона не хватает, чтобы монахом быть, а жена настоящая монашка.

– Стало быть, всё-таки, – сказал Оттон, – нашему князю Конраду самая лучшая звезда светит, потому что он, я слышал, сердце имеет каменное и руки железные. Человеческая жизнь для него и мухи не стоит. С духовными лицами также, когда его слушают, – добрый, когда плохо себя ведут, – не смотрит, лысина ли на голове, и…

– Оставь в покое нашего, – отозвался Конрад, – всё-таки мы его ленники и охранять его должны.

– Как, ленники? – возразил Оттон. – Нам не ленным правом земли дают, но наследственным. Наш магистр Герман есть герцогом Империи и мы никому ни лена, ни поклона не должны, за исключением императора.

Конрад молчал мгновение, покачивая головой.

Кубки налили заново, высушили…

II

Уже прилично смеркалось, когда на одном из трактов, который вёл через лес, вдалеке показалось нечто похожее на высокое огорождение и ворота.

– Вот и граница Белой Горы! – воскликнул Збышек.

В эти времена, когда у большей части владений рубежи были сомнительны, а межей, курганов и границ так тщательно не отслеживали, потому что пустой земли было достаточно, такое точное обнесение стеной казалось чем-то особенным. Епископ стоял и долго, молча, смотрел, другие также приподнимались на конях, шепча и усмехаясь. Пожимали плечами.

Весь лагерь, который задержался на короткое время, тянулся к ограде, уже всё более видимой…

Дорога пересекала глубокий овраг, вал, а на нём стояло огорождение и виднелись раньше довольно сильные, а теперь немного заброшенные закрытые ворота. Не доходя до вала, находилось припёртое к нему бедное, широко расставленное строение, крыша которого, кое-как забитая повылезшими досками, вся курилась дымом от горящего внутри очага. Сквозь маленькие отверстия в его стенах в вечернем сумраке блестел красноватый свет.

Значит, там были люди.

Недолго нужно было ждать их появления, потому что, как только услышали в хате шаги приближающихся лошадей, сначала одно окно потемнело, потому что кто-то, выглядывая, закрыл его головой, потом скрипнула дверь, и какой-то человек вышел навстречу подъехавшим. Остановился как вкопанный у порога, казалось, не верит глазам, когда увидел столько коней и людей.

Збышек хотел к нему подъехать, когда епископ, дав ему знак рукой, чтобы остался, сам приблизился к стражнику и поздоровался с ним христианским обычаем.

Стражник был человек старый, ещё сильный, с седой постриженной бородой и открытой уже полысевшей головой. Одет он был в короткий кожушек с волосом наружу, полотнянные штаны и башмаки.

В руке, для знака ли своей должности, или для обороны, он держал огромный штырь, на конце которого был прикреплён кусок железа. Он что-то невыразительно пробормотал в ответ на приветствие епископа.

– Отворяй мне ворота, – сказал Иво, указывая на них рукой. – Я брат Мшщуя и еду его навестить и благословить.

Стражник, казалось, не понимает, поднял голову, чутко прислушиваясь, вытаращил глаза, его беззубый рот широко открылся, не отвечал…

Терпеливо, не спеша епископ повторил ему приказ, указывая на ворота, но человек не двигался, не отвечал… Иво обернулся к Збышку, а тот уже спешился и подошёл к стражнику.

Он повторил ему, настаивая, волю епископа, и добавил, что всадник был наивысшим пастырем и принадлежал к родне пана с Белой Горы. Всё это ещё не убедило молчащего стражника.

Из него нельзя было добиться ни слова…

Люди епископа уже собирались идти к воротам и силой их отворять, что бы без труда получилось, когда молчаливый стражник перегородил им дорогу собой и штырём. Иво дал знак не применять силы.

Испуганный человек начинал бормотать. Что-то говорил, но из-за отсутствия зубов и голоса, который сдавил страх, понять его было трудно. Размахивал только энергично штырём, пытаясь перегородить дорогу всадникам.

Испугавшись нападения людей, которые спешились и стали приближаться к нему и воротам, как бы от отчаяния, он начал дрожащими руками что-то искать под кожухом, и, достав рог, так отчаянно затрубил, что кони зафыркали, а несколько из них бросилось в сторону.

Только конь епископа, выставив вверх уши, ни дрогнул… за что его Иво поласкал по шее.

Крикливый голос рога среди тишины по ночной росе разошёлся широко, словно его несли воздушные потоки.

Прошла минута неопределённости – глядели друг на друга и на епископа, который дал знак, чтобы ждали.

Довольно долго все стояли неподвижно на месте, пока Збышек первый не услышал вдалеке топот коня. Кто-то мчался от взгорья, за которым ничего было не видно. Топот копыт становился всё выразительнее, и за воротами мелькнул человек на коне, который, не спешиваясь, стал заглядывать через щели.

Збышек подошёл к нему. Прежде чем прибывший имел время спросить, услышал, кто ждал, и приказ, чтобы отворили ворота.

– Никому эти ворота не отворяются, хоть бы и сам пан, князь, и король был, потому что здесь единственный пан – наш пан. Мы ни к кому ничего не имеем, и хотим, чтобы и к нам не имели.

– Всё-таки брат и епископ… – воскликнул гневно Збышек, – слышишь, мы тут не потерпим, чтобы Божьему слуге препятствия кто-то ставил, выломаем ворота!

– Что это? – крикнул человек за воротами. – Выламывайте ворота, подъедете к гроду, а всё-таки его не получите, потому что мы в нужде умеем защищаться, вместо тех ворот, пойдёте к этим…

Затем епископ сам возвысил голос.

– Слушай, дитя моё, – сказал он мягко, – езжай на Белую гору и скажи Мшщую, что брат Иво у ворот стоит. Иво из Кракова…

Какую-то повелительную силу имели эти слова, потому что человек, услышав их, замолчал, не отвечая ничего, повернул коня и помчался…

Стражник со штырём, отодвинувшись немного в сторону, но от ворот не отходя, опёрся на своё оружие обеими руками и стоял неподвижно.

На дворе постепенно темнело, а епископ, терпеливо опустив голову, молясь, потихоньку ждал ответа, задержка которого явно раздражала Збышка. Лёгкий ветерок сорвался с запада, и хотя небо местами было чистое, он гнал порванные тучи, которые казались посланцами, отправленными на разведку, обещающими перемену погоды. Воздух становился более холодным, как обычно осенью, когда зайдёт солнце.

После довольно продолжительного ожидания снова послышался топот коня, стражник обратил глаза и голову к воротам, выпрямляясь и готовясь как бы к обороне позиции, потому что был уверен, что из гродка придёт отрицательный ответ. За воротами показался всадник и Збышек как можно скорей подбежал к нему.

– Милостивый наш пан, – сказал прибывший, немного запыхавшись, – хоть никого чужого у себя не хочет видеть, но брата готов принять. Только не с кортежем и не с двором, но одного.

Среди придворных епископа возник достаточно громкий ропот, только Збышек глядел на пана, ожидая, что тот скажет…

– Разбейте тут себе шатры и зажгите огонь, – сказал пастырь, – а я поеду на ночлег на Белую Гору, раз иначе быть не может. Жаль мне вас, дети мои, но иначе не достиг бы цели путешествия.

Затем канцлер-епископ, ксендз Сильван, не в состоянии сдержаться, сильно воскликнул:

– Но отпускать вашу милость так одного не подобает и небезопасно! Как это может быть, чтобы хотя бы одному из нас сопровождать вас нельзя было!

Услышав это, посланец у ворот начал повторять:

– Одного только ксендза-брата пустить мне вольно, одного!

Ксендз Иво улыбнулся и рукой начал прощаться со своим духовным двором и кортежем.

– Збышек, – сказал он своему ожидающему охмистру, который стоял с беспокойно опущенной головой, – я прошу тебя, пусть на вынужденном лагере всем будет хорошо… Сделай, что можно…

Он поднял руку и благословил.

Лошади епископа не очень хотелось отходить от группы, но ксендз Иво мягко обратился к ней и послушный конь двинулся к воротам, которые сторож, поставив штырь к огорождению, с трудом начал отворять!

Стоявшие у ворот люди следили, чтобы никто больше втиснуться не мог за ним.

Только когда епископ немного отдалился и ворота снова заложили засовом, среди двора громче закричали возмущённые ксендзы и Збышек на чудака-пана с Белой Горы, который посчитал их недостойными переступить порог своего гродка.

Только старый капеллан, епископ Амброзий, привыкший к тихому подчинению событиям, ненавидящий пустые сетования, после первой вспышки сразу закрыл им уста тем, что, не зная человека, судить не годится.

– А разве мы знаем, – говорил он, – почему этот человек стал диким, и почему с людьми не общается! Что говорить, если делает это из набожности и потребности духа? Не судите, да не судимы будете…

И так постепенно бормотание начало утихать.

Епископ, между тем, ехал, не спрашивая о дороге, дав волю коню, задумчивый и будучи уверенным, что попадёт в гродек.

За ним в некотором отдалении тащился с открытой головой замковый слуга. Довольно заросшая тропинка шла немного в гору, которую с запада освещал остаток вечерних отблесов.

Однако долго на той вышине ничего видно не было, кроме земляного вала и забора, который в течение долгих лет принял землистый цвет и покрылся зеленью, что его прикрывала. Только подъехав, на валу на его глазах стала подниматься замковая башенка, но деревянная, построенная из больших старых балок, похожая на большую кучу брёвен, покрытую крышей. Больше ничего из-за валов не выглядывало, хоть к ним приблизились. Проводник епископа опередил его, едучи в стороне, и крикнул, чтобы им отворили первые ворота. Проехав эти ворота, взбирались они ещё в гору к другому валу и другим воротам, которые были не напротив первых, но чернели в стороне от них среди окопа.

Построены они были очень старым способом, из непомерно толстых стволов, обмазанных и облепленных глиной. Какой-то человек отворил епископу дверку и, проехав через неё, он нашёл мост через глубокий ров, за которым как бы в котловане на верху горы лежало городишко.

Серый сумрак не давал хорошо различать разбросанных строений, разной вышины и форм, сосредоточившихся у подножия деревянной башни, серый цвет которых не много отличал их от земли, на которой находились. Тихо тут было и казалось пусто, хотя кое-где в отверстиях стен изнутри блестело. Когда епископ проехал мост, увидел стоящего перед собой мужчину необычайного роста, настоящего гиганта, и хотя лица его не мог разобрать, по этому росту, из-за которого Мшщуя у обычного народа прозвали Валигура, узнав брата, обе руки вытянул к нему. Конь остановился.

Этот гигант схватил руку Иво и, не говоря ни слова, но плача, начал её целовать.

Только через мгновение, когда Иво спешился и встал, опираясь на руку брата, послышалось:

– Мой Иво… Иво!

– Мшщуй! Бог с тобой!

Оба были так взволнованы, что не могли говорить; в молчании, прерываемом рыданием и вздохами, они пошли к дому.

В сером сумраке видны были под стенами тихо, тревожно проскальзывающие силуэты слуг, вскоре исчезающие…

Послышались лай и рычание собак и затем исчезли…

Хозяин вёл прелата к зданию, обременённому подсенями на столбах. Челядь, которая тут стояла, расступилась при виде пана и ушла в сторону.

Открытая большая и тяжёлая дверь вела в сени, такие обширные, точно были нужны для размещения сотни людей.

С её бока горел костёр. Не задерживаясь там, привёл Мшщуй ксендза Иво в комнатку слева… и в ней ясно горел костёр, освещающий деревянные почерневшие стены.

Стародавним обычаем комната была убрана вокруг тяжёлыми лавками, над ними висели полки. Маленькие отверстия в стене, прикрытые ставнями, днём со двора, должно быть, впускали мало света. Хотя над очагом висел дымник, огромный как капюшон, прокопчённый сажей смолистых досок, немного синего дыма распространялось по избе и как бы полосы лежали под потолком. Стол, вбитый ножками в землю, занимал один угол комнаты, а на нём видны были по старой традиции расстеленное полотенце, хлеб, нож, кувшин и деревянные кубки. Всё это было до избытка бедное и простое.

Когда Валигура в свете горящего огня под дымником показалася брату, который его раньше в сумраке хорошо видеть не мог, – лицо ксендза Иво задрожало как бы чувством радости. Он ожидал найти его сломленным и постаревшим, а был перед ним муж, полный сил, точно готовый к бою.

Действительно, буйные и тёмные волосы на голове и на бороде уже местами, полосами, начинали серебриться, лицо было распахано глубокими броздами, но чёрные огненные глаза смотрели жизнью, блестели огнём, плечи не согнулись под бременем лет, широкая сводчатая грудь дышала свободно. Только в выражении этого лица и глаз было что-то грустное и гневное одновременно, быть может, некий волнением зажжённый огонь редких дней – потому что с ним жить долго нельзя. Этот гигант дрожал, глядя на епископа, который, всматриваясь в него взаимно с мягкостью и спокойствием, не покидающим его никогда, казалось, жалеет.

– Мир тебе и дому! Бог с вами! – сказал он сладким, успокаивающим голосом.

Огляделся…

– У тебя по-старому, бедненько и просто! – прибавил он.

– Потому что я старый человек, – отпарировал Мшщуй, – старый человек и простой… нового я ничего не хочу, и мудрого и искусственного, и упаси Боже чужого.

Хозяин сказал это почти пылко и, не желая дольше разговаривать, поспешил добросить:

– Что вам дать на ужин?

– Пятница, пост, – сказал епископ, – а недавно я подкрепился ломтиком хлеба и водой. Свежую воду всегда с радостью пью, попробую также пирог или хлеб, не откажусь, больше мне ничего нельзя.

Валигура потёр волосы… поглядел на непокрытые лавки и, отвернувшись в угол, достал толстый кусок сукна, которым застелил сидение, указывая епископу:

– Хотя я не хочу есть, но не обижусь, – сказал Иво, – если вы велите подать себе непостный ужин; буду иметь в том большую заслугу, когда подвергнете меня искушению, с которым справлюсь.

– Я уже ел и сыт, – сказал Валигура.

– Садись при мне, дай на тебя посмотрю, говори, дай послушаю, объяснись, дай я тебя пойму. Сосчитай-ка лета, сколько их уплыло с того времени, когда тебя укусил этот слепень, – потому что я этого иначе назвать не могу – и ты без всякого повода порвал со светом и с роднёй.

Валигура улыбнулся, но так горько глядя на брата, и такие тяжёлые вздохи вырвались из его груди, что епископ положил руку ему на плечо, видя, что страдает.

– Хорошо, – сказал он, – брат, слепень меня укусил, слепень, и рана от этого укуса до сего дня болит. Только, хоть ты духовный и брат, не спрашивай, как его звали и когда мне рану нанёс, – не время говорить… не время! Порвал я со светом и с роднёй… Да! Потому что там мне нечего было делать.

– Брат! Брат! – прервал епископ. – Я как раз сюда прибыл тебя обращать. Не спрашиваю, что болит, хотя, может, с помощью и милостью Божьей залечил бы рану или уменьшил боль – насильно больному такой лекарь, как я, навязываться не может… больной сам должен прийти к нему, дабы лекарства были эффективны. Только мне жаль тебя, брат мой, и грустно мне за тебя, а та родня, от которой ты отказался, оставил её, нуждается в тебе…

Валигура, слушая это, напряг свою огромную жилистую, сильную правую руку со сжатым кулаком и проговорил:

– Руку вам нужно… ха! Уж она не та, что дубки с корнем вырывала из земли, не та!

– И кулак бы пригодился, может, – ответил епископ, – больше сердце.

– И оно умерло! – вздохнул Валигура. – Что вам уже от него и от меня?..

– Слушай, милый мой, – отозвался епископ. – Христовы слуги, каким я есть, никому насилия не наносят; их оружие – слово и любовь, иного не имеют. Стало быть, слушай мои слова, которые иногда Дух Святой и бедным может вдохновить… Хорошо в этой пустыне, спокойно? Не видишь злобы людской, нет необходимости бороться с ней. Тебе хорошо, но скажи мне по совести: был ли ты создан на то и крещён ребёнком Христова сообщества, чтобы себе только служил, или чтобы разделил судьбы братьев и твоего народа? Скажи мне.

Что значит тот святой крест, ежели не призыв на вечное служение, которое побег сделает позорным?

Наш король Болеслав трусам, что сбегали с его войны, посылал кудели и заячьи шкурки. Что же Христос пошлёт тебе, что вышел из его рядов?

– Всё же я от Господа Христа не отказывался! – живо ответил Мшщуй. – Всё-таки молюсь и ксендза держу, исповеди совершаю, постов не нарушаю…

– Думаешь, что этого достаточно! – сказал епископ мягко. – Ты отказываешься от гетмана и хоругви, что говорить, когда тебя в бою нет, а пошёл в безопасности под куст и ищешь под ним приюта?..

Валигура содрогнулся.

– Я с тобой на словах сражаться не сумею, – проговорил он, – побьёшь меня ими, но, брат, послушай и ты меня, послушай из сострадания – не осуждай!

– Сядь при мне, – шепнул епископ, – буду тебя слушать, охотно, потом бы и ты послушал меня. Говори! Садись!

– Не приказывай мне садиться, – отозвался Валигура, – кровь мне не даёт на месте остаться, должен двигаться.

Он сильно вздохнул и, видя, что огонь в печи гаснет, пошёл подбросить в него несколько головешек. Епископ сидел молча, он тёр лицо и разбрасывал волосы, глаза его горели.

– Говоришь, что я военный дезертир, – сказал он. – А!

Если бы, отдавая жизнь, можно было добыть победу, я бы не колебался. Не о моей жизни речь, только о том, чтобы не запятнать себя и не запачкать душу… чтобы, глядя на то, что делается, не сказал, в конце концов, безумец, что так и должно делаться.

– А что же такого плохого делается, или стало? – прервал епископ, складывая руки. – Благодарение Всевышнему Богу, благословение над краем, вера умножается, костёлы строятся, народ от язычества отмывается… свет приходит!

– Смотря только в небо, – воскликнул Мшщуй, – верно, многого не видно, а на земле? Что?

Он на минуту замолчал.

– Наша земля развалилась на куски, за куски бьются братья, мало того – кто нами правит? Ты говоришь – христианские паны – точно, только не нашей уже крови, языка, обычая…

Епископ вздрогнул.

– Что ты говоришь? – спросил он.

– Ведь я смотрел на двор и на особу Тонконогого, на силезских князей, на других, на их дворы, на их челядь, на их забавы и совещания… Всё это немцы, а число немцев у нас растёт, растёт, и мы – в доме их слуги… Ваши монастыри – немецкие, ваши костёлы, что имеете, из Германии взяли, брони нет лучше, чем из-за границы, мечи хорошие только от них. Сукно вам ткут немцы, драгоценности куют, хорошо, что хлеба не пекут. Я должен был смотреть на это со сложенными руками и благодарить, что мне сердце выедали!

Епископ мягко посмотрел на него.

– Это у тебя желчь возмутилась? – спросил он. – Стало быть, утешься, брат, потому что ты плохо видел и заранее отчаился. И я на это смотрю, но весёлыми глазами, не страшась… Чем же вредит, что они нам служат? Живущий с нами немец переродится… а что принёс с собой, останется. Ты, должно быть, знаешь, что Бог дал мне сделать святых людей из двух наших племянников, из Яцка и Цеслава? Те все-таки в Риме немцами не стали – монастыри также не все немецкие… да и те, что есть, чтобы жить, должны стать нашими.

– А князья? Князья? – прервал Мшщуй. – Разве не знаешь того, что с их двора течёт, как из источника, и что, когда они чёрные, все от них должны испачкаться? Покажи ты мне двор и пана, что бы к немцам не льнул, что бы обходился без них. Соседнюю Силезию немцы уже наводнили, поселившись в ней, города строят, свой закон привозят, чтобы нашего не слушаться, заслоняются крестом, дабы им ничего не было…

– Милый брат, – вздохнул епископ, – ты печалишься и в Божью опеку не веришь… Бог и такие инструменты использует для обращения. Я спокоен, нас тут больше; чем мне вредят пришельцы, когда наша жизнь их захватит и должна переделать?

– Немца! Чтобы наши силы немца из кожи его выволокли и новую ему дали? – воскликнул Мшщуй. – Я, на самом деле, видел много наших, что онемечились, и ни одного немца, что бы стал нашим. Если бы и говорить научился, и одежду надел, и дал приласкать себя, в нём всегда что-то сидит, что смердит.

– А все христиане являются братьями, – произнёс епископ, – о том ты забыл.

– Нет, я только хочу, чтобы каждый брат у себя сидел и к забору моему не прижимался, – сказал Мшщуй. – Им хочется нашей земли! Не могли завоевать оружием, хотят на ней осесть без проливания крови… переодеваясь в челядь и служа нам. Беда тому жупану, что в грод пускает торгашей, не зная… Ночью его ворота откроют неприятелю. Я их ни панами, ни слугами не хочу иметь, а братьями за дверью…

Видя, что епископ молчит, опустив голову, он продолжал далее:

– Не могли с нами жить иначе, мудрый народ за искусство взялся. Королям и князьям начали жён рекомендовать, чуть ли не из монастырей.

Епископ шикнул.

– Так было, – добавил Мшщуй. – Болеслав женился на монашке, не отлучили его.

– Это было плохо, – сказал епископ.

– Никто не пискнул, – говорил Валигура, – за такой женщиной должны были идти служки и челядь, и капеллан, и ремесленники, и вооружённые… На дворе все из-за любви к ней начали тараторить и болтать по-немецки… Родился князь, первое слово, что сказал он матери, а она ему – было не нашим… ради сына должен был учиться отец, а потом это так пришлось ему по вкусу, что с первейшими и со своими придворными предпочитал говорить этой речью, которую дьявол выдумал.

– Брат! – воскликнул епископ.

– Прости, во мне уж желчь кипит, – прибавил Мшщуй. – Так было. Что наше не было нам по вкусу… не хватало, хоть веками мы так жили. От ремешка до пряжки должно было всё идти из-за гор, из-за морей, иначе не нравилось…

Так наши питомцы переменились в Тонконогих… что если бы человек их встретил на тракте, принял бы за чужого.

– А святой, честный и любящий мир человек… – сказал епископ.

– Я бы предпочёл, чтобы он любил войну и немцем не был, – пробормотал Мшщуй. – Тонконогого упрекать ни в чём нельзя, кроме того, что, хоть, вроде бы кровью наш, а душу немцам продал. Всё-таки добрый был пан, потому что, когда его в Краков вызвали, не хотел Кракова брать, пока бы ему Лешек не позволил, потом, когда после Завихоста Лешека полюбили наши краковяне, которым всегда нового сита на круге нужно, Тонконогий не сопротивлялся и пошёл прочь.

Может ли быть человек лучше? А плохо возмущался, потому что при нём всё онемечивалось…

– Чем же провинились немцы? – спросил мягко епископ. – Скажи!

Мшщуй покраснел.

– Мне они не сделали ничего, – воскликнул он, – я человек маленький, и от меня, хоть бы умер, не много бы земля наша потеряла, но наше государство пропадает от этой немчизны. Посмотри на соседнюю Силезию, как её наводняют… Ещё немного и не поговоришь своим языком на своей земле…

И, прервав, Мшщуй добавил:

– Плохо у нас! Плохо! При Мешке и сыне, и при Кривоустом ещё земли и поветы объединялись в группы, господство распространялось широко, мощь росла… а сегодня что? Что мне из того, что дуб, порубленый на доски, гладко выглядит, мощи уже той нет, как если бы толстым был и в себе одном.

Так и это панство наших Больков сегодня на доски и щепки распилило потомство… Немцам в этом игра, потому что обрезанные кусочки приятней глотать.

Епископ насупился и молчал, глядя в пол.

– Слушай, Мшщуй, – сказал он, – тебе хочется могущества, а не знаешь, вырастит ли оно и дотянется ли до твоей головы. Большие паны и императоры, когда в силу вырастут, не уважают ничего, ни прав костёла, ни прав человека. После Кривоустого королевство должно было распасться, чтобы у религии, у духовных особ и у вас, свободных людей, на шеях не тяготела тирония! Всё-таки все эти кусочки имеют одну главу в нашем архиепископе гнезненском и духовенстве – все подчиняются Риму и метрополии своей столицы. Духовенство вас защищает от своеволия и тирании! Оно бдит, король ваш, наш пан – Иисус Христос. У нас есть, как несокрушимое оружие, проклятье, которое исключает из общества, и мы показали, что и на стоящих выше её использовать не поколеблемся…

– Да, но попробуйте бросить вашу анафему на половцев и русинов – чем она поможет? – спросил Мшщуй.

– По нашему призыву все князья объединятся, пойдут на язычников, – сказал епископ, – и победят…

– Пойдут, да, – пробормотал упрямый гигант, – но вместо язычников, они друг с другом поссорятся, чтобы один у другого кусок земли захватил и вырвал! Для вас, духовных, наверное, лучше со множеством маленьких панов, чем с одним сильным; но спросите ту землю, ту землю, которую они, вырывают друг у друга и, на которую нападая, обагряют кровью?

Эта земля вам ответит, как я некогда слышал, что читали в Писании, – беда королевству, в себе разделённому, беда!

– Ты смотришь на эти дела по-мирски, – отозвался епископ, немного помолчав. – Нашей земле наперёд были нужны святая вера и свет. Мы не спрашивали и не спрашиваем, кто нам её приносил, потому что без них жизни не было. Крест нас освободил от гибели, от завоевания императором. Первые бенедиктинцы, первые монахи и священники, немецкие, чешские, французские, итальянские всё-таки нас не сделали ничем иным, только христианами…

– Подождите-ка, – воскликнул Мшщуй, – когда наплывут немцы; только тогда увидите, чем мы будем…

– А если бы и так было, как говоришь, – прервал епископ, – что же за повод убегать и скрываться, когда именно, как сам говоришь, немцев отражать нужно?

– Не время уже, слишком поздно! – крикнул Мшщуй. – Силезия пропала! Не знаю, что делается на свете, но не дай Боже, чтобы и Мазовия, и другие земли были оторваны… Князей, что бы немцами не воняли, нет… все…

– Не говори мне ничего на пана моего, Лешека, потому что он добрый и самый лучший, самого благородного сердца, как отец был, набожный, благочестивый, справедливый… – живо отозвался епископ. – Дай нам Боже таких больше…

Глаза Мшщуя блеснули, а уста сжались – он вдруг замолчал. Епископ, глядя на огонь, думал, будто потихоньку молясь.

– Не напрасно я сюда к тебе сам прибыл; чтобы вытянуть тебя из этой ямы, в которой, как медведь, ты лапу лижешь, – сказал он, вставая. – Пан у нас добрый, милостивый, благородный… но… но угрожают ему неприятели, всякие силы, какие есть, должны около него сосредоточиться; прежде всего, мы, Одроважи, всей громадой, от которой ты отделиться не можешь. Весь род тебя зовёт. Кто не имеет уже отца, как мы, тому род – отец и мать; кто не отвечает на его голос, тот от своих отрекается и остаётся один. Мшщуй, я прибыл сюда за тобой…

Валигура стоял немой, удивлённый, но молчание его, казалось, не объявляет о послушании. Чувствовал это епископ и заговорил ещё живей:

– Да, брат, нашему пану угрожают тайные и явные враги… Вы…

– Я ни о чём не знаю, потому что со времени Тонконогого на свет не выглянул, – прибавил Валигура.

– Вы должны и обязаны идти с нами, – говорил епископ. – Внешне всё подчиняется нашему пану, но в действительности ему завидуют из-за Кракова, из-за силы и добродетели, и любви, какую имеет, и считают его слабым… Родной брат Конрад, хоть явно ему послушный, высматривает только, не представится ли ему возможность захватить и этот участок, а он резкий, неуправляемый, жадный и суровый… У князей силезских не развеялась ещё мечта, что они на Краков имеют больше прав, чем Лешек, имеет приятелей Тонконогий, имеет Плвач, а хуже всего, что Яксы по-старому ненавидят нас, стряпают заговоры против того, при котором мы стоим.

– Значит, согласия с ними нет? – спросил Мшщуй.

Епископ вздохнул.

– Видит Бог, что не мы, Одроважи, этому пречиной, – сказал он, – я, как слуга Христов, со всеми желаю согласия.

Однако же мы с Яксами пробовали не раз заключить мир и мы дали им ребёнка из нашего дома в их ложе, а взяли дочку от них для нашего ребёнка – ничуть это не помогло.

Враждебные друг другу, как были.

Завидуют нам в панской милости, мне – в столице епископской, в опеке, какую я имею в Риме, завидуют мне в двух благочестивых племянниках, Яцке и Цеславе, злыми глазами глядят на монастыри, которые строю, и костёлы, которые возвожу. Тайно составляют заговоры с Конрадом, с Плвачем, а голова их, Святополк, которого посадили в Поморье, сначала отца губернатором, потом сына князем, – тот уже пана, что ему дал ту землю, знать не хочет и думает оторвать… Яксы им сильны…

– Но у вас, брат, есть Лешек! – сказал Мшщуй. – А тот сильнее Святополка Поморского.

– Пока к одному предателю не присоединятся другие, – отпарировал епископ. – Упаси Боже от падения нашего пана, падём и мы всем родом, и пойдёт эта земля снова на жертву онемеченным силезцам или Плвачу, не лучшему, или жестокому Конраду Мазовецкому, который уже стягивает в помощь Орден Братьев госпиталя немецкого дома, что родился в Иерусалиме, и Хелмно им уже дал…

Мшщуй, слушая, схватился за голову.

– Как! – крикнул он с великой пылкостью. – Ещё один немецкий орден у нас? И ему уже землю выделяют!

– Это действительно так, – произнёс епископ, – и угрожает не одна эта опасность! Поэтому мысль, что и ты, Мшщуй, мне нужен, что я без твоей руки, сердца, головы и совести обойтись не смогу… что время вылезти из своей скорлупы…

Когда епископ это говорил, запели первые петухи.

– Пора идти на отдых, – сказал он, – завтра после святой мессы поговорим больше…

III

Проводив епископа в гостевую комнату, в которой ждали слуги, видя, что Иво, едва туда вошедши, бросился на колени и с великим рвением и пылом вслух начал молиться, старый Мшщуй вышел, оставив его одного.

В это время на Белой Горе у него обычно все спали, и он сам уже отдыхал, теперь гость, которого много лет здесь не видели, держал весь двор на ногах и в каком-то беспокойстве. Возвращающегося из гостевой комнаты Валигуру ждали все домочадцы, чтобы появились по первому знаку. Но старик шёл, как бы опьянённый тем, что слышал, что говорил сам.

В его голове шумело, звенело в ушах, одурманенный, ослеплённый, он плёлся, не зная хорошо, куда идёт.

Его пробудил только свет от очага, который поблёскивал из раскрытой двери его спальной каморки.

Он поднял голову и заметил своих дочек, стоящих за порогом, которые ещё не ложились, может, из-за великого интереса к этому пришельцу, в котором угадали родственника, хорошо не зная, кто был. То, что отец, который никогда никого не принимал, позволил его впустить, и так долго провёл с ним на беседе, свидетельствовало, что муж был в своём роде сильным и большим.

Девушки слышали о благочестивом епископе Иво, и хотя из мира сюда мало что доходило, тем больший питали к нему интерес. Как сам Мшщуй за границы своей земли не выходил много лет, так и дочек держал при себе взаперти. Сына не имел, давно овдовел, были они одни его радостью, но и очень большой заботой.

Заглянув в свою комнату, он увидел их обоих, стоящих на пороге, с веночками на головах, наполовину улыбающихся, наполовину настороженных, а оттого, что от очага на них сильно падал свет, эти две сияющие женские фигуры показались какими-то страшными в нём, как два призрака, и он вздрогнул.

Две дочки Мшщуя были близнецами, так друг на друга были похожи, что их даже днём отец мог с трудом отличить. Это сходство делало одинаковыми не только белые лица, голубые глаза, золотые косы, рост, движения, голоса, но и давало им, так сказать, одну раздвоенную душу…

Даже будучи вдалеке друг от друга, и не зная о себе, девушки думали одно, делали одно, желали того же, грустили и смеялись разом. Обойтись также друг без друга не могли и не умели, а когда должны были расстаться на более долгое время, тосковали до безумия. Заболевала одна из них, ослабевала другая. Не нуждались в разговоре, чтобы понять друг друга, думали одинаково. Разом просыпались, засыпали в одну минуту. Не противоречила никогда одна другой.

Мшщуй любил их одинаково, и в самом деле любовь к ним была как бы любовью к одному существу, раздвоенному.

Обеим было восемнадцать лет и звались одним именем Халки, с той только разницей, что та, что, будто бы была старше, носила имя Халки, а другая Хали.

Мшщуй звал их словно одну… шли вместе на его вызов…

Одевались так, что отличить их было невозможно, а платья отличались только более тонкой тканью от тех, какие носили деревенские девушки, потому что Мшщуй из ненависти к немцам ничего не допускал дома, что было бы чужим продуктом. Самая главная вещь, когда не своя была, когда не родилась на своей земле, в своём доме, не имела у него милости.

Даже его люди должны были пользоваться старым оружием, так как привезённого из Германии и из-за границ не терпел, велел ломать и выбрасывать… В поселениях около Белой Горы также были всякие ремесленники и они носили названия от ремёсел, которыми люди в них занимались.

Ни один торговец, которых уже в то время и из Германии, и из Италии скиталось множество по стране, на землю его ступить не решался. По правде говоря, люди иногда втихаря выскальзывали на соседние ярмарки, дабы купить себе что-нибудь заграничного, но должны были это скрывать, так как Мшщуй сурово за это наказывал.

Одному ксендзу для святой мессы было разрешено приказать привезти вина из Кракова, но упрямый Мшщуй, прослышав, что в Чехии ради вина для святой жертвы священники разводили виноградники, привезя от бенедиктинцев из Тынца отростки, повелел у себя также сажать виноград, от которого, хоть он замерзал и не дозревал, отказаться не хотел.

Так было у него со всем.

Увидев двух своих Хал на пороге, Мшщуй остановился и долго на них смотрел.

– Чего вы тут ещё стоите? – спросил он, смягчая свой голос для детей. – Ведь первые петухи пели?

Халки поглядели друг на друга, договариваясь глазами, – и не дали ответа.

– Идите спать, – добавил Валигура, – и вставайте до наступления дня, чтобы гостя, брата моего, епископа Иво, обеспечить полевкой. Благословит вас муж святой, когда ему поклонитесь. Хочу, чтобы вы и на мессе его были, о чём ксендзу Жеготе дайте знать…

Говоря это, Мшщуй задумался, и поправился:

– Пусть-ка Жегота, ежели не спит, придёт ко мне…

На прощание он поцеловал головки обеих Халок, и они исчезли, убегая, как перепуганные птички. Хотя был поздний час, ксендза Жеготу недалеко, по-видимому, пришлось искать, потому что, едва ушли девушки, на пороге показался маленький человечек, тщедушный, с коротко постриженными волосами на голове, в тёмной, не слишкой длинной одежде, подпоясанной широким поясом. Он был бледен, очевидно, испуган, а руки у него были отчаянно заломлены, когда входил.

Поглядев на него, Мшщуй не понял, что с ним.

– Ну что, отец Жегота, – сказал он, – дождались мы епископа на Белой Горе…

– А! Милостивый пане, – отпарировал ксендз, – чего я боялся, то будет. Я слышал о ксендзе Иво! Я знаю! Он суровый. Теперь все епископы взяли на себя, чтобы из нас монахов сделать. Запрещают жён… не годится нам уж семью иметь.

Знаю, знаю, – говорил он быстро и беспокойно, – рассказывают, что это приказ из Рима, что под проклятием приказали жён вытолкать. Где кто это слыхал? У нас этого никогда не было!

Прислал, я слышал, папа римских легатов и вводили везде, что он приказал. Только в Праге, в Чехии так сопротивлялись ксендзу, что в костёле чуть до кровопролития не дошло, а у нас, а у нас уж…

Он опустил голову.

– Ну, видишь, – проговорил мягко Мшщуй, – я тебе давно пророчил, что тебе с твоей разделиться нужно… Что теперь будешь делать?

Ксендз Жегота стал тереть лицо руками.

– А долго он тут пробудет? – шепнул он тихо.

– Не знаю, – сказал Валигура, – но дольше ли, короче ли, ты ему должен представиться, а спросит тебя, лгать не можешь, а прикажет тебе, непослушания не стерпит.

Ксендз простонал.

– Ваша милость, выручайте меня, – вздохнул он, – что делать! Жёнку, что мне доверилась, я не брошу, кусок земли возьму у вашей милости и кметом буду, когда меня от алтаря отгоняют.

Ксендз Жегота заплакал и поднял к небу руки.

– У нас никогда ещё этого не было, чтобы ксендзам жениться запрещали. Чем же мы виноваты, что раньше жену выбрали? Всё это пошло от монахов, что, не имея своих жён, завидовали, а по их примеру и нам теперь запретили.

Ксендз плакал.

– Пожалуй, мне лучше не показываться епископу, – прибавил он, – потому что первый вопрос будет: есть ли жена? Я скажу: есть. Прикажет идти прочь…

Он обратил глаза на Валигуру, который смотрел в огонь.

– Милостивый пане мой, – простонал он, – а вы же меня, бедненького слугу своего, не захотите защищить?

– Чем вам помогла бы моя защита? – спросил Валигура. – Не моё дело – костёльные ваши дела. Гетману нет дела до клирика, а епископу до солдата… Я только знаю, отец мой, что не отпущу вас и с голоду умереть вам не дам, об остальном должны думать сами, потому что я с этим не знаком.

Валигура вздохнул и засапел, берясь за голову.

– Гм, – прибавил он, – в молодости я бывал в Риме, жён священников нигде там не видел, но… разное бывало! Всякое говорили! Вы должны слушать приказания, отец, времена изменились.

Ксендз Жегота снова тяжело вздохнул, его слёзы лились так обильно, что не успевал их вытирать обеими руками. Он не не знал, бежать ли от епископа, представиться ли ему и к ногам пасть, просить о милосердии, или также – что ему казалось более безопасным – убежать и скрыться.

Бедный ксендз схватил Валигуру за руку и, постоянно вздыхая, долго её целовал, прося о милосердии, хоть не говорил ни слова; закрутился потом по комнате, точно хотел что-то говорить, но, поглядев на хмурого хозяина, отпала охота и отвага, – вышел, бормоча, и исчез в темноте.

Мшщуй, что собирался сразу лечь в кровать, остановившись как мраморный, у огня, не видя слуги, который ждал, оставался долго в глубокой задумчивости.

Его всего передёрнуло это прибытие брата-епископа, много лет отсутствовавшего, и приближение хоть словом к тому свету, от которого в течение стольких лет до него не доходил ни один голос.

На следующее утро замковая часовня, которая служила приходским костёлом околицы Белой Горы, была приготовлена к приёму пастыря. Это строеньице неподалёку от жилого дома было не слишком обширным, потому что все старые костёлы были у нас поначалу небольшие. В святыне размещались обычно духовные и достойные, а народ стоял у паперти и перед дверями. Построенная из дерева, она практически ничем не была примечательна, кроме того, что над крышей имела вид низкой башенки с крестом, в которой висел колокол, зовущий на молитву.

Ризница была припёрта сбоку отдельной избой, сама же святыня, разделённая низкой деревянной галерейкой, содержала один алтарь, поставленный недалеко от стены, покрытый обшитыми узорами белыми скатертями, а на нём чёрный крест и подсвечники.

Две хоругви Радвановой формы, прикреплённые с обеих сторон к галерее, подсвечники из оленьих рогов в стенах представляли всё украшение деревенского костёла. Сквозь несколько окон, закрытых ставнями, влетали и вылетали, щебеча, воробьи, которые казалось, чувствуют там себя, как дома. Две Халки, которые очень радовались прибытию епископа и хотели присутствовать при богослужении, с рассвета уже бегали возле этого Божьего домика, дорогу к которому велели присыпать зелёным ирисом, а у двери повесить зелёные ветки.

Старичок в длинном чёрном одеянии, какой-то дальний родственник ксендза Жеготы, человек набожный, которому не хватало только знаний, чтобы стать ксендзем, как в душе желал, издавна имел в опеке ризницу и помогал пробощу при костёле. Носил епанчу священника и считал себя почти духовным лицом.

Он с девушками заранее там всё приготовил, чтобы, когда епископ встанет, нашёл готовым для мессы всё, что нужно… Ксендза Жеготы всё ещё видно не было. Из совещания с Добрухом, поскольку так звали мнимого священника, узнали, что пробощ был болен и не показывался, избегая вопросов, на которые бы ответить не мог, не осуждая себя.

Раньше, нежели его ожидали, вышел ксендз Иво с книжкой в руке, молясь по которой и не глядя, что делалось около него, предшествуемый мальчиком, данным ему для услуг, направился прямо в костёл. У двери его ждали девушки, одетые в белую одежду, которые с бьющимися сердцами смотрели на приближающегося, и когда он уже подходил к ним, со склонёнными головками опустились на колени, почти преградив ему дорогу.

Епископ увидел их только, когда уже был у самых дверей, поднял глаза и с добродушной улыбкой начал к ним с интересом присматриваться. Две эти фигуры, так похожие друг на друга, отмеченные такой любовью, невинностью и какой-то деревенской простотой, пробудили в нём какое-то дивное чувство… Он поднял руку, сложенную для благословения, но сначала спросил:

– Дети мои… ведь вы дочки Мшщуя? Да?

Девушки, не смея ответить, очаровательно ему улыбнулись, обе обливаясь одним румянцем.

– Благослови вас Бог! Пусть благословит, ангелочки мои, и сохранит такими чистыми, как сейчас.

И начал осенять их святым крестом, когда они, взяв полу его облачения, целовали её.

Валигура, заметив, что ксендз уже пошёл в часовню, последовал за ним… Из других строений как можно быстрей вышли все верные люди, что там были, потому что в ту же минуту Добрух послал мальчика к колоколу, и слабый голос кованной махины звучал уже по дороге, словно в праздничный воскресный день.

Епископ, снова помолившись на пороге, пошёл прямо к алтарю. Удивило его, может, то, что ксендза у двери не нашёл, как должно было быть. Он пошёл помолиться минуту у алтаря, на котором жёлтые восковые свечи уже были зажжены, а, увидев Добруха в одежде священника, стоящего на коленях у ризницы, он и сам, встав, направился к нему.

После того, как тот поцеловал его руку, он спросил:

– Кто ты, брат мой? Где пробощ?

– Болен, – процедил Добрух, – а я костёльный слуга…

– Болен? – повторил епископ, будто бы что-то припоминая. – Болен?

Добрух едва слышным голосом подтвердил это, опуская голову…

Ксендз Иво задумался, постоял немного в какой-то неопределённости и, громко помолившись, начал одеваться к святой мессе. Убогая ризница не могла его обеспечить такими облачениями, в каких он привык приближаться к алтарю. У Мшщуя и костёл даже должен был обходиться домашними поделками. Чаша была серебряная, но просто выкованная, дискос – такой же, риза – сшитая детьми в ярких цветах на шерстяной ткани.

Добрух сам пошёл служить епископу… Казалось, что эта простота и видимое убожество не производили впечатления на набожного пана, который всё, что имел, во славу Божию обращал. Святую мессу он совершил так погружённый в Бога, в каком-то таком воодушевлении, что не видел ничего, что делалось на земле; эта набожность так всех пронимала, так проникала в сердца, что Добрух расплакался во время мессы, девушки вышли с неё, точно вернулись с другого света.

Сам Мшщуй почувствовал себя изменившимся и смягчённым.

Что могло так подействовать на присутствующих, никто сказать не мог. Епископ читал святую мессу тихим голосом, не пел песни, ни проповедовал понятным языком, шепча, проговаривал молитвы – что-то всё-таки в его фигуре, движениях, взгляде было таким, что сколько бы раз он не обратился к людям, головы тревожно наклонялись, все падали ниц и какое-то страшное и блаженное чувство пронимало их дрожью.

А когда в конце мессы он поднял руку для благословения, у старого Мшщая были на глазах слёзы.

Торжественное молчание во время богослужения едва прерывал щебет воробьёв.

Осеннее туманное и хмурое до сих пор утро вдруг в конце мессы прояснилось, белые облака растворились и засияло солнце. У костёльных дверей молящегося епископа ждал Мшщуй со своими дочками, которые, поплакав при мессе, теперь уже были весёлые как пташки и рассказывали отцу, как ксендз Иво их благословил.

Вскоре вышел и он, также повеселев духом, с ясным лицом, приветствуя брата.

– Бедно у вас в Божьем доме, – произнёс он, – но Бог не нуждается ни в серебре, ни в золоте, только в сердце. Хуже, брат, что ваш пробощ болеет и для службы нет никого. Что же? Верно, он старый? Нужно бы ему младшего помощника?

Мшщуй молчал, не желая отвечать. Епископ обернулся к девушкам, которые шли за ними, и похвалил их, что красиво молились; начал удивляться, что они так были похожи друг на друга. Это их порадовало, так как были горды и счастливы от этого чуда, что их взяло в одно тело… и дало им одно сердце.

Они снова вошли оба в ту комнату, в которой Валигура вчера принимал брата, а там уже был поставлен завтрак на столе и горячая полевка ждала в мисках.

Девушки, проводив гостя до порога, ушли. Братья остались одни. Мшщуй прислуживал епископу, коий после вчерашнего поста, вовсе не чувствовал себя ни ослабевшим, ни голодным.

Его занимала другая забота.

– Ты думал о том, что я вчера тебе говорил? – спросил ксендз Иво. – Я, не в состоянии больше ждать, молился, чтобы тебя Дух Святой вдохновил…

Поглядел на него; на лице Валигуры, вчера ещё словно внутренней бурей метаемом и неспокойном, сегодня видна была неуверенность, сомнение, одним словом, колебание, которое предсказывало, что сопротивляться не должен.

Епископ это ясно понял…

– Будь со мной откровенен, – сказал он, – если бы я тебя силой и авторитетом моего старшинства мог потянуть за собой и склонить к послушанию, не хочу считать тебя неубеждённым, идущим мимо своей цели, – хочу, чтобы и ты желал того же, что я…

– Одно скажу тебе, – отозвался Мшщуй, – какая вам польза от меня? Вы меня знали когда-то тем сильным Валигурой, который и на людей, и на гору был готов броситься – сегодня я иной. Этот долгий отдых меня сломил и ослабил, в собственную силу нет веры, ни один человек не сумеет противостоять тому, что, может быть, написано на небесах.

Так же, как это наше некогда великое королевство разлетелось на куски и может погибнуть, так, может, и Одроважам суждено пасть и Яксов питать своей жертвой.

И на то смотри, что я сейчас слепой, ваших людей не знаю, даже тех, которым был близок… Не знаю, что стало с Лешеком, который был храбрым рыцарем под Завихвостом, а князем быть не умел. Мог ли я предвидеть и угадать, мой Иво, что ты вырастешь в такого большого пастыря, который будет стоять на видном месте? Также сегодня не знаю, что стало с теми, которых знал маленькими. Выросли? Или уменьшились? На что же я вам пригожусь, такой слепой и такой слабый?

– О, брат мой, – произнёс епископ, – не долго тебе нужно будет учиться! Глаза у тебя обновлённые, ясней увидишь то, что мы, постоянно смотря, свыкшись, уже мало замечаем.

Одроважам нужен светский вождь, деятельный, так как я им есть и буду духовным. Мне не на всё следует смотреть, не обо всём знать, не везде войти, не всегда быть суровым, где нужно.

Я умею только молиться, предчувствовать и созывать, когда чувствую опасность. Ты вчера говорил о разорванном королевстве, что беда ему, я скажу то же самое о роде, который, когда головы и единства не имеет, нет, пропадёт… Мы как свиньи, что обороняются от волка, построившись плотным круг, а когда разбегаются, хватают их.

Но не о нашем роде идёт речь, брат, ведь в Божьей власти поднять его и повергнуть; речь идёт о королевстве, чтобы хуже разорванным не было и потерянным для той славы Небесного Пана, на которую оно должно работать, принимая Его слова в душу и будучи в состоянии воплотить их в жизнь.

Погибнем мы, падёт с нами край силой варваров и в жертву людской злобы.

– А я как вам пригожусь, такой маленький человек, для такого великого дела? – спросил Мшщуй. – Ни до Говорка, ни до воеводы Миколая не дорос, ни до Кристина с Острова, о судьбе которого дошли до меня вести… Ты знаешь, как они все кончили! Говорек должен был добровольно идти в изгнание, другого мать Лешкова склонила и он должен был отдать себя Мешку, служить ему, всю жизнь делая лживой. Наконец Кристина Конрад приказал ослепить, посадить в тюрьму и убить за то, что служил ему и родину защищал.

– Да, – прервал епископ с запалом, – но это есть делом великих добродетелей на этой земле, что они страдать должны были за других, и это их триумф, что мученичеством кончают. Тебе же нечего бояться плохого конца, потому что будешь иметь во мне сильную поддержку. Я же, благодаря всевышнему Богу, имею силу, какую он мне дал на славу свою и не сдамся легко. За мной и со мной пойдут все епископы, отец наш гнезненский и всё наше духовное войско и вся монастырская сила.

– Стало быть, зачем я нужен? – спросил Мшщуй.

– Чтобы быть мне правой рукой, – воскликнул епископ, – рукой, в которую я бы верил как в собственную!

Валигура молчал, опустив голову.

– Говори, милый брат, как стоите? Что будем делать? – сказал он потихоньку, уже как бы наполовину побеждённый.

– Я должен тебе поведать всю нашу историю, которой отчасти был свидетелем после смерти Казимира? – начал епископ.

– Да, говори всё, поскольку ничего не знаю, – подтвердил Мшщуй. – Ведь десять лет уже живу в этой пустыне, а что тут до меня доходило, часто так в устах людских искривлялось, что не знал, ни откуда шло, ни куда! В пуще голоса исчезают…

Епископ слегка пожал плечами.

– Ты хотел сам обо всём забыть, и поэтому тебе уже сегодня нужно повторять даже то, о чём знал.

Мшщуй, опёршись на руку, готовился в молчании слушать, а Иво не спеша начал повествование.

– Ты хорошо знаешь, как по промыслу Божьему умер Справедливый? Кто был виновником этой внезапной смерти доброго короля: недостойная женщина, враг, предатель, или сама десница Божья послала эту смерть, которая иногда, когда хочет спасти, наказывает, – не нам судить.

После Казимира остались младенцы… и вдова, добрая пани, но слабая женщина, которой каждый по очереди мог навязывать, что хотел, которая из страха за детей и за себя хваталась по очереди и за Говорка, и за Миколая, и готова была доверять старому Мешку, хотя знала, каким он был для её мужа, и как желал править.

Едва Казимир закрыл глаза, уже все князья сбежались в Краков, добиваясь его наследства, хоть остались дети… Знали все, что Хелену легко можно было заполучить и подойти к ней добрыми словами. Силезские князья и Мешко хотели захватить Краков, панство королевы, и потомство Казимира выгнали бы с вдовой, если бы мой предшественник в епископской столице не встал стеной при сиротах и на праве крови против права выборов, которое бросало государство в добычу фантазиям могущественных…

Мешко Старый, как всю жизнь, так и теперь, не уступил. Ты помнишь всё-таки, что это разрешилось кровавой битвой под Мозгавой у Енджиева, где свои со своими яростно резались, а Мешко, потеряв сына, едва вышел оттуда целым, спасённый солдатом, который бы его убил, если бы тот шлема не снял и лица ему не показал. Не сумев оружием, Мешко старался захватить Краков предательством, и направился к Хелене, желая быть только опекуном Лешека. Слабая женщина послушала его, пошла в добровольное изгнание с детьми в Сандомир на Пепжову Гору.

Мешко, завладев Краковом, начал править по-своему; вскоре его выгнали, но ещё раз обманул Хелену сладкими словами, и если бы не смерть, уже Казимирова кровь не сидела бы в столице. Нам же нужна та кровь Справедливого, а не потомство Мешка, потому что с кровью приходит добродетель и жажда власти, которая не обращает ни на что внимания.

И помнишь то, как Тонконогого взяли в Краков, с позволения Лешка, который править не хотел. В Тонконогом, хоть добром, мягком и набожном, играла отцовская кровь – он хотел царствовать сам и над народом и над нами, которые власть имеем от Бога. Нужно было убрать его, чтобы Лешека, законного пана, вернуть…

Победа под Завихостем так устроила, что краковяне вспомнили Казимирова сына, а Тонконогий ему уступил.

Кажется, что тогда всё счастливо окончилось, – вздохнул Иво, – но это только начало.

Мы бдили и бдим, а всё-таки не можем сказать, чтобы были уверены, что себя и государство спасём. Набожные князья завидуют нашей власти и постоянно на неё наступают. Хочется им самим царствовать, это значит, что желают править без Бога и закона. Из крови Мешка, если Тонконогий нам уже не грозит, ещё более страшный, потому что яростный и более смелый, Одонич Плвач, хоть полной горстью сыплет костёлу подаяния, но хочет быть ему паном… Также силезские князья, хоть набожные, слова и жизнь уничтожают на постах и молитвах, превозносят костёл… Наилучший, наконец, даже сын Казимира Конрад Мазовецкий, резкий, жадный до царствования и неудержимый, когда речь идёт о цели. Наконец сын Мшщуя, Святополк Поморский, голова рода Яксов, не только хочет добиться подчинения своему пану, но поджидает его свержения.

Против них, явных и тайных неприятелей, против Руси Лешек слаб, хоть нашу силу имеет и будет иметь за собой…

Создаются заговоры, которые мы… я, мой брат, скорее предчувствую и предвижу, чем о них знаю.

Одонич женился на сестре Святополка за то, чтобы ему служил, вместе идут… Силезские князья с нами, но как долго выдержат, когда им засветит надежда захватить Кракова?

Епископ замолчал, покачивая головой.

– Беда! Беда этому королевству, – прибавил он, – ежели или беспокойная кровь Мешка, или тот, что уже вкусил крови, Конрад, или даже онемеченные силезцы получат нашу столицу… беда этому королевству, потому что вместо того чтобы нами правил светский князь, с помощью и совместно с духовными, кои будут воздерживать его от тирании, будут остерегать от беззакония, – попадёт в узы одного человека, жадного до власти, кто будет убивать пчёл, чтобы мёд захватить. Пойдёт в неволю духовенство, а с ним закон Божий, милосердие и охрана святых заповедей.

Эта борьба, брат мой, не за кусочек земли, не за правление того или иного князя, но гораздо значительнее, гораздо более важная, чем за всякие права человека. Должно ли это государство быть осуждено, как стадо скота, милостью и немилостью, или правом детей Христа?..

Валигура слушал.

– Брат мой, – сказал он тихо, – говорю с тобой как на исповеди, открывая тебе свою душу. Не сердись на меня. Стало быть, это борьба, как говоришь сам, о том, кто будет править – князья или епископы?

– Не отрицаю! – воскликнул Иво, вставая. – Но присмотрись же к миру и скажи мне, что лучше: слуги Божьи в роли ваших паны, или слуги собственных страстей?

– А среди вас, брат, – сказал Мшщуй, – разве нет также слуг страсти, не имели гордых и жадных до власти?

– Да, есть среди нас такие, потому что мы люди, – изрёк Иво, – но нас держит крест на груди, страх Бога, клятва, наше священство. Забудется один, не все, – светские паны упиватся своей силой, когда границ её не чувствуют. Мы – границы для них, стражи и стражи закона…

Валигура не отвечал ничего, а Иво добавил потихоньку:

– Господство Рима – не опасность для нас, а опека. Да, брат мой, Лешека всеми силами нужно поддержать, потому что тот не сопротивляется нам и видит, что только с нами в безопасности, когда другие нами прислуживаются, чтобы позже измучить нас и в поддантство обратить.

Сказав это, над склонённой головой старого Валигуры епископ дрожащей рукой начертил в воздухе крест.

– Встань, – сказал он, – и иди, благословляю тебя. Брось всё и сопровождай меня, собственными глазами увидишь, как ты был нужен… С прежних времён ты, наверное, знаешь некоторых князей, узнаешь других; увидишь, каким стал тот наш Лешек, которого мы воспитали.

Валигура встал, послушный приказанию, но на его мужские глазах набежали слёзы.

– А мои дети? – выцедил он потихоньку.

– Что же твоим детям в этом гродке замковом угрожает? – спросил епископ. – Пожалуй, одна тоска по тебе. Не будешь всё же так занят нашими делами, чтобы не было возможности заглядывать домой. Старая женщина охмистрина останется с ними, верная служба…

– А! Брат, они не имеют матери, а отца никто им не заменит, – вздохнул Валигура.

– Почему бы тебе не взять с собой дочерей в Краков? – спросил епископ.

Услышав это, Мшщуй затрясся.

– Пусть Бог от этого убережёт! В город их брать – людским взглядам подвергать! Нет, нет.

– Они набожные, – сказал Иво потихоньку, – где больше счастья для них и покоя, если не в монастыре? Если бы ты хотел, почему бы им не жить в Сандомире с принцессой Аделаидой, сестрой нашего пана?

– Нет, – отпарировал Мшщуй, – слишком привыкли к свободе.

– Всё же, что думаешь на будущее для них?

– Сам не знаю, – вздохнул тяжко Валигура. – Это моё единственное сокровище, с которым мне будет трудно расстаться, которое поделить не знаю как… Господь Бог меня ими благословил и покарал, потому что, как близняшки, они привязаны друг к другу, так, что жить бы раздельно не могли, и нужно бы, пожалуй, в мужья им двух братьев, как они, рождённых от одного отца, что бы разлучаться не хотели.

– Кто же знает, – шепнул Иво, – не знак ли это как раз, что они предназначены для того небесного жениха, сердца которого хватит на миллионы.

Мшщуй ничего не отвечал. Несмотря на заботу о дочках, был он уже настолько под властью епископа, что сопротивляться не смел.

– Иди теперь, – произнёс Иво, – уладь свои домашние дела, сдай управление, осмотри крепость, дабы меня, во имя Господне мог сопровождать… Забираю тебя с собой.

Валигура и против этого приказа не мог сказать ни слова, склонил голову и вышел, а епископ, пользуясь минутой, открыл лежащую на столе книгу и спокойно начал молиться.

А так как на молитве время у него обычно уходило так быстро, что никогда его рассчитать не мог, хотя Валигура долго отсутствовал, Иво не заметил, когда увидел, что он входит в комнату.

Когда он обратил на него глаза, едва узнал в нём того, что видел мгновение назад. Валигура, принуждённый выбраться в дорогу, должен был сменить одежду, надеть доспехи, давно уже неношенные, и снова после многих лет домоседства вернулся к юношеским, забытым привычкам.

Но какими же епископу, привыкшему к новым рыцарским доспехам, показались дикими и странными оружие и одежда.

Всё, что было на нём, неловкое, тяжёлое, имело старинные черты и в глазах людей на дворе Мешка и других князей делало бы Мшщуя смешным.

Кожаный панцирь с ржавыми бляшками, толстые ходаки, привязанные простыми верёвками, одежда из кож, произведённых дома, сукно из собственных станков, неокрашенное, колпак с железными обручами, который держал в руке.

Епископу, привыкшему к итальянскому рыцарству, к императорским придворным, к изящной одежде силезских панов, – этот наряд казался недостойным потомка Одроважей…

– Милейший брат, – воскликнул он, видя входящего, – видит Бог, что платью и жалкой роскоши я не придаю значения, которое было бы грехом, но не нужно, чтобы ты слишком притягивал на себя людские взгляды, а в этой одежде и вооружении… глупцы будут тыкать пальцами и смеяться над тобой.

– Так это была бы мелочь, – ответствовал Валигура, – потому что их смех, равно как аплодисменты, нейтрален; хуже то, что вашей милости стыдно было бы за моё деревенское убожество. Но всё, что к нам из Германии привозят, – добавил он, – отвратительно мне и противно. Ведь и доспехов новых у меня нет и не хочу иметь других, чем наши домашние.

Иво улыбнулся.

– Значит, тебе бы нужно из Италии или какого более дальнего края их, пожалуй, привезти, – сказал он, – а тем временем хоть епанчу возьми, чтобы ты мог со мной ехать. Одроваж обязан своему сильному роду, пока в свете, отвечать внешностью. Светиться не нужно и смешить нельзя. Цеслав и Яцек, дорогие мои, носят толстые платья, но те с Богом, не со светом общаются, а тебе перепадает тяжкая часть, дела с людьми.

Валигура стоял, смотря на окно.

– А! Если бы ты меня не вытянул отсюда!.. – вздохнул он.

– Будешь служить Богу, не мне, – произнёс епископ, – ибо есть разные дороги и призвания, и в монастыре, и в свете Ему одному служить нужно. Не для себя беру тебя, но для Господа…

Голова Валигуры упала на грудь, он заколебался и вышел медленным шагом.

Солнце уже клонилось к западу, когда из гродка на Белой Горе выступил Иво, а за ним следовал, оборачивая голову на дом, у колонн которого стояли две Халки и плакали, старый Мшщуй, укутанный тёмной епанчёй…

Он ехал, точно пленник в неволю, сердцем обращаясь к своей спокойной резиденции, в которой столько лет прожил среди тишины, снова возвращаясь к борьбе, которую считал законченной, к людям, от которых отрёкся, к работе, от которой отвык.

– Богу на славу! – говорил в сердце своём старик.

IV

В лагере крестоносцев после отъезда епископа долго развлекались разговорами, к которым не много молодёжи могло подстроиться. Плащи с крестами, которые имели на спинах Конрад из Ландсберга и Оттон из Саледен, вовсе их не удерживали от весёлых бесед о светских делах, о приключениях на востоке, в которых красивые женщины играли не последнюю роль, преимущественно о рыцарских делах, о весёлых забавах во время этих экспедиций в Святую Землю, которым сопутствовали не святые кумушки и не набожные певцы.

Говорили о богатой добыче захваченных городов, о похищенных красавицах и об участи, какой позже они подвергались в неволе.

– Заключая из всего, что мы тут видим по дороге, – сказал рыжий Оттон, – ничего подобного в этих краях мы ожидать не можем. Действительно, землю завоевать будет легко, но золота и серебра она не делает… а люди больше похожи на зверей, чем на человека.

– Всё же из Германии к нам наплывут поселенцы, чтобы этот край от языческой дичи освободить, – отозвался старый Конрад.

– А между тем, – рассмеялся Герон, племянник его, – по-видимому, нам нечего ожидать, кроме ран от их копий, а из добычи – кожухов и лубяных щитов!

– Одна вещь будет утешением, – вставил молодой Ганс фон Ламбах, – и признаюсь, что она мне необычайно улыбается; это край охоты! Зверя множество! Где-где, а здесь человек наохотится вдосталь!

– Люблю и я охоту, – сказал товарищ его Герон, – всё-таки мне её не хватает; после охоты хорошо иметь того, перед кем ею хоть похвалиться – тут же будет даже не с кем поговорить.

– Ошибаешься, – прервал его дядя Конрад, – на дворах князей жизнь по-нашему, немецкая, язык наш, песни наши, люди из наших земель…

– Только женщин тут наших не хватает, – рассмеялся Герон.

– Есть и наши женщины, – вздохнул крестоносец, – но то беда, что, как жена князя Генриха, Ядвига… очень святые и набожные, поэтому и на дворах больше слышно псалмов, чем любовных песен.

– Эх, – отозвался Ганс, – напрасно бы уже и лучше не говорить о том, что пробуждает тоску, – поговорим лучше об охоте. Я завтра уже должен ненадолго в лес пуститься, потому что мои руки свербят.

– Мы завтра должны собираться ехать в дальше, – сказал сухо Конрад фон Ландсберг, который командовал всем отрядом.

– Ведь не принуждают, – тише отозвался фон Саледен, – что за принуждение? Мы могли бы дать тут коням отдохнуть один день, а молодёжи дать немного в лесах поохотиться.

– Да, да, – сказал насмешливо Конрад, – чтобы где-нибудь попали на княжеские леса и стражу или на какие-нибудь трущобы епископа или аббата, и проблем бы нам прибавили.

– Ну и что, – крикнул Ганс, – всё-таки тем, кто рискует жизнью в защиту веры от язычества, никто не может запретить невинного развлечения. Я рад бы увидеть епископа или аббата, который посмел бы мне…

Старшие рассмеялись.

– Посмотрите на него, как уверен в себе, а креста не носит! – воскликнул Оттон. – А что же будет, когда вас в Орден примем!

– Так что, если бы нам, крестоносцам, – добавил Конрад, – было разрешено нечто большее, то не вам, которые ещё ими не стали…

– Добавь, дорогой дядя, – сказал Герон, – что, возможно, оба ими не будем никогда; пойти с вами, охотиться на диких людей, согласен, но давать клятву на всю жизнь…

– Этот особенно боиться, – засмеялся Оттон, – как бы его не миновала красивая дама и мягкое ложе.

– Как бы крестоносцы от них не отказывались, – мурлыкнул Герон, – своих не имеют, правда, но зато чужие на рыцарей сладко смотрят…

Смеялись и остроумничали.

Среди беседы молодёжь сумела убедить старых, которые часто заглядывали в кубки, что кони нуждались в отдыхе, а они в охоте. Челядь, коей спешить не хотелось, призванная на свидетельство, подтвердила то, что отдых был спасением для утомлённых лошадей.

Затем, утром позволили Герону и Гансу готовиться к охоте в соседних лесах, о которых никто не заботился, чьи были, ни о разрешении на охоту. Немецким рыцарям казалось, что на целом свете всё было им разрешено.

Оттон фон Саледен, хотя был старше своих добровольцев, также соблазнился охотой… Только Конрад, как командующий отрядом, решил остаться при своих кнехтах в шатре и отдохнуть до дальнейшего похода.

Того дня, когда епископ гостил ещё в Белой Горе, Герон, Ганс и Оттон двинулись со свитой в лес, взяв собак, которые были с ними, и двоих человек челяди.

Они вовсе не знали околиц, но привыкли в дороге ориентироваться по солнцу, деревьям и тропинкам, поэтому не боялись заблудиться и не думали заходить слишком глубоко в пущи.

Туманное осеннее утро, сырое, благоприятствовало собакам и охотникам. Едва пустились с опушки в густые заросли, когда их гончие начали лаять и отзываться, словно уже преследовали зверя.

Это разохотило молодых охотников, которые стремглав направились за ними. Но лес, видно, редко посещали охотники, зверя в нём было много, собаки, нападая на всё более новые следы, то тут, то там срывались и преследовали. Сами охотники видели в чаще мелькающих оленей и более мелкого зверя, не в состоянии ни из лука выстрелить, ни иначе до него достать. Хотя сперва всё обещало пройти как можно удачней, теперь, казалось, унижает двух неопытных и горячих юношей, над которыми посмеивался старший Оттон, сам больше желая быть свидетелем, чем участником забавы.

Преследуемые его издевательствами, Герон и Ганс всё живей мчались за собаками в лес, стараясь только держаться вместе и быть друг другу помощью. Пару раз удалось им выстрелить из тяжёлых луков, но стрелы прошли мимо или воткнулись в деревья…

Так всё время до полудня мучая себя и коней, потеряв собак, которые далеко отбились и едва порой доносился их голос, ничего не достигнув, блуждали они по лесу, когда более осторожный Оттон, постоянно над ними издеваясь, велел отдохнуть, и сам лёг, крича, чтобы трубили собакам.

Уже поднявшееся солнце вышло из облаков, день стал почти жаркий, поэтому все, задержавшись на пригорке, собрались немного отдышаться и подкрепиться.

Оба юношей проклинали местные леса и зверя, который, точно в насмешку, часто показывался, а схватить себя не давал.

Трубили собакам, раскладывая запасы, взятые из шатра, которыми голодный Оттон воспользовался первым, потому что Герон и Ганс спорили, сваливая друг на друга вину за неудачу.

Повернуть к лагерю с пустыми руками было стыдно, и хотя Оттон уже советовал вернуться, молодёжь упросила его, чтобы позволил им ещё испытать счастье… Собаки по одной, с высунутыми языками, запыхавшиеся, также медленно появлялись. Прибыл один из челяди, рассказывая, что встретил стадо диких свиней, которое, должно быть, прилегло недалеко в дебрях.

Ганс сразу вскочил, бросив еду и тащя за собой Герона; созывая собак, пустился он со слугой, который должен был указать ему, где встретился с дикими свиньями. Они не много отбежали от того места, где ещё лежал на траве Оттон, когда под огромным наполовину сгнившим стволом вдруг что-то задвигалось и засветились два огромных кабаньих клыка.

Собаки уже с обеих сторон пробовали хватать старого одинца, который, казалось, с тяжестью вылезает из-под ствола. Герон и Ганс, оба заранее выпустив стрелы, которые увязли где-то в спине чудовищного зверя, достав мечи, смело с ними бросились на кабана, окружённого навязчивыми псами.

Ганс подбежал к нему первый, когда до сих неподвижный неприятель кинулся вдруг на бегущего и, разодрав клыком ногу, повалил его на землю. Герон, который с поднятым мечом следовал за ним, не имел времени отскочить с его дороги, и, раненный в свою очередь, упал, имея ещё столько отваги, что целый меч всадил кабану в шею. С ним вместе тот ушёл, обливаясь кровью, а собаки кусали его, удерживая, по дороге.

Забравшись в заросли, он исчез с их поля зрения.

Ганс пытался подняться, не чувствуя сперва, чтобы рана была тяжёлой, но, едва опёрся на руку, чтобы встать, упал лицом на землю и потерял сознание. Кровь ручьём лилась из его ноги.

У Герона нога тоже была порезана до кости, на которой острый клык остановился; рана, однако, была не так опасна или он более сильный, потому что, не потеряв сознания, имел время достать трубу и, хоть слабо, позвать на помощь… Крики, которые у них обоих невольно вырвались из груди в минуту, когда упали, призвали к ним Оттона и слуг.

Когда Саледен прибежал на место, находяющийся ещё в сознании Герон указал на лежащего неподалёку Ганса, который, как труп, не подавая признаков жизни, распростёрся на земле.

– Вот вам ваша охота! – крикнул гневно крестоносец, осматривая Ганса, бледную голову которого поднял в руках, глядя на окровавленную и растерзанную ногу.

К рыцарскому ремеслу относилось тогда умение в первую минуту управляться с ранами, и Оттон, положив бессознательного на траву, сначала бросился завязывать ногу, чтобы остановить кровотечение. Герон, хоть ослабевший, хотел уже делать то же самое со своей раной. Челядь тоже вернулась, спеша на помощь.

Эту страшную рану Ганса, при виде которой Оттон покачивал головой, чуть ли не сомневаясь, что будет жить, перевязали платками… Герон также сжал свою ногу, на которую, однако, ступить не мог. Приводили в себя Ганса, ещё подающего признаки жизни, а тем временем, по совету Оттона, один из челяди сел на коня, дабы поискать какой-нибудь помощи и приюта.

В лагере, если бы обоих раненых и удалось туда довезти, нечего было с ними делать, а пока живы, не годилось их оставлять.

Оттон ругал непослушную и неразумную молодёжь, которая вместо того чтобы быть им помощью, представлялась обузой.

Ругал Герона, который молчал, Гансу же возвращающийся обморок не позволял ни услышать, ни понять, что около него делалось.

Между тем дело было уже к вечеру, а посланный слуга не возвращался. Выбрали, к счастью, такого, который, кое-как мог понять местную речь, так как сам происходил с Поморья, но ребёнком его куда-то забрали и был воспитан в Германии.

Поэтому можно было иметь некоторую надежду, что, встретив где-нибудь людей, он ведёт помощь. Но вокруг был густой лес и на жилище, хату, человека нелегко мог наткнуться. Для этого нужна была особенная удача.

Уже смеркалось, когда в кустах послышались шелест и голос, а через мгновение показался посланец, ведя за собой старую испуганную женщину, худую, покрытую простой рубашкой, с седыми волосами, разбросанными по голове, словно дерзкая рука юноши посягнула на неё. Он и впрямь вёл её как невольницу, гоня без жалости, когда она оказывала ему сопротивление.

Когда они вышли на полянку и баба увидела лежащего на ней Ганса, хромающего Герона с перевязанной ногой и гордую фигуру Оттона, она испугалась ещё пуще и стала вырываться, складывая руки, на колени…

Парень, который её вёл, безжалостно стегал её по плечам. Сам, видимо, не знал, почему так издевался над старой, но от страха за раненых потерял присутствие духа, а никого, кроме бабы, в лесу не найдя, пригнал её почти бездумно.

Разговаривать с ней было трудно. Оттон, более хладнокровный, чем другие, видя, что крик и угроза могут только придать больше страха, приблизился к стоящей на коленях и просящей о милосердии, показывая ей раненых и руками объясняя, что нуждались в помощи. В поддержку своего языка знаков он бросил ей несколько серебряных монет.

Вид их подействовал счастливо, и осмелевшая баба встала, приближаясь к лежащим на земле; но, посмотрев на окровавленные платки, она широко расставленными руками начала показывать, что ничем этому помочь не может. Она указала, однако, сторону, где можно было найти помощь, а юноша, что её привёл, понял из её речи, что раненых следовало отнести в какую-нибудь ближайшую хату. Старуха предложила проводить к ней. Но Ганса нужно было нести, а Герон, хоть мог плестись с горем пополам, опираясь на плечо одного из слуг, часто должен был отдыхать – и нескоро могли дойти до обещанного схоронения.

Наскоро сделали носилки, которые можно было прикрепить к двум лошадям, а на одну из них Герон предложил взобраться, и пробовал, сможет ли ехать. Прежде чем нашли ветки, верёвки и устроили носилки, в лесу совсем стемнело, баба могла бы незаметно выскользнуть, но те серебряные деньги сделали её охочей и деятельной. Помогала челяди, ходила, выискивала и ловко плела ветки, на которых хотели положить Ганса.

Согласно её ручательствам, медленно волочась, ближе к ночи они могли достичь обещанной хаты. Когда всё было наконец готово, тот поход с Оттоном впереди, которого сопровождала баба, пустился не спеша в лес. Герон мужественно переносил боль, стиснув зубы и не желая показать себя слабым, Ганс стонал и терял сознание, его приводили в себя водой и утешали тем, что путешествие не продлится долго. Оттон, хоть молчал, в духе проклинал всё это безумное предприятие юношей. Баба вела довольно долго чащей, по бездорожью, пока не попали на какую-то более видную дорожку. Тут уже надежда вступила в сердца, потому что старуха всё чаще показывала рукой перед собой, объявляя, что были недалеко до хаты.

Между ветвями заблестел свет, в воздухе почувствовали дым, дорога стала более широкой, и какая-то постройка оказалась перед ними. Была это лесная хата, наполовину в земле, наполовину над землёй, припёртая к валу, остроколам и воротам, что его закрывали.

Они как раз оказались у той пограничной стражницы Белой Горы, через которую не много часов перед тем проехал назад епископ Иво, ведя с собой брата…

Кортеж епископа, который тут его ожидал, двинулся за ними. Баба, опережая Оттона, побежала дать знать сторожу – а тот, вооружённый своим кованным прутом, появился тут же, испуганный. За много лет, что он прожил там, следя за границами, не случалось ему никогда одновременно видеть сразу двух путников у этих ворот, которые всегда стояли запертыми, впуская и выпуская только редких посланцев Валигуры. Старик был испуганный и гневный тем движением, которое вдруг прервало его привычный покой. Отъезд пана, который никогда из замка не выдвигался, отсутствие его в доме ещё прибавляли тревоги.

Он притащился сам, чтобы посмотреть на прибывших, и, видя раненого на носилках, покалеченного на коне, а рядом гордо приказывающего рыцаря Оттона, он потерял голову.

В хате, в которой он размещался один с женой и подростком, не было для путников даже удобной лежанки, чтобы их можно было положить, для коня не хватало сарая, а на более длительное пребывание – еды для людей.

Оттон, между тем, позвякивая мечом, кричал и ругался, чтобы покинули хату. Старый сторож, от страха не зная, что начать, забежал в лачугу, закрыл дверь и заложил изнутри засов, закрыл ставни и положился на волю Божью.

Баба напрасно штурмовала закрытые окна, пытаясь убедить сторожа, чтобы принял раненых к себе…

Между тем Ганс стонал всё тяжелей.

В небольшом отдалении был лагерь крестоносцев, но о нём Оттон не знал, совсем обезумев на охоте; для раненых нужно было срочно искать какой-то помощи… Баба, убедившись, что тут их сторож не примет и не думает им отворять, хоть ему обещали награду, начала невыразительно бормотать о Белой Горе.

Парень, который всё лучше осваивался с её речью, понял, что за этими воротами был неподалёку какой-то замок, и что в него никого не впускали…

Этому он поверить не хотел.

Оттон фон Саледен, как только ему объявили о Белой Горе, тут же решил с ранеными ехать к ней, особенно, что гродек лежал неподалёку. Ворота в действительности были перед ними заперты, но на это крестоносец вовсе обращать внимания не думал… Ужасно выругавшись, он дал знак ехать к ним. Сам, слезши с коня, начал стучать в старые ворота, челядь легко их выломала.

Только услышав этот стук, тот сторож, запертый в своей хате, выбежал с жердью защищать, но тогда уже Оттон и следующие за ним кони, баба, что дорогу показывала, весь этот отряд перешёл траншею и остроколы, и пустился дорогой к замку. Ночь была тёмная и холодная, осенний туман покрывал долины и только сверху кое-где мерцали бледные звёзды, когда Оттон снова увидел перед собой ворота.

Эти оборонительные ворота он и думать не мог захватить.

Стояли, ожидая, чтобы кто-нибудь появился со стороны замка. Нескоро что-то зашуршало на вышках и слабый голос спросил, кто и чего тут хочет.

Вопрос трудно было понять, а немецкий ответ на него Оттона имел тот результат, что человек исчез с вышки и наступило глухое молчание.

Оттон нетерпеливо трубил снова, а к своему рогу подбирал самые крикливые голоса, которые должны были всех разбудить.

Вдоль ворот и на воротах начали показываться люди, поглядывающие на стоящих внизу, но ни к разговору, ни к открытию ворот охоты не проявляли. Старая проводница взяла на себя убедить людей из замка. Рассказывала им всё громче и крикливей, где и как встретила этих немцев и как сюда попали.

Кто-то наконец отругал её за то, что привела к замку ненавистных людей, точно не знала, что нога их не стояла никогда в гродке Валигуры.

После долгих криков и пререканий кто-то сверху, тронутый ли милосердием, желая ли избавиться от беспокойства, велел путникам ехать под валами в подзамок и там в каких-нибудь сараях искать приюта.

Доступ в замок совсем запретили… Пана дома не было, а если бы он узнал, что у него немец, спалил бы собственное жилище, чтобы след стоп его стереть.

Оттон уже, согласно указаниям, хотел направиться к сараям, к которым та же самая баба предложила отвести, когда с ворот к стоящему на коне Оттону свесилась голова человека, которого впотёмках ему распознать было невозможно, и тихо и осторожно, ломаной немецкой речью начала расспрашивать.

Крестоносец, услышав понятные ему слова, считал себя спасённым.

– Во имя Спасителя и Матери Его Девы Марии, слугами которой мы являемся, – крикнул он запальчиво, – что же это за край? Какие в нём живут люди? Или мы уже попали к язычникам? Мы монахи Госпиталя немецого дома из Иерусалима, мы призваны князем Конрадом для захвата принадлежащей нам земли и борьбы с язычниками. В дороге наших юношей постигла в лесу неприятность, суровый зверь, на которого они необдуманно бросились, нам их жестоко поранил. Если мы не найдём приюта и помощи!..

Сверху послышался вздох.

– Край это христианский, – отвечал голос, – но пан этого гродка с немецкими рыцарями и не рыцарями вовсе дел иметь не хочет. И дома его нет, без него же никто вас сюда впустить не решится.

– И дадите этим благородным юношам понапрасну умереть! – воскликнул Оттон в отчаянье.

Не дали на это ответа, пока через минуту кто-то тихо не сказал:

– Езжайте в сарай у вала, езжайте. Хвороста достаточно, чтобы зажечь огонь, и вода поблизости найдётся. Отсюда, может, удасться дать вам помощь какую-нибудь…

– У вас, небось, есть кто-нибудь, кто бы мог раны осмотреть – пришлите его, мы заплатим… – крикнул Оттон гордо.

– Езжайте, – повторили сверху.

Снова тогда пришельцы должны были ехать дорогой на подвале, пока не показались покинутые сараи, сплетённые из хвороста, с наполовину сорванными крышами… Давно тут, видно, никто, кроме скота, когда на него, возвращающегося с поля, нападала буря, не жил. Но что им было делать?

Баба, доведя их туда и боясь, наверное, чтобы её не наказали за услугу немцам, пришла попрощаться к Оттону, то есть напомнить об оплате, и задумала уходить; немец снова дал ей немного денег, но отпустить не хотел, потому что служить было некому.

Ей приказали собрать хворост и разжечь огонь. Челядь следила, она должна была быть послушной.

Была уже поздняя ночь; слышали поющих в гродке петухов и рычащих собак, которые, почуяв чужих, страшно лаяли и выли на валах.

Только когда разожгли огонь, Оттон мог рассмотреть окрестности: с одной стороны маячили чёрные боры и равнина, которая казалась болотом, с другой торчал над ними замок, холм, валы и остроколы. Привыкший к восприятию глаз крестоносца в некотором отдалении на холме углядел маленькую дверцу в остроколе, от которой крутая тропинка вела к сараям.

Оттон ещё разглядывал, когда у дверцы увидел какую-то тень человека, который, казалось, выходит из неё и осторожно спускается к ним той дорожкой. Он не верил глазам своим, но спустя мгновение этот человек стал осторожно приближаться и крестоносец мог даже распознать, что он был сгорбленный, небольшого роста, прикрытый епанчой с капюшоном. На него падал свет от костра, и длинная тень идущего по склону холма вытягивалась, подвижная, исчезая во мраке.

Оттон смело выступил ему навстречу. Заметив его, путник замедлил шаги, и оба с любопытством стали друг к другу присматриваться. Замковый человек с бледным лицом имел нерыцарскую осанку и никакого оружия не было – опасаться его Оттон не имел нужды, а был таким мужественным, что и четверых бы не испугался.

Был это ксендз Жегота. Он также, ведомый любопытством и милосердием, добыл из себя те несколько немецких слов, некогда выученных, когда к духовному сану при немецких монахах готовился. Никогда он этого ненавистного языка не открывал Валигуре, во многом забыл его – но сегодня рад был, что кое-что из немецкого у него ещё осталось.

Воспоминание молодости, прелесть запретного плода, может, излишняя ненависть Валигуры к немцам в старом ксендзе Жеготе пробуждали противоречивые чувства. Язык казался ему почти приятным, имел какое-то очарование и мощь; представлялся ему речью народа, который в то время оружием и влиянием достиг даже до столицы Рима.

В этот день опасность, которой удачно избежал, сделавшись больным и избежав сурового приговора епископа Иво, давала ему милостивое расположение, из благодарности к Провидению за его благодать делала сострадательным.

Несмотря на то, что, выкрадываясь из гродка к ненавистным немцам, он подвергал себя гневу Валигуры, сбежал ксендз Жегота в помощь тем, которые в ней нуждались.

Его пронимал страх, но шёл, закрывал лицо, изменил голос, – а воздержаться не мог.

– Чем вам можно помочь? – шепнул он, приближаясь к Оттону. – Очень плохое привело вас к этому месту, наш милостивый пан, граф Мшщуй Одроваж из Белой Горы, муж могущественного и великого рода, не любит вашего народа.

Если бы он был дома, не на что тут было бы надеяться, прогнать бы велел. Я священник, хотя знаю, что за это могу ответить, рад бы служить монашеской братии, но я человек бедный, один и не много сумею, хотя очень хотел!

Оттон внимательно всматривался в говорившего, слушая.

– Немцы, или кто бы мы ни были – всё-таки люди!

Не годится убивать, это заповедь Божья, а тот убивает, кто не спасает! Двое милых юношей лежат раненые – стонут и некому их осмотреть. Смилуйтесь, мы голодные, силы исчерпались. Помогите, а если тут помощи нельзя ожидать, куда направиться?.. Недалеко отсюда должен быть наш лагерь, но и к нему попасть трудно, а если бы мы туда попали, что же мы сделаем с тяжелоранеными, мы вынуждены идти завтра в дальнейшую дорогу к князю Конраду, который нас ждёт.

Ксендз Жегота тёр лицо и пожимал плечами, то заламывал худые руки…

– Что я имею в убогом доме, тем с вами поделюсь, – сказал он, – даже и остатки отдам. Найду также, может, старую женщину, что понимает в ранах и травах… но тут вам долго пребывать нельзя. Не знаю, когда наш старик вернётся, а если бы вернулся, – беда вам и беда мне.

– Мы впутались в историю из-за этих молокососов, – отозвался Оттон, – но и в Бога надежда, что не оставит, и в худшем случае храбрости терять не годится. Давайте сперва что имеете, потом подумаем о дальнейшем.

Ещё молча ксендз Жегота спустился к сараю, в котором лежали раненые, пошёл взглянуть на них – подумал, забормотал и, склонившись перед Оттоном, вернулся в замок.

– Всё-таки и тут в этих дебрях, – воскликнул Оттон, – нашлась одна христианская душа и человек, что понимает человеческий язык!

Одна челядь суетилась, как могла, возле Ганса. Герон с великим трудом обрёл наперекор немного юношеской весёлости.

Сам себе перевязывал ногу и одновременно надзирал за товарищем и подшучивал над челядью.

– Если бы мы хоть убили того кабана и могли его съесть! – бормотал он. – А вместо этого он нас вкусил. В этом крае всё делается наоборот!

Неспокойный Оттон, несмотря на ночь, отправил уже одного из оруженосцев с лучшем конём искать лагерь, чтобы объявил Конраду о несчастном приключении.

– Езжай, – говорил он ему, – ты должен рано или поздно встретить наших, скажи, что случилось и что тут мы попали к неприятелям. Пусть брат Конрад подумает о нас…

Нескоро калитка на валах снова отворилась и, вместо одной, показались две фигуры и две тени, которые быстро приближались к сараю. Ксендз Жегота нёс корзину в руке, за ним с наброшенной на голову накидкой тащилась старая баба.

Других таких лекарей, как знахарка, мало где можно было найти. В гродке эта Дзиерла, которую по молодости звали, по-видимому, Дзиерлаткой, потому что была энергичной и своевольной, – выполняла всякие обязанности, какие приходились на бабу тех времён: ворожила, заговаривала, нянчила, давала любовное зелье и методы людям, а злые говорили, что была очень ловкой посредницей между паробками и девушками. Это, однако, происходило так скрытно, что никто о том наверное не знал, а кому помогла, от страха молчал, потому что угрожала местью.

В замке у неё был какой-то милостивый хлеб; не выполняя иных обязанностей, кроме работ по уходу за домашней птицей, свиньями, она иногда помогала в конюшне. Но всем она была нужна, а что больше, всех забавляла рассказами, потому что никто больше неё сказок, слухов, особенных повестей не знал. Удивлялись ей, откуда она это брала, потому что никогда её повести не исчерпывались. Даже две Халки заходили в избу, в которой пряли девушки, чтобы её послушать вечерами.

Любили её люди, потому что каждому умела понравиться, а хотя за спиной насмехалась почти над каждым, никто об этом не догадывался, такой была милой в глазах.

Дзиерла, хоть немолодая, ещё очень старой не была, а держала себя так смешно, точно хотела прикидываться молодой.

Порой даже надевала на голову веночек, хотя на него давно утратила право, и обвешивалась блёстками, её пальцы были все покрыты латунными и серебряными перстнями, ленты и красные ободки любила непомерно. Худая, жёлтая, загорелая, она имела чёрные огенные глаза, ещё тонкую и гибкую талию; издалека её кто-нибудь мог принять за девушку.

Ксендз Жегота чувствовал к ней сильное отвращение, она его сильно боялась, он, однако, должен был ею прислуживаться, не в состоянии её кем-нибудь заменить, а она охотно была послушна кивку, чтобы приобрести себе расположение.

И теперь также он вытянул её из угла, чтобы шла осмотреть раны.

Сам он, зная, что нужно больным и уставшим, в корзине нёс немного вина, которое использовал для святой мессы, кусок белого пирога, немного жареного мяса, сыра и масла.

Весёлая Дзиерла, вступив на порог сарая и увидев, с кем будет иметь дело, приняла серьёзную внешность и пошла прямо к Гансу. Она стояла над ним, долго к нему приглядываясь, спросила, от какого зверя получил рану, и начала качать головой, услышав о клыке кабана. Потом опустилась на колени перевязывать рану, для чего уже имела с собой древесный гриб, травы и тряпки.

Тем временем ксендз Жегота доставал из корзины принесённые запасы, а Оттон, увидев кувшинчик, не дожидаясь других, почти вырвал его из руки и жадно поднёс к губам.

Герон также требовал еды и напитка; только бедный Ганс, когда ему забинтовывали окровавленную ногу, крикнул от боли и потерял сознание, так что его вином с водой должны были приводить в себя.

– Слава Богу, – вздыхая, сказал Оттон, – ещё не умрём в этой пустыне! Есть люди!

V

Едва ксендз Иво вернулся из своего путешествия в Краков и приехал в епископскую усадьбу, едва имел время, спешившись, поговорить с собравшимися на его приём духовными лицами, когда уже в замке о нём знали, и от князя Лешека бежал каморник с приветствием, который одновременно нёс просьбу, чтобы епископ как можно скорее навестил тоскующего по нему пана.

Валигура, которого Иво привёз с собой, по мере того как приближались к столице, навевающей какие-то старые немилые воспоминания, грустнел и казался всё более молчаливым и понурым. Даже мягкие и добрые слова брата не могли его вырвать из этой тяжкой задумчивости. Когда въезжали в город, епископ сам начал молиться и то же рекомендовал брату.

– Помолимся, – сказал он, – молитва – это великое оружие и эффективное лекарство…

Мшщуй тоже начал шептать молитвы… Но невольно этот город, раньше хорошо ему знакомый, неожиданно, спустя столько лет притягивал к себе глаза.

Вырос, изменился, широко разложился, дома похорошели, прибавилось костёлов…

Ксендз Иво бросил отцовский взгляд на деревянный костёльчик Св. Троицы, при котором на Рождество Богородицы поселил доминиканцев, он стоял на рынке. Глаза его увлажнились и он думал:

– Дал бы Бог ещё немного жизни, прибавится святынь, прибудет людей, увеличится сила духовенства… на славу Господу!

Мщшуй вместе с епископом, не давая узнать, кем был, и заняв скромное место в кортеже, прибыл в усадьбу, где по данному знаку ксендза Иво его сразу поместили в отдельных комнатах. В этот день он уже не показался.

Епископ не мог направиться в замок, потому что и час был поздний, и дома много оставалось работы после нескольких дней отсутствия…

Посланцы чуть ли не от всех епископов со всей Польши ждали его писем; также ждали послы с важными делами.

Если бы присматривался к этим духовным, которые спешили на приветствие брата, Валигура очень бы огорчился, потому что численность ксендзев и монахов чужеземцев почти преобладала. Чёрные, серые, белые, коричневые рясы всяких орденов, разных стран тиснулись к любимому пастырю, который, как мог, увеличивал отряд этого Христова войска.

Слышались тут все языки, начиная от латинского, который был повсеместным, до итальянского, французского и немецкого, потому что много наплыло монахов из разных стран. Сам же епископ Иво, который в молодости закончил учёбу в Париже вместе с будущим папой Григорием IX, а потом много раз ездил в Италию, говорил на этих языках так же хорошо, как на своём. Ему был дан тот дар Святого Духа, что учил их с лёгкостью и не давал забывать никогда. Не имел также той исключительной любви к своим, какой славился Валигура, а лишь бы человек был набожный, не смотрел он какого рода.

Глаза ревностного священника с великой любовью обратились на запад и юг, потому что там расцветала эта духовная жизнь, которая знаменовала тот век. Там лилась огненная река, которой тут едва текли маленькие струйки.

Одновременно двух великих апостолов выдали тогда южные страны, Испания – св. Доминика, Италия – св. Франциска, того любителя бедности, который прошёл через жизнь в опьянении, в экстазе, в небесном сне, с песней на устах, весь в Боге, с чудесными ранами, с видениями архангелов, окружённый бедностью, разговаривая с птицами, опекая овечек, целуя прокажённых. Тысячи людей бросало по его примеру оружие, шёлк, удовольствия, богатства, власть и силу, чтобы кричать, вторя ему:

«O beata solitudo

Sola beatitudo!..»

Когда Франциск ушёл в пустыню, Доминик с огненным словом, пёс Божий с факелом в руке, бежал среди неверных, жаждущий мученичества. Два этих человека, что взаимно дополняли друг друга, встретились в одном объятье по дороге к небесам.

Прежние ордена съели, как ржа, богатство и распутство, дети Франциска хотели ничего не иметь, кроме выпрошенного хлеба, дети Доминика ходили в власянице и были жестокими к самим себе.

Уже двоих своих племянников Иво отдал Доминику, ему было мало цистерцианцев, премонстратов, старых орденов, которые уже были на его земле, желал новых борцов, превыше всего требовал, чтобы ему принесли искру того огня благодати Божьей, который горел за горами!

Ему было нужно воспитать будущие поколения в детей тех отцов, для которых земля была только дорогой к небесам.

Действительно, христианская вера буйно распространялась и почти все светские власти были ревностными сынами церкви; говоря по правде, Генрих Бородатый с супругой жили почти монастырской жизнью, она – с монахинями, он – в костёле, Тонконогий сыпал щедрою дланью духовенству, Плвач дарил широкие пространства земли и ещё более широкие права, от которых ради него отказался, Конрад, брат Лешека, стягивал немецких рыцарей-монахов – этого всего, однако, достаточно не было. Не раз те же такие святые и набожные князья своим сопротивлением епископам вынуждали их аж на анафему.

Молитва не защищала от желания единоличного правления, от отвращения к разделению власти – поэтому духовенство, что хотело править правящими, не могло остановиться в увеличении своих сил.

Ордена и священники были бойцами… Рассаживали их густо, чтобы этой сетью опоясать все земли и, что было разорвано светскими правами, объединить Божьим законом.

В эти минуты борьба духовенства с земными силами у нас, казалось, решалась в пользу первого. Рим стоял над коронами и скипетрами, распоряжался ими и там, куда не достигала императорская власть, он был властелином, которого почти никто не смел отрицать.

Из правищих на польских землях только тот был уверен, то удержится, с кем было духовенство.

Со времён Болеслава Щедрого росла мощь епископов, сосредотачивающаяся в одну силу под метрополичьей властью архиепископа Гнзненского. А всё-таки были ещё такие, что ей сопротивлялись, что переносили анафемы и жили с ними, и находились священники, которые им, несмотря на анафему, служили мессу… и костёлов не закрывали.

Поэтому ожесточённую борьбу со светской властью нужно было вести дальше… а внимательное духовенство, помимо собственных солдат, имело за собой почти всех могущественных и рыцарство, в защиту которого вставало.

Краковские епископы были страшны князьям, защищая права рыцарства и стоя за его свободы. Мешко Старый из-за них никогда не мог удержаться в Кракове, который четыре раза мог получить; из-за них правил Казимир Справедливый, духовенство вынесло и поддержало Лешека.

История этих дней – один фрагмент церковного боя, который почти бессознательно вырабатывает свободы общества и пробуждает любовь к ним неустанным бодрствованием над властью князей – чтобы она не увеличивалась…

В помощь тем усилиям приходит дух века, который велит всё земное презирать и пренебрегать им. По примеру святых аскетов дворы князей становятся монастырями, княгини надевают власяницы, князья клянутся в чистоте и отказываются от потомства ради наследования неба. Княжеские дочки вместо того чтобы выходить замуж за королей, выходят за небесного Жениха… Все сокровища идут на золочение алтаря на обогощение святынь…

В этом экстазе тысяч людей, презирающих землю, идущих в власяницах, с бичеванием, голодом, штурмом на небо, есть что-то такое великое и великолепное, такое поэтично красивое, что самый холодный человек не может на него смотреть равнодушно.

Эта горячка охватывает толпы, маленьких костёлов для размещения набожных не хватает, амвоны стоят, припёртые к стенам, чтобы тысячи могли слышать Божьи слова. Как недавно двенадцатилетние мальчики рвались с оружием на неприятеля, овеянные рыцарским духом, так теперь дети преобразуются в аскетов.

Пыл всеобщий, заразительный и захватывающий.

Иво тянет за собой всю семью, во власяницы одевает своих племянников, огромные волости отдаёт монастырям, – удивляет своей королевской щедростью, в которой не знает меры…

На мгновение блеск этой апостольской жизни затмевает даже митрополичью столицу и Гнезно гаснет при Кракове.

Там объединяются все усилия и планы, оттуда плывут приказы; там стоит настоящий вождь всего движения.

Когда Мшщуй, закрытый в комнате, которую для него приготовили, мучается переменой, какая произошла в его жизни, и бунтует духом против брата, который словом сумел его победить и приказом увести за собой, епископ Иво, окружённый своими солдатами, неутомимый, деятельный, занимается оставшимися делами, пока последний час не вынудит его идти на отдых, чтобы мог совершить завтрашнюю мессу.

В панском замке ожидали его напрасно допоздна, Иво обещал быть в Вавеле с мессой, на завтра…

Тут правит видимый мир и хорошее настроение… Лешек радуется сыну, почти все его враги повержены, Генрих Силезский идёт с ним, Конрад в нём нуждается, Тонконогий ему послушен, один Одонич – смутьян, один Святополк Поморский – непослушный, его помощник, возмущаются, бессильные, напрасно. Тех уже не оружием, но одним страхом легко будет усмирить.

Так думает Лешек и уверен, что всё духовенство придёт ему на помощь, чтобы упрямых вынудить к послушанию.

После святой мессы в Вавеле, которую епископ отслужил сам, король, королева и многочисленный двор, наполняющий святыню, пошли к замковым строениям. Кто бы присмотрелся к ним издалека, и не знал особ, легко бы мог ошибиться, ища глазами пана; все исчезали, даже тот, что им звался, при важном, занимающем первое место пастыре. Окружали его с почтением, приветствовали его с радостью – он был душой этого двора и головой этого княжества.

Лешек, сын Казимира, как отец, имел облик мягкий и весёлый, немного гордый, рыцарский, но на челе его не видно было особенно глубокой мысли и в глазах той смекалки, какую имел отец. Не наследовал также от него той любви к мудрости, той жажды правды и знаний, какими Казимир всю свою жизнь кормился. На ясном лице не было заботы, но желание покоя, много доброты и мягкости, как бы нужда в опеке и сильном плече. Глаза не видели далеко, ум не хотел достигать тёмных глубин. Лешек нуждался в тишине, согласии и маленьких рыцарских развлечениях, к которым привык с детства.

Победитель Руси под Завихостом имел рыцарскую осанку и был до забвения храбрым, но раздора не вызывал, но всегда желал примирения. Светловолосый, голубоглазый, с гладким румяным лицом, цветущим здоровьем, казалось, он не чувствует бремени царствования и старается сбросить его с плеч.

Он хотел быть со всеми в согласии, объединять и смягчать, чтобы ему жизнь не обременяли. Поэтому он охотно уступил Краков Тонконогому, охотно дал отряд брату, примирился с силезцами и теперь льстил себе, что Плвача и Святополка вынудит к переговорам и миру. За брата в Мазовии он вполне был спокоен – улыбалось ему то будущее, которое пророческое око епископа Иво видело хмурым и грозным, потому что он лучше знал людей.

Рядом с красивым Лешеком, который немного склонившись шёл при епископе, как дитя рядом с отцом, улыбаясь ему, следовала наряженная и прелестная жена его, Гжимислава, на женском челе которой отражались покой и весёлость мужа.

На лицах двора Лешека, хоть видно было желание вторить пану, некоторые из них, особенно старшие, были мрачными, отречёнными, задумчивыми.

И епископ также в этот день после вечерних и утренних разговоров с духовными лицами с какой-то заботой вошёл в замок. В глубоком волнении совершил он святую мессу; казалось, что его поражает эта неосторожная весёлость; но в первые минуты отравить её не хотел…

Едва войдя в замковый двор, Лешек после нескольких вопросов, брошенных епископу, изменил тему разговора, и начал рассказывать о прекрасном времени для охоты, к которой готовился.

– Если бы я не ждал вас, отец мой, – сказал он, оборачиваясь к нему, – уже бы двинулся в лес, но хотел поцеловать вашу руку, а Краков и дела, которые вы лучше, чем я, понимаете, оставить под вашей опекой.

– Охота – прекрасная и милая забава, – ответил епископ, – но, милостивый пане, на ваших плечах лежит много, множество бедных на вас глядит. Я думаю, что, когда столько дел обременяет, снова Colloquium нужно созвать, или в Краковском, или в Сандомирском…

– В Colloquium замените меня комесами и переднейшим рыцарством, – сказал Лешек, – мой придворный судья, подсудок, канцлер… Я, пожалуй, там только на то нужен, чтобы занять почётное место. А есть ли такие срочные дела?

– Всегда найдутся, лишь бы собрание было созвано, – ответил епископ.

Лешек вздохнул.

– Потому что люди, – добавил он, – никогда спокойно жить не могут.

– Это люди! – вздохнул епископ.

– Думать о делах! – добросил князь. – Думать о делах в то время, когда такая милая осень в лес зовёт; когда летняя жара прошла, а зима далеко ещё. Правда, отец мой, правление в то же время – неволя и, как говорят, чем выше кто сидит, тем больше трудится.

У замковых дверей княгиня очаровательной улыбкой попрощалась с епископом, спешила к своему Больку, которому оба так радовались, как первенцу и единственному ребёнку.

– Увидишь ребёнка и благословишь, отец наш, – сказал князь, – растёт на глазах, а такой умный, что все недоумевают.

– Пусть растёт на нашу радость, – ответил епископ, немного отвлечённый.

Лешек, постоянно весело спрашивая, провожал ксендза Иво в большую гостевую комнату, когда тот задержался на пороге и шепнул:

– Милостивый князь, я хочу с вами, канцлером Миколаем и Марком Воеводой немного лично поговорить, нам лучше будет в вашей комнате, чем тут, где к нам легко кто-нибудь может зайти.

Многочисленный двор как раз наплывал в комнату, облик Лешека омрачился, видно было, что этот личный разговор беспокоил его, мутил покой, так, что, пожалуй, рад был бы его отложить, – но когда Иво что-нибудь говорил, сопротивляться было трудно.

Тут же за ними шли те, которых он позвал: старый Миколай Репчол, канцлер, в чёрной духовной одежде, с бледным лицом, изборождённым большими морщинками, муж внешне сильного телосложения, но вынужденный опираться на палку. Лицо его, быть может, результатом внутренних страданий, ещё больше выражало заботы и задумчивости, чем лицо епископа. Иво также, вероятно, верил больше в будущее, чем он. Другим был Марек Воевода, муж также уже преклонного возраста, но рыцарской фигуры, неспокойные глаза которого, привыкшие к бдению, бегали, изучая одновременно лица епископа и Лешека. Из них двоих он большее и более пристальное внимание, казалось, обращает на пастыря. Там все так же ему подчинялись, как сам князь.

Лешек также сразу вынудил себя принять мягкое выражение и с поспешностью повернул к своей каморке, которую по панскому знаку отворили стоящие у дверей слуги. Было это самое милое схоронение пана, комната, в которой он принимал только желанных и близких гостей. По ней каждый мог легко узнать натуру и характер князя. Стен почти в ней видно не было – так были завешаны всем разнообразием охотничьего и боевого оружия, которое любил Лешек.

Был в этом некоторый порядок и видимое увлечение… Шеренгой стояли более лёгкие и более тяжёлые доспехи, восточные и итальянские, немецкие и старинные, состоящие из блях и нашитой чешуи. Рядами стояли шлемы от старинных тяжёлых и менее аккуратных, до тех, которые теперь украшали рогами, крыльями и фигурами зверей, позолоченные и разрисованные.

Рыцарские пояса светились дорогими каменьями и эмалью, висели при них мечи, мечики, пугиналы, охотничьи ножи; далее – кованые копья, влочны, боевые секиры, палицы с привязанными на цепях ядрами, щетинящиеся острыми стрелами, луки, колчаны, щиты… Одно пространство полностью светилось большими и поменьше щитами с изображениями львов, орлов, грифов, а посерёдке на одном был искусно вырезан и разукрашен рыцарь, скачущий на коне, который поражает копьём медведя, бросающегося на него. То же изображение, как на этом щите, хотел Лешек иметь на своей княжеской печати.

Весь пол панской комнаты был толстым слоем устлан шкурами животных, убитых рукой государя.

Хвалился он тем, что две комнаты застелил этой охотничьей добычей, среди которой лежал и памятный медведь, что уже схватил было лапами коня Лешека, когда тот ему нанёс смертельный удар…

Эта комната, сказать правду, была наиболее милой князу, но для серьёзного совещания очень опасной; епископ знал об этом по опыту, потому что, сколько бы раз тут не проходили заседания, Лешек их всегда прерывал, говоря о своих доспехах, оружии и охотничьих деяниях. Как охотник, как рыцарь, он любил о том рассказывать, а самыми приятными ему были те, что слушали его охотно и восхищались его ловкостью, которой, впрочем, никто не мог отрицать.

Указав ксендзу место на устланном кресле, сам князь стал напротив него, а за ним, опираясь на свою трость, стояли канцлер и отошедший в сторону Воевода.

Лицо Лешека снова, словно умоляя епископа о милости, улыбалось ему, из Иво смех вызвать не в состоянии. Видно было, что князь, ничего слишком важного в разговоре не ожидая, хотел от него быстро отделаться. Поглядев на епископа, который размышлял, думая, с чего начнёт, Лешек тоже нахмурился.

– Мне очень не везёт с тем, – отозвался Иво, – что почти всегда предназначен быть для вашей милости птицей, пророчащей плохое…

– Напротив, – отпарировал Лешек живо, – вы для меня лучший опекун и отец.

– Но из любви и заботы о вас всегда приношу плохие новости.

– Плохие ли? Отец мой? – спросил князь, складывая руки.

– Всякая жизнь трудна, а вы сами сказали, – отозвался епископ, – тем более у тех, кто сидит выше.

– Значит, помогите мне от этого зла… – живо сказал Лешек. – Помогите его избежать. Но вы, отец мой дорогой, – добавил он, – с этой вашей отцовской нежностью ко мне, часто, может, больше видите плохого, нежели есть. Я рад бы и во зло, и в злых, что его делают, не верить.

– Всё же, милостивый пане, – вздохнул Иво, – Бог допускает зло, чтобы было критерием доброго…

Наступила минута молчания.

– Сами будучи добрым, – доложил Иво, – вы не хотите, милостивый пане, верить в людскую превратность.

– Но о ком вы говорите? – торопя, чтобы быстрей освободиться, воскликнул князь.

– Начнём с Одонича, – отозвался епископ, – из плохих этот, по-видимому, самый худший, если не нужно ещё первенства перед ним дать его шурину, Святополку. Одонич, жадный до царствования, как дед его, Мешко, имеет его желания и железное упрямство, и его пример перед собой, но стократ более виновен Святополк, который, милостью вашей и вашего отца назначенный великорадцей Поморья, хочет его незаконно и неблагодарно захватить и оторвать.

– Ах! – воскликнул Лешек. – Святополк имеет в себе буйную кровь Яксов – это правда, но кто же знает, Одонич ли его, или он Одонича подстрекает и хитрит. Они оба не кажутся мне опасными.

– Милостивый пане, – прервал грубым, понурым голосом канцлер Миколай, – я боюсь, как бы к этим двоим ещё кого-нибудь третьего не пришлось присоединить в реестр твоих неприятелей.

Лешек повернулся к нему, нахмурившись, с упрёком на лице, почти с угрозой, к которой он не привык. Канцлер склонил голову и замолк.

– И я бы был того мнения, что Святополк с Одоничем не имели бы отваги, – прибавил епископ, – если бы они не глядели на кого-то, чьего имени выговорить даже уста содрогаются.

Лешек весь вздрогнул, поднял голову, возмущённый, и, казалось, на мгновение даже забыл о должном епископу уважении.

– Отец! – воскликнул он. – Вы разрываете мне сердце!

И разрываете его напрасно. Я догадался, кого вы мне как неприятеля хотите указать. Но нет! Нет! Не хочу этому верить, не верю, и если бы я ошибался, если бы должен был пасть жертвой ошибки, предпочитаю умереть, чем подозревать… брата. Мы дети одной матери.

– Вы разные, как Авель и Каин, – отозвался Иво с великой силой. – Вспомните, князь, молодость! Вы были когда-нибудь похожи друг на друга? Вы – любовь, тот – строгость; вы – доброта, он – жестокость, вы – равнодушный к власти, он – жадный до неё.

Лешек слушал с опущенной головой, хмурый, но не убеждённый.

– Конрад не такой плохой, как вы опасаетесь, – сказал он. – Он горячей, чем я, Бог ему дал больше силы, также больше желаний, но в его сердце…

Говоря это, он бросил взгляд на собравшихся, все удивительно недоверчиво, почти с жалостью, слушали. Лешек остановился на мгновение и докончил:

– Конрада мы оставим в покое.

Марек вздохнул, Иво поглядел на канцлера – замолчали.

– У меня плохие доказательства, – сказал после долгой паузы епископ, – нужно бдить, по крайней мере, знать, наблюдать, чтобы нас опасность не схватила врасплох.

– Одонич, – прервал вдруг Лешек, – сражался с Тонконогим больше, чем со мной, всё кончится, когда их разделим, и помирим.

– А есть ли способ примирения их, когда один всё хочет иметь и вырвать у другого? – спросил епископ.

– Вспомните, – отозвался Лешек мягко, – тот поход Генриха Вроцлавского на меня, когда он также хотел отобрать у меня Краков, хотел вырвать, и с войском стоял на Длубне.

Уже должна была пролиться кровь, всё-таки набожный, святой мой Генрих, услышал советы, дал успокоить себя, вы предотвратили эту бурю… и обнялись, как братья, вместо того чтобы воевать, как враги.

– Вы сказали, – отпарировал епископ, – Генрих был святым и набожным, потому услышал слова примирения, а Плвач им не является… а Святополк – предатель, знает, что согласия с ним быть не может!!

Услышав это, Лешек нахмурился и губы его сжались.

– Значит, советуйте, – воскликнул он с каким-то отчаянием, – я слепой и неумелый, советуйте!

– Вы не слепой и способный, – прервал епископ, поднимая для объятий руки, – но добрый до избытка, а зная эту доброту, враги пользуются!

Разговор снова прервался, все поглядывали на Лешека, который, несмотря на мягкость, не уступал в своих убеждениях.

– Советуйте, – сказал князь медленно с какой-то нежностью, – я вам только одно припомню: что вот, благодаря Божьей опеке, я с моей слепотой и неспособностью, когда уже был лишён наследства Тонконогим, – царствую, когда должен был быть изгнан Генрихом, – сижу в моей столице. Ребёнком покойный дядя столько раз меня выгонял, Провидение мне возвращало то, что он отбирал; и вот в мире и благоденствии распоряжаюсь и правлю. Этому Провидению так доверяю, что если бы был окружён врагами, не испугаюсь, – и в спокойствии буду ожидать свою судьбу.

– Ежели так, – проговорил медленно Иво, вставая, – что же мы должны делать? Я этой веры в безопасность не разделяю, хотя Провидению верю… Мы за вами присматривать должны!

Лешек, как бы избавился от бремени, быстро приблизился к епискокопу и поцеловал его руку.

– Советуйте, – сказал он, – делайте, что считаете верным, я подчинюсь вашему святому совету…

В эти минуты он обратился к Мареку Воеводе.

– Милый мой, эти тяжёлые щиты, слишком обременяющие наших солдат, пора бы убрать. Не знаю, показывал ли я вам немецкие новые, как они предивно легки.

Говоря это, князь повернулся к ряду висящих на стене щитов. Марек Воевода пожал плечами.

Епископ встал со стула.

– Разговаривайте об оружии – я же должен к моим делам…

Князь поспешил с ним попрощаться, и с радостью, что избавился от тяжкого спора, с большой любезностью проводил Иво прямо до порога двора. Там, получив благословение и видя, что Марека Воеводу тот уводил от щитов, повернулся, возвращаясь к молодому Пакошу, своему любимцу, кивнув ему, чтобы шёл с ним в арсенал. Но там затем начались оживлённые прения о новом оружии и об охоте. – Святой человек – наш епископ Иво, – сказал он Пакошу, – но в рыцарских делах совсем не разумеет… и с ним ни о чём нельзя поговорить, пожалуй, только о таких святых, как он, и о тех, которых он хочет обратить, чтобы также святыми были. Я люблю его, как отца, но он грустный, как ночь, и с собой всегда приносит мне какую-то горечь. Пакош подтвердил головой то, что говорил пан, не смея словами. И они начали беседовать о лёгких щитах.

VI

Спустя несколько дней по Кракову разошлась новость, которая на дворе Лешека, разделённом на два лагеря, произвела сильное впечатление.

Рассказывали о том, как епископ своего брата, давно забытого, который много лет сидел на деревне и отказался от света, силой вырвал из пустыни и привёз в Краков, наказывая ему тут со значительным двором стать на страже при нём. Знали старого Валигуру только по повестям, какие о нём ходили в те времена, когда ему дали это его прозвище. Знали, что пан был могущественный, что немцев презирал, силу имел огромную, а волю железную.

Поэтому все заключали, что снова грозила вспыхнуть угасшая на время война между Яксами и Одроважами, коль епископу было необходимо привлечь этого помощника. Вражда двух этих могущественных родов была уже стара и не с сегодняшнего дня началась.

Яксы претендовали на большие права, принадлежащие своей крови и роду, ведя происхождение от каких-то князей и восходя аж к Пепелкам… и древним Лешкам. Нередко их можно было слышать утверждающими то, что, прежде чем править начали Пясты, они уже держали власть в руках.

Одроважи, хоть такие же старые в сандомирской земле, как она, хоть владеющие многими имениями, не вели себя с такой высоты. Но они как раз росли, когда Яксы уменьшались. Один только старый Мшщуй добился великорядов в Поморье, которые потом выпросил для сына Святополка, а другой родственник его, Марек, был воеводой Краковским.

Остальные опирались на них двоих.

Иво Одроваж, у которого было пророческое око, с недоверием смотрел на род, жаждущий царствования и предъявляющий какие-то к нему права. Яксы взаимно чувствовали в нём неприятеля, стоящего у них на пути.

Сын Марека Воеводы однажды был отправлен совместно с другими Яксами и Одроважами на охрану прусской границы.

Шли с ним Дзежек и Будислав, родственники епископа. По наговору Яна Яксы, который хотел выдать на смерть ненавистных ему Одроважей, они сбежали с частью войска и были причиной, что Дзежек, сын Абрахама, и Будислав Изяславов, схваченные язычниками вместе со многими другими, жизнью заплатили за это предательство.

Тогда епископ Иво, мстя за свою пролитую кровь, добился от Лешека, что виновных, Яна с товарищами, позорно выбросили из имений и должностей. Марек, воевода Краковский, мстя за сына и родственников, устроил тогда в Вроцлаве с Генрихом Бородатым заговор и вынудил его пойти на Краков и на Лешека.

Оказавшийся под угрозой князь вызвал на помощь брата, войска обеих сторон встретились под Длубной, но набожного Генриха духовенство, а во главе его Иво, вынудило к миру.

Силезиц припомнил совет жены, чтобы чужого не желать, наступило торжественное примирение и праздники.

Всегда мягкий и великодушный, Лешек простил Марка Воеводу, другим Яксам оказали снисходительность – наступило перемирие, или, скорее, они приостановили действия.

Но Иво не чувствовал себя от них в безопасности и они ему не доверяли. Огонь тлел под углями.

Внешнее согласие скрывало тайные приготовления. Марек Воевода служил Лешеку, перед всевластным епископом склонял голову, говорил, что прошлых обид не помнил, но в душе родственному Святополку желал добра, а кто знает, какие перемены готовил в будущем. Подозревать его было трудно, доверять ему опасно.

Под самым боком епископа имел Воевода сына-каноника, магистра Анджея. Тому уже заранее предназначили краковскую митру, и хоть учёный и набожный муж не рад был, может, выступать против своего пастыря, хоть был для него покорным, не мог забыть о своих и сопротивляться влиянию отца и брата.

Воевода Марек, как мы видели, был вызван на совет, Иво при нём открыто говорил о Святополке, за которого он заступаться не думал, – но что делалось в сердце, один Бог знал, и епископ догадывался.

Следовательно, он должен был быть бдительным, ежели не для себя, то для пана своего, которому угрожала скрытая неприязнь и лживая привязанность.

Появление Валигуры в Кракове обеспокоило Яксов.

Знали, что бдительный и умный епископ напрасно ничего не делал и, должно быть, нуждался в брате, коли его сюда привёл. Также опасались, как бы ему не доверили какой-нибудь значительной должности при князе, через которую влияние Одроважей ещё возросло бы.

Но было не слышно, чтобы Валигура появился на панском дворе, заметили только, что стягивал людей, собирал челядь и хорошо тут расположился. В этот день после утреннего совещания, которое окончилось ничем, после короткой беседы с епископом, Марек Воевода, насупленный и неспокойный, вернулся в свой дом – недалеко от замка.

Вавель, в котором жил князь, дом епископа за ним, наконец воеводинский, представляли в то время три очага, три силы, от которых зависели судьбы страны. В княжеском замке боролись друг с другом два влияния: епископа, который был помощью и духовным отцом Лешека, и Марека Воеводы, несмело, но ловко старающегося перечеркнуть замыслы набожного епископа. Сколько бы раз Иво решительно не требовал чего-нибудь, Воевода поддавался, не выступал против него открыто, тайно почти всегда идя в противоположном направлении.

После того как получил прощение за побег во Вроцлав и переход на сторону Генриха, Воевода должен был быть осторожным. С Лешеком шло ему легко, потому что тот хотел забыть обиды и охотно доверял, но епископа должен был остерегаться.

Едва прибыв домой, двор и изба которого всегда полны были рыцарства и наёмных солдат, шума и ропота, Воевода послал за сыном, магистром Анджеем, живущим при епископе; сам же вышел к придворным, ожидающим его, стараясь скрыть заботу, подделывая весёлость и хорошее настроение.

Двор Воеводы был почти таким же многочисленным, как княжеский, и на его манер составленный. Охмистр, каморники, канцлер, два капеллана, конюший, подчаший, казначей, мелкая молодёжь для рыцарских услуг никогда не отходили от старого гетмана. За малым исключением, была это кучка, составленная либо из Яксов, Яксыцов, их родственников, либо из друзей рода.

В надежде когда-нибудь посадить на епископскую кафедру сына, Марек посылал его за границу учиться, сделал его капелланом, постарался для него о Краковской канонии, – и ждал наследства Иво.

Но он не совсем был рад за своего сына. Анджей принял к сердцу призыв, но, обучаясь с благочестивым Иво, проникся к нему великим почтением и неохотно давал отцу использовать его как инструмент своих планов.

Магистр Анджей был послушен родительской воле, как подобало богобоязненному ребёнку, всегда готов был на защиту семьи, но – неохотно принимался за тайные услуги и что-то делал против пастыря.

Был это человек ещё молодой, фигуры, которая больше бы пристала рыцарю, чем ксендзу, но лицо его, на котором почти никогда не появлялась улыбка, забирало смелость и пробуждало даже в отце беспокойство. Казалось, быстрыми глазами он проникает внутрь человека, читает в душе, а нахмуренные брови и гордые уста говорили, что того, чего вычитает, не простит.

Скорее, чем ожидал Воевода, магистр Анджей, которого посланец встретил на дороге, появился во доме, приветствуемый с большим почтением. Отец ждал его в своей спальной комнате, потому что хотел поговорить один на один.

Сын застал его гладящим огромного старого пса-любимца, который уже ни к чему не годился, потому что потерял нюх и слух, но Марек держал его как отслужившего.

При виде сына Воевода встал, а такое было уважение к духовным лицам, что принял его, словно чужого, и в руку не дал себя поцеловать.

Посадил его сразу при себе, спрашивая, не хочет ли он пить или есть. Магистр Анджей отговорился постом. Отец сделал весёлую физиономию. Только слишком поспешным вопросом выдал свою заботу.

– Епископ вернулся! – вырвалось у него.

Сын быстро поглядел на него, опустил глаза…

– Да, – ответил он кротко.

– Не знаю, где он бывал, – сказал через мгновение Воевода, – но снова привёз полные рукава страха, чтобы князю не дать никогда покоя.

– Ничего не знаю, – отозвался сын равнодушно.

– Что же, скрывает от тебя? Не доверяет? – добавил шибко Марек. – Можно этого ожидать. Одроваж всегда Одроважем, когда Яксу Гриф увидит перед собой! Ни мы их, ни они нас забыть не могут.

– О светских делах мы никогда не говорим, – ответил сын, – а в делах костёла епископ Иво для меня милостивый отец и жаловаться на него не могу.

– Ты всегда всему рад, – начал живо Воевода. – Но именно то, что о светских делах с тобой не говорит, доказывает, что нам и тебе не доверяет.

– Я не хочу в них вмешиваться, – сказал Анджей по-прежнему спокойно.

– А всё-таки ты должен, – решительно и с натиском подхватил Марек. – Всем известно, что ты должен когда-нибудь заменить епископа Иво в этой столице. Смотри же, пренебрегает ли он светскими делами? Заранее нужно к ним готовиться.

– Милый отец, – промямлил, опуская глаза, Анджей, – это совсем ещё неизвестно, кому Бог предназначил заменить епископа. Я не чувствую себя достойным этого, а краковский капитул будет выбирать сам и не даст навязать пастыря.

Воевода усмехнулся.

– С капитулом мы сумеем договориться, – сказал он тихо.

Румянец какого-то стыда выступил на лице магистра Анджея, но из уважения к отцу он сдержался от ответа.

– Епископ притащил с собой брата, – сказал Марек, меняя тему разговора. – Я знал его когда-то, он был вспыльчивым, великим силачом… но бунтовал всегда. Мира с ним никто не имел, осел где-то на силезской границе и долго его тут слышно не было, зачем же теперь его вызвали?

– Не знаю! – ответил Анджей.

Марек содрогнулся – его брови нахмурились.

– Поговорим открыто, – сказал он, снизив голос и встав перед сыном. – Моя душа чувствует, что нам, Яксам, снова угрожает опасность. Иво мстительный.

Магистр Анджей встал со стула и сложил крестом руки на груди.

– Милый отец, простите; Иво не мстительный!

Это отрицание взволновало Воеводу, который, казалось, хочет вспылить, и сдержался.

– Ты не знаешь его! – пробормотал он.

– Дорогой отец, я каждый день с ним общаюсь, он Христов муж, святой человек… а месть – нехристианская, и запрещена законом.

Воевода посмотрел на сына с сожалением и, отказываясь от спора, замолчал…

– Святополк является нашим родственником, – начал он медленно, – один род, одна кровь. Колит их в глаза то, что он Поморьем владеет, хотели бы его выгнать, поговаривая о предательстве, делают его сообщником Плваща.

– Плващ на его сестре Хелинге женился, – шепнул Анджей.

Весь этот разговор так очевидно надоедал магистру Анджею, который отвечал вынуждено, полусловами, что отец, видя, что не сможет втянуть в него сына, замолк и вдруг спросил:

– Что же этот Валигура здесь замышляет?

– Хотя я рад бы что-нибудь о том поведать, – отозвался Анджей, – не знаю ничего толком. Кажется, что епископ хочет его иметь при себе.

– И использовать для своих намерений! – прервал Воевода. – И, наверное, его при Лешеке поместить, чтобы на страже стоял, когда епископ сам не может. Кто же знает, Иво готов ему Краковскую каштеланию дать, или меня откуда-нибудь согнать, чтобы его на моём месте посадить. Мне он не верит!

Анджей взглянул в эти минуты на отца таким взглядом, что старик устыдился и разгневался. Слов ему не хватало.

– Ты же, как стал ксендзем, Яксом быть перестал! – воскликнул он. – Это облачение тебя перевоплотило. Монахом на меня смотришь, а я не хотел, чтобы ты им был.

Анджей встал со стула и пошёл обнимать отца. Суровое его лицо вздрогнуло каким-то чувством.

– Отец, – сказал он, покачивая чёрным облачением, – мы – рыцарство Христово, а так как рыцарь, надевая доспехи, обо всём должен забыть, чтобы в своё оружие вложить душу, и мы, тем паче, из-за наших доспехов должны забывать свет.

– Ты ведь не монах!

– Но у меня те же клятвы и обязанности, – сказал Анджей.

– Прежде чем их принял, ты имел другие для рода и отца, – воскликнул Марек.

– От тех я отказался, когда был пострижен! – вздохнул магистр Анджей.

Выражение отцовского лица свидетельствовало о том, что он не был убеждён, и не рад был всему спору с сыном.

Вздохнул, пошёл к окну, ластящегося пса отпихнул.

– Значит, не о чем говорить с тобой! – прибавил он.

Затем в дверь постучали, оба оглянулись; осторожно её приоткрывая, вошёл муж, годами старше Анджея, похожий на него, а ещё больше на Воеводу, с лицом, изрытым преждевременными морщинами, пылким, суровым, с глазами, которые из-под густых бровей блестели звериным выражением.

Был это тот Ян, называемый в семье Яшком, некогда первая причина борьбы с Одроважами, тот, что выдал их на смерть у прусской границы… наказанный лишением рыцарского пояса и изгнанием. Спрятался он в Чехии, которая тогда почти для всех беглецов из Польши была приютом, а через два года тайно вернулся. Добрый Лешек, хоть знал о том, простив отцу, сына преследовать не хотел. Смотрели сквозь пальцы, что он находился на дворе отца, не делали ему ничего, но и к милостям не возвращали.

В боязне Одроважей Яшка постоянно прятался под плечом отца и за ним.

Эта жизнь опротивела ему, горел, поэтому, сильнейшей ненавистью к епископу, к семье, и постоянно упрекал отца за его покорность. Воевода имел к нему слабость, как к своему первенцу.

При виде входящего Яшка, магистр Анджей встал, чтобы подойти обнять брата, но тот холодно с ним поздоровался головой и почти неохотно приветствовал невнятными словами.

Он обратился к отцу:

– Я не знал об Анджее, – отозвался он, – удивительно, что он захотел нас навестить, так сердцем к Одроважам прильнул.

Он пожал плечами. Задетый Анджей облачился своей духовной серьёзностью, поглядел, не отвечал.

– Не мешает, что пан брат здесь, – прибавил Яшко, – таин от него у нас не должно быть, он не дошёл, может, ещё до того, чтобы своих предал ради чужих.

– Брат! – сурово сказал Анджей.

Отец дал знак Яшку, на который он, казалось, не много обращал внимания.

– Да, – добавил он почти гневно, – кто не с нами, тот против нас.

– Сначала я должен быть с Богом, – ответил, сдерживаясь, магистр Анджей.

Не обращая уже внимания на брата, Яшко довольно резко произнёс:

– Достаточно этой позорной жизни, – воскликнул он. – Я должен скрываться как злодей, надеть мне доспехи не разрешено. Любой негодяй Одроваж может схватить меня как беглеца и выдать. Мне уже эта собачья жизнь опротивела!

Марек его сурово прервал:

– Благодари Бога, что спас тебя! Чего тебе хочется? Ты с ума сошёл.

Глазами указал ему на второго сына, но Яшко на него вовсе не обращал внимания.

– Я еду отсюда прочь! – сказал он решительно.

– Куда? – спросил отец.

Прежде чем Яшко имел время ответить, магистр Анджей встал, чтобы попрощаться с отцом.

– Уже идёшь? – спросил с ударением Воевода.

– У меня есть мои капелланские часы, – отпарировал холодно Анджей.

Яшко дико усмехнулся, поглядывая на него через плечо.

Ксендзу нетерпелось уйти; он издалека поклонился брату, который обернулся, и сделал на нём в воздухе крест.

Когда Анджей ушёл, Воевода с неприязнью и упрёком поглядел на сына.

– Помни, – воскликнул он, указывая на дверь, – этот тебя ещё когда-нибудь должен будет защищать и спасать, когда ты по своему безумию снова попадёшь в какую-нибудь яму.

Яшко на это презрительно встрепенулся.

– Бог даст, что я в нём нуждаться не буду, – сказал он.

– Он хорошо сделал, – прибавил он, – что пошёл отговаривать капелланские молитвы, потому что лучше бы не слышал того, что я должен поведать. Опротивело мне это сидение за печью, сегодня или завтра я двинусь к Одоничу, к Святополку, куда глаза понесут, к первому встречному, который встанет против Лешека.

Воевода выпалил, сжимая кулак:

– Ты какой-то неблагодарный! Пойдёшь за тем, чтобы привлечь на меня новые подозрения, что я предатель! Чтобы мне старую голову сняли или прочь выгнали! Ты!

Яшко ничуть не смешался резким выступлением отца, может, будучи привыкшим к подобным, слушал его почти с пренебрежением.

– Отец, ничего с тобой не будет, всё-таки я вольный как птица, согласно немецкому выражению. Пойду, куда глаза глядят.

– Пойдёшь от меня, из моего дома! – кричал Марек. – Все тут о тебе знают, скажут, что я тебя послал. Сиди, глупец, придёт для тебя время.

– Когда? Вы так крепко посадили Лешека, что он тут вековать будет, а пока Иво и он здесь, для меня места нет.

Лешека мне нужно выбросить вон, или лучше – пусть они возвращают изганников.

Он показал на шею, как бы её резал. Марек ударил его по руке.

– Молчи! – воскликнул он.

Он задумался, сказав это, и встал, точно им вдруг овладела неуверенность. Быстрый Яшко воспользовался этим в мгновение ока – и горячо начал:

– Ты, я, мы все, сколько нас есть, пропадём, дожидаясь чего-то лучшего. Кто хочет что иметь, должен делать… Одонич и Святополк делают, а мы ждём, и дождёмся, что нас обезглавят… Нужно всех насадить на Лешека.

– Тонконогий не пойдёт, достаточно ему дел с Одоничем, – отозвался тихо старик.

– А Конрад? – подхватил, хитро смеясь, Яшко. – Вы думаете, что тот не хотел бы, чтобы ему Лешека упразднили? Эх! Эх! Не бросится, может, на него, но и за него не заступится… А Генрих тот набожный…

– Оставь меня с ним в покое! Оставь в покое! – прервал Марек. – Тот жену слушает, а жена ему скорей власяницу даст одеть, чем корону. Я раз ему доверился и этого достаточно… Это баба…

– Обойдёмся без него, – шепнул искуситель Яшко, видя, что отец поддался его настояниям.

– Пойдёт с Лешеком, – добавил отец.

– Не страшен он и его силезцы, – произнёс Яшко всё живей. – Там в доме имеют, что делать, потому что братья едят друг друга.

Он прервался вдруг и, подходя к отцовскому уху, как бы уже считал дело выигранным, начал быстро сыпать:

– Вы скажете, что я капризный, непослушный, убежал.

Вам ничего не сделают. Я должен идти к Одоничу, к Святополку, я там пригожусь.

– А если тебя сцапают?

– Лихо съедят, – крикнул Яшко. – Одонич в монашеском облачении убегал, я и этого не надену. Любая епанча сойдёт!

Я знаю дороги, знаю проходы. Вы можете мне отказывать – а я один могу что-то сделать отвагой. За голову уже не держусь…

– Яшко, – воскликнул отец нежней, хватая его за плечи, – сидеть бы тебе и ждать.

– Нет, нет! – отпарировал сын. – Идти мне и помочь вам и нам, и себе. Вы воевода? Какой вы воевода? В неволе! В пренебрежении! У какого-то священника под стопой… С этим жить дольше нельзя…

Марек, наполовину убеждённый, задумался. Яшко ковал железо, пока горячо.

– Исчезну так, что не опомнятся, как ускользну, – прибавил он.

– К Плвачу не ходи, – выскользнуло у старика, – к Конраду не смей – у того не хватит смелости за что-нибудь взяться. Святополк – наша кровь, он один…

– Ну, тогда к нему! – ответил Яшко. – К кому-нибудь я вырвался бы отсюда.

Марек обеими руками схватился за голову.

– Ещё мне этой заботы не хватало, – воскликнул он, – как будто их мало было. А теперь, боясь за тебя, ни дня, ни ночи не буду иметь спокойной.

Яшко поцеловал его в руку.

– Спи, старик, сладко, а обо мне не беспокойся. Яшко справится… а как я засну, вы толкнёте…

Он дико смеялся, потирая руки. Неспокойный Марек вздрогнул. Начали что-то потихоньку шептать, и, сев, разговаривали так, пока каморник не позвал обоих к еде, которую подавали на ужин. Как окончился разговор, знали только они вдвоём, по лицу, однако, можно было догадаться, что пришли к согласию, и старик уже сыну не сопротивлялся. В усадьбе потом никакой разницы от обычных дней не было, ни приготовлений, ни видимого движения, а когда Яшка третьего дня с несколькими людьми исчез, Марек Воевода, казалось, не знает, что исчез, и не спрашивал. Своему охмистру он громко сказал, что поехал на охоту. Так все думали.

Только спустя десяток дней, когда он не возвращался, начали узнавать, спрашивать, беспокоиться, искать, а Марек делал вид, что гневался на сына.

В этот же вечер он встретился в замке с епископом, выходя от князя.

– Я страдаю, немало, – обратился он, вздыхая, к Иво, – сгинул куда-то мой Яшко, вы знаете, что я его из милосердия приютил. Неспокойная душа, несчастный человек, не мог вынести праздности, куда-то снова пошёл искать приют.

Епископ быстро взглянул на Марека, но у того было такое страждущее лицо, что подозревать его было трудно.

– Пусть его Бог стережёт, – сказал епископ. – Он плохо сделал, что так сорвался, мы бы у князя добились ему милости и прощения. Досада прошла бы.

– Он всегда был строптивый… – добавил Марек. – Дома с ним тяжело было… не раз доходило и до суровости…

– Было бы плохо, упаси Боже, если бы к Плвачу или к Святополку пристал, – сказал епископ, – разнеслось бы это, и в другой раз уже виновный прощения бы не получил.

– Пусть Бог меня на старые дни убережёт! – вздохнул Марек.

– От души желаю, чтобы милосердный Бог хранил вас от этой боли, – закончил Иво.

Не говорили о том больше, неспокойный Воевода вернулся домой. Епископ в этот день призвал к себе магистра Анджея.

– Я слышл от вашего отца, – отозвался он, – что Яшко удалился, неизвестно куда.

Анджей побледнел, смело взглянул епископу в глаза и с выражением, которое не позволяло сомневаться в правдивости его слов, сказал:

– Ничего о том не знаю. Яшко был и есть неспокойный, отцу во все времена трудно было его удержать. Наш отец в этом не виноват.

– И я его не думаю обвинять, – отозвался спокойно Иво. – Яшка все мы знали и знаем. Я боюсь, как бы он не попал в руки к бунтовщикам. Его может встретить злой рок.

На суровом лице магистра Анджея показались две слезы, быстро стёртые, он поцеловал руку епископа и удалился, взволнованный.

Епископ ни на завтра, ни в следующие дни, встречаясь с Воеводой, уже не спрашивал его о сыне. Той проницательностью, какая дана чистым душам, он знал, не нуждаясь в расспросе, что Яшко сбежал к Одоничу, либо на Поморье.

Он не придавал этому слишком большое значение, потому что, хоть Яшко был энергичным и как рыцарь, несмотря на этот умышленный побег с поля боя, имел необычайную отвагу, от него одного ничего не зависело. Он казался маленьким человеком.

В течение этих дней епископ больше всего был занят старым Валигурой. Собирали для него отряд людей, службу, часть которой должны были привлечь с Белой Горы, одевали наёмников, выискивали храбрую челядь.

Иво, если бы даже хотел сброситься на это, было нечего.

Значительных доходов епископства и собственных имений едва хватало ему на множество постоянно основывающихся монастырей и костёлов, которыми восхищались, потому что их одаривал с королевской щедростью.

Цистерцианцы, премонстраты и даже доминиканцы, облачение которых надели племянники, селились на деревнях и землях епископом, предоставленных Иво. Ворчала поначалу семья, видя, что он так разбазаривает свои земли, но Цеслав и Яцек, племянники, уже ни в чём не нуждались, Мшщуй имел достаточно, другие, видя, как Господь Бог в этих руках, набожно расточительных, чудовищно множил земли, умолкли…

Мшщуй, который послушно подчинился брату, перенял его мысли, не колебался также дать собственные деньги на то, что уже считал необходимостью. Это была для него маленькая жертва, потому что сына не имел, а для двух дочек всегда осталось бы достаточно.

Поэтому из сокровищницы в гродке возили не только сукно и одежду, но серебро и золото, накопленное с тех времён, когда при первых Болеславах было его в Польше как дерева.

Люди издалека смотрели и смотрели, удивляясь, что Валигура с тем двором и людьми, так по-пански стянутыми, думал делать.

Однажды вечером, когда князь Лешек возвращался с охоты в очень хорошем настроении, а охотился он за Вислой в тех монастырских лесах, которые разрешили использовать отцу Казимиру, Воевода уже встречал его у перевоза через реку, умысленно или случайно, трудно понять.

Он воспользовался тем, что они были одни.

– Хорошо, что ваша милость наслаждались развлечением, которое вам давно принадлежало, – отозвался он. – Достаточно наш благочестивый епископ вашу милость пугает и утомляет, когда дома сидите.

– Делает это, наверное, из любви к нам, – сказал Лешек, который говорить про епископа ничего не давал, – пусть Бог охраняет его здоровье для защиты и благословения этого государства.

– А! Он святой, и при жизни благословенным его называть мало, – отпарировал Воевода, – но, как духовный, привыкший подвергать анализу людские умы, часто напрасным выводом из них наполняет вас страхом…

Лешек улыбнулся.

– И сам также тревожится до избытка, – говорил Воевода. – Думаю, не по иной причине он привёл себе под бок брата, который уже нуждался в отдыхе. Жаль старика…

– Вы говорите о Мшщуе Валигуре? – спросил князь. – Я слышал, что он тут.

– Брат его привёз, не считаясь с его волей, – добавил Воевода.

– Без его воли Валигуру притянуть было бы трудно, – отозвался Лешек, – потому что это железный человек…

– Не тот он уже, что был, – вставил Марек.

Князь поглядел.

– Хорошо, что он есть у епископа, потому что семью любит, а епископ от той ради Христа полностью отрёкся. От Яцка и Цеслава утешения мало, потому что те больше Богу, чем дяде служат. Святая и эта молодёжь!

Князь склонил голову.

Через мгновение он спросил Воеводу:

– Не знаете, что тут Мшщуй думает делать?

– Никто его не видел ещё, – отпарировал Марек.

– И я, – подтвердил князь.

– Что монахом по примеру племянников не станет, – говорил Воевода, – кажется верным, потому что не время… и дочек имеет, что нуждаются в ласке.

– Он тут с дочками? – спросил Лешек.

– Кажется, их тут нет…

Потом Воевода говорил об иных вещах, пытаясь Лешеку обрисовать всё так, как он хотел, чтобы было. Велел ему ничего не бояться, пренебрежительно говорил об Одониче, презрительно о своём родственнике Святополке, с уважением к Конраду.

Вставили что-то о крестоносном рыцарстве, которое Лешек хотел увидеть, прослышав о нём много. Воевода донёс, что как раз двое из них уже поехали в Плоцк, чтобы договориться о службе.

Так разговаривая, доехали они до Вавельского замка, а Марек, заняв Лешека, выскользнул в свою усадьбу.

Назавтра князь спросил епископа о брате Мшщуе, славу силы и мужества которого помнил.

– Он здесь, – ответил Иво, – я вытащил его для того, чтобы он служил вашей милости. Верных слуг в это время слишком много не бывает. Не нужно ему ничего – ни титулов, ни должностей, а можно его будет использовать, где другие не захотят, либо не смогут. Я взял его для помощи вашей милости, для верных услуг.

Князь поблагодарил.

– Бог милостив, – сказал он, – служба у меня будет более лёгкой. Заключим мир и будем им наслаждаться.

Епископ робко поглядел на своего господина и замолчал.

VII

У ксендза Жеготы было милосердное сердце, которое не раз уже в жизни отболело за минутное волнение.

В молодые годы, когда светское духовенство имело больше свободы, а брак не был запрещён, привязался он к какому-то бедному существу, которое оставить теперь не имел силы.

Наступили иные времена – папские легаты во всех странах разглашали приказы отказаться от семейных уз. Костёл хотел иметь солдат, ничем не привязанных к земле.

Из опасения, как бы визит декана или епископа не открыл грустной тайны его жизни, старый пробощ был вынужден переселить свою семью в отдельный домик на городище, и ещё не остыл от страха после отъезда епископа Иво, когда новое событие иным образом пригрозило его покою.

Ночью подъехал к Белой Горе Оттон фон Саледен с двумя ранеными новобранцами…

Нужно было их спасать. Ксендз Жегота не мог сопротивляться искушению милосердия, хотя хорошо знал, что, давая помощь ненавистным немцам, подвергнется гневу своего пана Валигуры. Счастьем, старика дома не было и, согласно всякому вероятию, нескоро, наверное, вернётся.

Ксендз Жегота, как всё тогдашнее духовенство, не только не чувствовал неприязни к иноземцам, но уважал всё, что приходило с запада и несло с собой свет.

Вид этих двух полных жизни, опасно раненых и обречённых на погибель, если кто-нибудь им не поможет, глубоко тронули старого ксендза.

На следующий день, когда, высланный искать лагерь слуга, вернулся, ведя с собой Конрада фон Лансберга, и тот увидел в каком состоянии были два парня, сначала разразился на них великим гневом, потом на товарища, брата Оттона, что позволил это безумство, наконец закричал громким голосом, что, хотя Герон был его племянником, но ни из-за него, ни из-за Ганса не думает задерживаться в дороге и тратить время, когда его ожидали в Плоцке.

Оттон обратил его внимание, что всё-таки так среди дороги двух земляков бросить невозможно, в стране, в которой, безоружные, они могли подвергнуться какой-нибудь опасности или даже умереть от болезни и голода.

– Пусть умирают, коль сами на то пошли, – воскликнул безжалостный Конрад, – вверенное нам орденское дело – превыше всего.

Так это говорилось в первом запале гнева, но когда пришлось исполнить угрозу, – и сам неумолимый Конрад начал колебаться. Везти за собой двух раненых, а особенно Ганса, у которого, несмотря на то, что его рану перевязали, появилась лихорадка и, потеряв сознание, бредил, было невозможно…

Герон, легче раненый, хоть на ногу ступить не мог, с горем пополам был готов влезть на коня, но товарища Ганса по-рыцарски оставить не хотел, и объявил дяде, что разделит его участь.

Ксендз Жегота, который утром сбежал из гродка в сарай посмотреть, что делалось с ранеными, при которых сидела Дзиерла, украсив свои волосы цветочками, присутствовал при шумной сцене между Конрадом, Оттоном и Героном.

В последнюю минуту, когда уже должно было дойти до какого-нибудь решительного шага, Конрад фон Лансберг увидел ксендза.

– Но это не может быть, чтобы в стране, которая зовётся христианской, раненому бедняге отказали в приюте! – воскликнул он.

– Вы везде его найдёте, а особенно в монастырях, которые охотно примут больного и будут за ним ухаживать, – сказал ксендз Жегота, – везде, только не тут, у нас.

Он указал на замок на возвышенности.

– Как это! Что это! Язычники его занимают? – воскликнул Конрад.

– Нет, но наш пан не примет никого чужого, никогда, – возразил ксендз. – Такую себе клятву дал. Его даже нет в замке, а без него не решился бы никто.

Конрад на это начал возмущаться.

– Что там замок! Пан! – воскликнул он. – Вы особа духовная, вы никакому пану не подчиняетесь. Ваш господин там же, где и наш, – в Риме! Везите его в свой дом… на него никто не имеет права!

– Мой дом – в гроде, – ответил испуганный ксендз, – а если бы comes узнал, что я принял чужого, может, вместе с ним выгнал бы.

– Всё-таки его дома нет…

– Хо! Хо! Есть поджупан! – сказал ксендз Жегота.

Наступило минутное молчание. Конрад, нахмурившись, уже не разговаривая, ни споря, шепнул что-то Оттону, приблизился к племяннику Герону, которому долго что-то говорил на ухо, потом сам сел на коня, а Оттону и слугам дал знать, чтобы сделали то же. Когда всё было готово к отъезду, гордый крестоносец, подбоченясь, подъехал к ксендзу Жеготе.

– Слушай, отец, – сказал он приказывающим тоном, – время у меня дорого, тратить его на споры и болтовню не могу. Оставляю тут этих ранных… на милость Божью… Погибнут – совершат по ним службу наши капелланы! Но вы будете иметь их на совести, делайте с ними что хотите – спасайте, бросайте; это ваше дело. Я вынужден сдать их на вас.

Мудрый крестоносец, говоря это, очень хорошо чувствовал, что ксендз не будет иметь храбрости дать раненым умереть.

Ещё раза два старший обернулся к лежащим в сарае, что-то бормоча, потом Конрад бросил несколько слов Герону, и все быстрой рысью помчались к лагерю, оставляя Герона и Ганса одних под присмотром бабы и ксендза.

На мгновение ксендза Жеготу охватило отчаяние, он заломил руки, воскликнул:

– Милосердный Иисус, помоги! Что я тут предприму?

Он хотел убежать в замок, сделал шаг, и его охватило сострадание – он остановился, вернулся, подошёл к Герону, который сидел в сознании, с перевязанной ногой, не потеряв какой-то юношеской отваги и веры. Дзиерла с чрезвычайным прилежанием бдила над Гансом, которого то поила какими-то травами, отваренными в горшках, то что-то ему как ребёнку потихоньку пела и худыми руками делала над ним какие-то знаки.

– Безжалостные люди! Безжалостные! – крикнул ксендз Герону. – Вот вас оставили…

Тяжёлая поступть тевтонских коней стучала, всё больше отдаляясь.

– Ну, а милосердные найдутся, что нас приютят! – произнёс Герон, поглядывая на него. – Всё же бросить нас в этом сарае, открытом для четырёх ветров, было бы жестоким варварством, потому что я, как я, но Ганс тут на неделю, когда его ночной холод охватит, напрасно умрёт…

– Сарай, пожалуй, нужно обеспечить! – шепнул священник. – Так как о замке даже и не думайте. Сделаю что могу.

Герон пожал плечами.

– Отец, – сказал он смело, – я верю, что вы что-нибудь придумаете…

Ксендз Жегота, не говоря ничего, покачивая головой, ходил и всё чаще останавливался над Гансом.

– Дзиерла, – сказал он бабе вполголоса, – может он выжить?

Спрошенная сделала мину оракула, поглядела на больного, приложила ему руку ко лбу, показала на грубо перевязанную ногу, распростёрла руки, подняла их вверх, вздохнула.

– В хорошей избе, на удобном постлании, если бы его ночь и день не оставлять, – начала она живо, – почему бы не выжил? Разве из таких ран люди не выходят? А помните Дзюбу, которому внутренности нужно было вкладывать назад в брюхо, всё-таки жив, или Гельбу, что два раза ногу ломал, или Тырка, у которого кости сбоку вылезали? А этот молодой и милый парень имеет ещё столько жизни. Почему бы не выжил?

Ксендз задумался.

– Приду вечером, – шепнул он Герону, и так его бросил.

В гроде, где много лет о чужих не слышали, не видели, любопытство было великим, лихорадочным. Над остроколами напротив сараев висели люди в надежде что-нибудь увидеть, хоть не решались идти ближе. Когда прибыл ксендз Жегота, его осадили вопросами.

Но старик что-то неразборчиво пробубнил, отогнал навязчивых и объявил поджупану Телешу, что те раненые, что лежали в сарае, следующей ночью оставят его и поедут в свет, потому что тут им нечего делать.

Из всех любопытных самыми любопытными в гродке были две красивые Халки. Отец им всегда рисовал немцев как очень диких зверей, говорили много о том народе, что будило желание познать этот страх и диковинку.

Девушки занали, что это страшное племя одевалось изысканно, знало много вещей, которые иные не могли делать… что было хитрое, злобное и мудрое.

Часто случается, что то, что должно питать отвращение, именно странной противоположностью в человеском уме манит и притягивает.

Девушки, ужасно боясь немцев, однако, непомерно желали видеть хоть одного из них. Тут как раз появилась возможность.

Когда ксендз вернулся из сарая, обе Халки, прежде чем он дошёл до своего домика, заступили ему дорогу. Ксендз Жегота, который смотрел, как они росли, и почти с детского возраста их воспитывал, каждый день учил их молитве и песне, и любил как своих, был из-за них слабым, – делали с ним что хотели. Достаточно, чтобы ему улыбнулись, а щебетать начинали – старик забывал обо всём.

Тогда старшая Халка засыпала его вопросами.

– А! Что вы так заботитесь об этих противных немцах, которых наш пан так не терпит? Лихо их сюда принесло, ну, объявили им, чтобы выбирались прочь, и должны убраться.

– Как же, раз говорят, что они тяжело ранены? – отозвалась Хала.

Ксендз Жегота нетерпеливо передёрнул плечами.

– Пусть их там! – воскликнул он. – Если бы наш пан узнал, что коснулись стопами его земли, – вот было бы!

– Они страшные? Правда, что на голове носят рога? – боязливо вставила другая.

Ксендз невольно рассмеялся.

– Правда! Рога имеют на шлемах! – сказал он. – Но те два раненых ещё очень молодые… и похожи на людей.

– И поедут прочь, а мы их не увидим? – вставила другая. – Отец, как бы нам хотелось видеть их – хоть издалека!

Издалека!

– Что вам снится! Дети! А наш пан, если бы о том узнал!.. – сказал ксендз живо.

Престыженные дети опустили глаза и зарумянились.

– Разве уже и посмотреть на них грех? – шепнула одна.

– Их до ночи уже не будет! Они должны идти Прочь!

Прочь! – закончил ксендз, спеша домой, и не желая дальше вести такой грешный разговор.

От всех он почти так же отделывался, как от двух Халок, но что думал и планировал, в это было трудно поверить.

Само выполнение его милосердного намерения было неслыханно трудным, казалось почти невозможным, и однако, ксендз Жегота не отступал от него.

Он решил дать несчастным приют в своём домике. Дело шло о том, чтобы живая душа о том не знала. Ксендз сам должен был стоять на страже, закрыть дом и жить при жене, украдкой получать еду, запереть ворота двора.

Временами ему казалось это невозможным, потом снова – легко. Кроме Добруха, никто к нему не заглядывал, поджупана Телеша он мог обвести вокруг пальца и отвести его внимание…

Самым трудным из всего ему казалось ночное переселение той тыльной дверкой, уже не Герона, который с помощью сам мог дотащиться, но Ганса, которого нужно было нести. Довериться никому и принимать помощь людей не хотел, поэтому, пожалуй, он сам с Дзиерлой должен был взобраться на холм и вал, и ночью проскользнуть в домик. Больной бредил и громко кричал… но всё знающая Дзиерла могла ему что-нибудь дать для сна.

С этой упрямой мыслью ксендз Жегота провёл весь день, пошёл её поверить жене – потому что от неё не имел таин.

Старая пани закричала в тревоге, что, пожалуй, себя, её и всех хочет погубить.

Ксендз Жегота велел ей молчать.

Она расплакалась, и это не помогло… Сострадательному расположению к этим молокососам способствовало и то, что они были духовно связаны с рыцарским орденом, с которым пустились в экпедицию.

После долгих размышлений наконец оказалось, что его намерение не может осуществиться иначе, как с помощью Добруха. Старичок был послушный, молчаливый, но, не высовываясь за ворота гродка, в котором немцев не терпели и глубоко их презирали, разделял отвращение к ним, привитое Мшщуем. Дело было в том, чтобы склонить его во имя Божье к спасению людей. Не колебался ксендз Жегота исполнить piam fraudem и выдать ему их за итальянцев, или каких других чужеземцев.

Так и случилось. Незадолго до вечера он пошептался с ним, Добрух сначал затрясся, упирался, но, привыкший подчиняться пробощу, в конце концов сказал с покорностью, что сделает, что прикажет.

В сумерках ксендз открыто, на глазах всех, спустился с холма, неся в руке корзину, вошёл в сарай, и, не вдаваясь ни в какие объяснения и разговоры, дал потихоньку какой-то приказ Дзиерли, а Герону мнозначительно сказал:

– Делайте так, чтобы смотрящие с остроколов думали, что вы ночью отсюда прочь должны поехать. Собирайтесь как в дорогу.

– Куда? – спросил Герон.

– Делайте, как говорю, – сказал чётко ксендз, – видите, что я не желаю вам плохого, потому что не приходил бы сюда, если бы что плохое думал, зепер бы калитку и сидел в замке.

Герон на него взглянул, а ксендз добавил:

– Если бы тебе баба или я подали руку, ты поднялся бы на этот холм?

– Трудно! – ответил Лансберг. – Нога моя опухла от боли, но…

– Но если обязательно нужно?

Герон только показал головой, что сделает всё возможное.

Начались тогда, видимые с холма, на валах, приготовления к подъёму.

Вязали плащи, собирали одежду, бросали какие-то саквы в кучу. Дзиерла ходила, крутилась и, накрывшись плахтой, будто бы прощалась, кланялась, собираясь назад в крепость. Видели её, идущую на холм…

Тем временем опустились сумерки, ксендз вернулся и рассказал, что из ближайшего монастыря должны прибыть люди за больными и забрать.

Любопытные успокоились и отошли от остроколов, потому что также наступающая ночь не позволяла ничего видеть.

Дело милосердия было настоящим чудом. Ксендз Жегота должен был ждать, пока все лягут спать, обойти гродек с той стороны, закрыть собак. И только когда всё это проделал, с Добрухом, с великими предосторожностями, чтобы никто их не видел и не слышал, спустился вниз.

Гансу, правда, Дзиерла дала напиток, чтобы уснул. Когда он спал, казалось, что он столько потерял крови, что в нём уже жизни не было. Сам ксендз Жегота с Добрухом положили его на притовленные носилки. Они очень беспокоились, влезут ли носилки в тесную дверку в гродке.

Дзиерла, держа под руку Герона, которого не покидало хорошее настроение, помогала ему медленно взбираться на верх.

У несущих и идущих дело продвигалось нелегко; те, уставшие, должны были часто отдыхать, а Герон, чтобы не кричать, затыкал себе рукой рот… и сил ему также не хватало, хоть на бабу опирался…

Этот подъём на крутой холм, казалось, продолжался века, дверка как бы специально отдалялась. Когда остановились рядом с ней и нужно её было отворить, Ганс, носилки которого закачались, когда их ставили на землю, проснулся и начал бормотать. Дзиерла была вынуждена бежать, чтобы погрузить его в сон.

В самой дверке носилки, слишком широкие для неё, должны были наклонять, так что неподвижного Ганса, чтобы не скотился, придерживали.

Едва, наконец, снова закрыв вход, пошли стороной к дому ксендза, ступая как можно тише, когда запертые псы почуяли запах чужого и страшно залаяли. Нужно было спешить, чтобы не проснулись стражники и не пошли в ту сторону.

Герон, уже наполовину бессознательный от боли, едва волочился, так, что, дойдя до огорождения, должен был опереться на него и отдохнуть. Однако же, несмотря на эти трудности, ксендзу чудесно удалось, не обратив ничьего внимания, привести больных к себе, и, когда на следующий день любопытные заглянули в сарай, ничего уже в нём не было видно, только остатки соломы, погасший огонь и недогоревшие головни.

Поджупан Телеш, простодушный человек, который не допускал даже, чтобы в доверенном ему гроде могло произойти что-нибудь из ряда вон выходящее, встретив утром ксендза Жеготу, объявил ему, что, слава Богу, немцев черти взяли и в сарае уже нет их и следа.

Ксендз Жегота выслушал новость с заметным равнодушием.

– Нашему пану даже и говорить, и доносить не нужно, что тут какие-то немцы были, – прибавил Телеш, – потому что и на вас бы очень разгневался, что им сарай предоставили.

В гродке внешне ничего не изменилось. Дзиерла только сказала, что должна идти за травами и грибами и, наверное, её долго не будет. Паробки, посредницей которых в отношении с девушками она была, непомерно расстроились, что покинула их, и просили вернуться… Она исчезла потом, но в действительности сидела всё время при больном Гансе.

Ксендз Жегота говорил, что ему в усадьбе грустно было одному, и переехал к семье, а ворота колышком подпёрли. Дом только стоял будто бы пустошью. Проскальзывали в него и выскальзывали ночами, когда живой души не было.

Герону и Гансу, запертым как в тюрьме, всего было вдоволь, что касается первых потребностей жизни. Поначалу им было даже хорошо, и Герон радовался, что чудесно избежали опасности. Нога его при уходе Дзиерлы за ней, начинала заживать чрезвычайно быстро и счастливо; даже Ганс через несколько дней, хоть ослабевший и похудевший, пришёл в себя, тяжёлая рана требовала больше времени, чтобы полностью зажить, но баба ручалась, смеясь, что на свадьбу этой ногой будет выкручивать так, словно кабан её не вкусил.

По мере того как возвращалось здоровье, обоим немцам начинало становиться ужасно скучно. Ксендз для разговора на ломаном немецком языке появлялся редко, с бабой не могли разговоривать, только жестами, и хотя Герон и этим образом себя и её побуждал к смеху, не хватало этого для развлечения. Привыкших к шумной жизни в лагерях, на охотах, в немецких бургах, эта тишина и тюремная теснота, недостаток людских лиц, свободы, жестоко донимала.

Герон, как только начал ходить с палкой, не высидел в избе; несмотря на запрет, он выскользнул на дворик и выглядывал через щели забора, опоясывающего его, хотя чаще всего видел только хвосты псов или проезжающих коней.

Когда Ганс почувствовал улучшение, Дзиерла, которой также было скучно сидеть взаперти, сделала вид, что вернулась из лесов, и, не сидя уже постоянно при больных, только иногда заходила к ним, принося еду и лекарства.

Несмотря на самую большую осторожность около дома, чтобы не открылось дело милосердия, над последствиями которого дрожал, думая, ксендз Жегота, – хождение в пустой дом, суета при нём не могли ускользнуть от человеческого внимания. О чём-то догадывались, шептались.

Только один поджупан Телеш, человек спокойный и слепой, даже если бы увидел что-то подозрительное, собственным глазам бы не поверил. Такого дерзкого деяния невозможно ему было допустить и подозревать ксендза, которого он уважал.

Возвращающуюся из лесов Дзиерлу все её приятели и те, что в ней нуждались, радостно приветствовали. Старуха со своими сплетнями, сказками, песенками была для них единственным развлечением в этой пустыне.

Обе Халки, которым без отца было грустно, сразу приказали позвать её к себе. Она должна была поведать им, что видела в лесу, что слышала по свету, и что ей в голову пришло.

Дзиерла, когда ей не хватало правды, умела заменять её удивительнейшими вымыслами.

Слушая её, можно было подумать, что видела вещи, которые иным смертным не были доступны. Описывала птиц с таким чудесным опереньем, каких глаз человеческий не видел, повторяла свои беседы с созданиями, которые говорили с ней нечеловеческим языком, для неё отворялась земля и показывала сокровища, какие скрывались в её лоне.

Притом, даже рассказывая очень страшные вещи, всегда так умела их вывернуть, что вызывали улыбочку, и сама принимала весело то, что жизнь приносила.

Неизвестно как, однажды вечером начался разговор о тех раненых немцах, которые лежали в сарае. Халки знали, что Дзиерла была при них, начали настаивать, просить, чтобы им их описала, – в действительности ли такие страшные были эти создания, как отец о них рассказывал.

Старуха же почти влюбилась в двух юношей, ухаживая за ними, особенно в Герона, который, как она, хоть стонал, а имел на устах улыбку.

Услышав этот вопрос, Дзиерла аж присела, так ей стало весело. Долго не могла говорить от смеха.

Две Халки смотрели на неё, очень удивлённые… что же это могло означать?

Глаза её ещё долго издевательски смеялись, хоть уста уже смеяться перестали.

– Значит, говори, – настаивали Халки, – как же они выглядят?

Дзиерла колебалась ещё, размышляя, сделать ли из них страшилищ или бедным девушкам глаза открыть.

В комнате больше никого не было. На лавке под оконцем сидели две Халки, набросив друг другу на плечи ручки, прислоня головки висок к виску, с глазами, уставленными в старуху, которая сидела на полу у их ног, завернувшись покрывалом, обвешенная шнурками чёток и украшенная осенними цветами. Дзиерла огляделась и положила на уста палец.

– Таких юношей, как они, ни я отродясь, ни вы не видели, и, может, не увидите! Пусть ваш старик плетёт о рогах на голове и когтях на руках… и клыках, как у волков… они так красивы, как девушки, кровь с молоком, и весёлые как птички, хоть из них кровь льётся… а смелые и мужественные!!

Девушкам показалось, что Дзиерла над ними шутит.

– Не болтай, – отозвалась старшая, которая чаще из них двоих говорила, – не шути над нами. Мы знаем, что они страшные, беспощадные, и что мясом людским живут…

Дзиерла ударила в ладоши.

– Ох! Ох! – начала она. – Что же я вам расскажу, несчастная, когда вы мне верить не хотите, – пожалуй, промолчу.

– Говори, говори, но правду! – прибавила младшая.

Дзиерла схватила горсть песку с пола.

– Могу поклясться, что правду говорю, – сказала она, – красивые люди. Есть и у нас батрачки не уродливые, но где нашим до них… как воробью до щегла…

Девушки остолбенели от удивления. Дзиерла, пользуясь этим, с великой поспешностью с обычным приувеличением начала обрисовывать красоту своих немцев, их человеческие привычки, такой разум, что без речи обходиться умел. Наплела так много разных вещей, что не заметила, как много могла увидеть и услышать в короткое время, когда была при них в сарае.

– Э! Дзиерла, – отозвалась старшая, – какие ты рассказываешь нам басни, а когда же ты в эти немногие часы стольких вещей могла насмотреться и наслушаться? Для этого тебе бы нужно с ними сидеть дольше, чем ты была в сарае!

Они улыбнулись старухе, которая немного смешалась изамолчала, поправила платок, чтобы закрыть лицо и глаза; закашляла, что-то запела и хотела изменить разговор, но у Халок были в голове немцы.

– Говори, хотя бы придумала! – сказала старшая.

– Я уж больше ничего не знаю, – сказала баба.

– Если бы немцы были такими, как ты говоришь, – прибавила старшая, – за что бы отец их так нетерпел, что когда их вспомнит, зубы у него скрежещут и руки сами сжимаются на груди?

– Что мне нашего пана, отца и князя белого осуждать, – сказала Дзиерла, – разве я знаю, почему он их за людей не считает, говорю что глаза видели, что уши слышали… и только…

В этот день уже не было о них речи.

Вечер был светлый, две Халки, как всегда, пошли вместе, взявшись под руки, гулять по дворам, по валам, а, гуляя, то смеялись, то пели, то шептались вполслова, потому что им достаточно было знака, шёпота, кивка, чтобы понять друг друга. А когда так шли неспешными шажками размечтавшиеся и грустные девушки, и проходили около забора, который огораживал пустой домик ксендза, из него как раз выбрался Герон и выглядывал через щели. Вдруг он задражал и протёр глаза. Ему показалось, что, пожалуй, какое-то белое облачко перед ним проплыло.

Две Халки мелькнули перед ним и остановились.

Они стояли так немного времени, не зная о нём, точно специально для того, чтобы он лучше присмотрелся. Так как щель сверху для его жадного взгляда была слишком узка, Герон упал на колени, забыв о больной ноге, приклонился к самой земле, пожирая их глазами.

Две Халки улыбались друг другу и о чём-то шептались, одна другой поправляла на голове веночек, смех, как птичья песня, зашелестел в воздухе и исчез.

Герон не мог подняться с земли, преследуя их глазами.

Как раз в это время вышла старая Дзиерла и, увидев его лежащим на траве, угадала, на что он смотрел, что увидел.

Какой-то страх её сначала охватил, а потом пустая весёлость.

Пошла помочь встать Герону с земли, и сильно ему пригрозила.

Немец всякими способами, руками и бормотанием слов, какие выучил, пытался добиться от Дзиерлы, кто эти две белые, такие чудесно красивые и так страшно друг на друга похожие девушки. Баба, вертя руками, отгоняла вопросы, отказывала в ответе, но смех и радость смотрели из её старых глаз.

Так вошли они в домик, а Герон ничего более срочного не имел, как поделиться с Гансом информацией о двух красивых, как ангел, девушках. Ганс не хотел верить.

– Где ты тут мог красивую девушку увидеть? – воскликнул он. – Сколько мы этих краёв проехали, сколько видели этих лиц в белых платках, и все были, как дьяволы, страшные!

– Этих двух хватит за тысячи! – начал Герон с пылом. – Ты знаешь, что у нас в городах и бургах довольно красивых лиц, что солнце не опалило и работа не сделала серыми, но таких отродясь не видел, не мечтал, что такие могут быть на свете!

Ганс смеялся.

– Вот как голодному хлеб с костями пахнет! – сказал он.

Герон даже немного разгневался.

– Не простые это девки, – добавил он, – потому что я много тех видел, идущих с кувшинами за водой, а всё-таки не восхитился ими, потому что, хоть личико было неплохое, выглядели как красные колоды, но тем только крылья дать, полетели бы в облака.

– Ты с ума сошёл, – сказал Ганс.

– Оно то ничего ещё, что красивые, – говорил Герон, успокоиться не в состоянии, – очень странная вещь, что две так похожи друг на друга, что одну от другой не отличить, и если бы человек влюбился, то должен был бы в обеих.

– Это тебе на руку, – сказал Ганс, – потому что, когда ты влюбляешься, тебе всегда не достаточно, но у тебя от раны в ноге глаза скривились… или шутишь надо мной.

Герон снова приблизился к Дзиерли, пытаясь из неё что-нибудь вытянуть. Видя его увлечение, баба сжалилась и разными движениями показала ему, что они стояли высоко, что были панские дочки, что пан сыновей не имел, только их двоих, и что, пожалуй, только князья были бы их достойны.

Всё это дать понять без помощи слов могла только ловкая Дзиерла и такому восхищённому и легко угадывающему, как Герону… Она показывала на весь замок, вверх к небу, прикладывала руки к сердцу… поднимала глаза и опускала.

Чего Герон не понимал, то догадался.

Несколько слов он уже выучил от старухи и отвечал ей также, прижимая руки к груди, поднимая глаза вверх, что страшно влюбился в девушек.

Дзиерла руками выразительно отвечала ему, что он о них не мог и думать…

Когда старуха вышла из комнаты, Герону на весь вечер было о чём говорить Гансу, который, хоть был терпелив, сильно заинтересовался. Опухшая нога, которой двинуть не мог, о том, что можно подсмотреть через забор, не давала и думать.

Смелый Герон на следующий день так был нетерпелив узнать что-то больше, что признался прямо ксендзу Жеготе, что видел, и спросил о девушках.

Услышав об этом, старый ксендз сильно испугался – долго не мог ему ответить, и наконец, делая суровое лицо, коротко отчеканил:

– Не годится злоупотреблять гостеприимством. Вы видели дочек моего пана. Больше об этом говорить не хочу и не буду.

Герон извинился перед старцем и замолчал. Выходя, Жегота ещё сурово ему напомнил, чтобы на дворе не паказывался и несчастья на его голову не привёл.

Пришедшая на следующий день Дзиерла сама начала вызывать на баламутный разговор о девушках, бабе улыбалось то, что парень мучился и от любви терял голову. Она привыкла к этому среди девушек и батраков. Это возвращало ей незабываемую молодость и она грелась у этого огня.

Герон рад был хоть с ней говорить о них, узнал даже имена Хали и Халки, которые, как безумный, постоянно повторял.

Несмотря на запрет ксендза, его уже ничто не могло остановить от того, чтобы постоянно стоять при заборе у щели, которую своим ножом осторожно расширил так, чтобы удобней мог выглядывать.

Но этому чудесному явлению, такому желанному, нескоро снова суждено было показаться. Герон возвращался в избу и, вздыхая, говорил Гансу:

– Никого не было! Я видел двух собак и половину телёнка!

VIII

Жизнь Лешека Белого в Краковском гроде с того времени, как большое покушение Генриха Силезского было неудачными и окончилось союзом, протекала спокойно, тихо, счастливо, так, как он сам желал, наполовину с семьёй, наполовину в лесу, на коне, либо в рыцарских турнирах и играх.

Все наболее важные дела страны, как некогда при отце Казимире, лежали на плечах епископа, зависели от его совета и направления.

Иво и умом, и святостью, и величием предводительствовал всем краковским рыцарством, и даже Яксы, настроенные к нему враждебно, громко против него шуметь не смели. Лешек был рад, привыкший к этому при жизни матери, всегда искать опекуна, на которого мог бы оперется. Такими были для неё и для него Говорек попеременно с Миколаем Воеводой – несколько раз это предчувствие собственной слабости делало их покорными даже Мешке Старому, а позже Тонконогому.

Почти вынужденный после битвы под Завихостем захватить краковскую власть, Лешек не сразу согласился занять место Тонконогого, только после того, как стал уверенным в помощи Марека Воеводы и епископа Иво.

Мы уже говорили, что Марек и Яксы предали пана, поэтому остался один епископ Иво, на которого Лешек мог безопасно опереться. Это было для него вещью очень желанной, чувствовал себя спокойным.

От отца ему досталась набожность и мягкость, от матери – слабый характер, который не может выдержать на одном решении; епископ был ему нужен – был для него настоящим отцом. К счастью, был это муж правильный, которому только избыточные занятия небесными вещами порой не позволяли предвидеть все земные. Время от время посещая западную Европу, Францию и Италию, Иво легко проникся той духовной религиозной экзальтацией, какая в них царила. Над всем тогда поднимался религиозный энтузиазм. Экстатичные порывы к небу, добровольное умерщвление жизни, душевное единение с Богом стали единственной целью для людей образованных, а толпа пыталась идти по их следу. Появлялись ордена, уже не как ранние, бенедиктинцев и цистерцианцев, посвящающие себя наукам, подручной работе, обращению и просвящению, но пустынной жизни во власянице и железных поясках, в бичеваниях и постах, в сверхчеловеческом умерщвлении, которые из уз тела вызволяли душу.

Иво желал привить этот дух у себя в стране. В Риме он смотрел на чудеса Доминика, наслушался о бедных монахах, перепоясанных верёвками в Ассизии, примеры тех великих людей не давали ему покоя.

И он, может, предпочёл бы пойти по следу этих мэтров и отречься от всего земного так же, как магистр и пастырь Винсентий, который, сложив на алтаре митру, надев облачение цистерцианцев, пошёл закончить жизнь в тихой монашеской келье. Но Иво, епископу Кракова, который стоял наравне с Гнезно, не годилось оставлять охрану слабого и доброго князя.

Дело шло о мире в стране, и в то же время о счастье того человека, к которому привязывался каждый, кто его знал и с ним жил. Лешек, предоставленный сам себе, пал бы снова жертвой одного из тех, что угрожали Кракову, главной столице, первому, начальному княжеству всех земель.

Иво, который постоянно основывал монастыри, увеличивал количество костёлов и был неустанно деятельным в делах епископства, сам со всем справиться не мог, поэтому позвал в помощь Мшщуя Валигуру, на доблесть которого мог положиться. Он должен был быть для него правой рукой, а для плохих людей – ужасом. Епископ не решил ещё, какое даст ему дело, но знал, что будет полезным, хотел, чтобы он тут был независимым, без должности и звания, готовым всегда или за оружие схватиться, или устами расправиться с враждебными и подозрительными.

После той охоты, с которой возвращающегося Лешека Марек поймал на дороге, желая расспросить ли, приготовить ли, – на следующий день князь отдыхал, играя со своими детьми, Саломеей и Больком, весело разговаривая с женой, призывая каморников, чтобы иметь около себя больше улыбающихся лиц. Когда Лешек чувствовал себя счастливым, было для него потребностью – видеть всех весёлыми, радующимися вместе с ним. Любое хмурое лицо уже портило ему счастье, готов был любым подарком вызвать улыбку у каждого. Служба, которая знала своего князя, не раз этим пользовалась и приобретала что хотела.

Это был муж, не созданный для правления, власть его обременяла и утомляла – люди, что портили ему покой донесениями, подозрениями, принося беспокойство, не имели у него милости. При всей любви к епископу Лешек только за то его упрекал, что мучил его постоянными страхами.

Едва он в этот день ушёл от жены и собирался с Покошем стрелять по цели, когда подбежал слуга, объявляя ему об Иво.

Епископ один шёл от замкового костёла к панскому дворцу, погружённый в мысли или молитвы, потому что редко можно было застать Иво без молитвы на устах.

Лешек сразу вышел ему навстречу, весёлое минутой назад лицо стараясь настроить на серьёзность. Приветствовав его как отца, он ввёл его в отдельную комнату, заботливо усаживая и допытываясь, не имел ли он какой грусти, коль казался ему таким мрачным.

– Хлеб насущный, хлеб насущный, – ответил Иво. – Каждый день приносит своё зло… Нет ничего тяжёлого, но и утешения не много.

– Немного тяжести со слишком обременённых плеч вы должны бы, милостивый отец, сдать на другие, так бы вам легче было.

– И я это чувствую, – ответил Иво, – поэтому почти вынудил брата, который ушёл в пустыню, встать рядом со мной. Это муж опытный, и, хотя от долгого удаления от нас стал домашним и чужим, – скоро он прозреет и нам очень пригодится.

– Я рад бы увидеть этого вашего брата, – сказал Лешек, – и мне был бы желанным.

– Он дикий, – отвечал епископ, – на дворе ему неловко, но приведу его, чтобы пану поклонился.

– Да, как можно скорей, это лучше, – сказал князь.

– Тем временем, однако, – кончил епископ, – я думаю его отправить, чтобы достал информацию.

– Откуда? – спросил с любопытством Лешек.

– Я хотел бы знать, так же ли на вроцлавском дворе к нам относятся, как обязывались, – говорил Иво. – Он поглядит, что там делается…

– Но я не имею никакого сомнения в сердце князя Генриха, моего возлюбленного брата…

– И я его не подозреваю, – сказал епископ, – но там уже двое сыновей больше, чем родители, значат, а тех – один Бог знает!

– Дети таких святых родителей должны от них принять добродетель, – отпарировал Лешек.

Епископ минуту молчал.

– Милостивый пане, – шепнул он тише, – тот, которого ты покрыл своей милостью, Яшко Якса, сын Воеводы, который ютился при отце… ушёл. Нет его. Дух в нём неспокойный, боюсь, как бы на какой двор не направился, чтобы там, как некогда отец, бунтовать против тебя.

Лешек нетерпеливо вскочил.

– Яшко ушёл! – повторил он, немного взволнованный, садясь сразу снова. – Говорите, что ушёл? Вы в этом уверены?

– Нет сомнения, я спрашивал магистра Анджея, он подтвердил эту новость.

– Яшко ушёл! – повторил ещё раз Лешек неспокойно. – Не опасаюсь его, человек маленький, но – маленькие тоже зло совершают. А кто знает! Может, я этому виной!

Епископ смотрел с удивлением.

– Да, – сказал князь, – я учинил половинчатое милосердие, когда нужно было сделать полное. Он без дела сидел, наскучило.

– Побег Яшка, который скорее всего направится во Вроцлав, к давним друзьям отца, беспокоит меня, – отозвался Иво, – поэтому хочу на тот двор выслать Мшщуя.

Лешек подтвердил поклоном решение епископа, ничего не говоря, – на нём видно было беспокойство; машинально взяв рукав своего одеяния, он дёргал его, глядя на пол.

Иво, получив позволение Лешека, не хотел мучить его дольше, встал, словно думал с ним попрощаться.

Князь, увидев это, предупредил его и, с уважением взяв за обе руки, посадил его снова на стул.

– Яшко ушёл! – проговорил он. – Что же Воевода?

Говоря это, он быстро поглядел на епископа.

– Я видел его обеспокоенным этим, гневным на сына; не подозреваю, но отец должен иметь родительское сердце… а нам следует быть начеку.

– Да! Быть начеку! Неустанно подслушивать, день и ночь опасаться, не иметь ни одного незамутнённого часа. Да, эта доля тех, которым другие завидуют! – вздохнул Лешек. – О!

Почему же вы меня не оставили в спокойном Сандомире, на маленьком уделе, из которого меня никто не выгнал бы? – добавил он с горьким упрёком. – Там был бы я и мои счастливы.

– Вас потому, милостивый пане, счастья лишили, чтобы вы его дали другим, – сказал епископ. – Человек не живёт для себя, а вы по милости Божьей через кровь и происхождение были назначены на эту жертву.

– А Бог, что предназначил меня на жертву, – добавил Лешек грустно, – не дал мне твёрдого сердца, чтобы всё, что в нём происходит, сносило без волнения.

– Это называется жертвой! – доложил Иво.

И, говоря это, он пошёл обнять Лешека… У князя на глазах были слёзы.

– Грустна моя доля, – шепнул он, – но пример отца научил меня её переносить. Да будет воля Божья…

– Беспокоиться слишком много нет причин, – сказал Иво, – милостивый пане… Поэтому не думайте о плохом, а я буду бодрствовать за вас.

Говоря это, он благословил и, медленно провожаемый князем, со двора вернулся на молитву в костёл.

Благочестивый епископ, которого великая набожность постоянно держала в том состоянии духовного подъёма, который даёт предвидение будущего, был благословлён пророческим даром и мучился им.

То, что для других было закрытым, для него ясно выступало, он читал в сердцах, видел в людях часто то, чего они сами не осознавали; в этих вещих видениях проходили перед ним события, которые должны был наступить, в таких живых картинах, как бы они уже были перед ним.

И теперь, когда родина была ешё внешне спокойна, а борьба Одонича с Тонконогим и своенравие Святополка, казалось, не грозят ничем, кроме временного затруднения, епископа Иво, который имел предчувствие какого-то кровавого конца, ни на минуту не отпускало беспокойство, волнующее аж до горячки и слёз. Сам себя упрекал в нехватки веры в Провидение Божье, корил себя, как строптивого ребёнка, пытался молитвой преодолеть это помутнение духа – а кровавые картины постоянно его преследовали.

От Лешека, грусть и жалоба которого живо отразились в его сердце, епископ пошёл в костёл и опустился на колени перед алтарём на молитву, умоляя Бога о подкреплении и мире… Достаточно долгое время проведя на том слёзном размышлении, он встал, сложив часть бремени у подножия креста, и направился к своему дому.

Никогда епископ не выходил из дома без грошей, предназначенных для милостыни. Знали о том бедняки, и когда он куда-нибудь выходил, преследовали его нищие всякого рода.

Было для него великим удовольствием идти так не спеша, говорить с ними, спрашивать и разделять милостыню, некоторых ведя за собой в дом, где всегда был готов стол для бедняков, собранная одежда, обеспеченный приют.

Больных отсюда отсылали в госпиталь на Прудник, в котором уже хватало бедняков. Ежели по дороге попадался монастырь, Иво делился с ним бедными…

У костёльных дверей его уже ожидал тот обычный его двор, поскольку называл нищих своими придворными, а епископу было достаточно бросить на него взгляд, чтобы в нём распознать добрых знакомых, встречаемых каждый день. Среди них, немного вдалеке, улыбалось пастырю особенное лицо и фигура, которая даже среди этого сборища самых чудовищных нищих отличалось особенным характером.

Был это человек старый, но не очень, ещё крепкий, с головой лысой как колено, светящейся и сверкающей на солнце, точно была костяная, с растрёпанными чёрными усами и бородой, с глазами без бровей, большими и подвижными, устами широкими и искривлёнными.

Этот добровольный нищий, некогда могущественный человек, стал кающимся, в минуту неудержимого гнева убив собственную жену. Когда остыл потом, его охватило раскаяние и ужасная жалость, которая помутила его ум. Отдав детям своё состояние, потеряв память от своего поступка, которая к нему редко возвращалась, Хебда пошёл с посохом всю жизнь каяться, не желая уже ни детей видеть, ни порога облитого кровью дома переступить.

Безумие его было странным. Попеременно весёлое, отчаянное, сознательное и бессильное, делало оно из него как бы нескольких разных людей, живущих в одном теле.

Иногда Хебда проводил недели, лёжа крестом на голой земле, на холоде, у костёльных дверей. Порой слабел так, что милосердные люди его чуть живого должны были поднимать, кормить и поить, чтобы вернуть силы. Нападала потом на него непомерная весёлость, безумная, крикливая, среди которой к нему возвращался разум, чрезвычайная проницательность и безжалостная злоба. Тогда среди рынка, у костёлов он зацеплял самых достойный людей острыми словами, не щадя их и выбрасывая им в глаза такие шутки, о которых свет или не знал, или делал вид, что не знает. Не простили бы ему это безнаказанно, но так как походил на безумного, никто мстить ему не хотел. Забавлялись этим безжалостным цинизмом Хебды, даже побуждали его к издевательствам. Совсем неожиданные проблески разума среди нетактичной и разнузданной речи удивляли самых серьёзных.

Но у Хебды и этот разум, и злоба так были смешаны с нелепостями, что одно от другого отделить было трудно.

Епископ особенно благоволил к бедному сумасшедшему; каждый день, когда хотел, Хебда ел у него, получал какой-нибудь грош, а часто одеяние для зимы. Но у бедняги всё это не продолжалось долго, одежду с себя отдавал или позволял снимать другим дедам, деньги у него вырывали. Ходил наполовину нагой, с всегда покрытой головой, зимой и летом, на морозе и солнце, лежал у костёльных дверей, на замёрзшей земле, и ничуть ему не вредило.

В этот день Хебда, что было заметно издалека, был в приступе безумной весёлости. Беззубые уста держал широко открытыми, смеялся глазами, смеялся всеми морщинками лица и приветствовал издалека Иво, выкручивая руки.

Пастырь погрозил ему издалека, чтобы не проказничал, – но это не много помогало.

Хебда, который неустанно таскался по Кракову и за городом, и имел как бы потребность постоянно суетиться, когда не лежал крестом, был как можно лучше осведомлён, что делалось в городе, среди людей, в домах, не было для него тайн.

Часто он первый выбалтывал что-то, что другие замечали гораздо позже. Не было более страшного и быстрого глаза шпиона, чем у него – поэтому выпроваживали его от дверей быстрой милостыней, но он не везде её принимал, и где хотел досадить, оттуда его никакой силой отогнать было нельзя. Ударов, казалось, не чувствует; когда на него собак натравливали, он стоял, поворачивался к ним; самых разъярённых собак, уставив на них глаза, он держал, как на привязи, потом, когда кричал на них, за что его преследуют, отгонял их…

Убогие, увидев, что Иво смотрит на нищего, расступились, чтобы дать ему доступ к епископу; он подошёл, встал на колени, сложил руки и начал молиться перед ним.

Иво благословил его.

– А где твоя епанча, что я велел тебе дать? – спросил он.

– Где епанча! Разве я был достоин её? – шепеляво и быстро слюнявыми устами сказал Хебда. – Поехала в свет на лучших плечах, чем мои.

– Потому что ты всегда даёшь себя обдирать! – сказал епископ мягко. – Пойдём же со мной. Опадают с тебя лохмотья, светишь нагим телом… Пойдём…

Послушный Хебда медленно встал и, словно не знал о своей наготе, начал по очереди присматриваться то к ногам, то к рукам, то к плечам, и головой подтвердил слова епископа.

Иво тем временем раздавал гроши… а, исчерпав до дна кошелёк, который носил под облачением, кивнул Хебде: «Пойдём!»

Они вышли также в замковые ворота. Епископ снова шёл задумчивый. Переступили уже ворота, когда на дороге нищий подошёл к Иво. Рукой в воздухе он сделал такое движение, как няньки, когда показывают детям, что полетела птичка.

– Фрру! – воскликнул он. – Нет его! – и сказал тихо, указывая на север: – Далеко, далеко!

– Кто? Что? – спросил, останавливаясь, епископ.

– Милый Яшко! Яшко улетел! – добавил Хебда. – Я стоял у ворот до дня, или и дня тогда не было ещё, когда его отец отправил.

– Что ты говоришь? – грозно отозвался Иво. – Что тебе привиделось?

Хебда ударил себя рукой по глазам.

– У меня кошачьи глазки, – сказал он, – и лучше всего вижу ночью. – Хо! Хо! Я хорошо посмотрел, видел всё. Они обнялись со стариком у ворот, челядь коней держала. Привет кому-то через сына посылал. Эй! Эй! Отец святой, не нужно спать!

Сказав это, он закрыл уста и замолчал.

– Не лжёшь? – спросил Иво сурово.

– Святой отец, я проклятый грешник, лгу иногда людям на огорчение, себе – на жалкую радость, но как бы я мог лгать перед вами, что читаете во мне и вытащили бы из меня, если бы даже внутри правду скрыл? Говорю правду: знаются отец с сыном. Яшка послал отец! Не нужно спать!

– То, что сказал, – отозвался епископ серьёзно, – этого не говори людям, не носи по рынку!

– Но вам, отец святой, – сказал Хебда, наклоняясь к его ногам, – как мне не сказать? Я носил эту змею за пазухой, она кусала меня, я искал вас, только что нашёл.

Он кивнул головой.

– О, я, глупый человек, хуже скотины, святой отец, – говорил он дальше, – ничего не знаю, темным-темно, потом меня поражают великие яркости и вижу далеко! Далеко! Через людей и стены, и сквозь леса. В чём я виновен! Доля моя!

Епископ, выслушв его, начал креститься.

– Ежели в тебе нечистая сила гостит, – пусть выйдет из тебя! Молись, молись!

Хебда, сложив спокойно руки, громко начал читать «Отче наш», как бы в доказательство, что этой силы не имеет в себе. Перекрестился и остановился.

Вдруг он поднял голову, обратил её вверх, зажмурил глаза и стал смотреть в облака.

– Цыц! – сказал он. – Цыц! Вороны кричат, будет кровь…

Сам король воронов полки собирает на добычу.

Иво, перекрестившись ещё раз, медленным шагом пошёл к дому, Хебда его не оставлял. Как только заметил, что епископ отдаляется, поспешил за ним.

– Святой отец, – начал он снова, – тут каждый третий человек – предатель… иду я иногда по дороге, улице, смотрю… Тот, кто чистый, он светится, как факел, тот, кто предатель, он чёрный, как уголь, а сердце его в середине горит красным цветом. Считаю, считаю, не могу предателей сосчитать.

– Кого они должны предать? – послушно с состраданием спросил Иво.

– Разве я знаю? – сказал Хебда. – Это только Богу известно. Но предатели… Марек Воевода – предатель, Яшко – предатель, их приятели – чёрные, кони – чёрные… всё чёрное… Я порой вижу это, а порой не вижу ничего.

– Молись! – сказал епископ.

– Иногда молюсь, аж плачу кровью и плюю кровью, и стенаю кровью, – говорил Хебда, – а иногда мой рот зарастает, грудь сдавливается, сердце замерзает – и не могу…

С великим состраданием Иво, повернувшись к нему, шептал молитву, которую Хебда слушал, сложив руки. Шли снова дальше.

Но уже двор епископа был на виду, нищий, может, больше боясь людей у замковых ворот, начал отступать, и шёл за ним в некотором отдалении.

У ворот новая толпа нищих ждала возвращающегося пастыря, а, увидев его, весь этот сброд начал стонать и молиться, и петь самыми удивительными голосами, самыми нестройными. Служба хотела отогнать, но епископ дал знак… оставили их в покое.

Хебда несмело вошёл со своим проводником прямо в ворота, за порог, и вскоре вышел обратно, покрытый старой епанчой, которую, развесив широко на плечах, гордо надувшись, шёл так потешно, что стоны нищих перешли в смех.

Эти голоса словно сделали Хебду ещё более гордым, он поднял вверх голову и крикнул:

– Прочь с дороги, когда пан идёт! Голыши! Вон, стервецы смердящие… Я сегодня пан!

Он сам рассмеялся, посмотрел на епанчу и поплёлся, выкручивая палкой обороты.

Дома ждал брата Валигура, одетый сегодня совсем иначе, чем когда выехал из Белой Горы. На нём было длинное платье, обрамлённое мехом, блестящих ремень с мечом у пояса, колпак в руке и башмаки с острыми задранными вверх носами, какие в то время носили все около двора и в городе.

Глядящим на него издалека он невольно внушал уважение и какой-то страх. Кто бы о нём не знал, что был тем славным силачом, прочитал бы по его лицу, что муж был неустрашимый и большого сердца… Так же как перед святостью взора брата его, Иво, тревожились нечистые сердца, перед силой его чистого взгляда смущались более слабые люди.

Он также стоял среди собравшихся духовных и светских лиц, которые ожидали епископа, отдельно, сам к ним не спеша, а другие к нему – не осмеливаясь…

Иво, увидев его, скоро к нему приблизился с великой любовью. Он обнял его, указывая ему каморку, в которой привык молиться и принимать близких, а тем временем начал приветствовать своих гостей.

Мшщуй ждал его терпеливо… Аудиенция, однако же, не продолжалась слишком долго; Иво, сняв с плеч плащик, поспешил к брату.

– Я возвращаюсь из замка, нужно поклониться князю, – сказал он. – Он знает о тебе…

Мшщуй только ударил рукой по широкой груди.

– После этого – в дорогу, милый брат, – сказал епископ, – очень необходимо ясно видеть…

Он беспокойно прошёлся по каморке.

– Ты знаешь, – сказал он, – когда Бог милостив, тёмные дают свет, безумные дают разумные советы. По дороге я нашёл нищего, того несчастного Хебду. Он сказал мне, что своими глазами видел, как Марек отправил сына… Значит, замышляют предательство. Куда его послал? Ясная вещь, на тот двор, в котором он сам имел опеку, к Генриху. Туда нужно ехать и узнать правду.

– Ты не мог мне выбрать более отвратительного болота, чтобы погрузиться в него, чем эта лужа немчизны, – отпарировал горячо Валигура. – От самой мысли душа содрогается.

– Брат! Брат! Не богохульствуй, – сказал епископ. – Двор немецкий, это правда, но люди набожные, в их сердцах живёт Бог, святая женщина, её достойный муж…

– А всё-таки на Краков шёл! – сказал Мшщуй.

– Это ничего, грех его стёрся, – сказал живо епископ, – а верь мне, труднее из греха встать, чем остаться в добродетели… Самую дорогую овечку, что от отары отбилась и заблудилась, сам Христос берёт на плечи. Генрих дал обмануть себя уговорам Марка – людской порок, но он опомнился и исправился – это ангельская…

– Жена и он ведут немцев на Силезию… нашим там нельзя показывать носа, я своим языком не поговорю с ними, а скорее он у меня отсохнет, чем осквернит себя немецким.

– Брат! – воскликнул Иво. – Это грех.

Мшщуй замолчал и нахмурился.

– От этого не исправлюсь, – пробормотал он.

– С князем Генрихом поговоришь, с сыном его любимым, что то же имя носит, и с его польским двором, легко придёшь к согласию, а этой святой кающейся княгини, наверно, тебе не придётся увидеть, потому что она с мужем не живёт и в Тжебнице сидит…

Мшщуй молчал уже, не переча.

– Сделай охотную жертву, – прибавил Иво. – Сердце моё тревожится! Наяву и во сне вижу я подстерегающих этого доброго пана, который ничего не видит; когда что увидит, непомерно тревожится, а в душе чистый и с ангельским сердцем.

Пусть бы глаза мои не видели того, что сердце предчувствует! Мы делаем всё, что в человеческих силах, чтобы отвести от него несчастье.

– Ты, наверное, видишь больше меня, слепого, – ответил Мшщуй. – Я верю в эту опасность, которую разглядеть не могу. Поэтому, зачем же долго размышлять? Он пан, пусть созовёт нас, пусть соберёт рыцарство, пусть прикажет появиться брату, пусть призовёт силезцев, мы пойдём против той угрозы и раздавим её всмятку.

– Совет солдатский, – сказал епископ, – но смотри.

Конрад Мазовецкий не пойдёт, потому что ему сил не хватит для обороны от пруссаков, силезцы не захотят – одних нас мало… Не войском, а величием разбить их нужно, страхом!

Испугаются, когда увидят, что мы бдительны, – мы смешаем их ряды. Наконец Лешек, как отец его, не достанет оружия, пока не будет позван явным выступлением. Он – сильный рыцарь, но гнушается проливать кровь. Будет война необходимостью, – вздохнул епископ, – пойдём во Имя Божье. Ты нас должен научить, неизбежна ли она. Езжай и возвращайся!

Из поднятой груди Мшщуя вырвался тяжкий вздох.

– Я послушен тебе, – сказал он, – но взаправду, худшего посла ты выбрать не мог.

– Ты ошибаешься, – мягко ответил епископ. – Они тебе противны? Легче разглядишь в них предательство, ежели есть, потому что тебя не обманут.

– Они! Меня! – выкрикнул воевода. – Даже та их немецкая святость, которую ты уважаешь, не вынудит меня любить их.

Шорох в первой комнате прервал разговор. Епископ обратил голову к двери, быстро подошёл к брату, начал его разоружать сердечными словами, среди которых постоянно повторялось: езжай.

Сломленный этой настойчивостью Валигура не смел уже сопротивляться.

Они троекратно обнялись.

Мшщуй посмотрел на дверь, за которой снова стоял весь отряд ожидающих, и выскользнул маленьким боковым выходом из комнаты.

IX

На дороге из Кракова во Вроцлав, в густом лесу, в вечернюю пору, разносились женские крики и мужские голоса, запальчивые и пылкие… Среди них слышен был лязг оружия, точно уже дошло до боя, и ржание коней, и глухой топот.

Среди вечерней тишины и спокойствия леса этот шум распространялся и шёл далеко… так, что следующий на значительном расстоянии мужской кортеж его услышал.

Он состоял из более чем двадцати всадников, хорошо воворужённых и богато одетых людей. Во главе его на тяжёлом и сильном коне сивой масти ехал муж огромного роста, под тяжестью которого конь, казалось, сгибается. Когда крик дошёл до его ушей, брови его страшно стянулись, он весь соддрогнулся, рука невольно потянулась за оружием, висящим сбоку. Мгновение он слушал, затем, не оглядываясь на отряд, который за ним тянулся, не дав людям никакого знака, пришпорил коня, который с раздутыми ноздрями бросился в галоп и как молния помчался в сторону, из которой слышались крики.

Кортеж, сопровождающий его, в начале не знал, что ему делать, немного приостановился, но кони, более разумные, чем люди, начали рваться за сивым, удержать их было невозможно, и бездумно все бросились за своим вождём. В рядах произошло замешательство; те, что стояли с тыла и имели более смелых коней, выскочили вперёд, другие остались в тылу, один упал с конём, другой зацепился о дерево, аж всадник слетел с седла – остальные мчались за паном, по дороге вынимая мечи.

Когда тот гигант на сивом коне доехал до места, откуда до него доносились крики, он увидел стиснутую кучку рыцарских людей, а среди них нескольких женщин на конях, на которых напала какая-то группа полупеших разбойников, плохо вооружённая, оборванная, но более многочисленная, чем та, на которую нападали.

Были это лесные негодяи, каких полно шлялось по дорогам, поджидающих купцов и путников. Рыцарская горсть людей храбро защищалась, но разбойники также смело наступали, хватая коней за узду и палками колотя по доспехам…

Женщины, стоящие в центре, кричали.

Среди этой запальчивой борьбы разбойники не услышали, когда муж на сивом коне вдруг напал на них, и первому, который ему подвернулся, он так размозжил голову, что он упал, не вздоругнув, кровь только брызнула во все стороны.

Прежде чем нападающие заметили, что против них прибыла подмога, тот силач уже двоих из них уложил насмерть, а третьего его конь схватил за спину зубами. Тут же подбежал весь кортеж с обнажёнными мечами и криком, так что негодяи, заметив преобладающую силу, думали только, как избежать мести. Замешательство стало ужасным, потому что с двух сторон окружённые убийцы уже яростно защищали свою жизнь. Падали как подкошенные, обливаясь кровью, и вскоре земля вокруг была устлана трупами и ранеными и едва кто-нибудь из нападающих ускользнул живым.

Горстка рыцарей, среди которой находились две женщины, опасностью и боем приведённая в какое-то безумие и ярость, не могла ещё сдержать себя, и издевалась над ранеными и трупами. Муж на сивом коне, который прибежал на помощь, был Мшщуй Валигура. Тот, давно уже вытерев свой окровавленный меч о полу плаща, спрятал его в ножны, и стоял над трупами с физиономией победителя, который не много ценит совершённое дело и считает его делом повседневным.

Его лицо было снова спокойное, серьёзное, и хоть возраст отнял у него красоту молодости, имело ещё какой-то блеск жизни, который её заменял.

К нему и его товарищам направились теперь речи и глаза тех, которых Мшщуй спас от смерти и грабежа.

Но Валигура, заслышав рыцарей, говорящих на ненавистном ему немецком языке, стоял немой, холодный, как бы не слышал ничего.

Две женщины, которые стонали посередине, также начали благословлять его и благодарить. Одна из них, старшая, была вся одета в чёрное, тёмную вуаль, толстый шерстяной плащ и выглядела как монахиня. Её бледное лицо, пожелтевшая кожа, словно тех цветов, которые не видят солнца, говорила, что она, должно быть, долго сидела в замкнутом пространстве, среди стен.

Черты лица, хоть увядшие, имели выражение, какое даёт великое возгорание духа. Блестел он в её больших чёрных глазах, умных, которые велят уважать, в узких и сжатых, как бы силой воли, устах, в своде висков, которые лёгкие морщинки вспахали мыслями.

Страх ещё усугубил характер этого лица, из которого близость мученичества и смерти изъяли какой-то религиозный восторг. Теперь, точно выходя из сна, она тёрла белые похудевшие ладони, бледный лоб… смотрела вокруг – и её удивлённый взор задержался на величественном силуэте молчаливого Валигуры, который ждал, равнодушный, пока его свита расправится с ранеными негодяями.

Другая из женщин была гораздо младше, но уже начинала отцветать после первой весны; она имела личико деликатных черт, великой, восхитительной красоты, совсем отличной от распространённых на севере. Её чёрные впалые глаза, немного окружённые коричневой тенью, заслоняли веки с длинными чёрными ресницами, над ними сильно очерченные брови были также очень чёрными. Кожа лица немного смуглая, маленькие грустные губы, дивно правильный овал лица – делали её благородно и ангельски красивой. Так же ничего страстного, земного не портило гармонии этих спокойных линий, которые даже страх не смог скривить и сломать; придал им только ещё больше восхитительного выражения недоли.

Та младшая пани была одета в серое, хотя также имела чёрный плащ, и её более старательный наряд больше напоминал одежду светской женщины княжеского двора. Несколько золотых пряжек и цепочек видно было на её груди и руках…

Валигура, который в неё внимательно всматривался, потому что эти черты напоминали ему женщину, которую он видел в молодости, когда с братом был в Париже на учёбе, почувствовал, может, что эти воспоминания или какое-то милосердие притягивает его к ней. Этому способствовало то, что среди той группы она одна, ему казалось, не была немкой.

Со странным чувством он начал её разглядывать… скучал по дочкам, может, по женскому обществу, чего ему давно для сломанной жизни не хватало. Эта женщина пробуждала в нём какие-то застывшие чувства.

И она также с великой заинтересованностью смотрела на серьёзного мужа, который на все благодарности и поклоны немцев едва отвечал презрительным кивком головы. Думая из этого, что и её не поймёт, женщина, остыв немного, достала из-под плаща белую ручку и движением её начала благодарить спасителя, прикладывая её к сердцу. Её бледные губы улыбнулись так благодарно и грустно, что Мшщуй почувствовал сильное сострадание к ней. А когда увидел, что в эти минуты силы её оставляют, и, казалось, что она съедет с седла на землю, потому что лицо заволоклось трупной бледностью, он соскочил сам с сивого, чтобы её подхватить, и, не давая ей упасть, положил медленно на землю.

Это случилось в мгновение ока, а Мшщуй сам не знал, как сорвался с коня и подбежал к ней, когда она уже склонилась на шею коня.

Увидев это, старшая женщина, чрезмерно испуганная не столько обмороком спутницы, как помощью, которая казалась ей опасной, как можно скорей спешилась, устремляясь также к бессознательной подруге.

Из бутылочки, которая была у пояса в торбе, встав на колени, она начала натирать ей виски какой-то жидкостью.

Мшщуй, который отступил на шаг, услышал её голос, когда бессознательная открыла глаза и обратилась к ней, но не по-немецки. В этой речи слышался знакомый ему раньше звук южных языков Италии и Галлии – хотя испорченный немецким акцентом.

Он очень тому обрадовался, что на первый взгляд не ошибся, и что женщина, которая в нём пробуждала сострадание, не принадлежала к ненавистному племени.

Хоть в течение долгих лет Валигура тех языков, некогда хорошо ему известных, не использовал, пришли они теперь вдруг ему на память, словно из какого-то укрытия, вставая целыми и нетронутыми. Посему он мог без греха поговорить.

На том же языке юга сказал он старшей женщине, что несколько капель вина не повредили бы ослабленным тревогой. Говоря это, он подал ей фляжку и кубок, которые имел с собой, потому что ему их епископ велел взять в дорогу.

Услышав звук это речи, женщина, которая постепенно открыла глаза, подняла немного голову и свои прекрасные чёрные глаза с удивлением, смешанным с радостью, обратила к Мшщую. Повторно её маленькие губы прояснила грустная полуулыбка, и она шепнула голосом, в котором чувствовалась какая-то возвращающаяся надежда.

– Кто вы, что знаете эту речь? И вы тут чужой?

Мшщуя пронзил голос почти детский, сладкий, ласковый.

– Нет, я местный землевладелец, – сказал он, – но в молодости бывал в свете – и что-то в моей памяти осталось! – сказал он.

Когда он говорил, старшая женщина с любопытством уставила на него глаза – в них отразилось какое-то беспокойство. Она проговорила что-то по-немецки, Мшщуй нахмурился и покачал головой, дав ей остро понять, что этой речи слышать не хочет.

– Откуда вы здесь? – спросил он девушку, встающую с земли с помощью старшей женщины.

Не давая ей ответить, старшая проговорила ломаным языком:

– Мы ехали к княгине Ядвиге во Вроцлав, вы, благородный господин, спасли нас, если не от смерти, то от большой опасности. Наша княгиня будет вам благодарна. Хотите нам поведать о себе, чтобы мы знали, кому обязаны такой великой благодарностью?

– А! – ответил Мшщуй, глядя на младшую, которая слушала его с великой заинтересованностью. – Это пустяки…

Не трудно было этих негодяев прогнать. Благодарностью вы обязаны Провидению, которое меня сюда вовремя привело.

Я также еду во Вроцлав, а так как в наших лесах и дорогах нет уверенности, буду для безопасности сопровождать вас вдалеке.

– Пусть вас Бог за это вознаградит! – воскликнула старшая, складывая руки. – Молиться за вас будем!

Когда это происходило, люди Валигуры уже вместе с немцами собрались в дорогу, не заботясь о трупах, которые разбросали прочь. Раненых не было смысла брать и немцы хотели их добить, когда Валигура вопреки им не допустил этой жестокости, приказав своим людям привязать их к деревьям.

Не большое это было милосердие, потому что они они могли ожидать, что сбежавшие товарищи скоро придут на помощь, а от ран и голода они могли умереть в мучениях, но милосердия также не стоили…

Немцы, бормоча, пообдерали их ещё от всего, что им на что-нибудь могло пригодиться. Поскольку достаточно времени ушло на бой и на приготовление к дальнейшему путешествию за ним, потому что многие сёдла, одежда и оружие нуждались в починке, а некоторые из немцев были ранены, уже под сумерки все двинулись в поисках ночлега.

Впереди шла кучка немцев, за ними ехали две женщины, потом Мшщуй и весь его кортеж в небольшом отдалении от пана. Поэтому Валигура в дороге мог разговаривать со спутницами, но когда начал их спрашивать, младшая обернулась к нему, поглядела на него и, казалось ему, словно хотела дать понять, что при старшей, хотя бы желала рассказать, боится. Мшщуй изумился этому, догадываясь, что младшая, может, не очень охотно хотела на двор княгини Ядвиги. Её лицо и теперь вовсе не показывало особенной радости. Взоры, которые она бросала на спутницу, были боязливые и украдкой.

Поэтому Мшщуй перестал расспрашивать, а вскоре услышал, как старшая из спутниц начала вполголоса полупесней читать молитву, которой младшая вторила тише.

Вечер становился всё более тёмным, небо покрылось густыми тучами, лес по-прежнему окружал дорогу, вьющуюся по нему, то густой и высокий, то поредевший, но всегда достигающий далёкой глубины, так что полей и лугов почти не было. Иногда появлялся немного лысый пригорок, но и на нём лежали поваленные ветром стволы и торчали новые отростки.

Ни постоялого двора, который обещали немцы, ни деревни, ни хаты видно не было.

Мшщуй, по правде говоря, имел дорожный шатёрик, а мог и в шалаше отдохнуть, но вроцлавяне из-за еды и коней ночью ехали в постоялый двор, а Валигура не хотел оставлять спасённых. Темнота спешить не давала, ехали все в глухом молчании, которое прерывало только бормотание молитв, бряцание оружия и снаряжение коней. Время казалось долгим.

Уже могла быть полночь, когда наконец немцы сказали, что заметили свет, постоялый двор стоял в небольшом отдалении. Лес поредел…

Свет был виден не из дома, но из лагерей, которые вокруг него разложили путники. Стоял на ночлеге у постоялого двора какой-то купеческий караван с возами и разные путники, каждый со своим двором, запалив маленькие костры. Как только вдалеке послышался топот приближающихся коней, в спящих уже лагерях вскочила стража, костры зажглись ясней… даже спящие вставали из страха какого-то ночного нападения.

Затем вокруг раздались пароли и вопросы – и Валигура с ужасом убедился, что все путники были немцами. Пересекались вопросы и ответы, после которых начали успокаиваться.

Немец сразу побежал в постоялый двор искать приюта для женщин, готовый даже повыбрасывать тех, что его заняли; но ни для кого там места не было, потому что, кроме сарая и жалкой мазанки при ней, в которой торговали пивом, ничего не нашли.

В сарае стояло несколько коней… Поэтому для двоих путешественниц, которые, как стояли, в плащах, решили отдохнуть на земле, постелили сукна и ковры, положили их по кругу, а неподалёку Мшщуй со своими людьми начал располагаться. Сам уже не желая навязываться женщинам, через каморника послал им свой шатёр, чтобы заслонил их немного от холода; не нуждался в нём сам, потому что ко всему был привыкшим. Для старой немки он не сделал бы этого подарка, но жаль ему было черноокой, грустной итальянки или француженки.

Ночь была беспокойная, и только более уставшие могли заснуть среди коней, которые отрывались, бросались, и людей, что на них кричали, прохаживающихся среди стражи, дыма, который ветер гнал от костров, то гаснущих, то деревом поддерживаемых до дня, и ветра, который начал дуть после полуночи. Из каждой кучки кто-то должен был бдить, потому что ближе к рассвету путники начали суетиться, а те могли своих и чужих взять в дорогу с собой.

Ссоры и шум, поднятые с рассветом, не прекращались уже до утра. Осенний день обещал быть хмурым и мрачным. Он начался с молитв под шатрами, с которыми эти женщины сели на лошадь. Младшая обернулась, словно ища глазами Мшщуя; когда его заметила, снова быстро приблизилась к старшей спутнице. В дороге она показывала ей и некоторое уважение, и в то же время превосходство над ней, потому что старшая выдавала приказы, обращалась к людям и призывала их к себе, не спрашивая ни о чём молчаливую младшую.

Та ехала с опущенной головой, равнодушная ко всему. Приближение к цели путешествия не только, казалось, не радует её, но Мшщуй вполне мог думать, что всё больше беспокоило.

Около полудня они попали в небольшое поселение, при котором стоял деревянный костёльчик, а так как коням было необходимо там попастись, старшая пожелала пойти и помолиться. Мшщуй, плохо слыша издалека, догадался, что младшая, отговариваясь усталостью, хотела остаться на отдых. Оставлять там её одну та не очень хотела, и после долгих перешептываний и уговоров она направилась к костёлу.

Валигура, который расположился с людьми немного дальше, после её ухода, ведомый любопытством, которому не хотел сопротивляться, приблизился не спеша к месту, где младшая путешественница, притулившись к сену, села под крышей. Она сразу его заметила, а так как вовсе не хотела его избегать, Мшщуй приблизился смелее.

Немцы сбоку готовили себе еду – поэтому он мог начать разговор, и сказал, что ночь была без отдыха… и, наверное, им срочно надо было доехать до Вроцлава.

– А! Милый господин, – сказала мягким голосом печальная женщина, – давно желаю отдыха, но разве я знаю, какой меня там ждёт!! Я, как видите, из далёкого чужого края – тут мне всё чужое и страшное. Иной обычай, небо и люди…

– А что вас сюда загнало? – спросил сострадательно Мшщуй.

– Сиротство моё, – сказала женщина. – Я не имела ни отца, ни матери, потому что та умерла в детстве, а отец погиб в одном из крестовых походов. Воспитала меня из милосердия сестра той княгини, которая теперь из памяти к королеве Агнессы из Мерана пожелала взять меня к себе. Меня зовут Бьянка, пожалейте меня благородный муж.

Говоря это, она быстро вытерла слёзы.

– Говорят о княгине Ядвиге, что она сострадательна, добра и набожна, – сказал Мшщуй, утешая сироту.

– Набожная, очень набожная и святая, и сострадательная к бедным, но к себе жестока и безжалостна ради тех, которых любит, потому что одно только счастье знает для себя и для них – в мученичестве!! Меня, сироту, при той пани ждёт монастырь и могильная жизнь… а я – а меня Бог для неё не создал!

Она докончила слезливо и тихо.

Мшщуй почувствовал себя взволнованным. Эти признания, такие внезапные и искренние, доказывали великий страх и отвращение, какие испытывала сирота при одной мысли погребения её в монастыре.

– Всё-таки силой вас не будет принуждать к жизни, которой не хотите, – произнёс он.

– А что же я предприму? Куда денусь, если заслужу гнев и немилость моей единственной опекунши? – говорила Бьянка. – Вы, может быть, слышали о несчастной судьбе той, что меня воспитывала… была королевой и стала изгнанницей.

Умерла от горьких слёз, которые должна была глотать… У меня был угол при ней, потом я осталась без опеки. Набожная княгиня Ядвига послала за мной… нескоро нашли меня, у новой семьи, которой я сужила на дворе, и где у меня была тяжёлая жизнь. Мне казалось это спасением…

Сестра Анна, полумонашка, которую прислали за мной, столько мне по дороге наговорила о княгине, что в меня вселилась тревога. А там, где я жила, хоть у меня не раз горько текли часы, немного было свободы, воздуха и, хоть чужого, веселья, а там! Там! Среди этих стен… при этой суровой даме…

Бьянка, плача, живо говорила, и, сама упиваясь этими жалобами, показывала всё больше тревоги и беспокойства.

Поглядывала на Мшщуя, как бы умоляя его о милосердии и опеке. На Валигуру это повествование, прерываемое слезами, производило сильное впечатление, которому он сам в душе удивлялся. На протяжении долгих лет со смерти жены он практически не видел женщин, за исключением своих детей.

Двор состоял из простых крестьяночек…

Красота этой сироты, её грусть, опасения, судьба, которая её ждала, начинали делать его как бы новым человеком. Забыл, за чем ехал, кем был… Возраста своего не помнил, его сердце резко волновалось.

Однако каким-то стыдом и разумом он воздержался от того, что сновало по его голове.

– Я уже в Кракове наслышался, – сказал он, – о великой набожности княгини Ядвиги… все её, однако, выдают святой, набожной и милосердной. Не тревожьтесь так.

– Но сестра Анна, что со мной едет, знает её лучше всех, потому что на её дворе и при ней целый век пробыла. По ней я вижу, что меня ждёт. На протяжении всей дороги она готовила меня к тому монастырскому счастью, которого боюсь. Княгиня Ядвига ходит во власянице, опоясывается железным пояском, босая зимой проводит ночи в молитве. Кровавую плётку целует… а для Бога отказалась от мужа и детей.

Буду ли я иметь силы пойти по её следу?

У меня в ушах и сердце звучат ещё песенки юга, я помню счастливые дни детства, когда Агнесса была королевой, а я её ребёнком, раньше, чем заимела своих детей. Не раз король Филипп Август качал меня на коленях – тот великий силач, рыцарь, который столько для моей приёмной матери вытерпел.

Бьянка плакала, задумчивый Мшщуй стоял и смотрел.

– Хоть бы человек хотел, – отозвался он тихо, – как тут помочь вам. Вы во власти вашей опекунши.

– Я сирота! – повторила тихо Бьянка, поглядывая на Валигуру, как утопающий на доску, которая могла бы помочь ему спастись.

Со всей горячностью ребёнка юга она вызывала старого рыцаря на помощь. Тревога делала её смелой, дерзкой.

Не говоря ничего, она, казалось, умоляет глазами.

– Возьми меня и делай что хочешь со мной, а спаси от неволи.

Валигура поглядел к костёлу, не возвращалась ли старшая, но её не было видно. Стоял, поэтому, не зная, что сказать, как утешить, а сострадание его охватывало всё более сильное.

– Сестра Анна, как и её пани, – говорила тихо Бьянка, – святая женщина. Живёт только в Боге. Когда я хотела ей пожаловаться в моей тоске, она мне рисовала будущее за могилой. Отворяла мне могилу, чтобы я в ней искала забвения – а я ещё надеялась и желала жизни… лучшей, чем ту, которую знала. Я дрожу и боюсь могилы…

– Не может это быть, – начал взволнованный Мшщуй, – чтобы не дали вам времени подумать, и когда попросите, чтобы вас на свете не оставляли… На дворе много молодых князей-рыцарей, которые наверняка вас охотно захотят защитить.

Бьянка недоверчиво покачала головой и поглядела на Мшщуя.

– Когда вы в лесу пришли нам на помощь, – сказала она, – знаете, что мне показалось? Что это Бог вас посылает, чтобы меня из их рук вырвали! Ещё теперь думаю, что вы моим опекуном должны быть.

Валигура ужаснулся как поражённый этими словами.

– Но я старый, – ответил он, – у меня две взрослые дочери… Что вам от меня?

– Дочкам вашим служить буду! О! Самые тяжёлые выполнять услуги… лишь бы не быть запертой в тюрьме.

Валигура опустил очи долу.

– Если бы я хотел, – промурчал он, – как же могу вас взять с этого двора? Силой? Тогда мне не дадут, потому что они сильнее.

– Всё-таки вы рыцарь? – отпарировала Бьянка живо. – Вы знаете рыцарский закон, что прийти на помощь более слабому, – долг. А кто может быть более бедный и слабый, чем я?

Она вытянула к нему две белые руки, Мшщуй стоял как вкопанный; он как раз заметил, что к нему с любопытством присматривались немцы, потому что, наверно, не понимали его разговора с Бьянкой, он возбуждал в них, однако, интерес – были как-то неспокойны. Также из костёла он видел выходящую в чёрном плаще сестру Анну. Поэтому за весь ответ он сказал коротко:

– Сестра Анна возвращается, во Вроцлаве постараюсь увидиться с вами и говорить с вами. Получится что-нибудь сделать, сделаю охотно, потому что мне вас очень жаль! Очень жаль…

Бьянка, не обращая внимания на своего стража, в знак благодарности приложила к груди обе руки.

Валигура быстро удалился.

Немцы, заметив, что Анна возвращающается, встали с земли, один из них пошёл ей навстречу.

– Милостивая госпожа, – сказал он, – ваша спутница имела какой-то долгий разговор с карковянином… разговаривали очень живо.

Лицо немца скривилось.

– Не дастся она вам в монастырь! – прибавил он. – У неё, по-видимому, что-то иное в голове!

Сестра Анна нахмурилась и дала знак рукой говорившему, чтобы перестал. Он замолчал, послушный. Она ускорила шаги и изучающими глазами бросила взгляд на свою заплаканную спутницу.

– Я видела издалека, – сказала она сурово, – что вас тут этот старик развлекал. Не пристало вам так с мужчинами обходиться, так как они все, и старые даже, злостные соблазнители. Почему его не отправили?

– Потому что он спрашивал меня о моей жизни, а имеет на это право, когда нам её спас, – отозвалась Бьянка голосом немного более смелым. – Что же в том плохого?

– Это нехорошо! Лучше бы молилась! – начала сухо сестра Анна. – Вы должны готовиться к тому счастью, что вас ждёт, а не может быть большего, когда святая пани хочет вас сделать соучастницей своей святости и своего счастья. Нужно забыть о прошлом и легкомыслии.

Сестра Анна вздохнула.

– Видно, что я недостойна Божьей милости и сердца вашего убедить не умею, – сказала она, – раз так долго общаясь с вами, не смогла вдохновить вас лучшим духом. Но чего я не смогла сделать месяцами, святая пани сделает одним взглядом, одним словом. То, что вас сегодня тревожит, покажется счастьем.

Бьянка замолчала, коней готовили для дальнейшего путешествия…

С той минуты уже сестра Анна, возымев какое-то подозрение, ни на шаг не отходила от Бьянки, казалось, не видит и не хочет знать Мшщуя, который по-прежнему ехал за ними.

Несмотря на эту бдительность старшей спутницы, сирота всегда находила какой-нибудь способ напомнить о себе старику, поглядеть на него украдкой, бросить ему улыбку, дать знак. Чем больше приближались к Вроцлаву, тем тревожней становилось бедной изганнице. Мшщуй также теперь меньше размышлял о своём приключении и о ней, потому что для него приближалось тяжёлое время появления на том дворе, к которому, может быть, из всех тогдашних двором имел самое большое отвращение.

Туда, в Силезию, текли эти ненавистные немцы, новые поселения которых встречали по дороге, не желающие знать ни пана, ни местного права, носящие с собой свой обычай, язык и привилегии, которые их остальной части страны делали чужими. Мшщуй вёз письма от епископа Иво, являющиеся причиной путешествия. Одно из них он должен был отдать Генриху Старому, мужу княгини Ядвиги, другое – его сыну, молодому князю, который там больше правил, чем отец, ведущий жизнь, полностью отданную благочестию, почти монашескую.

Появиться перед теми, о которых знал, что были наполовину немцами, среди двора, состоявшего почти из одних приезжих: швабов, саксонцев, тюрингов, – было для Валигуры мучением. Обещал также себе как можно быстрей отделаться от посольства и как можно скорей вернуться.

На расстоянии половины дня от Вроцлава на новом ночлеге вдалеке он увидел Бьянку с покрасневшими глазами, явно плачущую, которую сестра слишком настойчиво утешала. Он не мог удержаться, чтобы к ним не приблизиться.

Старшая, видя, что он подходит, и не желая, может, чтобы он спрашивал Бьянку, сама поспешила объяснить причину слёз.

– Бедное дитя! – сказала она. – Непомерно тревожится тем, как предстанет перед величием нашей богобоязненной пани. Не удивительно! Кто бы не встревожился, глядя на этот облик, благословенный добровольным страданием! Во Вроцлаве мы только одну ночь, может, пробудем, потому что имеем приказы ехать прямо в Тжебницу, где пребывает благочестивая пани. Я бы туда с радостью на крыльях влетела…

Валигура слушал, не отвечая.

– Пани княгине я скажу, что вы нас спасли от рук разбойников, вздохнёт по вам, а её вздох, наверное, у Бога значит больше, чем молитва любого ксендза!

Мшщуй поклонился.

– Тжебница не убежит, – сказал он – а отдых был бы вам нужен.

– Это вы так по-вашему, по-мирски думаете, – отпарировала сестра Анна, – а где же на сей земле отдых от проблем? Разве нам, что спешим к небу, годится отдыхать? Жалко, бедно и недостойно нежить тело и угождать ему!

Когда сестра Анна говорила это с настоящим вдохновением и религиозным рвением, её суровое и неприятное лицо принимало выражение такой благодати, такого воодушевления, набожности, что даже Мшщуй, холодный и предубеждённый, почувствовал к ней какое-то тревожное уважение.

Сестра Анна подняла кверху руки.

– Тжебница! Это небо, это дверка рая! – добавила она. – Там только жить, в этом порту спасения… до которого не достают бурные волны жизни…

И улыбка счастья нарисовалась на её бледных устах.

Бьянка глядела на неё с какой-то тревогой. И Валигура видел, как она вся вздрогнула от страха и побледнела.

– Спешим! – прибавила сестра Анна, оборачиваясь к спутнице. – Святая пани, мысль которой шла с нами в пути, видит уже нас пророческим оком, чувствует, что мы к ней приближаемся!

Она дала знак немцам… и привели коней. Ещё раз сирота бросила умоляющий взгляд на Мшщуя, который ответил ей кивком головы. Приближение к городу вынуждало его немного отстать, чтобы приготовиться к въезду. Не хотел делать стыда тому, от которого прибывал.

Том II

I

Выезжая из Кракова, Яшко, сын Воеводы, думал направиться к Одоничу и Святополку, который был его родственником, надеясь найти у них не только опеку, но возможность отомстить Лешеку.

Был это человек пылкий, резкий, натура дикая, разнузданная солдатской жизнью, раздражённая примирением, унижением доведённая до ярости, наконец, обезумевшая от бездеятельности. Он ехал, не желая ничего, только мести; отдать жизнь ему ничего не стоило, лишь бы врага раздавить и испить месть досыта.

До Поморья было далеко, уже на первом ночлеге в лесу, не в состоянии спать, грызя ногти и пальцы, как зверь, который, не в состоянии найти добычу, кусает и царапает сам себя, Яшко начал перебирать способы, какими мог бы скорее достигнуть цели. Ему приходили разные мысли, одна от другой более дикая.

Святополка было ему слишком мало, Одонича не хватит; хотел снова насадить Генриха на Лешека, мечтал, что Конрада Мазовецкого можно будет привлечь.

До Кракова доходили уже новости, что Конрад, прижатый пруссаками, выкрикивал, что брат отделался от него тем, что с носа упало, что дал ему худшую часть, которую защитить было трудно, нельзя было спокойно усидеть на ней ни дня, ни часа.

Лешека упрекали и за тот раздел владений, который он учинил, как говорил, «от братского сердца и набожности», а одарённый брат жаловался на него уже и угрожал.

Яшко надеялся этим воспользоваться. Явно показываться ему во дворах, как тот Якса, наказанный за предательство, было опасно; решил, поэтому, взять имя Будзивоя, не отрицая, что принадлежал к Яксам-Грифам. Не спрашивали в то время так тщательно происхождение и связи, а имена принимали кто как хотел.

Зная разные земли, в которых раньше бывал с войском, Яшко мог прикинуться землевладельцем одной из них, в соответствии с желанием. Как рыцарь, он искал княжеской службы. В таких в то время нуждались все. Имел с собой коня и людей, хорошо вооружённых, и таких же безумцев, как был сам.

Это была поистине натура вояки-грабителя, которому никогда усадьба не была по вкусу, хата не улыбалась, семья казалась не радостью, а бременем. Не женился также Яшко, хотя за женщинами и девушками летал неустанно. В кости играть, песни петь, много пить и по любому слову за меч хвататься, рисоваться на коне, с копьём, подвергать жизнь опасности из-за пустяков – было для него самой большой забавой.

В скитаниях по стране, пока под своим началом имел больше людей, Яшко страшен был для кмета и всякого жителя.

Не спрашивал он точно, на каком праве сидел: на польском, на немецком, на духовном, был ли приписанный и безвольный, кмет или поселенец; каждого вынуждал быть проводником, оставался у них на ночлег, на бесплатное гостеприимство с конями. Иногда даже забирали в дорогу со двора что могло пригодиться.

Он чист был в совести, потому что ему казалось рыцарским правом показать силу и делать, что хочется. Имел споры и с пробощами в деревнях, и с монахами, в городах с войтами, но везде выбирался… и безнаказанно это проходило.

Эту старую привычку он теперь не очень мог использовать, во-первых, потому что людей имел не много, потом, что боялся слишком обращать на себя внимания.

Поэтому, передвигаясь тише, он не ехал большим трактом, а маленькими дорожками, свободно используя которые, не делал такого большого шума.

Ему немного было жаль Краков, в котором, хотя скрывался, знали в нём сына Воеводы, и жилось хорошо. Подобрав себе безумцев, как сам, по ночам Яшко скакал, а днём спал.

Бездельничал, лежал в поле… теперь хотел этим возместить.

По дороге он решил сначала наведаться во Вроцлав, дабы узнать, что там делалось, и хоть бы Святополку и Одоничу завезти информацию.

Предшествовал он там Валигуре, но в замок к князьям и на двор епископа не заехал, остановился в постоялом дворе, согласно старой привычке, у человека, который был многим обязан Яксам и держал их сторону. Звали его Сулентой. Человек был равнодушный, торговал сукнами и разными тканями, одну лавку имея в Кракове, другую во Вроцлаве. Сам он с женой и сыном сидел тут, получая товар из Германии, который потом частями посылал в Краков.

Торговал он, может, и чем-нибудь ещё, но этого не выдавал, имел много таин – замкнутый в себе, молчаливый, холодный, покорный, имел он то в натуре, что, когда другие большими делались, он охотней маленьким был рад показаться.

Был он также невзрачный, рябоватый, неприметного лица, с редкой бородкой, а одевался в кожушек, подпоясанный ремнём и кожаным поясом, так что его можно было принять за любого погонщика стада. И дом его за городом был на глаз жалким, только огорождение имел крепкое и высокое. Говорили о его богатствах, от чего он отказывался. Будучи со всеми в согласии, кланялся Сулента каждому, лишь бы его оставили в покое. Двое его сыновей уже совсем иначе одевались и вели себя, чувствуя грош в калете, что гневало отца. Зато он и жена его Богна хотели казаться как можно более бедными.

В Кракове Сулента был под опекой Воеводы, который через него раньше посылал разные тайные письма и знаки; не удивительно, что Яшко в дороге подумал о нём и направился прямиком к его дому, который легко было найти.

Старый купец так давно не видел Яшка (а мало его и перед этим знал), что, когда тот прибыл к воротам, вовсе не узнал воеводинского сына. Но достаточно было слова, чтобы ему отворились двери. Сулента знал громкую историю Яшка, слышал о нём, он пробуждал в нём страх. Гость был неприятный, но от него нельзя было отделаться. Мало того, с солдатом, привыкшим к злым выходкам, лишь бы чем обойтись невозможно… гостеприимство нужно было грошом и спокойствием оплатить. Когда Яшка был навеселе, ясная вещь, не обходился без музыки, без шута, без весёлых девушек и черни, что бы ему аплодировала. Шутов в то время держали все паны, короли и князья, шут был незаменимым урядником на дворе, приправой на каждом пиру. У более достойных и весёлых, часто в их цвете и на панской еде, на новогодних подарках и пожертвованиях, которые им давали за выдуманные шутки, бывало их несколько. Тогда, друг дружку задирая, выдумывая и нанося удары, они предивно забавляли достойных гостей.

В больших городах мещане, хоть не держали тех придворных дармоедов, было их всегда несколько готовых по приказу, потому что уже более или менее богатая свадьба и крестины так же не обходились без шута, как у народа похороны без плакальщиц.

Вроцлав также имел в то время двух таких весельчаков для бедного населения: городского бедняка, которого звали Трусей, и немца, горбатого карла по прозвищу Либхен.

Того вечера, когда прибыл Яшко, довольно уставший от дороги, во Вроцлав, Сулента, желая его принять как следует, дал много мёда и пива, еды для него и челяди в изобилии, и даже Труся привёл. Только музыки не было, потому что и женщин для танца не хватало.

Старая Богна вовсе не показывалась, опасаясь безумного воеводича. Сулента стоял сбоку, чтобы обеспечить тем, что было нужно. Немногочисленное общество состояло из Яшка, который заранее хорошо выпил, и из двух его приближённых, в недостатке других допущенных к жбану, чтобы паныч один не скучал.

Если хоть что-нибудь хотел добыть Яшко от Суленты, – было невозможно открыть ему рот.

Помурликивал: «Да», «Нет», головой покачивал в разных направлениях, но на более щепетильные вопросы ответа не давал. Это было скучно для Яшка, но так как его хорошо приняли, он терпеливо сносил молчание старого купца.

На Труси основывалось всё развлечение. Труся, силезец, убогий, бездомный, худой человек невесёлого лица, вечно голодный и жаждущий, хоть занимал должность шута, скорей бы пробудил плач, чем смех. Болтал глупые шутки, как по принуждению, сам не смеясь, может, не думал о том, что говорил, и что повторял по сто раз их там, куда его звали.

С длинным лицом, вытянутым, в заштопанной одежде, Труся едва ли не имел вид нищего. Два каморника Яшки дразнили и зацепляли его, он им как мог отвечал…

– А на дворе ты бываешь? – спросил его Яшко.

Труся стянул вниз губы и обе руки расставил так, что десять костлявых пальцев закрыли его искревлённое лицо.

– На каком дворе? – спросил он.

– У князя вашего!

Труся так поднял плечи, что в них скрылось полголовы, и ничего не отвечал.

– Ты что, немой? – ударив его по спине, воскликнул один из челяди. – Говори!

– У нас на дворе столько шутов, что я там не нужен! – проговорил Труся.

Сказав это, как бы ожидая ударов, он выставил спину.

Яшко начал смеяться.

– А как их там зовут? Твоих собратьев? – спросил он.

– Я не спрашивал имена, потому что княжеский шут и уличный – это не одно… Те в шелках ходят. Прочь от них…

Желая уйти от такого раздражительного предмета, Труся брызнул мерзкой шуточкой – но ему не удалось ею выкрутиться, и Яшка начал громко кричать:

– А что там придворные шуты говорят о наших краковских? Дружбу с ними ведут или вражду?

Труся сплюнул.

– А знаете то, ваша милость, – отозвался он серьёзно, поднимая вверх одну руку, – что хоть люди говорят: ворон ворону глаз не выколет, – это неправда, как раз ворон ворона, а шут шута ненавидит, потому что тот ему хлеб отбирает. Где бы шуты между собой дружбу имели? Местный Либхен, где меня встретит, там ударит, а я, как на пустой улице его встречу, всегда ему что-нибудь из чуприны вырву.

– Значит, думаешь, что и краковским шутам досталось бы? – спросил Яшко. – А как же это может быть, когда их паны друг с другом в братской связи?

Труся рассмеялся так широко, что показал все свои жёлтые зубы, торчащие во рту как пеньки на корчёвье.

– Князья, благослови их Бог, кровных не имеют, говорит присказка, а где бы друзей могли достать?

Сулента, стоящий у двери, заложив руки за пояс, среди этого разговора, казалось, даёт Труси знаки, чтобы язык не распускал – но Труся пива напился и весело ему было.

Яшко так рад был ответу, что бросил шуту несколько грошей, который аж до земли слонил голову, а одну ногу выбросил вверх так, что челядь прыснула смехом. Дали ему ещё мерку хозяйского пива…

Яшко выпытывал:

– Чем у вас на дворе развлекаются?

– С утра молятся, днём постятся, а ночью бичуют себя, – отпарировал Труся, – но об этом шутам не годится говорить, а то им голову отсекут.

– А князь так же? – спросил Якса.

– Какой князь? – спросил Труся.

– Ведь один у вас! Князь Генрих.

Труся взялся за бороду, показывая, что её длинной носил, и кивнул головой.

– Милостивый пане, один наш пан, тот, что уже не правит, – ответил он, – а есть два, что хотят править, а не могут договориться, который должен идти первым. Для хорошего числа их трое… княгиня четвёртая – и ещё бы налезло больше… но язык мне отрежут…

Труся замолчал, потому что Сулента, негодующий на эту явную и дерзкую болтовню, погрозил ему, и, видя, что это не действует, выступил на середину комнаты. Не говоря ничего, он приступил к Труси и подтолкнул его к дверям, от нажатия они отворились, бросил его за порог, не достаточно того, гнал его дальше, пока не выгнал за ворота.

Яшко смеялся ещё над этой катастрофой, когда гневный Сулента вернулся назад, закрывая за собой дверь, и сказал охрипшим голосом:

– Эй, петухи будут петь!

Яшко догадался, что хозяин легкомысленной болтовни не выносил, и, хоть был злой, дал своим товарищам знак, чтобы шли прочь. Поэтому остались одни.

– Ты не дал шуту говорить, Сулента, – отозвался Якса, лёжа на лавке и вытягиваясь, – тогда ты мне сам расскажи, что у вас делается. Я тут не на ваши пиво и мёд приехал, а чтобы информацию достать.

– Эх! Эх! – простонал, кривясь, Сулента. – Информации у меня нет, нет. Если бы информация была, головы бы на шее не было. Ищите где-нибудь в другом месте.

Яшко, немного уже гневный, встал с лавки.

– Слушай-ка, – сказал он старику, – меня отец за этим послал.

– Чтобы шута спрашивать? – отпарировал насупленный Сулента.

– Нет, а тебя, – крикнул Яшко. – Что там говорилось, было шутовством, а я теперь тебя спрашиваю, говори мне, что у вас делается?

Старик немного онемел, облизал языком высохшие губы, на лбу появились толстые морщинки.

Яшко в ожидании ходил по избе.

– У меня, милостивый пане, вы, а хотя бы и отец ваш прибыл, информацию не получите. Я этим товаром не торгую. Нет.

– Ну, тогда дайте мне кого-нибудь, кто бы имел разум и рот, – произнёс Яшко.

Сулента задумался.

– Знаете что, любезный, – сказал он, – вы сегодня отдохните и выспитесь, а завтра пойдёте на двор к кому-нибудь информацию искать. На дворе есть разные люди, может, найдёте долгоязычных.

Сказав это, Сулента поклонился и, уже не обращая внимания на стоящего в ожидании дальнейшего разговора Яксу, вышел из комнаты, закрывая за собой дверь.

Якса остался один, он послушал доброго совета, потому что позвал слугу, разделся и лёг спать, выпв ещё кружку, по-немецки.

На следующий день он также послушный совету Суленты пошёл в замок.

С тех времён, когда бывал там с отцом, он надеялся найти знакомых, но тем не всем хотел показываться и разглашать о себе. Не хотел бы, чтобы о нём слишком много говорили и знали. Больше всех он доверял некому Никошу, который в былые времена был конюшим в усадьбе, но жив ли тот, он не знал. Никош много пил и так же шумно забавлялся, как он.

Сам в замок не направился, но послал самого неприглядного из челяди, чтобы о нём спросил, а если бы нашёл, вызвал его вниз, где он должен был его ждать. С полчаса неся эту скучную вахту, наконец Яшко увидел катившуюся из замка бочку. Никош от непомерного пьянства и еды разросся теперь ещё больше, чем когда его знал Якса. Тогда он был уже полный, теперь стал почти жирным и на коня ему сесть без помощи было трудно.

Впрочем, он был тот же, что раньше; как только увидел Яшка, он охотно покатился к нему, выкрикивая приветствие, пока тот не дал ему знак молчать.

Два приятеля сердечно обнялись… потом начали друг друга рассматривать.

– Ты раздулся как бочка! – сказал Якса.

– А ты жалко выглядишь, что-то бедность тебя потрепала, – отпарировал, сопя, Никош.

– Хочу отъесться, и поэтому убежал из Кракова, – сказал Якса.

– Лишь бы не к нам, потому что тут правит пост… Хе! Хе! – начал Никош. – Я, когда хочу подкрепиться и охлодиться, иду в город, а с этого потом исповедоваться должен, чтобы грешной души не погубить.

– Милый Никош, поговорить бы нам, – сказал Яшко, – лишь бы угол. В замок к вам я не хочу, у Суленты, у которого живу, не слишком разговоришься, – куда бы пойти?

Никош почесал голову и повёл глазами вокруг.

Шепнул Яшку на ухо:

– У меня тут есть набожная вдовушка, к которой иногда на мёд захожу. Добрая женщина, но у неё нужно тихо дела вести, потому что она не любит шума… чтобы люди не болтали.

Яшко немного нахмурился.

– Пойдём, – сказал он.

Никош, хоть до избытка тучный, достаточно резво двинулся по улице, потом в тесный закоулок, потом в ещё более узкий проход и, запыхавшийся, постучал в деревянные ворота, которые открылись не сразу.

Сперва открылась ставня и кто-то выглянул, смотрел, потом она закрылась, послышались шаги, и старая служанка осторожно открыла ворота. Никош шёл впереди, она хотела сразу закрывать, он едва выпросил, чтобы впустили Яшка.

Из узких сеней они попали в тёмную и пустую комнату, в которой, когда глаза привыкли, Якса заметил на стене большой крест и несколько светящихся образов, увешанных веночками.

Комната выглядела почти как монастырская келья, грустно, холодно, по-могильному.

– Куда мы пришли? – спросил он.

– К моей вдовушке, – отпарировал тихо Никош. – Подожди минуту и она покажется, но помилуй, не позволяй себе, так как это женщина набожная. Я знал её мужа, поэтому меня принимает.

Никош закашлял, глядя на дверь алькова, из которого, робко ступая, вышла женщина, вся одетая в чёрное, с опущенными глазами, сложив руки, боязливо и скромно направляясь к гостям.

У неё, ещё молодой и красивой, с фиглярным взглядом, которого не могла изменить, были как бы стиснуты принуждением уста, и из всей её фигурки, вдохновлённой набожностью, явно било ложью.

Перед чужим хотела показаться непомерно достойной и серьёзной женщиной, хотя ей это много стоило.

Никош доверчиво приблизился к ней, от чего, испуганная, она начала отступать и сердиться, только когда он ей что-то шепнул, она поклонилась издалека прибывшему, приодевшись холодом ещё более лживым… Яшко смотрел и улыбался.

– Ничего! – сказал он сквозь зубы.

Вдовушка исчезла, а старая баба пришла со жбаном и закуской, и с тремя кубками.

Проголодавшиеся приятели сели и уже собирались приступить к трапезе, когда вернулась вдова. Яшко принял её весёлой и грубой шуткой, которая немного её всполошила, но не отогнала от гостей. Позволила налить ей кубок, выпила за гостей, посмотрела украдкой на Яшка, достаточно мило, потом, покрутившись ещё, словно ей не очень хотелось уходить, перед уходом пару раз бросив взгляд на Яшка, исчезла в алькове, который излишне с большой заботой заперла изнутри.

Начали пить, чокаясь кубками.

– Вдовушка ничего! Гм! – сказал Яшко. – А ты тот ещё мошенник!

– Что ты думаешь! – огрызнулся Никош. – Женщина только из костёла в костёл ходит… набожная!! Что ты думаешь?..

Оба рассмеялись.

– Но не о том мне с тобой нужно поговорить, – отозвался Яшко. – Будь мне другом и говори правду. Какой у вас ветер веет к Кракову? Лешек у нас достаточно, с ним покончить бы нужно…

– Да? Уже? – спросил Никош.

– Разве не время? – отпарировал Яшко. – Одонич со Святополком начали… Конрад ему в подкрепление не придёт.

Ну, а вы?

– Князь Генрих уже не пойдёт теперь никуда, пожалуй, только в костёл, – промолвил Никош. – Кто же знает? Если бы Лешека не стало?.. А пока он жив, нет, нет! Держит слово!

Набожный пан, княгиня бы ему нарушить его не дала, а он ей во всём послушен.

– Так у вас? – пробубнил Якса. – Это плохо… А молодой?

– Двое молодых друг с другом грызутся… а ещё всей силы в руках не имеют. Они великорядцы, а отец – глава. Без отца и матери не сделают ничего.

Яшко задумался.

– Ну, нам от вас ничего… – сказал он.

– Кому нам? – вставил Никош.

– Тем, что от Лешека хотят отделаться, – начал Яшко.

– Не пройдёт это легко, – сказал толстый. – Сидит он крепко, паны епископы все за него, вы не справитесь с ним…

– Это увидим, – отозвался Яшко. – Я ещё ничего не знаю, кроме того, что Лешека нужно свергнуть. Не сломить его силой, а в чём же суть?

Никош пил, как-то не очень был рад разговору.

– Ежели ты с этим сюда приехал, – сказал он, – нечего долго гостить. Не сделаешь ничего… Возвращайся назад.

– Разве я к вам приехал? – ответил Якса. – Я теперь вольный человек, еду и вынюхиваю, сегодня – здесь, завтра – в другом месте. Кто знает, куда поеду. Нет у князя Генриха разума, трудно ему его дать. Если хотел бы, имел бы Краков, имел бы Сандомир, все его земли, в Силезии был бы паном, потому что Тонконого и Одонича выгнал бы, а от Конрада отделался. Когда ему этого не хочется, пусть в хоре поёт. Возьмёт у него это Конрад из-под носа… а с Конрадом иное дело, чем с Лешеком, он и до Силезии достигнет…

Никош, выпивая, смотрел на говорившего, сопел и усы вытирал.

– Что мне до этих дел, – сказал он, – я рад, когда кони не подыхают, замковое пиво не кислое, а вдовушка милостивая… панские хлопоты – не моё дело… а ты слушай, Яшко, ты однажды сорвался, тебе ещё хочется?

– Верно, верно! Мне хочется и очень хочется, – начал горячо Якса, – но ты кое-чего не знаешь. От рыцарского пояса меня отстранили, как собаку, меня выбросили – родной отец не смел признать меня. Ты думаешь, что, напившись этого уксуса с желчью, можно лечь спать и забыть; это не человек – но баба… Желание отомстить мне печёнку пожирает, и будет месть у меня… будет – или напрасно сам погибну…

Никош поглядел в пустой кубок, налил себе и сказал равнодушно:

– Ну что? Неплохо? Пей!

Якса выстрелил в него презрительным взглядом.

– Эх ты! – и сплюнул.

– У неё, – отозвался конюший, – у неё, у этой моей вдовушки, это особенная вещь, у неё всегда всё хорошее. Во всём городе пивко кислое, у неё как масло (он поласкал себя по груди), везде будет хлеб горький, у неё – наесться нельзя.

Даже воды нигде нет такой, как тут. И она сама! Э! Другой такой на свете поискать…

Яшко допил, налил и, подпёршись на локте, впал в задумчивость, словно один там был, не обращая внимания на товарища, который то на него, то на двери алькова поглядывал.

– Значит, я напрасно сюда, во Вроцлав, ехал, – сказал долго молчавший Яшко. – Потому что ты ничего, наверное, не знаешь?

– Я всё знаю, – сказал очень решительно Никош, стуча себя по брюху, – тут на Лешека, пока жив, никто не пойдёт.

Если бы Краков пустой был… или вдова с детьми, гм… может… Князь не достаточно, что бороду отпустил с того времени, как не живёт с женой, но и рыцарство ему не по вкусу… Мы уже молимся только…

– И ты? – спросил Якса насмешливо.

– А как же? – ответил обиженный Никош. – Иначе бы я на дворе не пробыл до вечера! Помните ли вы княжеского писаря, Николая из Генрихова? Какой муж был весёлый и довольный?

– А что же с ним стало?

– Постригся, стал монахом цистерцианцем, а Генрихов отдал своему монастырю. И как пел весёлые песни, теперь в хоре напевает…

– Ну, это и тебя может ожидать? А что будет с вдовушкой? – засмеялся Якса.

Толстяк вздохнул.

– А! Если бы не она, это искушение, – сказал он, – кто знает. Почему нет? Думаешь, что у цистерцианцев едят плохо или пьют хило? Человек ни о чём не заботится, сидит как у Бога за пазухой… и ещё некоторое спасение вдобавок имеет!

Беседовали долго, пока стоял жбан. Никош увидел, что на дне уже ничего не было – наступила минута неопределённости, не попросить ли другой. Но Яшко, который охотно пил, не имел в этот день охоты даже до сладкого пива вдовы, и встал из-за стола первый.

– Будь же здоров, Никош, – сказал он, – увидимся ли ещё на свете, или нет… Моя голова свербит на плечах, мне нужно идти. Кто знает, что будет! Что человек решил, должно осуществиться.

Никош также поднялся с лавки, хотя после напитка охотно бы отдохнул. Грустно ему было оставлять так скоро вдову, но должен был Яшка проводить. Жаль ему сделалось этого осуждённого.

Уже хотели выходить, когда открылась дверь каморки, и несмело показалась красивая вдовушка – чтобы гостей проводить. Счастливо-милосердными глазами поглядела она на чуть более молодого Якса, поклонилась ему, а когда Никош после пива хотел проститься с ней фамильярней, престыженная и гневная, она убежала.

Тогда они вышли, продвигаясь назад к замку, где ещё попрощались, и Никош вернулся к своим коням, а Якса – к Суленте.

Хозяин, когда его увидел на пороге, по одному лицу уже догадался, что ничего хорошего с собой не принёс.

– Я в вашем постоялом дворе долго стоять не буду, – сказал Яшко. – Нечего тут, по-видимому, делать.

Сулента головой это подтвердил.

– Держитесь с Лешеком, – прибавил он, – вам бы это на благо пошло. Не горюйте над нами, – бормотал молчаливый купец, – мы люди спокойные, чужого не желаем, своего не даём… На том конец. Кракову с Вроцлавом, в Вроцлаву с Краковом держаться нужно…

– Чтобы сукно шло! – усмехнулся Яшка.

– Лучше сукно, чем христианская кровь, – прибавил Сулента.

Поглядели друг на друга. Купец, желая немного заплатить за горькое слово, велел принести миски, и пригласил к столу. Начал наливать гостю, чтобы вернуть ему хорошее настроение – но Яшко сидел понурый, глядя на стол, – и иногда только незаметное проклятье срывалось с его уст.

Так первая попытка ему не удалась. По правде говоря, он не много рассчитывал на силезцев – иначе ему, однако, казался этот двор, чем его нашёл. Молодые не доросли до собственной воли, старые от неё отреклись. Больше не о чем было говорить…

Хуже, чем это, мучило мстительного Яксу, что из того, что слышал, должен был заключить, что Генрих Бородатый готов идти с Лешеком, поддерживать его и держаться с ним.

Силезская сила была немалой, а немецкое рыцарство, оружие и обычай делали её грозной. Генрих не нуждался ни в каких связях, руки имел свободные. Несколько десятков тысяч людей мог в необходимости выставить.

Третьего дня, попрощавшись с Сулентой, Яшко в серое время суток пустился к Плоцку, к князю Конраду, оставляя напоследок Одонича и Святополка, которые, как он был уверен, думают так же, как он, и примут его с распростёртыми объятиями.

II

Мшщуй Валигура въехал во Вроцлав вечером, когда ехать в замок было уже слишком поздно.

В воротах он объявил о себе, чтобы сообщили в замок, пришли сразу урядники князя назначить посланцу епископа потоялый двор в городе.

Уже у ворот Валигура возмущался и гневался, слыша почти одну немецкую речь. Хотя её понимал, прикидывался, что не знает её, прося силезца, с которым бы по-людски мог поговорить.

Каморники замка, все немцы поглядывали на него косо, он им это с избытком возвращал. На поклоны не очень отвечал, многим из них делал вид, что не видит. Всё-таки постоялый двор на рынке дали ему у такого, с которым мог по-своему поговорить. Человек был средних лет, давно, веками тут осевший, некогда богатый, сегодня уже полуразорившийся мещанин.

Звали его Голубок. Сначала он отказывался от навязанных гостей, потом, зметив, что были из Кракова, принял их достаточно любезно. Ничего от него также, кроме крыши для себя и коня, не требовали, потому что послам, прибывшим на двор князя, овёс для коня, еду и напитки доставляли из замка.

Голубок, человек с низким лбом, обросший чёрными волосами, коренастый, не слишком приятного облика, глядящий исподлобья, хотя на первый взгляд не мог к себе привлечь, человек был неплохой, только расстроенный неудачами и кислый. Когда люди занимались размещением в постоялом дворе, он пришёл приветствовать Мшщуя. Поглядели друг на друга и оба оказались как бы одной мысли и настроя.

– Что же вы здесь, ваша милость, у нас делаете? – отозвался Голубок. – Мы тут уже, кроме родственников, не много, мало кого из Кракова видим, хотя туда нас сердце тянет.

– Я прибыл с письмами, – ответил Мшщуй. – Что удивительного, что нас сюда мало приезжает, когда у вас человеческим языком и разговаривать трудно. Тарабарщиной меня приветствовали в воротах, хотели по-немецки принять, и куда не повернусь, эту речь слышу.

– Потому что её тут с каждым днём больше, – сказал Голубок со вздохом, – а нас, старых, тут всё меньше. Как мы все вымрем, не станет ни языка, ни памяти. Немцы всё наследуют.

Говоря, он боязливо огляделся, и погладил голову.

– Тяжкая же у вас здесь жизнь! – вздохнул Мшщуй.

– Только Богу ведомо, какая, – буркнул Голубок. – Началось это уже с очень давнего времени, а теперь так выросло, что и надежды нет, что переменится! Мало того, что во Вроцлаве около двора немцы наверху, но садятся кучами на пустых землях, и не слушают никого. Имеют своё право…

– А князь? – спросил Мшщуй.

– Князь также ради жены должен быть немцем, хоть друг с другом теперь не живут, – сказал Голубок, – ради ксендзев из Германии и для двора, потому что он весь такой же…

– Наших тут много? – проговорил посол.

– С каждым днём меньше, не удивительно, – продолжал дальше Голубок, – потому что на эту мелочь упали все тяготы, десятины от костёлов, повинности, подводы, нараз, погонь!

Кто сосчитает? Немца о том не спрашивай и не трогай, потому что он пришёл сюда, чтобы есть и собирать, и никому ничего не должен.

– Беда! – проговорил Мшщуй.

– Я уж выезжать хотел, – добавил хозяин, – только домик меня приковывает. Тут дед и отец жили и умерли, хотелось бы кости сложить при их могилах.

Голубок вытер слёзы.

– А молодые князья? – спросил Мшщуй.

– Старший Генрих, любимец отца, ещё немного наших имеет около себя, льнут к нему, другой, любимец матери, с немцами держится, – говорил хозяин, – Генрих, по-видимому, не справится и должен будет также онемечитья.

– А потом и вся земля их! – сказал Мшщуй.

– Вся земля! – вздохнул Голубок.

– Завоюют без оружия и без крови, – прибавил Валигура, – женщины, которых брали для князей из Германии, словно их у нас или на Руси не было, – женщины нас завоевали. За каждой шёл священник, слуга, челядь, быстро множились – и каждый немец у нас – это пан. Из каких-то оруженосцев в могущественных вырастали.

Голубок, раз напав на этот предмет, не так быстро завершил, хотел сбросить с сердца то, что давно на нём накопилось. Говорил он долго, а Валигура охотно слушал. Что же при этом значило дело Лешека или Конрада, когда тут целые земли потихоньку переходили под господство племени, которое влезло, осело и присвоило их себе?

Лицо Валигуры покрылось ночью и мраком; напившись этой горечи, он попрощался с хозяином и лёг, уже почти равнодушный к тому, что с ним там могло случиться. Худшего уже не ожидал.

На следующее утро, когда он и люди готовы были идти в замок, прибыл охмистр князя Генриха, Перегрин из Вайссенбурга, которого тот очень любил, и имел полное доверие.

То был немец, рыцарь по призванию, человек спокойный, несмотря на это, как каждый муж храброго ума, мягкий на вид и очень важный… Тот уже был долгое время на силезском дворе и выучил местный язык, так что мог на нём разговаривать. Мшщуй же имел сильное решение не понимать немцев и вынудить, чтобы разговаривали с ним на его языке…

Видно, для приёма посла, Перегрин приоделся достаточно богато и красиво, на шее имел цепочку, меч у пояса, а шлем за ним нёс оруженосец. Почти такой же сильный и рослый, как Валигура, он не уступал ему красивой фигурой и благородным её выражением. Из тех немцев, что пребывали на дворе Генриха, более сносного было поистине трудно найти.

Мшщуй, хоть не знал его с лица, слышал о нём много, потому что это был неотступный слуга или, скорее, приятель князя Генриха. Невзирая на рыцарскую фигуру Перегрина, на нём отразился характер силезского двора. Маленький крестик выглядывал из-под его цепочки, одежда была тёмного цвета, каким-то кроем напоминающим монашескую.

Вчерашние урядники, должно быть, рассказали ему, что Мшщуй немецкой речи понимать не хотел; поэтому Перегрин к нему приблизился, приветствуя его от имени князя ломаным, но польским языком.

Мшщуй что-то коротко отвечал, и хоть казалось, что Перегрин хочет сразу завязать приятельские отношения, дал понять, что хочет остаться, не фамильярничая, вдалеке.

– Когда могу получить аудиенцию у князя? – спросил Валигура.

– Будьте чуть терпеливей, – сказал Перегрин, – сейчас князь на святой мессе, после которой должен будет совершить ежедневные псалмы и молитвы; после чего только примет вас охотно. Вы могли бы тем временем, – прибавил он, – удобней отдохнуть в нашем замке, где нашли бы больше людей и не сидели, как здесь, в одиночестве.

Мшщуй согласился на это, думая, что теперь сможет лучше рассмотреть замок. Вывели коня, вышли те люди, которые должны были сопровождать посла, Перегрин со своими присоединился к ним и весь кортеж потянулся в замок.

Было в нём достаточно людно, но в то же время тихо…

Во дворах стояли кони и кареты тех, которые прибывали к князю по разным делам. Когда его ввели в большую комнату, Мшщуй нашёл её уже наполовину занятой ожидающими.

Среди них его поразило множество облачений разных духовных лиц и монахов, белые, серые, чёрные, бритые головы, длинные платья клехов, которые там преобладали. Они стояли впереди, а за ними местное рыцарство, более богатое и более бедное, и по одежде и лицам были легко узнаваемые немецкие поселенцы и урядники.

В зале царила монастырская тишина, потому что и она имела в себе что-то монастырское. На одной из стен висел огромный крест с изображением Христа… у двери был большой сосуд с освящённой водой.

Над всеми входами в неё были буквы, нарисованные белым мелом, разделённые крестиками. Откуда-то доходил сюда запах костёльного кадила и увеличивал иллюзию.

Мшщуй, рассматривая собравшихся, заметил лицо, некогда, раньше, с молодых лет ему знакомое. Таким оно по крайней мере ему показалаось, хотя был не уверен. Ибо человек, которого знал светским, весёлым и охочим товарищем, теперь был постаревшим и серьёзным и имел на себе облачение цистерцианского ордена.

Когда Мшщуй ещё к нему присматривался, удивлённый тем сходством, монах также направил глаза к нему, улыбнулся и начал медленно приближаться. Это был он, тот, которого раньше звали Миколаем из Генрихова, могущественный пан, писарь и канцлер князя Генриха, который теперь, отдав собственную деревню на основанный им монастырь, был избран в нём аббатом. По правде говоря, он и раньше носил одежду клирика, но не был рукоположен, и не показывал призвания. Мшщуй, который не слышал, что с ним стало, удивился, когда увидел его любезно приветствующим и с видимой радостью.

– О, Боже мой! – воскликнул он. – Что же с вами стало?

– То, что видите, – отпарировал цистерцианец спокойно, – лучшую участь выбрал себе – и я счастлив… В порт приплыл!

Валигура глядел ещё, удивлённый, не в состоянии вымолвить ни слова:

– Тебя это удивляет, милый брат, – отозвался Миколай, – мне самому иногда дивно, что Бог своею милостью соблаговолил призвать меня и из Савла сделал Павлом. Это результат святого примера нашего пана и пани; прежде всего её, этой святой женщины, которая в рвении во славу Божию готова пожертвовать мужем, детьми и собой, и от света отказалась.

Мшщуй склонил голову… Глубокое убеждение и пыл, с каким говорил отец Миколай, подействовали на него.

Они ещё разговаривали, когда в зале послышался шорох, все у дверей расступились, начали дивно шептаться, великое волнение чувствовалось в этой толпе, все духовные лица выступили вперёд, и у входа показалась новая фигура.

Был это муж средних лет, но страшно исхудавший, загорелый, в запущенной одежде, которая делала его похожим на нищего. Чёрные глаза, горящие каким-то чрезвычайным пылом, имели такую силу, что их взгляда никто выдержать не мог.

Голова, почти вся выбритая, была окружена только узкой полоской волос, как терновым венцом. Его ноги были босы и покрыты пылью, к ним были прицеплены деревянные сандалии, на нём было длинное одеяние из тяжёлого коричневого сукна, подвязанного простой верёвкой.

Мшщуй, который в жизни ещё не видел ни одного из сыновей святого Франциска, спросил цистерцианца, кто это был.

– А! Это один из учеников того благочестивого мужа из Ассиза, что основал новый нищенствующий орден, который смирением и бедностью, благочестием и отказом нас всех перегонит. Княгиня хочет им монастырь в Кросне заложить, и пригласила его к себе…

Вошедший монах, увидев, что его хотят принять с некоторым почтением, как бы пристыженный, отступил от двери на последнее место. Напрасно Перегрин пытался его вывести из уголка, тот упёрся и остался бедненько у стены. Глаза всех с неслыханным любопытством уставились на этого человека, который тут же опустил глаза, склонил голову и сделался маленьким, чтобы отвести это неприятное внимание.

– Чем же мы есть при них? – отозвался с набожной экзальтацией отец Миколай. – Эти братья не имеют ничего собственного, не берут денег, живут подаянием, а тело своё так наказываютм, что живыми на небеса могут быть взяты.

Счастлив век, который вместе видел рождение двух таких мужей, как Доминик и Франциск…

Валигура слушал, смотрел и недоумевал, потому что на всём дворе, вокруг ни о чём другого не говорили, только о святости и счастье тех, что могли посвятить себя Богу. Рыцарский характер прежнего княжеского окружения отступил и исчез, поглощённый религиозным пылом.

Что было ещё рыцарского, объяснялось только тем, что нужно было бороться с язычниками и обращать их. В Испании воевали с маврами, думали о возвращении потерянного Иерусалима и Палестины, во Франции истребляли альбигойцев, в Мазовии крестоносцы уже готовились идти на пруссов.

Светские дела были для всех вещью второстепеной, да и те без помощи и опеки духовенства никогда успешно из-за сопротивления ему разрешиться не могли.

– Вы – люди тут святые и святостью занятые, – сказал Мшщуй цистерцианцу, – а я среди вас чувствую себя чужим и едва не стыжусь моей холодности.

– Ваш Лешек также очень набожный и много делает для костёлов, благодаря своему духовному отцу, который привёл его на эту дорогу и удерживает; но не сравнится с нашим паном, что уже, равно как наша пани, полностью отказался от света.

– А кто о правлении у вас думает? – спросил Мшщуй.

– Это перепадает на молодых, – сказал цистерцианец. – Те тоже пойдут следом за родителями. Наша благословенная пани внесла нам это счастье в дом…

– Я слышал, что её тут нет, – отозвался Валигура.

– Не сидит она нигде вместе с мужем, – сказал цистерцианец, – потому что ей лучше в Тжебнице, в монастырских стенах…

Он договаривал эти слова, когда объявили князя Генриха, который как раз возвращался из часовни. Перед ним шли придворные и Перегрин из Вайсенбурга со скипетром ему предшествовал. В тёмной одежде, с крестом на груди, с грустным и задумчивым лицом, с длинной, тёмной, серебристой бородой, которая спадала ему на грудь, князь Генрих шёл тяжёлым шагом уставшего от возраста человека. Облик был панский, важный, некогда рыцарский, потому что следов того прошлого не стёрло настоящее, хоть сегодня грустное, набожное смирение и покой того, что отрёкся от всяких змных надежд, обливали его. Взгляд на людей из-под отяжелевших век падал дивно холодно, равнодушно, застывше. Только взор, брошенный на стоящего у двери бедного итальянского монаха, оживил мёртвые черты, князь подошёл к нему и наклонился, чтобы поцеловать руку монаха, который со смирением отступил.

Зрелище, какое представлял этой властелин, унижающийся перед бедным человеком в залатанном и потёртом облачении, был для всех трогательным.

Всё-таки была это победа духа над земной властью, был это триумф слабости и покорности.

Князь взирал на него с нежностью, но не имел времени ни вызвать переводчика, чтобы поговорить, ни приблизиться к нему, когда уже каморник вбежал в комнату, объявляя великую новость, неожиданную, что сама княгиня Ядвига прибыла из Тжебницы.

По великому и внезапному волнению, какое затем воцарилось в помещении, по беспокойной радости, какую показали князь и все собравшиеся, можно было догадаться, как сильно мыслями и сердцами всех владела набожная пани.

Исчез тот князь, перед которым все склонялись минуту назад, стал одним из тех, что ждали пани. Она тут была госпожой. Все живые теснились ей навстречу, на приветствие.

– Княгиня! – повторяли вокруг.

Благочестивая Ядвига очень редко посещала Вроцлав и мужа, никогда с ним иначе не видясь, как в свите своих подруг и двора, никогда с глазу на глаз.

Данный обет разлучил её с мужем… Нужны были дела большого значения, чтобы выбралась из любимого приюта в Тжебнице, в котором была чуть ли не служанкой Божьих служанок и однако их госпожой и их светом.

Уже от ворот города, как только народ, бедняки, священники узнали благочестивую княгиню, толпа вела её прямо в замок. Всё светское величие этого двора исчезало и умалялось в её присутствии.

Мшщуй стоял, с любопытством смотря и не зная уже, когда сможет получить аудиенцию. Если бы даже сам Лешек в это время там находился, исчез бы при княгине Ядвиге.

Она показалась в дверях.

– Она ли это? – спросил себя в духе Мшщуй. – Сестра двух королей, пани великого рода!

Его охватило великое удивление. Он увидел женщину, седые волосы которой покрывала чёрная накидка, в длинном волочащемся по земле тёмном платье, в таком же плаще, с крестом на груди, почти бедно одетую. Её величие, однако, пробивалось сквозь эту одежду, но хотела его скрыть.

Лицо выражало удивление и тревогу – был ли это облик живой женщины, или вставшей из могилы? Текущая под этой пергаментной кожей кровь – пожелтевшая, или почерневшая?

Увидев мужа, она не показала ни малейшего волнения, не дрогнул ни один мускул на лице этой статуи, затвердевшей силой собственной воли и скрывающей в себе избыток жизни и какую-то сверхчеловеческую мощь.

Её взгляд, ужасающий неземным покоем, позаимствованный из какого-то высшего источника, побежал не спеша по собравшимся. В минуту, когда её глаза задержались на Валигуре, этот чужой человек почувствовал дрожь, пробегающую по нему, какую-то силу, которая его обездвижила.

Он онемел под этим взором, пот выступил у него на лице.

Он теперь понял власть над людьми набожной женщины, потому что сам чувствовал на себе её силу. Все были ею покорены – глухое, смиренное молчание воцарилось в помещении.

Княгиня шла и глаза всех тянулись за ней, оторваться от неё не в состоянии. Остановилась, наконец, посередине, в некотором отдалении от мужа, который не смел приближаться. Покорно стоял, опустив голову, как первый её слуга.

Когда на неё упал свет, Валигура мог лучше к ней присмотреться. Стыдно ему было того, что в первые минуты дал ослепить себя этому величию, поэтому он поднял глаза и с сильной волей взглянул на страшную пани.

Он воспользовался тем, что как раз прибывший позванный к ней монах полностью занял её внимание.

Мшщуй рассматривал её и, может, к нему вернулись бы холодность и равнодушие, если бы затем не послышался голос княгини. Она говорила монаху, в зале царила тишина, а этот спокойный, приглушённый голос, в котором звучали утомление и измученность, не имеющий никакого видимого очарования, которое можно объяснить, снова пронял Мшщуя дрожью.

Это был голос, словно выходящий из могилы, каждое слово которого было безошибочным приговором и приказом.

Напрасно Мшщуй говорил себе, что была немкой – не мог в духе бунтовать против неё. Сколько бы раз она не обратила взгляд в его сторону, он опускал глаза, его охватывало беспокойство, рад был бы убежать и скрыться.

То же самое впечатление эти глаза и голос производили на всех, хотя в них ни гордости, ни желания властвовать не было. Какое-то очарование жило в этой женщине, которая, казалось, спустилась из другого света, одарённая страшной и необычайной силой.

Мшщуй мог в ней тут же убедиться, потому что, едва княгиня поговорила коротко с монахом, боковые двери со стороны центра замка отворились, из них вышли встреченные в дороге и спасённые Валигурой две путешественницы: сестра Анна и сирота Бьянка.

Ту бледную, напуганную, наполовину бессознательную, безумными глазами глядящую вокруг, как бы умоляла о спасении, почти силой втиснула в комнату сестра Анна, ведя прямо к княгине. Приблизившись к ней, бледная как труп Бьянка с лёгким криком боли упала на колени и потеряла сознание.

Прежде чем пришла помощь, княгиня Ядвига медленным шагом подошла к ней, постоянно глядя на бессознательную.

Один этот взор, казалось, уже действует на неё; постепенно она начала пробуждаться, будто от сна, её изменившееся лицо прояснилось, успокоилось. Открытые глаза она направила на княгиню, которая, по-прежнему глядя на неё, обняла слегка за голову, а потом, положив на неё руки и долго их так задержав, начала тихо молиться.

В помещении воцарилось такая тишина, что слышен был её шёпот. Все смотрели на это приветствие прибывшей сироты, не зная и не понимая, что это было. Они воспринили это только как чудо, легко понятное, – испуганная, бессознательная женщина вернулась к жизни совсем иной, побеждённой, послушной.

Этот взгляд, молитва или руки, которые на ней покоились, изменили бедную Бьянку, она проснулась новым существом. Страх отступил, дивное спокойствие и благословение рисовались на сияющим личике.

Она стояла теперь послушная перед своей госпожой, которая ещё тем чаруюшим взглядом доканчивала своё дело. Взгляд её достигал до глубины души. Видно было, что Бьянка его хотела, может, избежать, но не могла. Глаза её закрывались веками и невольно открывались…

– Дитя моё, воспитанница дорогой несчастной сестры, за которую молюсь ежедневно, будь здорова! – сказала ей княгиня голосом послушным и мягким. – Все твои мучения закончились, ты найдёшь во мне мать, а Бог отцом тебе будет.

Я прибыла сюда за тобой, потому что мне ангелы небесные объявили, что вчера вы остановились под этой крышей. Не хотела потерять ни минуты! Иди, дитя моё, в комнату, подкрепись сном, успокойся молитвой…

Сказав это, она начертила крест над её головой.

Мшщуй, который издали смотрел на это, почувствовал ещё более сильную тревогу, видя, какую силу имела эта набожная женщина. Он не мог узнать Бьянки, когда, постояв на коленях, она вернулась назад с сестрой Анной внутрь замка. Она шла послушно, не поднимая глаз, не желая уже ничего от людей, опьянённая, очарованная.

Княгиня вела за ней глазами до тех пор, пока двери за ними не закрылись. Тогда она обернулась к мужу с несколькими словами, которые он выслушал с покорностью и волнением.

По нему видно было, что тосковал по этой давней спутнице, матери своих шестерых детей, которая теперь его мужем признавать не хотела.

Когда на его старом лице изобразилась нежность и будто бы мольба о сострадании, с сурового облика княгини Ядвиги веяло холодом и как бы жалостью.

Он ещё таким святым, как она, быть не умел, поэтому не хотела его встречать иначе, как в присутствии людей. Сколько бы раз он не пытался приблизиться к ней, княгиня оступала.

Ни вид этого дворца, в котором долгие лета прожила с ним, ни воспоминание о детях, ни мольба старика о сострадании и слове утешения, не могли её разоружить.

Со всем, что было земным, она учинила вечный разлад.

Прошлое, которое Генрих напоминал со слезами, для неё было тёмным, грустным, унизительным.

Стоящая за ней монахиня, сопровождающая её, сестра в Боге и слуга, Домна, глядела со сложенными на груди руками на то, что её здесь окружало, с таким же или ещё более страшным холодом… и презрением.

Но ни фигура, ни взгляд той другой не производили того впечатления, которое испытывал каждый, глядя на княгиню.

Домна была обычной женщиной, склонённой к монастырскому послушанию, тот дух, который сиял из княгини Ядвиги, не жил в ней.

Разговор с князем Генрихом был коротким, жена специально ему затянуться не дала. По очереди подходили и приближались к ней духовные лица, одни – с просьбами, другие – с благодарностью.

Неизвестно, кто уведомил княгиню, что сестра Анна с Бьянкой были спасены от разбойников. Пробежав по избе глазами тем же вещим взором, каким глядела на Бьянку, она попала на Мшщуя и угадала его. Она издалека наклонила немного голову, здороваясь, что снова проняло Валигуру тревогой, и, обращаясь к мужу, сказала ему, что было бы справедливо, постараться благородного рыцаря вознаградить.

Князь Генрих, казалось, ни о чём не знает, услышал это, удивлённый, но, всегда послушный, склонил только голову в знак того, что приказ исполнит. Валигура был так смешан, что не слышал ничего.

Затем Перегрин напомнил князю о после епископа Иво, который ждал аудиенции. Но княгиня как раз выходила на молитву в часовню, и муж проводил её до порога. Только вернувшись, он позвал к себе Мшщуя.

Ему, должно быть, охмистр объявил, что посол немецкого языка не знал, потому что к приближающемуся князь с трудом обратился очень ломаным уже польским, который давался ему с великим трудом. Вести с ним разговор среди окружающих его незнакомых людей Мшщуй не мог. Поэтому, поклонившись, потребовал минуту для разговор наедине. Князь Генрих как-то неохотно согласился на это, и, подумав, повернул к другим дверям, ведя за собой Валигуру. Пройдя подсени, князь привёл его в спальню.

Тут снова Мшщуй должен был удивляться той жизни, какую вёл муж набожной Ядвиги. Небольшая комната, с жёстким ложем, с образами святых на стенах, с аналоем, над которым висела дисциплина, оканчивающаяся острыми шипами, с холодным и не покрытым ничем полом, без огня, лишённая всяких украшений и рыцарского инвентаря, едва казалась входившему подходящей для князя. Но этот князь был уже анахорет.

Был им, и, однако, минутами среди беседы, казалось, точно прошлый человек побеждал кающегося. Набожность эту он сносил, работал над ней, но она не выходила из глубин души.

Чувствовалось, что она его угнетала.

Мшщуй отдал ему письмо епископа, Генрих поглядел на него немного и отложил в сторону.

– Говорите мне устно, что имеете ко мне, – отозвался он, – а сперва о благочестивом вашем пастыре, да благословит его Бог.

– Иво посылает вашей милости привет и благословение, – сказал Мшщуй. – Мы получили плохие новости от Святополка и Одонича. Первый из них не выплачивает налоги и нарушает послушание, другой тревожит Тонконогого и нашему пану угрожает. Обоих нужно наказать и окончить эту войну. Лешек рассчитывает на вашу милость и взывает к братской вашей помощи.

Генрих задумался.

– Как это? Война? Чего хотите? Подкреплений? – спросил он хмуро.

– Епископ Иво надеется её избежать, – ответствовал Мшщуй, – найдутся, может, средства для укращения наглости без оружия, но на это нужно, чтобы мы были уверены, что союзники нас не оставят, что ваша милость будете не против нас, но с нами.

Князь быстро посмотрел.

– Лешек должен знать, – сказал он, – что я ему поклялся в братстве, а что я сказал, призывая в свидетельство Бога, единого в святой Троице, то свято сдержу.

– Этого мы и ожидали от набожного пана, – отпарировал Мшщуй. – Поэтому мы хотели только объявить, что на Лешека устраиваются заговоры; как бы они и здесь кого-нибудь не решились втянуть. Яксы от ненависти к епископу, из-за того, чтобы отомстить ему, все объединяются…

– Что же могут Яксы? – спросил князь Генрих. – Их горсть…

– Святополк у них глава, – добавил Валигура.

– Одонич хуже него, – произнёс князь. – В нём та отцовская кровь, что некогда против собственного родителя поднялась. Тонконогий ему не ровня, потому что мягкий и добрый… а Одонич гадкий и изменчивый…

Говоря это, князь Генрих опёрся о стол от усталости, повёл взором.

– На письмо епископа, – сказал он, – ответит мой канцелярист. Задержитесь и отдохните… милым мне гостем будете.

Затем князь припомнил о спасённой женщине и надлежащую награду.

– За ваше мужество я обязан вам хоть благодарственной памяткой, – отозвался он, – потому что вы спасли милую моей жене сироту.

– Милостивый пане, – живо начал Мшщуй, – это рыцарское дело, за которое ничего не надлежит. Я за любового достал бы меч.

Князь Генрих ударил его по плечу и улыбнулся.

– Из вас настоящий старый солдат, – сказал он. – Раньше и я радовался рыцарскому ремеслу, сейчас иной век, мысли иные. Всё это суета… господство, приказы, разборки и войны, когда во славу Божию не служат!

Он взмахнул рукой в воздухе.

– От этой святой женщины на нас повеял Дух Божий, упала с глаз облочка – мы прозрели… да будет благословенно Имя Господне!

Он говорил и вздыхал, точно ему тех старых времён, рыцарских, было жаль. И, во второй раз ударив Мшщуя приятельски по плечу, он попрощался с ним, чтобы тот воспользовался временем и отдохнул.

Валигуре же в этой немчизне, которая его душила, было так, словно его кто в кипяток посадил. Хотел как можно скорей вырваться. Не ответив ничего, он вышел, думая только о возвращении, когда Перегрин, ожидающий его, поймал его и, вынуждая, повёл за собой к столу.

III

Яшко двинулся из Вроцлава прямо в Плоцк, надеясь там найти единомышленников. Подловчий князя Конрада Громаза был ему хорошо и близко знаком, потому что Яшко с лучших времён имел по всем углам предостаточно знакомств.

Они не были многообещающими, так как Якса охотней всего связывался с теми, кто был охоч до выпивки – те его любили и он их взаимно. С более серьёзными людьми он долго не выдерживал, и хоть на время наряжался мужем, на которого можно было положиться, всякая мелочь делала его таким, каким был в действительности. Выпив, ни языка сдержать, ни животной натуры, страстной, остановить не мог.

Громаза с давних лет, хоть немного старше Яксы, был без малого таким же, как он. Братались друг с другом. Но что теперь с ним стало, когда годы немного остудили безумие? Яшко не знал. У него всегда был кто-то, к кому он мог направиться в Плоцке, и к кому прицепиться.

Впрочем, не было тайной, что Конрад Мазовецкий, хоть держался с Лешеком, ворчал и жаловался на него. Яшко надеялся найти расположение на дворе, в Мазурии, какое ему было нужно.

Так было угодно судьбе, что, будучи на расстоянии нескольких миль от Плоцка, на дороге он как раз встретил направляющихся туда же крестоносцев, которые, достаточно медленно совершая путешествие через незнакомые края, хотели в конце концов достичь княжеской столицы.

В пути знакомства заводятся легко, и хотя отряд, с которым ехал Яшко, вовсе не был внушительным, он сам также больше выглядел грабителем с большой дороги, чем настоящим рыцарем, оттого что знал языки, был болтливый и край этот немного знал, Конрад фон Лансберг и Оттон завязали с ним разговор. Потом остановились вместе на ночлег, и состоялось более близкое знакомство.

У крестоносцев было немного преувеличенное представление о силе князя, который предоставил им широкие земли.

Яшко невольно вывел их из этого заблуждения. Его засыпали вопросами, но так как они кормили и поили, а кроме того, ем было на руку с ними вместе поехать в Плоцк, Якса к ним присоединился.

О себе, однако, как осторожный человек, он не много им поведал, – признался, что был рыцарем (Miles), и что в жизни познал людскую несправедливость и несчастья, что искал теперь отмщения и т. п.

Когда показался Плоцк со своим замком, убогими и невзрачными костёлами, деревянные новые башенки которых едва над крышами домов немного поднимались вверх, потому что их недавно спалили пруссаки, со своими серыми хатами и садами, разбросанными на берегу Вислы, велико было удивление крестоносцев. Замок издалека показался им жалким, а насыпанные валы – плохой защитой. Но стен, какие были в замке, они издалека разглядеть не могли. После немецких бургов, одетых в камень, как в доспехи, жалко и убого представлялся им этот Плоцк, а по нему крестоносцы и о князе делали выводы.

По мере того как подъезжали, их лица хмурились. На тракте они ещё наткнулись на княжеского каморника, который ехал в конюшни. Тот на вопрос о Конраде отвечал им, что его дома не было и только княгиня с детьми жила в гроде.

Яшко добавил, что и то ещё счастье, что застали одну пани, потому что порой весь двор от страха нападения пруссаков прятался в Вискитках, Троянове или в леса под Варшавой.

Пустив крестоносцев прямо в замок, когда сам не имел права гостить там, как они, Яшко в посаде напросился в хату мещанина. В этот день же, очень уставший, он дал себе отдохнуть, приказал постелить сена в избе, напился нагретого пива, лёг на подушку и захрапел.

Солнце уже было высоко, когда его разбудил слуга, объявляя, что в замке был какой-то переполох, точно собирались в поход или на оборону. Таким образом, Яшко как можно лучше оделся и как можно живей поспешил в замок к Громазе.

Хотел спросить о нём у людей, но те летали как ошпаренные и никто на разговор времени не имел. Дворы замка выглядели так, как в ожидании неприятеля. Пригнали с пастбищ и ночлегов лошадей, подбирали их, из каморок вытаскивали оружие, топоры, палки, луки и доспехи. Копья стояли кучами, как стога, а крика, шума и суматохи так было полно, что на входящего чужака никто не глядел, так были люди заняты какой-то неотложной военной деятельностью.

Каждое мгновение высылали без седла челядь в ближайшие поселения и маленькие деревеньки; кое-где трубили десятники и сотники, созывая своих. Очень суетились. Среди этих групп Яшко напрасно искал знакомых ему крестоносцев, которые, должно быть, после путешествия удобно отдыхали. Среди этого замешательства дело шло не рьяно, как будто не хватало главы.

Спросив по дороге одного и другого о Громазе, Яшко едва допросился, что ему указали избу с тыла, где должен был его найти. Она была неподалёку от псарни, которая была в распоряжении подловчего. С одной стороны – каморка для соколов, с другой – забор, закрывающий псов, лай которых был слышен издалека, в середине находилось жилище Громазы.

Там, хотя людей было чуть меньше и было тише, зато собаки выли и лаяли. У входной двери висели мотки разных верёвок с железными кольцами и ошейниками.

Когда Яшко вошёл в тёмную и не слишком благоухающую избу, в которой лежало на соломе несколько больных собак, ему навстречу вырвался плохо одетый, в кожаном кафтане, на толстых ногах, мужчина с красным от проказы лицом, который ожидал увидеть кого-то иного, потому что начинал с ругани.

– Чтоб тебя!

Только проговорив эти слова, предназначенные псарщику, он узнал чужого и, ошеломлённый, начал к нему присматриваться.

– Яшко! Ты ли?

– Старый Громаза! Это я.

Начали обниматься.

– А у нас тут слышно было, – отозвался ловчий, – что ты в Чехии, лапу сосёшь…

– Я уже вырвался! – отпарировал Яшко. – Но об этом потом. Что у вас за переполох? Что происходит?

– У нас редко когда бывает иначе, – крикнул Громаза, – или пруссаки на шее, или уже на нас насели… Убегай в леса, мчись на болота! Спокойно одной ночи не проспать! А тут милостивого пана нет и немецкие рыцари вчера приехали в гости, в самое время, когда мы из дома рады бы удрать.

– А где же князь? – спросил Яшко.

Громаза пожал плечами.

– Мне он не исповедался, когда уезжал, – сказал он. – Не имеет такой привычки. Что-нибудь на него нападёт, выезжает в свет… потом, когда его меньше всего ожидают, как молния прибегает назад. О! Уж тут у нас жизнь!

– Чем же угрожают пруссы? – спросил Яшко.

– Не угрожают, но уже на границе грабят, – воскликнул Громаза, – как им понравится наше мясо, готовы и под Плоцк идти.

– Кто же у вас гетман, когда князя нет?

На этот вопрос Громаза передёрнул плечами.

– Кто будет командовать, не знаю, – сказал он и понизил голос. – С того времени, как у нас не стало воеводы Кристина с Острова, никого нет…

Он злобно рассмеялся.

– Пожалуй, ксендз Чапля наденет на себя доспехи…

И затем ловчий поправился:

– Мне что до этого! Для меня лишь бы собаки и соколы здоровы были, и чтобы давали для них пищу… и мне что нужно. Пойдём в комнату, присядешь на лавку, найду и кубок мёда.

Он открыл маленькую дверочку в альков, где уже застали только одного лежащего пса. Тот, увидев незнакомого человека, зарычал, получил приказ молчать и лёг спать. Каморка была маленькая, наполовину занятая постелью, в ней чувствовался запах недавно плохо выделанных лисьих шкур, которые связками висели на стене. В углу маленький столик, у стены лавка, дрожащая на колышках, напоминали простую хату.

Подловчий князя был не особенно обеспечен, но в то время немного требовали, а Громаза был скупой и о удобстве не заботился.

Яшко оглядел не многообещающую каморку и присел в углу.

– Ну что, – буркнул он, – может, и я вам теперь тут на что-нибудь пригожусь, потому что я солдат.

Громаза поглядел на него и робко произнёс:

– Потожди же, чтобы было с кем идти. Наше мазовецкое рыцарство, хотя за ним разослали, сбежит в леса и не поторопится к нам.

– А это почему? – спросил Яшко. – Люди всё-таки храбрые и готовые померяться силами.

Громаза наклонился к его уху и, смеясь, шептал:

– Вы не слышали то, как князь Конрад поступил со своими землевладельцами?

– Нет.

– Уже давно тому назад, но землевладельцы таких вещей не забывают, – говорил подловчий, – пруссаки нас, как это у них в обычае, осадили, потрепали, и князь обещал им откупиться. Что должен был делать? Нужно было жизнь сохранить.

Пришёл час выплаты – не знаю, или в сокровищнице не хватало, или был злой на землевладельцев, что не защищались.

Призвал их сюда в Плоцк, как на собрание. Паны думали, что он даст им какие-нибудь свободы или угостит… Между тем, когда собрались в замке, князь приказал забрать у них коней и одежды, и отослал как выкуп пруссакам. Бедняги пешими и без епанчи вернулись в усадьбы. Вот теперь, когда их на неприятеля зовут, не очень спешат.

Яшко смеялся.

– Поделом им, а почему от пруссаков не защищались! – воскликнул он.

– Мы теперь без них, по-видимому, обойдёмся, – добавил Громаза, – князь хотел рыцарский орден создать против язычников, но с добжинскими нам не удалось, позвал немцев, что бывали в Иерусалиме и знают язычников. Как те сядут на границе, будем за ними как за стеной.

– Вчера я ехал с ними, – ответил Яшко, – двое из них, правда, отлично вооружены и настоящие рыцари, оруженосцы также ничего, холоп в холопа, но вскоре их не станет…

– Эти только на разведку пришли, – сказал Громаза, доставая из-под лавки жбан и угощая гостя.

Яшко медленно чмокал, думая.

– Если будут собираться на пруссаков, – произнёс он, – мне также нечего делать, пошёл бы.

Подловчий только покачал головой.

– Почему нет, – промямлил он, немного озабоченный, – только, видите, милостивый мой, очень громким было ваше приключение на границе, что Одроважей вы дали вырезать… а сами спрятались…

Яшко покраснел и подскочил к нему.

– Разве ты не знаешь, как было, – воскликнул он, – мы не из трусости разбежались – мы хотели избавиться от Одроважей, потому что их у нас было чересчур много, и мы дали их в добычу…

– Люди это знают, – прервал Громаза, – только этим незачем хвалиться. Поэтому, если вы хотите завербоваться, лучше другое имя возьмите.

– И я так же уже думал, – подтвердил Якса, – нехорошо мне с этим, если бы обо мне говорили…

Помолчали немного.

– С кем тут говорить? – спросил Яшко.

– Я ничего не знаю, – отозвался Громаза. – Мне видится, что те немцы, что сюда прибыли, будут сами хозяйничать и командовать, потому что некому…

Яшко допил мёд и встал с лавки.

– Пойду их пощупаю, – сказал он, – а что приобрету, с тем приду к тебе. Ты на пруссаков не пойдёшь?

Громаза покачал головой и показал на толстое брюхо.

– Пусть каждый своё стережёт – на волков, на медведей, на лис я всегда готов, а что мне до этих безбожных пруссаков? Шкуру с них не содрать и выделанная мало бы на что сгодилась… с собаками на них нехорошо идти, а я иного войска не имею, кроме четвероногих.

Яшко вышел. Он снова должен был пробираться через людей, прежде чем попал в усадьбу, в которой гостили немцы, но там их не было, пошли к княгине Агате, которая должна была их принимать. Встретив во дворе запоздавшего Оттона фон Саледена и обменявшись с ним несколькими словами, Яшко пошёл за ним в комнату.

Там уже стоял Конрад в полных доспехах, в плаще, со шлемом в руках, ожидая княгиню… Низкая, тёмная комната была занавешена шторами, достаточно украшена, но в ней было душно и нечисто. На шторах, кожах и доспехах осела пыль, с лавок спадали ковры и подушки, был какой-то беспорядок и пренебрежение. Рядом с очень дорогими тканями висели жалкие и старые.

Княгини Агаты там ещё не было, а худой, бледный, с косым взглядом, но быстрыми глазами, до избытка улыбающийся рыцарям, стоял муж в духовном облачении.

На шее у него был крест, а на пальце перстень, который только прелатам можно было носить. Под плащиком также виднелся белый стихарь, потому что нарядился для приёма монахов. Лицо неприятное, отдающее хитростью, подвижное и меняющееся, принимало то выражение великой покорности, то какого-то самолюбивого равнодушия. Хотя немного подальше стоял имеющий право занимать тут первое место епископ Ян Гоздава, старец, уже согбенный возрастом, этот прелат заменял его и княгиню и, казалось, заменяет хозяина.

Был это славный, тогда ещё любимец князя, ксендз Ян Чапла, учитель сыновей князя Конрада, советник его и правая рука, которому общественный голос приписывал грустный, незаслуженный конец мужественного Кристина Воеводы… того Конрад дал бросить в тюрьму, ослепить и, наконец, убить.

Было это первое громкое жестокое деяние, которым молодой пан запятнал своё правление. Говорили потихоньку, что ксендз Чапла, завидуя влиянию Воеводы и сам желая иметь приоритет на дворе, был в этом деле провокатором и советником.

Епископ разглядывал крестоносцев, их рыцарские фигуры и незнакомые одежды – и стоял в стороне, опираясь на клирика, который его сопровождал. Помимо него, присутствовал каштелян Плоцкий Вит из Хотла, человек уже немолодой, крепкий ещё, но несмелый и неразговорчивый. Он то гладил голову, то поправлял бороду.

Было и много других урядников двора и несколько капелланов и каморников, кои хотели посмотреть на крестоносцев.

Яшко легко мог скрыться в этом сборище, и встал за немцами, не вылезая вперёд.

Им пришлось ждать добрый отрезок времени, прежде чем княгиня, которая на приём этих гостей нарядилась со всей восточной роскошью, к какой привыкла на Руси, вошла со своим двором и старшими детьми. Яшко её никогда не видел.

Она показалась ему очень важной, но в её лице женской доброты, мягкости и скромности он вовсе не заметил. Немного уставшая, не слишком уже цветущая, хотя полная и сильно сложенная, княгиня Агата в устах и глазах имела выражение холодное и суровое. Когда молчала, губы её сжимались, а брови стягивались и на лбу выступали грозные складки.

Княгиня вышла в тяжёлом шёлковом платье, вся увешенная цепочками, руки были покрыты кольцами, голова украшена повязкой, инкрустированной камнями. Даже пояс её и обувь светились от золота и камней.

Она выступила с гордостью, приветствуя рыцарей, а так как по-немецки говорила мало, ксендз Чапля говорил за неё, выражая радость от их прибытия и в то же время грусть, что не застали пана и оказались тут именно в такой час, когда нападение пруссов не позволяло принять их так, как хотели бы.

Конрад фон Ландсберг, который, казалось, пренебрегал этими дикарями и хотел вести себя по-рыцарски, отвечал схоластику тем, что в лучшие минуты прибыть не могли и рады будут помочь дать отпор язычникам.

Вмешался Вит из Хотла, давая знать, что всадники были в довольно значительном количестве и, по своему обыкновению, опустошили уже часть страны. На обременённых добычей казалось возможным неожиданно напасть и разгромить.

После короткого совещания с Оттоном брат Конрад повторно предложил с готовностью сопровождать и командовать походом. Княгиня Агата приняла это очень благодарно. Силы для отпора нашествия уже собирались, она отдавала их немецким рыцарям под их распоряжение.

Не было свободной минуты, потому что с утра прибыли беглецы из опустошённых окрестностей, рассказывали, что пруссы постоянно продвигаются в глубь Мазовии.

Крестоносцы едва приняли приглашение к столу, который был уже для них приготовлен, и тут же хотели готовиться к этой экспедиции.

Княгиня сама повела их в столовую, в которой так же как с одеждой, хотела выступить по-богатому. Поэтому достали из сокровищницы большое количество старого, тяжёлого, покрытого налётом серебра, которое даже очистить хорошо не имели времени. Было его больше, чем нужно, явно напоказ… но еда и напитки не соответствовал посуде.

С княгиней на двор прибыли русские обычаи и блюда, очень отличные от тех, к которым привыкли крестоносцы.

Иные яства были приготовлены по-домашнему, некоторые деликатесы – по-немецки.

Этот тройственный характер имел и двор князя Конрада: немного польский, русский и в то же время немецкий. Элемента этого последнего, как во всех княжеских, и здесь было достаточно. Умели втиснуться эти учителя и смотрители, без которых, казалось, в то время обойтись было невозможно. Три эти языка, с добавлением латинского, которым пользовалось духовенство, особенно иностранное, пересекались у стола, их было слышно повсюду. Челядь на самом деле говорила по-польски, но кто чем выше стоял, тем больше своей речи остерегался, потому что казалась не достаточно благородной, не достаточно светской – была это речь люда; звали её презрительно – ординарной, а каждый хотел выделиться и не быть ординарным.

Яшко, держась вдалеке, не навязываясь сановникам, разместился рядом с рыцарством поменьше, присматривался и слушал. Не многим мог воспользоваться, потому что со всех сторон только боязнь пруссаков была слышна и рассказы об их дерзости, с другой же стороны – угрозы крестоносцев.

Они допытывались о способе ведения войны язычников, об их оружии и числе вооружённых.

Вит из Хотла об этом последнем поведать не мог, рассчитывали его очень по-разному, толпы были великие, но, согласно его мнению, непослушные, неуправляемые. Всем оружие служили им палки, топоры, мечи, приобретённые у поморян, луки и пращи, маленькие ядра из твёрдого дерева. Значительнейшая часть сражалась малоодетая, наполовину ногая.

Брони только у их полковолдцев было немного. На самом деле, в первом нападении они бросались яростно, сражались фанатично, но лишь чуть паника на них нападала, беспорядочно разбегались.

Брат Конрад, выслушав это повествование, поручился, что хорошо вооружённая маленькая горстка немецких рыцарей, окованных железом, справится с этой толпой, а несколько десятков кнехтов сотнями их будут гнать.

Оттон фон Саледен меньше обещал, был сдержан – но и тот, казалось, не сомневается, что с ними справятся. Ещё во время обеда давали знать, что подходила многочисленное войско, которое стягивали из ближайших крепостей и поселений.

В этот день двинуться на пруссаков уже было невозможно, ждали новые подкрепления, но на следующий день крестоносцы хотели выступить.

Яшко сказал себе, что пойдёт с ними. Ему нечего было делать. Таким образом он мог послужить князю, и либо у него разместиться, либо по крайней мере иметь время рассмотреться. Как только они начали расходиться, Якса вернулся к своему Громазе, который также поел со двором и выпил, дожидаясь его. Стали при жбане вспоминать старые истории, лучшие и более весёлые времена. Пользуясь весьма расположенным к рассказам Громазой, Яшка спросил о князе Конраде.

– Этот когда-нибудь будет царствовать, – сказал он, – потому что имеет мужество и собственную волю. Ему бы Краков принадлежал, не Лешеку, который к правлению вкуса не имеет, а ксендзам даёт предводительствовать над собой. Но краковяне также имеют его уже достаточно.

– Гм? – отозвался Громаза. – Это давно известная вещь, что они долго одного не любят. Нашему пану улыбается Краков!

– Лишь бы хотел! – воскликнул Якса.

– Однако, мало этого, – сказал Громаза, – нас сюда ваш Лешек так поместил в прусские руки, что нет возможности двинуться. Он умный, потому что, если бы Конраду развязали руки… он не дал бы ему сидеть спокойно… Вот для этого нам нужны эти иерусалимские немцы, – добавил Громаза, – как они нас от язычников заслонят! Гм! Гм!

– Я вам говорю, лишь бы хотел! – мурлыкнул Якса, подмигивая.

– А я вам говорю, что хочет! – рассмеялся Громаза. – Лишь бы мог. Княгиня, наша пани, тоже предпочла бы сидеть в Кракове, потому что гордая… Она тоже что-то значит.

После долгого совещания с приятелем Яшко пошёл ещё поговорить с Конрадом, потом переночевал в постоялом дворе, а чуть свет… нужно было на коня и в поле. Пруссаки были недалеко…

Мало кто спал этой ночью в замке, потому что постоянно то прибывали отряды, то посылали на разведку, то информацию приносили, а другие готовились. Ещё не рассвело, когда вокруг послышался звук рогов, призывая людей; уже готовые кнехты стояли во дворе, кони были осёдланы. Яшко со своими присоединился к немцам, и должен был идти с ними.

Вит из Хотла, который хозяйничал в гроде, среди этой великой вылазки на неприятеля едва мог допроситься, чтобы ему оставили столько, сколько обязательно было нужно для безопасности замка. Княгиня Агата, хотя не слишком боязливая, не позволяла совсем обнажать Плоцка, потому что не знала, когда можно ожидать помощи и мужа.

После ухода значительнейшей части сил из грода, там наступила какая-то зловещая тишина и пустошь. Светало, когда с замковой горы можно было разглядеть выступающие в поле полки, во главе которых ехали Конрад и Оттон. Кнехты несли хоругвь Ордена, первый раз развевавшуюся над этой землёй. Вдалеке неразборчиво звучала набожная немецкая песнь, тянучий напев и выкрики мазуров, которым храбрости и охоты добавляли немцы.

Какое-то время их было видно, идущих по полям, потом начали тонуть в чёрном лесу, который их полностью поглотил.

Замок стоял пустым, немым, и колокола только двух костёлов звали на молитву за тех, кто вышел против язычников.

Княгиня Агата поглядела из окна на уходящих, смотрела долго, задумчивая, нахмуренная, гневная, а когда ксендз Чапля пришёл ей объявить, что войска, согретые великим мужеством, пошли с благословением костёла за уверенной победой, она ответила ему громко:

– Сейчас бы пригодился Кристин с Острова!

Ксендз-схоластик, бледное лицо которого зарумянилось аж до синевы, понял этот упрёк, слегка поклонился и вышел из комнаты.

Ни на этот, ни на следующий день никаких вестей из армии не было. Прибывающие из околиц сельские жители рассказывали самые противоречивые вещи: то о приближающихся пруссаках, то о побеге их от одного слуха, что пришли с ними сразиться. Княгине приносили эти слухи из посада – но определённой информации ждали напрасно.

Третьего дня вечером беспокойство всё больше начало охватывать княгиню. Она разослала людей, чтобы искали князя, ждала какого-нибудь посла из армии. Напрасно. Солнце уже начало заходить, когда Громаза, который стоял на часах в замковых воротах, заметил в поле всадника, который галопом скакал к городу. Издалека распознать всадника было трудно, но он был вооружён и одет так, словно принадлежал к армии.

На короткое время он исчез за хатами и садами, а затем топот коня объявил, что он приближался к замку. Громаза выбежал ему навстречу за вал и увидел подъезжающего Яшка, который едва мог сдержать разогнавшегося коня. Когда тот резко его стянул, узнав подловчего, обессиленный конь упал на четыре ноги, и Яшко также повалился с ней на змелю.

Поглядев на него, Громаза уже не нуждался в расспросах. У Яшки были исполосованы доспехи, порваны одежды, обнажена голова, окровавлены руки.

Когда подловчий подбежал, чтобы подать ему руку и помочь подняться, Яшко едва имел силы воскликнуть:

– Все пали! Я насилу живым ушёл!

Громаза заломил руки; затем подбежал к нему ксендз Чапла, издалека заметив всадника.

Тут и иная замковая челядь начала собираться. Но от Яшка, словно он сделал последнее усилие на эти несколько слов, добиться уже ничего было невозможно. Как неживого должны были взять его на руки и отнести в каморку в воротах, где люди начали его приводить в себя и поить, чтобы мог ещё что-то рассказать.

В замке стоял стршный переполох, будто бы уже на них шли победные толпы пруссов. Закрывали ворота, отзывали стражу… люди бегали как ошалелые.

Яшко нескоро мог рассказать, что видел – ожесточённая битва продолжалась почти целый день. Вытворяли чудеса мужества, как говорил, он и крестоносцы, но сила нападающих была превышающей, бесчисленной, и в конце концов преодолела. Немецкие кнехты все пали, Конрад и Оттон, покрытые ранами, были задавлены на поле боя, остатки мазуров рассеялись по лесам.

Из повествования Яксы, однако, можно было понять, что пруссы также понесли тяжёлые потери и дальше в страну на опустошение её продвигаться уже, верно, не посмеют.

Когда дали знать о том княгине, она сама прибежала к воротам, дабы из уст Яксы услышать страшную новость, заломила руки, начала плакать и сетовать.

Последняя надежда, какую возлагали на немецких рыцарей, рухнула, сам орден, потеряв двоих своих самых храбрых посланцев, мог отступить и отказаться от помощи.

Немедленно созвали совет. Вит из Хотла с оставшейся в замке горсткой вызвался поехать по крайней мере отыскать тела погибших немецких рыцарей, дабы почтить их христианским погребением. Говорили за и против… Яшко, хоть раненый и обессиленный, готов был проводить и показать поле битвы.

Вся ночь прошла в нареканиях и ссорах. Один ксендз Чапла не показывался уже княгине под предлогом, что должен был стеречь своих молодых учеников. Утром Вит выехал из замка, потому что и духовенство, и епископ настаивали, чтобы обязательно отыскали тела братьев монахов. Брать Яшку в качестве проводника не было необходимости, так как из его описания легко отгадали место стычки. Раненого и помятого подловчий забрал к себе.

На второй день, однако же, умирающий Яшко встал и пожелал напиться.

Громаза уверял, что раз появилась жажда, ничего уже с ним не будет. Как-то вечером сидели при жбане, а кости на полу свидетельствовали, что Яшко хорошо подкрепился.

Рассказывал теперь о своих храбрых деяниях и страшной силе неприятеля.

– Но это как кому повезло, – прибавил Громаза. – Раз ты сбежал от пруссов специально, а вот теперь второй раз по принуждению – достаточно, что без побега не обошлось.

Между добрыми приятелями по поводу этого замечания подловчего чуть не дошло до ссоры, Яшко, однако, смог смириться… Дали знать, что на возах привезли Конрада и Оттона.

Высланный за ними Вит из Хотла нашёл их ещё подающими признаки жизни. Оба только ужасно покалеченные, в доспехах, которые прусские палки пробили им до костей, ещё дышали.

Тут же сама княгиня и весь её двор, духовные лица, каморники, кто только чувствовал себя к этому пригодным, как можно усердней ухаживали за ранеными. Вызвали баб с травами, ксендзев, кои разбирались в каких-либо лекарствах, княгиня не отходила от их ложа. На следующий день была маленькая и слабая надежда, что будут жить.

О Яшке никто не думал, но он сам себя усердно опекал.

На расположение умов повлияло и то ещё, что пруссы после кровавого боя отступили в свои леса, ибо понесли значительные потери.

Конрад и Оттон уже подавали признаки возвращающейся жизни, которые позволяли делать заключение, что их можно будет исцелить, когда однажды вечером с нетерпением ожидаемый князь Конрад вернулся в замок. По дороге он уже узнал обо всём. Не столько его мучило нападение и опустошение части земель, сколько несчастье, какое выпало крестоносцам. Чуть он переступил порог замка, когда тишина, какая там царила, переменилась в дивное замешательство встревоженных людей. Сам Громаза даже иначе ходил, тревожно прислушивался и оглядывался… Чувствовался пан в доме.

IV

Раненый доброволец, боевой товарищ крестоносцев, Яшко, хоть удачно ускользнул с поля битвы, приобрёл себе, однако, немного расположения. Знали его тут под принятым именем Будзивоя, краковянина. Княгиня Агата посылала проведать его, слали ему бабы лекарства, Громаза кормил и забавлял, ему было неплохо, а время, тут проведённое, позволяло осмотреться и прислушаться. Не хотел с шишками и синяками появляться на дворе Одонича или Святополка, ходил, поэтому, перевязанный, вздыхая, – и, где, мог, настораживал уши. А так как природа тянет волка в лес, хотя возраст должен был укротить пыл, как только кое-как выздоровел, нашёл дорогу к теремам княгини, куда манили его красивые русинки.

На самом деле, этот женский двор сурово удерживали в отдельном здании, в которое доступ мужчинам возбранялся, но по меньшей мере каждый вечер панны выходили к воротам, а молодёжь к ним подбегала.

Там забавлялись смешками, беседами, песнями, напеваяемыми вполголоса, тихими разговорами, а люди рассказывали, что иногда и внутрь теремов умели вкрадываться.

Из этого случались бури, когда старшая пани ловила девушек на горячем флирте с юношами; все разбегались, шли жалобы к охмистру – но это едва на какое-то время помогало…

Спустя несколько дней тот и этот подкрадывался снова к воротам, юноши влезали на заборы… и пустой смех возвращался.

Охмистриной над женским двором была Сонька, женщина средних лет, некогда очень красивая, теперь ещё соблазнительная и очаровательная, белая и румяная, прекрасного роста и живота, любимица княгини Агаты, привезённая с нею с Руси, которая держала девушек в суровости, но сама тоже любила посмеяться и – не гнушалась мужским обществом.

Через неё, как говорили, многое делалось на том дворе.

Сонька знала обо всём, а тот, кого хотела погубить, рано или поздно падал жертвой. Ежели зуб на кого имела, никогда ему этого не показывала, скорее была любезной и холодной, – а когда неприятель терял бдительность, неожиданно падала на него её мстительная рука. Самые могущественные тут люди уважали её и боялись, сам ксендз Чапла, Вит из Хотла, другие урядники двора, капелланы, рыцарство кланялись этой скрытой мощи, которая не выступала никогда явно, но каждый должен был с ней считаться.

Пару раз княгиня, заботливая обо всех, что были в этой битве с крестоносцами, послала одну Соньку к Яшке, чтобы узнать о его состоянии. Якса, который от Громазы слышал, какое значение имела на дворе старшая пани, так умел ей польстить, такое молодое восхищение показывал пожилой бабе её очарованием, что приманил её на свою сторону. Таким образом, она уже без приказа княгини заходила туда иногда, раненому рыцарю принося еду или питьё. Медицина тех времён лечила больных и покалеченных как можно более сильной едой и старыми сильными напитками. Это удавалось с людьми закалёнными, на которых природа воздействовала эффективно. Мясо и мёд Соньки очень хорошо влияли на Яшка, а как скоро смог одеться приличней, пошёл благодарить опекуншу. Раз впущенный к ней, он смог узнать время, когда была более или менее свободна, и шёл на беседу, в коей рядом с флиртом, на какой был способен, вытягивал множество других новостей.

– Какой из тебя лис! – говорил ему подловчий. – Как это ты сумел попасть в курятник!! Хей! Хей!

Яшко смеялся, потому что ему это льстило.

– Э! Громаза, – отвечал он, – ты также должен знать, что через баб всё лучше делается. Они язык не могут сдержать, а глаза имеют лучше наших!

– Э! Сонька мудрая! – говорил Громаза. – У нашего князя трудно что-либо добиться, у неё такие способы, что и к нему, если не сама, то через княгиню дорогу найдёт.

Начав со старшей пани с лести, Яшко дошёл до доверительных признаний. В вечернее время, потихоньку, говорил он ей о дворе Лешека, изучая, какие к нему чувства имел Конрад; признался ей, что он в Кракове высидеть не мог, что поехал к Святополку и Одоничу, и желал, чтобы правил князь Конрад.

Раз и другой он открыл ей это… она ничего ему не отвечала, но через пару дней, однажды, когда он сидел у Громазы, пришёл каморник князя и сказал ему, что пан по валам ходит и хочет его видеть. Ему также только это и было нужно. Он почти не знал князя, поэтому, прежде чем приблизился с поклоном, издалека стал к нему присматриваться.

Брата Лешека узнать в нём было трудно. Лицо было иное, нахмуренное, в складках, беспокойное, вспыльчивое, в глазах что-то дикое, движения имел резкие, речь короткую и колкую. Видно в нём было, что, раздражённый, он мог дойти до безумия и ярости. Гордость надувала его губы. В маленьком княжестве он хотел казаться великим паном.

Яшко не без некоторой боязни начал к нему приближаться, так, как подходят у страшному зверю, оглядываясь, чтобы иметь некоторое отступление. Поскольку он слышал, что за то, как окончится разговор с князем Конрадом, никто поручиться не мог, а рыцарь, не рыцарь, свой или чужой – у него это совсем ничего не значило.

Яшко не знал, зачем его позвали, могла это быть награда или желание зачислить его в службу, чего теперь, когда тут огляделся, не очень желал, а отказаться от милости князя Конрада было страшно.

Князь, прохаживаясь, когда заметил Яшка, также внимательно к нему присмотрелся.

Яшко издалека поклонился.

– Я слышал, вы едете из Кракова? – спросил он.

– Так точно, милостивый пане, – ответил Якса.

– Что тебе там не по вкусу было?

Якса смолчал.

– Человек по свету ищет обычно счастья, а часто найдёт шишку… – отпарировал Яшко. – Со сложенными руками сидеть рацарскому человеку скучно, а у нас нечего делать. Наш пан очень спокойного нрава.

Конрад быстро на него поглядел.

Яшко, не давая времени на ответ, поспешил добавить:

– У меня есть родственники у князей Владислава и Святополка, там меч всегда пригодится и думаю направиться туда.

Князь Конрад нахмурлся.

– Вы вели себя по-рыцарски и по дороге не бездельничали, – сказал он живо. – Гм? Вот вы, краковяне, видите, как меня тут обложили. Лешек сидит спокойно, а я тут на рубеже должен обороняться, не имея времени вздохнуть. Были язычники уже в Плоцке, подожгли костёл и башню, ограбили город… набрали у меня девок и юношей. Такая у меня тут жизнь. Правда, хорошая?

Яшко наклонил голову.

– Хоть вашей милости с этим неудобно, – сказал он, – но что бы делал наш пан, если был посажен здесь? Рыцарю как раз подобает сидеть там, где с битвой нетрудно. Правда, что и Лешек хорошо бился под Завихостом, мужества ему хватало, но сердца к этим делам не лежит.

Поглядев на Конрада, Яшко быстро опустил глаза, такой дивный, испытующий и злобный встретил его взгляд.

– Если бы я сидел в Кракове, – воскликнул он, смеясь, – я знал бы, что там делать. Есть и там что предпринять!

Он выставил кулак, поднимая его вверх.

– Там у вас князь не князь, должно быть, слуга епископа и рыцарства… – воскликнул он грозно. – Иво, как его предшественники, подобрал такого, что его слушает. Вот бы я там был, епископ сидел бы в костёле, а рыцарству приказал бы идти куда-нибудь.

У Яшки сделалось тепло возле сердца, потому что также почувствовал себя с этими рыцарями, но, сделав любезную мину, сказал:

– Всё же главу слушать нужно, и должен один управлять и приказывать.

– А у вас от того плохо, – добавил Конрад, – что приказывают все и никто не слушает. Один епископ там пан и его клехи… Я с ксендзем в костёле живу согласно, но чтобы тот нос совал, куда не следует, – этого не дам!

Это признание вырвалось у князя будто невольно, затем прикусил язык и замолчал.

– Хотите ехать к младшему Владиславу и Святополку? – спросил он.

– Да, милостивый пане…

– Значит, они не в согласии с вашим паном?

На этот вопрос Яшка не отвечал, молчание за него говорило. Конрад его понял.

– Я в их споры вмешиваться не думаю, – прибавил он после паузы, – в моём доме достаточно беды. Но с помощью рыцарей, которые мужественны и имеют добрую броню, и приведут мне лучших своих людей со всей Германии, всё-таки справлюсь. Сидеть буду с ними, как за стеной.

Яшко головой подтвердил.

Князь задумался немного и повторил конкретно:

– Я в те споры Святополка с Лешеком не буду вмешиваться. Святополк мне на Поморье нужнее.

Якса понял – то, что слышал, он мог повторить, а улыбкой и движением рук рьяно поддакивал. Разговор, может, протянулся бы ещё и стал бы ещё более откровенным, если бы князь, который стоял на валах, что-то не заметил в отдалении. Тут же он весь повернулся к кортежу, который как раз въезжал в ворота.

На небольшом коне, косматом, сильном, покрытым сукном, показался седой мужчина с достаточно длинными волосами и бородой, с лицом, покрасневшим от усталости и поспешности.

По одежде можно было угадать человека духовного звания, хоть не совсем настоящего, потому что и крест имел на груди, и на пальце тот огромный тяжёлый перстень, какой носили епископы. С плеч у него спускался плащ, подшитый куницами, красно-фиолетового цвета. С ним ехало двое ксендзев, одетых в чёрное, один белый монах и кортеж, совсем не похожий на тогдашние.

Он состоял из крепких людей небольшого роста, имеющих довольно дикий вид, в заострённых шапках, с деревянными брусками, вставленными за пояс, с обнажённой грудью, ногами, оплетёнными кожей, с палками на спине, топорами у сёдел.

С обеих сторон старца, словно на страже, на маленьких крепких конях, так же одетых, но богаче, с более высоким колпаками на головах, следовали также два старых, бородатых и гордо смотрящих мужчины. Только сзади тянулось несколько всадников, вооружённых лучше. Один из ксендзев вёз в руках большую книгу с замочками, другой имел перед собой шёлковый мешок, отмеченный красным крестом.

Князь, увидев прибывших, поспешил сам на приём. Но не видно в нём было той покорности и раболепия, какие Лешек показывал духовенству. Конрад везде и всегда чувствовал себя паном… Прежде чем он подошёл, епископу уже помогли слезть с коня, ксендз Чапла вышел с другой стороны, чтобы оказать ему приём.

Был это епископ и миссионер Пруссии Кристиан, тот ревностный капеллан, которому эта земля, может, была обязана первыми прорастающими зёрнами христианства. Его предшественники могли только умереть за веру, он тратил силы на то, чтобы она тут жила и процветала.

Но речь для него не шла ни о чём больше, только об одной славе Божьей, не было даже речи, чтобы приобрести заслугу, готов был удалиться, уступить, помогать, лишь бы «сыновей Ваала», как он назвал пруссаков в своей книге, которую о них написал (Liber filiorum Belial), притянуть в лоно церкви.

Это по его совету, после того как братья Добжинские были унчтожены, Конрад позвал крестоносцев, а, узнав, какой их тут постиг жребий при вступлении, набожный и полный пыла епископ прибыл, чтобы выразить своё горе – и стараться поднять мужество рыцарей.

Едва сошедши с коня, очень неспокойный, епископ начал спрашивать не о князе, но о раненых, не думал о приветствии пана, и велел отвести его к ложу братьев госпиталя Святой Марии. С первых слов издалека глядящий Яшко узнал в нём мужа, каких под духовной одеждой мало найдётся: оживлённого духом, воспламенённым до страсти.

– Где они? Живы? Будут ли жить? Проводите меня к ним? – кричал он, торопя ксендза Чаплу, который стоял довольно холодный.

Затем подошёл и князь Конрад, поклонился епископу, который его быстро благословил, пробормотал только что-то и выкрикнул:

– Нужно было, чтобы они на первом шагу столкнулись с этим несчастьем!

– Отец Кристиан, – прервал Конрад, – мне кажется, что никакого несчастья нет. Княгиня их неосторожно отправила, их двоих и несколько десятков кнехтов в этот муравейник. Со славой сражались, победить не могли, а пруссов проучили, так что нескоро придут на этот праздник! А что касатся их самих… жить будут и мужества не потеряют.

Епископ воздел руку к небу… Шли ко двору. Конрад, пользуясь расположением Кристиана, доложил сразу:

– Речь идёт о том, чтобы магистр ордена, видя, что тут дело трудное, не поставил нам слишком тяжёлых условий.

Кристиан остановился.

– Лишь бы край завоевали и обратили, нет настолько тяжёлых, которые бы мы не приняли, – проговорил он горячо. – Не знаю, что вы решите, но то, что вы мне по вашей милости дали и дозволили: земли, десятины, права, собственность – я им отдаю всё! Всё! Не исключая ничего! Пусть берут что хотят! Нельзя слишком дорого оплатить спасение душ.

Конрад улыбнулся и посмотрел на епископа.

– Но много ли там после них останется душ в теле, не знаю, – сказал он с весёлой насмешкой. – Брат Конрад говорит, что начнут с повешения, а кончат обезглавливанием.

Это убеждение того, что не обращать нужно, а истреблять.

Епископ погладил бороду и вздохнул.

– Сыновья Ваала! – пробурчал он. – Сыновья Ваала!

Племя, закосневшее в своём идолопоклонстве… Ежели не увидит света, пусть идёт в вечную тьму!

Предложение, какое в великом пылу вырвалась из уст епископа Кристиана, казалось, очень приятно звучит в ушах Конрада. Уменьшало оно, может, то, что он со своей стороны хотел дать ордену.

– Если у вас есть это благочестивое желание сделать для ордена такой значительный подарок, – подхватил князь, – объявите им это сейчас… чтобы добавить охоты. Когда увидят, что их орден может занять земли между Вислой, Оссой и Дрвенцей, они приобретут мужество и рвение.

Епископ так спешил к ложу раненых, что, не отвечая даже князю, как жаждущий к воде, насколько мог, уставший, удвоил шаги… Прежде чем ему открыли дверь, он сам поднял руку к ней, так ему нетерпелось.

В довольно обширной комнате, в которую он входил, на высоко устланных кроватях, покрытых шубами и окровавленным тряпьём, лежали два рыцаря. Из них Конрад, уже восстановивший больше сил, наполовину сидел, оперевшись на изголовье; его бледное, мрачное лицо отличалось выражением гордости и серьёзности. Оттон дремал и, только услышав входящих, немного поднял перевязанную голову, которая сразу, бессильная, упала.

Епископ входил с воздетыми руками, настоящий капеллан, забывающий обо всём на свете ради дела Христа. Вид этих людей в душе сопровождал его всю дорогу – глядел на них и плакал по дороге; теперь, увидев Конрада фон Ландсберг, он начал плакать почти от радости.

– Будьте здоровы, Христовы рыцари, – воскликнул он, – которые кровью своей дали свидетельство истине; пусть всемогущий Бог бальзамом милости своей исцелит ваши раны.

Я, убогий пастырь той земли, которую вы должны завоевать Спасителю, пришёл поцеловать ваши раны, потому что они святые!

Он говорил с таким пылом, что горячность чувства отобрала у него силы. Конрад склонил голову, этот огонь перелился в него.

– Преподобный отец, – сказал он, – братья тех, что сражались с сарацинами за гроб Христов, мы не пожалеем крови для славы Господа, крест которого носим.

И он указал на плащ, разложенный на кровати, на котором широко расстилался чёрный уже крест, украшенный в середине императорским орлом на золотом поле.

Епископ стоял над ложами, поглядывая на обоих, молясь потихоньку и вытирая слёзы…

– Тут надобно сильных мужей, как вы, на эту дичь, худшую, чем сарацины, и более упёртую! Мы сделаем вас тут господами, чтобы с вами воцарился Христос.

Конрад Ландсберг покачал головой.

– У нас уже есть доказательства, что борьба будет нелёгкой, – сказал он. – Это волчье племя как дикого зверя нужно преследовать. Милосердие было бы преступлением. Убивать и жечь, уничтожать и выбивать!

Глаза его заискрились, но он сразу схватился за больную грудь.

– Они нас числом победили, только натиском, – прибавил он, – но за нашу кровь там тоже много трупов легло.

Оттон поднялся с ложа и слабым голосом добросил:

– Как мухи падали… но и рой мух, когда облепит человека, может его повергнуть… Так мы пали!

– Бог вас спас для своей славы, – отозвался епископ, – вы будете жить и победите сынов Ваала.

Князь Конрад, стоящий рядом с епископом, прибавил, вмешавшись в разговор:

– Брат Конрад прав – их нужно уничтожать, не обращать.

Окрестятся, но им нельзя верить, они клянутся и предают.

– Как собаки они возращаются к своим верованиям, – проворчал Ландсберг.

– Радуется моё сердце, – воскликнул епископ Кристиан, – видя, что вы не унываете. Ваш орден вырастет здесь в силу и окрепнет. Земли будет у вас достаточно, насыпем вам серебра, понастроим замки, станете владыками, но не покидайте нас. Я тут жизнь проплакал, не в состоянии ничего сделать, едва нескольких их кунигасов обратить сумел.

– Потому что вы хотели их обращать словом, как людей, когда их мечом нужно уничтожать, как зверей! – выкрикнул Ландсберг.

Такой разговор происходил у кровати двух раненых, описывали свою битву, впечатление, какое на них произвела толпа, описывали жалкое вооружение, а вместе ярость людей, что падали, ничуть не жалея жизни.

Наконец князь Конрад повёл своего гостя в комнаты, где ждала его княгиня и где появились также сопровождающие Кристиана два обращённых прусских кунигаса, которых он везде возил с собой. Это были много лет назад уже пойманные с великим трудом епископом измученные кунигасы, из прусских командиров, что сопротивляться не могли, а желали спастись. Епископ некогда уже возил их показать папе в Рим – и постепенно приучил их как дикого зверя.

Выставленные тут на взгляды людей, в которых чувствовали своих врагов, два униженных старца тяжело вздыхали.

Что-то в них было от тех варварских королей, безрукие статуи которых лежат в старом Риме. Они пробуждали сострадание и могли разжечь страх, из-под внешнего смирения чувствовалась в них кипящая гордая кровь, которая готова была вдруг выплеснуться отчаянием.

Княгиня Агата с мстительным презрением глядела на стоявших у дверей, никто не сказал им ни слова. Ждали епископа, который один мягче с ними обходился, они были его трофеями и единственной добычей. Он всюду их с собой возил, может, из страха, что, предоставленные себе, в минуту сомнения они уйдут от него.

Когда епископ вошёл в комнату, оба кунигаса ожили, чувствуя себя в большей безопасности. Он их князьями называл, нежил, обходился мягко и один показывал кое-какое сердце.

Мучило их только, что везде, выставленные напоказ, они должны были стыдиться своей неволи.

Яшко с другими втиснулся в большую комнату, чтобы как можно больше увидеть и услышать. Хотел воспользоваться последними днями своего пребывания, потому что уже задумался о дальнейшем путешествии.

Только его планы перечёркивались, потому что хотел попасть к Одоничу, а тут ему клялись, что тот был осаждён в Устье или другом каком замке Тонконогим. Не хотел Яшко рисковать жизнью для того, чтобы пробиться к нему через осаждающих. Вести ходили разные, одни говорили, что он был зажат и что в любую минуту мог попасть в руки противника, другие разглашали, что, притаившись и давая осаждающим время неосторожно развернуться, неминуемо их разгонит, иные, впрочем, утверждали, что Устье до сих пор не было в осаде. Тонконогий не имел ни той энергии, ни той хитрости, что Одонич.

Духовенство также на него роптало, потому что, хотя он его одарял, хотел, чтобы оно было послушным. Оно же было в то время такой великой мощью, что тому, с кем держалось, можно было уверенно пророчить победу.

У Яксы было ещё время поразмылсить, потому что хотел вылечиться перед тяжёлым путешествием, да и ленивое пребывание в Плоцком замке с вечерами у Соньки были ему достаточно по вкусу.

Если бы не желание мести, которое в нём отзывалось, Яшко, быть может, принял бы более лёгкое размещение при князе Конраде. Тут нуждались в людях, взяли бы его, конечно, но служба была не слишком безопасной. Князь Конрад имел припадки гнева, в которых никого не уважал…

Между Громазой и избой охмистрины проплывали его дни, оставшиеся для размышления, и Яшко уже начинал собираться в дорогу, когда подловчий однажды шепнул ему, что он мог бы что-нибудь узнать о Поморье, потому что как раз в замке находился человек, который оттуда прибыл.

Громаза на вопрос кто и что, ответить не мог, а громко говорить не хотел, только полусловами бормотал. Поэтому Якса сам пошёл на разведку. На дворе в это время чужих людей было много, прибывали и отъезжали разные посланцы; князь Конрад суетился, каморники были в движении. О поморянах Якса проведать не мог. Никто о них не знал. Он вернулся к Громазе, упрекая его в том, что наплёл байку.

Подловчий посмотрел на него искоса, не отвечал ничего.

– Если нет, то нет, – докончил он.

Поздно вечером старые приятели напились; Яшко, когда напивался, становился диким и никому не прощал.

– Ей! Ты старый слепец, – сказал он Громазе, – где тебе тут поморяне привидились?

Подловчий зарумянился.

– Не я слепец, а ты! – отпарировал он. – И носа нет…

От слова к слову, чуть до ссоры не дошло. Сильно разъярённый Громаза проболтался.

– Что я говорил, то правда, но должна быть тайна, – сказал он наконец. – Я поморцев по вооружению сразу узнаю.

Они носят иные мечи, железо имеют отличное и много таких вещей, с которыми у нас проблема. К ним это всё приходит по морю. Сначала я пронюхал о них, когда ночью приехали, но когда я спросил, обманули меня, что они с Руси. Будто бы я тех не видел! Старший, сразу о чём-то пошептавшись с Витом, пошёл к князю и сидел с ним до поздней ночи. Назавтра нигде не показывались, люди его спрятались, но они в замке, и завтра только ночью поедут прочь. А ну, молчи, – добавил Громаза, – потому что я за тебя отвечать не хочу.

Яшке аж кровь в голову ударила. Он догадался, что это, должно быть, был не обычный человек, так как скрывался тут и о чём-то разговаривал с самим князем. В этот вечер пошёл Яшко к охмистрине и долго сидел у неё.

Он упросил её, чтобы помогла ему с теми из Поморья, о которых знал, потому что именно к ним хотел попасть.

Лишнего времени не было, раз, как поведал Громаза, завтра ночью они должны были уехать. Сонька, не много обещая, однако же, когда Яшко сказал ей, что дело трудное, ответила ему с гордостью:

– Кому как!

Она хотела тогда показать, что для неё ничего трудного не было. Яшко только ждал. Он настолько знал панский двор, что догадался, где скрывался этот тайный гость, – беспокойно бродил вокруг. Около полудня охмистрина дала ему знак, проводила тёмными каморками прямо до двери и, отворив её, впустила его.

Входя, Яшко увидел стоящего перед ним человека высокого роста, стройного, сильного, не первой уже молодости, который держал руку на мече у пояса, будто бы для безопасности, но так дерзко смотрел, точно никого на свете не боялся.

С первого взгляда на Яшко он понял, что в действительности не имел дело ни с кем попало. Гость был богато одет и глядел на него сверху, как пан, что имеет право приказывать.

Нахмуренные брови над глазами, нижняя губа, задранная кверху, широкая грудь, выставленная вперёд, голова, откинутая назад, знаменовали власть, которая ни равных себе, ни более высоких знать не хочет.

– Кто ты? – спросил гость. – Какое тебе дело до Поморья?

Сказав это, он смотрел, изучал, неспокойными глазами с ног до головы мерил Яшка. Тот думал уже только, не солгать ли ему, что он Будзивой, или рассказать, кем был в действительности. Последнее казалось ему на этот раз лучше, угадал в этом пане большого урядника и правую руку Святополка.

Поэтому он произнёс:

– Я тут под чужим именем, но если хотите знать моё настоящее, то Яшко Якса Марков, Воеводин сын, тот самый, которого Лешек обесчестил за то, что его Одроважи из-за меня погибли.

Тот крикнул:

– Ты, Яшко?

И приблизился к нему.

– Я.

– А что ты тут делаешь?

– Еду на Поморье к князю, к Святополку, всё-таки он мой родственник. Своему не должен дать умереть.

Гость усмехнулся.

– Я тоже обязан Святополку, – сказал он, – но цыц, никто не должен знать, что я здесь. Голова упадёт у того, кто выдаст.

Яшко не дал устрашить себя.

– Свой своего не выдаёт, – сказал он. – Ежели на Поморье едете, и меня возьмите. Мы также с вами в родстве, не должны отказывать.

Незнакомый господин немного подумал.

– Скажи мне об отце, – сказал он, не отвечая. – Не дал тебе какое-нибудь поручение?

– То, что он мне дал, Святополку отнесу, – сказал Яшко.

– Всё одно, хочешь, чтобы я тебя взял, тогда говори; я тот, от которого он не имет тайн. Что он думает, я знаю; а что я хочу, он тоже знает.

Он улыбнулся.

– Отец мне велел ему сказать, что пришло время сбросить ярмо и покончить с Лешеком, – сказал Якса.

– Легко это сказать, а сделать тяжелее, – отпарировал стоящий, – кто с отцом?

– Яксов достаточно, а приятели найдутся, – говорил Яшко, – Одонич со Святополком – сильные, местный пан защищать брата не будет.

Слыша это, незнакомец только покачал головой.

– Куда больше? – добавил Яшко. – Лешек легковерный, взять его легко. Разве нет замков и подземелий, куда его посадить?

– Из подземелий люди выходят, – пробормотал незнакомый пан.

После минуты молчания он ударил его по плечу.

– Молчи же здесь, – прибавил он, – а ночью, если тебе хочется, можешь присоединиться к моим.

Яшко поклонился, поблагодарив.

– Много с тобой челяди? – спросил, оборачиваясь, поморянин.

– Едва несколько, потому что я из Кракова тайно выскользнул.

– Кони хорошие?

– Не устанут, – сказал Яшко.

– Хоть бы ночь и день!

Подтвердил это Якса.

– Иди, и чтобы о том, что будет, не знал никто. Скажи знакомым, что в Краков возвращаешься.

Он указал на дверь и положил на уста палец. Яшко поклонился и вышел. Когда он остыл на дворе, сам себе удивлялся.

Он не был склонен перед первым встречным унижаться, а этот незнакомый человек физиономией и голосом так им вертел, что перед ним чуствовал себя слугой.

Он не знал, кто это был, дал из себя вытянуть, что тот хотел, дал ему приказывать, а взамен мало что приобрёл. Он немного на себя гневался, но слишком поздно.

– Ну что, Громаза? Я уже выздоровел, – сказал он, возвращаясь в комнату, – даром ваш хлеб есть не хочу. Возвращаюсь отдохнуть в Краков.

– С Богом! – отозвался подловчий. – Выбери себе только хороший день для отъезда, не плохой… чтобы в дороге снова какое лихо не встретило. И попрощайся с Сонькой, как надлежит, потому что баба тебя откормила, от уст отнимая.

V

Валигура был вынужден следующий день просидеть во Вроцлаве. Привыкший к деревне, долго выдержать в замкнутой избе он не мог, беседовать было не с кем, угнетало его то, что вокруг повсюду слышал ненавистную немецкую речь.

Итак, он заранее с утра вышел из постоялого двора в город, сам не знал, куда и зачем. Люди шли, потащился и он. На улицах его встречали особенные виды, от которых он отвык, или никогда их не видел.

Он как раз вышел на рынок, когда на одной из костёльных башенок начали бить в колокол; он думал, что на богослужение. Люди начали выходить из домов и выглядывать, некоторые сразу спрятались, другие стояли в неопределённости, как бы в ожидании. Показался ксендз в стихаре, который шёл со стороны костёла, юноша с колокольчиком, клирик со свечой в подсвечнике. Они шли поспешно, а тут же за ними выходящие из домов мещане строились парами и, сложив руки, сопровождали ксендза.

Ксендз шёл к больному. Из каждого дома, кто был готов, был обязан идти за ним. Эта процессия едва прошла улицу, когда Валигура, вспомнив о костёле, повернулся к нему.

Там снова его ждало иное зрелище… Стояла многочисленная толпа, опоясывая по кругу дверь, толпилась и слушала, некоторые становились на колени со сложенными руками.

На ступенях, ведущих к костёлу, он заметил монаха в стихаре и епитрахиле, с крестом в руке, а перед ним стоял стол, покрытый белой скатертью, на котором были коробочки в богатых обрамлениях, реликварии и золотые сосуды. Перед ним стояла чаша с углублением для бросания денег. То был бенедиктинец, имеющий разрешение собирать милостыню и показывать священные реликвии, которые возил с собой. Одним позволял к ним прикасаться, целовать, другим прикладывал к голове и рукам, читая молитвы. Больные, беспокойные, нуждающиеся в помощи теснились, охотно платя милостыню за надежду и – вера их исцеляла.

Реликвии были самого разнообразного происхождения: из Франции и Италии, из костёльных скарбов, разделённые на крошки, из костёла в Корбии, Антверпена, из Хильдесхейма, из Арраса, из Брюгге, из Трира и из других городов, славящихся ими.

Монах рассказывал о чудесах, содеянных при их помощи, в толпе были слышны стоны, плачь и громкие выкрики к Богу о милосердии. Большой отряд калек, стоящий за толпой, ждал своей очереди, чтобы и ему получить частицу милосердия в последнем общем благословлении.

Мшщуй, протиснувшись к чаше, куда складывали пожертвование, положил в неё своё, с тоской думая о Белой Горе и оставленных в ней детях. Несколько дней беспокойство и тоска по ним не оставляли его.

Выполнив это, он сразу свернул в сторону, чтобы избежать толпы, и хотел уйти прочь, когда почти тут же, рядом с выставленными святыми реликвиями он с ужасом увидел стоящего у стена на маленьком возвышении плохо одетого человека, шея которого была перехвачена железным обручем, он был прикован к столбу, а его руки были связаны сзади.

Лицо его, уже одеревенелое от мучения и позора, было страшно звериным оскалом, глаза налились кровью, растрёпанные волосы, открытый рот с высохшими губами и вздутые жилы шеи – делали вид его отвратительным. Был это кающийся, посаженный за прегрешения на костёльную цепь. Хотя его окружала толпа, никто на него не обращал внимания, бедолага потерял чувство стыда и пытка тела победила муку духа.

Мшщуй как можно скорей удалился, дабы не смотреть на несчастного, над которым нищие безжалостно издевались, – а он, казалось, не чувствует, не знает о том.

Он хотел боковыми дверями войти в костёл, когда какое-то волнение народа, который стоял перед реликвиями, и гул, а потом вдруг прерванный голос бенедиктинца вынудили его посмотреть через открытые ворота к рынку.

От замка прямо в эту сторону тянулась процессия, в котором Валигура узрел идущую босиком княгиню Ядвигу с крестом в руке, на который были обращены её глаза; одежда её в этот день была ещё проще – старая и посеревшая, на ногах даже издалека видны были кровавые раны и вздутия. Её спутница шла следом, громко распевая набожную песнь с нею вместе.

Весь двор княгини тоже пешком следовал за ней, а позади челядь вела дорожных коней. Княгиня, несмотря на покалеченные ноги и холод, шла точно не чувствуя ни боли, ни холода, с весёлым лицом, с ясными глазами, в явном возбуждении, которое отрывало её от земли.

Увидев её, толпа быстро начала уступать, бенедиктинец с реликвиями и столом отодвинулся так, чтобы проход в костёл оставался свободным. Валигура легко понял, что княгиня, которая прибыла специально из Тжебницы, чтобы забрать Бьянку, не в состоянии долго оставаться во Вроцлаве, скучая по своему святому приюту, возвращалась уже назад в него. Он надеялся увидеть в кортеже так чудесно вчера обращённую сироту, и удивился, не видя ни её, ни сестры Анны.

Навстречу набожной пани вышло уже духовенство с крестом и святой водой. Бенедиктинец, стоящий у двери, тоже поднял вверх реликварий в форме креста и благословил, люд пал на колени.

Тишина стояла великая и только пение процессии княгини звучало какой-то тоскливой, однообразной, плаксивой, умоляющей нотой.

Через какое-то время все вошли в костёл, где хором начали петь, вторя ксендзу.

Мшщуй уже не мог втиснуться с толпой в середину и остался у двери с частью процессии княгини. Он услышал, что говорят по-польски, а ему было очень любопытно, что стало с Бьянкой и её спутницей; он спросил потихоньку одного человека.

– Та сестра больна, по-видимому, – отвечал тот ему, – и наша пани её взять не могла!

Ему уже не хотелось вести дальнейший разговор и он отвернулся.

С другими людьми, что в тесном костёле поместиться не могли, Валигура ушёл прочь в город. Он колебался ещё: пойти ли в замок требовать ответа, или возвращаться домой, когда прибежал слуга, который его искал.

– Из Кракова посланец от епископа! – сказал запыхавшийся слуга. – Он ждёт вас дома.

Удивлённый и немного испуганный тем, что его так скоро гнали уже послом, Мшщуй вернулся на постоялым двор. Боялся, не произошло ли чего в Кракове. Он также отвык от всё более новых видов, от той спешки, с какой должен был и думать, и двигаться теперь. В Белой Горе было иначе.

Прежде чем дошёл до своего постоялого двора, в его воротах он узнал уже того, кто был за ним отправлен. Это был служка епископского двора, который ходил в платье клирика и носил дивное и необычное имя Cumquodeus.

Простонародье, выкручивая его на свой манер, сделало из него Kumkodesza. Все знали этого беднягу, которым епископ, несмотря на его непрезентабильную внешность, охотно разными способами прислуживался. Где только был нужен разум, хитрость и проверенный характер, туда он посылал Кумкодешка.

У него была мина простачка и глупца, был маленький, худощавый, но увёртливый и стойкий ко всему. Никто его не видел никогда ни грустным, ни отчаявшимся в наихудших ситуациях. С бледного, плоского лица, на котором был маленький нос и большие пергаментные уши, выглядывало только два тёмных глазика, из которых один он часто прищуривал.

На дворе епископа часто шутили над Кумкодешем, на что он не гневался, а, несмотря на это, должны были к нему прибегать, потому что знал больше других. Он был сведущ в каллиграфии, умел составить письмо, согласно всяким правилам, давая ему правильное вступление, а оттого что несколько раз бывал в Риме, во Франции и по Германии немного бродил, говорил на всех языках, наиболее нужными на дворах. В общении с людьми осторожный, меткий, покорный, Кумкодеш был для епископа незаменим и не давал ему отдаляться от себя, пожалуй, только в крайности.

Увидев его, Валигура догадался, что, должно быть, посольство было немалой важности, когда с ним Кумкодеша отправили.

Издалека уже маленький клирик поздоровался, выкручивая свои длинные для своего роста руки и склоняя к земле голову. Мшщуй, не желая говорить с ним на людях, потому что в воротах полно было любопытных и праздношатающихся, привёл его в избу.

– Его милость, отец наш, приветствует вас, – отозвался Кумкодеш, встав у двери, – он шлёт вам благословление и меня на вашу беду, чтобы имели больше ртов.

Клирик засмеялся, так как привык над всем смеяться.

– Вы, наверное, что-нибудь имеете ко мне? – проговорил Валигура.

– Не много… найдётся кое-что, – сказал Кумкодеш.

Лицо старика выдало такое беспокойство, что клирик посчитал для себя первой обязанностью немного его успокоить и отогнать тревогу.

– Всё же ничего у нас не случилось? – спросил Мшщуй.

– Бог милостив! По-старому! – ответил Кумкодеш. – Наш добрый отец уже после вашего отъезда подумал: «А может, ему этот клирик бедолага в дороге на что-нибудь пригодится, хоть бы смехом его забавлял». И вот, в погоню меня отправил.

Он поглядел на Мшщуя, тот недоверчиво глядел на него.

Кумкодеш потёр руки и поправил одежду.

– Если бы часом пришлось что-нибудь написать или прочитать, – прибавил он, – я всю их писанину и закорючки знаю.

– Но я, недолго тут побыв, уже думал возвращаться, – отпарировал Валигура. – То, за чем меня сюда послали, я справил, надеюсь, что меня держать не будут.

Клирик покивал головой, будто бы что-то хотел сказать и тянул.

– Если вы хотите чуть отдохнуть и оглядеться здесь, – сказал он, – без проблем.

– Без проблем, без проблем, – отозвался Мшщуй, – я тут уже не увижу, не узнаю больше того, что видел и слышал. Я был у князя, встретил княгиню, спрашивал, отвечали мне… чего ещё нужно…

– Наверное, – сказал клирик поспешно, – ваша милость лучше знает, что делать! Но из того разговора человек не много вытянет, не много положит – можно бы посмотреть, что делается.

– Они тут ничего не делают, только молятся и на небо смотрят.

– Наш благочестивый отец говорил мне, когда я собирался в дорогу, – добавил Кумкодеш, – пусть там старик не спешит, кости свои уважает, а… а…

Тут он осёкся, Мшщуй подошёл ближе.

– Что за а? – спросил он.

Клирик понизил голос.

– Может, вы отсюда в Познань бы поехали, Тонконогого пана Владислава увидеть и у него отдохнуть тоже…

Услышав это требование, которого не ожидал, Мшщуй не мог скрыть своё негодование.

– А я там зачем? – воскликнул он.

– Глаза, уши и разум везде пригодятся, – отпарировал Кумкодеш. – Может, и хорошо бы пана Владислава подстраховать, чтобы с Одоничем не заключал договор, потому что наш пан ему поможет и поддержит, а может, хорошо бы увидеть, что о нём его рыцарство и духовные говорят, и как у него там дела…

– Епископ этого хочет? – спросил задумчивый Мшщуй.

– Да, с этим меня прислал, – шепнул клирик, – и велел мне с вами и при вас быть.

Валигура пожал плечами.

– Верно, что ты нужен мне, потому что больше увидишь и услышишь, нежели я, – сказал он спокойно, – а, сказать правду, сам ты лучше справил бы это посольство, чем я.

Кумкодеш схватился за голову.

– Иисус милосердный, – выкрикнул он, – что вы говорите и за что обижаете беднягу? Я глупец Божий, маленький служка… пожалуй, только как мелкое создание могу легче влезть куда-нибудь в угол.

– Значит, когда я уже должен возвращаться, – вздохнул Мшщуй, – вы гоните меня дальше… в Познань! Пана брата я должен слушать… и пойду сразу в грод требовать ответа.

Кумкодеш покачал головой.

– Не спешите, ваша милость, – сказал он, – чтобы нас не заподозрили. Даже видится мне, когда будем выезжать, лучше выехать через Краковские ворота для маскировки, а потом повернуть лесами…

Закончив, клирик задвигался, словно хотел уйти.

– Позволите, ваша милость, – сказал он, – мне тут немного побезумствовать, у меня есть друзья в епископстве и у чёрных и белых монахов, покажусь и на дворе, потащусь на беседу…

– Делай что хочешь, – отпарировал Мшщуй.

Едва Кумкодеш ушёл, когда Перегрин прибыл из замка с приглашением от князя, потому что принять гостя хотели как можно лучше, и Генрих приглашал к своему столу.

– Пани княгиня уехала? – спросил Мшщуй.

– Да, да, она тут никогда долго не пребывает, – вздохнул Перегрин, – святая женщина, но наш пан тоскует по ней, а она безжалостна к нему. Правда, что и к себе. Чуть порог наш переступила, всю ночь провела на молитве в часовне, не желая лечь спать, а сегодня назад двинулась.

Она хотела забрать ту, которая прибыла сюда, и этого Господь Бог не дозволил, потому что эта воспитанница королевы Агнеты тяжело ослабла, лежит в горячке. Вчера была спокойной и здоровой, сегодня хотела, хоть больная, ехать с княгиней, но сил ей не хватило, должны были оставить её здесь до поры до времени.

Мшщуй в обществе Перегрина поехал в замок…

Там они нашли по крайней мере десять человек, почти ежедневный двор князя, составленный преимущественно из немцев. Сам князь в этот день показался Валигуре иначе. Вчера его можно было принять чуть ли не за монаха – сейчас, хотя всегда старался казаться набожным, к нему больше вернулось рыцарского характера.

Пример его жены и её обычай не полностью подавили старую натуру. Так же, как над Длубне некогда нужно было влияние благочествой Ядвиги, чтобы он отступил от захвата Кракова, так и теперь, когда жена не действовала на него напрямую, а имела великую силу, в нём отзывался старый человек. Был более весёлый и более гордый…

Валигура слушал и смотрел себе в душу, говоря, что слишком быстро его вчера осудил.

Как раз пришло известие о приключении крестоносцев по прибытии их в Плоцк, о битве с пруссами, в которой первых монахов Госпиталя Девы Марии почти не осталось на поле битвы. Между немцами начался оживлённый разговор о способах ведения войны, об оружии, о походах, а князь Генрих, который вчера совсем не занимался рыцарскими делами, сегодня живо их принимал к сердцу.

Мшщуй сидел, не говоря ничего, потому что прославляли немецкое оружие, немецкую броню, мужество и военное искусство немцев, а это на него падало как горячие угли, и много раз чуть не выдал себя и не вспылил.

Было общее мнение, которое признавал и Генрих, что ни один народ не выдержит против немецкого оружия.

– Также, – добавил князь, – кто у нас разум имел, тот пригласил себе подкрепление из Германии. Без них у нас не удержалось бы христианство, не было бы ни меча, ни доспехов, ни даже что одеть на себя.

Хотя эти слова князь говорил по-немецки, а Мшщуй постоянно делал вид, будто языка не понимает, это было уже слишком… Кровью облилось его лицо – и он воскликнул:

– Я мало что понимаю из того, что вы, ваша милость, говорили, но, если я хорошо понял, скажу смело, что я утверждаю иначе. Мы жили здесь долгие века без немцев и лучше бы нам было одним быть… Мы бы из принуждения учились ковать себе оружие и доспехи, а наши ксендзы обычной речью больше бы обратили, чем чужие миссионеры.

Князь Генрих посмотрел на Валигуру, другие замолчали, удивлённые и огорчённые. Какое-то время сидели тихо, никто не решался выступить ни за, ни против. Уважали гостя, который, окончив говорить, поник головой. Князь не противоречил ему, задумался…

Придворные земляки, по правде говоря, переодетые и говорящие по-немецки, но в которых кровь ещё не остыла и не переродилась, все благодарно поглядели на старика. В мгновение ока стол разделился как бы на два лагеря, одни почувствовали себя чужаками, другие – земляками.

Князь Генрих, может, заметив это и желая стереть впечатление, сказал, смеясь:

– Я предпочитаю, чтобы они были со мной, а не против!

На этом кончилось, потому что уже слуги несли миски и полотенца для умывания рук, а другие вставали с лавок.

Валигура, поклонившись, тоже встал со своего сидения и с другими пошёл в другую комнату. Хотел сразу вернуться на постоялый двор, когда Збислав, силезский рыцарь, который сидел в дельнем конце стола и в разговор не вмешивался, подошёл к нему.

Был то старый вояка, сил у него стало меньше, а он ещё носил доспехи и состоял на службе. Он не много там значил, потому что немцы перед ним, как перед другими, брали преимущество и спихивали их в конец. Старику приятно было услышать, что кто-то заступился за это дело, за которое тут уже никто не осмеливался возвысить голос.

Ещё двое или трое, которые стояли вдалеке, подошли к Мшщую, но говорить открыто ни один не хотел, немцы с подозрением на них смотрели. Валигура, чувствуя это, быстро выскользнул во двор, где стояла челядь и кони, и вернулся на постоялый двор.

На дороге его нагнал Збислав Нечуя и поздоровался.

– Да воздаст вам Бог, что утёрли им нос, – произнёс он. – Мы тут уже, свои, не смеем стоять с ними наравне – они всё захватили, нам осталось только умереть, чтобы им уступить землю, которая их будет.

Валигура боялся разговора на улице, а слушал охотно.

Старый Збислав ещё охотней рассказывал о горе – на его сердце давно лежала невысказанная боль. Таким образом, он поехал на постоялый двор и вошёл в него за Валигурой.

– Таков наш жребий, – докончил он, входя, – мы с ними не справимся. У нас на Силезии они уже паны, а где-нибудь в другом месте не лучше. У Тонконогого полон двор ими, у Плвача других столько же, у князя Конрада и старых, и новых куча… и в Кракове также не мало… – Он заломил руки.

– А молодые князья? – спросил Валигура.

– Их нянчили немки, немцы учили, кормили они, сторожили, должно быть, чего-то насосались. У Жеготы Робака, когда мать преждевременно умерла, мамки не было, козу дали дочке, чтобы её кормила… Всю жизнь потом что-то козьего имела в себе! Так и тут! Князь Генрих ещё нас терпит – а другой не хочет знать.

Они долго вздыхали, но ни тот, ни другой не знали способа помочь этому! Только то, что желчь выбросили из сердца. Валигура, оставшись один у огня, насупился и мыслями побежал к своим детям. Так опёршегося на руки, с поникшей головой его нашёл возвращающийся из своей экспедиции Кумкодеш, который, видя в комнате свет, пришёл поздороваться.

У него, как всегда, было весёлое лицо и ещё более оживлённое, чем накануне.

Мшщуй повернулся к нему.

– Где ты был? – спросил он.

– Где я не был? – ответил, смеясь, клирик. – В обоих монастырях, в епископстве и на княжеском дворе – всюду…

Благодарение Богу, тут не плохо слышно, князь Генрих держится и держаться будет с нами.

– Так кажется, – буркнул Мшщуй.

– А Конраду не дадут пруссаки о плохом думать, – по-прежнему весело говорил клирик. – Те немецкие рыцари, которых он привёл, ему не много помогут. Монашеской братии пришло только двое и несколько десятков кнехтов… им не везло и по дороге, и в городе. Прежде чем доехали до Плоцка, потеряли двух молодых добровольцев, их где-то, должно быть, бросили раненых. Говорят, что неосторожно на охоту выбрались и кабан их обоих ранил.

Мшщуй равнодушно слушал, но ему в голову пришло, что от епископа под Белой Горой слышал о крестоносцах.

– Что же с теми ранеными стало? – спросил он.

– Говорят, их под каким-то замком бросили на милость или немилость Божью, – отпарировал Кумкодеш. – По дороге рассказывали, что тот замок был какой-то негостеприимный, потому что их туда не хотели даже больных впустить.

Негостеприимный замок дал Валигуре пищу для размышления. А что если немцы заплутали к Белой Горе, потому что оттуда недалеко стояли? Не было опасности – но сама мысль, что где-то там на его земле немцы могли искать приюта, гнев пробуждала в Мшщуе. Что если их там кто-нибудь, сжалившись, принял?

Разные мысли бродили по его голове… он ещё больше помрачнел…

Клирик повторял то, что где-то слышал, и был в хорошем настроении. Видя, наконец, что, как бы дремлющий Мшщуй не отвечает ему, он отошёл в сторону и опустился на колени для молитвы. Его постель была приготовлена в этой же комнате.

Назавтра Валигура решил попрощаться с князем, не хотел там сидеть дольше, беспокойство долго ему спать не дало, разбудило его с утра и погнало оттуда. Хотел отделаться от второго посольства, вернуться в Краков и отпроситься на Белую Гору.

Князь Генрих в этот день рано выехал на охоту, в замке было пусто. Даже Перегрин, который никогда от пана не отходил, поехал с ним. Об этом всём Мшщуй узнал только в пустом замке, с трудом найдя слугу, с которым мог на своём языке поговорить.

Он уже хотел идти прочь с сетованием на потерянный день, когда дверь комнаты, в которой он остановился, открылась и девушка служанка дала ему знак идти за ней. Не зная, что это значило, Валигура, хоть неохотно, пошёл за ней.

В другой пустой каморке никого не было… Девушка исчезла. Через мгновение дверь отворилась и шатающимся шагом вошла Бьянка. Она была ещё более бледной, похудевшей и испуганной, чем когда он её видел в дороге… Она с тревогой приблизилась к нему.

– Благодарение Богу, здоровье к вам возвращается, – отозвался Мшщуй, поглядывая на неё.

Она шла медленно, как пьяная, обеими руками держась за голову.

– Здоровье? Болезнь? – ответила она. – Я сама не знаю, что делается со мной. Та пани имеет страшную власть, вчера изменила меня, взяла мою душу из меня, выжала её как платок и стала белой и чистой… Я забыла обо всём… не хотела ничего, только с ней быть и остаться навеки. Пока она здесь была, благостно мне было… когда ушла, проснулась ли, сплю ли снова, мечтаю ли, живу ли, не знаю. Память и страх возвращаются… тревога неволи… Она душу возьмёт из меня…

Помогите мне! А! Она имеет такую великую силу! Сегодня снова вспоминаю и дрожу! Неволя меня ждёт и тот сон, что вчера… смерть…

Она говорила, а Мшщуй стоял, слушал и – не понимал.

Она казалась ему безумной.

– Как же я могу, если бы даже хотел вас спасти, – отозвался он с жалостью. – Сами видите, что вы в их власти, княгиня набожная и святая, плохого от неё опасаться не можете. А я вырвать вас отсюда… не сумею.

– Всё же рыцари не единожды похищали даже из монастырей женщин, – произнесла Бьянка, – я о том слышала, будучи ещё маленькой. Пели о том песни…

– Но я тут являюсь послом и не только себя бы запятнал, но и моему пану сделал бы неприятность, совершая насилие. Молодому бы это простили, старому был бы позор.

Сирота, закрыв глаза, начала плакать.

– Вам не жаль несчастную, – воскликнула она. – Я только в вас верю! Смилуйтесь, вырвите меня отсюда… Сестра Анна, что меня стережёт, в часовне. Вас сюда Господь Бог привёл. Я ночью вырвусь из замка, убегу… Предпочитаю в лес убежать и от голода умирать, чем идти в неволю. Вы должны спасти меня!! У меня нет никого!!

Шорох в другой комнате говорить ей не дал, она бросилась к двери и исчезла. Валигура как можно скорей вышел из каморки, прошёл по первой пустой комнате и быстрым шагом оставил замок. Жаль ему было безумную – но чем он мог помочь? Как спасти? Боялся и он той силы, какую имела княгиня из своей набожности… Бороться против неё – значит, бороться с Богом.

Он только одно имел средство избежать то, что ему тут угрожало опасными осложнениями: как можно скорее бежать.

Поэтому, не обращая внимания на Кумкодеша, когда вернулся на постоялый двор, он велел людям готовиться к дороге.

Он решил вечером попрощаться с князем и хотя бы ночью двинуться в Познань.

Клирик, который после богослужения пришёл перед полуднем из костёла, нашёл всё уже готовым к отъезду.

– Ваша милость хотите ускорить отъезд? – спросил он.

– Должен, – сказал Мшщуй, – уж меня не спрашивайте и не вникайте в это; скажу вам, что дольше тут сидеть не могу. Как только вернётся князь, попрощаюсь с ним и на коня.

Кумкодеш поглядел и, видя неизменное решение, не сопротивлялся, начал также готовить свои узелки.

Время до вечера плелось лениво; уже в сумерках на рынке показался охотничий кортеж князя, который возвращался из леса. Перегрин пришёл узнать о госте. Кони стояли, убранные для дороги.

– Хотите ехать?! – воскликнул он с удивлением.

– Из Кракова прибыл посланец, который вынуждает меня к спешному возвращению, – сказал Мшщуй. – Сделайте так, чтобы я мог попрощаться с князем. Я спешу.

Перегрин, не настаивая, удалился. Через час Мшщуй был уже в замке. Князь Генрих как раз отдыхал после охоты.

– Я сегодня снова чуть не утонул с конём, – сказал он входящему, – как когда-то на той тжебницкой трясине, где сегодня стоит костёл и монастырь. Охота напрасная, а я устал… Перегрин говорит, что вы хотите отсюда ехать прочь.

Что так спешите? – прибавил он. – Уж не из-за немцев ли, которых не любите?

– Из Кракова прибыл посланец, – сказал старик, – я должен.

– Когда должны, езжайте, – отпарировал Генрих, – и скажите набожному и святому мужу, что Генрих, сын его, как однажды сказал и поклялся, так сдержит, потому что душу погубить не хочет за все сокровища этого бренного мира.

Князь проговорил ещё несколько слов, а в конце вынудил Мшщуя принять от него цепочку на память.

– Немецкой работы, – добавил он, смеясь, – но тебе даёт её доброжелательная рука, в которой течёт кровь земляка.

Чтобы не обидеть князя, Мшщуй должен был принять подарок… Перегрин проводил его до постоялого двора, и как раз луна всходила за борами, когда весь отряд оказался за городскими воротами.

Мшщуй вздохнул свободней… В том городке ему было душно… и чуждо… хотел его как можно скорей оставить.

Уже отъехали на несколько стай в поле, а ехали они не спеша и оглядывались; когда за ними послышался цокот копыт, и подъехали всадники. Они ехали, не сворачивая с дороги, беспокойные, точно кого-то искали, за чем-то гнались.

Несколько из них приблизилось к Валигуре и объехало его, другие остались с тыла… Один из людей Мшщуя спросил, что они ночью выслеживают.

– Из замка сбежала женщина, предназначенная для монастыря, – отозвался кто-то из погони. – Никто не знает, как сумела вырваться. Возможно, голова была нездорова… и в приступе безумия сбежала… По всем дорогам выслали погоню.

Мшщуй хотел поскакать быстрее, такое опасение его охватило, но дорога была неровной, в ней были ямы, стояли лужи, которые приходилось объезжать. Кони спотыкались…

Дальше должны были ехать шагом, а погоня вскоре, обыскав заросли у дороги, повернула назад к городу.

Затем Валигура заметил какое-то привидение, стоящее на тракте, вытягивающее руки к нему. Он не имел времени броситься в сторону, оно приблизилось к коню и с криком упало перед ним на землю.

По голосу он узнал Бьянку. Челядь и он, остыв от страха, спешились помогать бессознательной, которая, прийдя в себя, схватила старика за ноги, умоляя, чтобы её не оставлял.

Не сказав ни слова, Мшщуй поднял её на коня своего, приказал дать себе пустого и пустился в дальнейшую дорогу.

Кумкодеш, который не понял ничего, был возмущён и испуган. Это деяние казалось ему святотатственным, не смел говорить и, отступив в тыл, думал, не следовало ли ему вернуться назад в Краков, чтобы не быть свидетелем такого ужаса и позора. Мшщуева челядь также смотрела друг на друга, не узнавая своего пана.

Ещё от того места не отдалились на десяток шагов, когда, как молния, упала на них, окружая со всех сторон, вооружённая замковая челядь: рейтары, кнехты, оруженосцы, всё, что двинулось в погоню за беглой сиротой. Нападение было таким яростным и неожиданным, что Валигура не имел времени достать меч; взяв в зубы поводья, он только свои сильные руки выставил против немцев.

В мгновение ока поднялось такое замешательство, что не могли отличить своих от чужих. Немцам нравилось биться с человеком, который их ненавидел, об этом они знали; краковянам тоже сразиться с ними было бы на руку, если бы не преобладающая сила. Как муравьи обступили замковые люди горстку Мшщуя, сжали её, смяли, окружили.

Один только Кумкодеш, который со своими людьми ехал в конце, вовремя отбежал в сторону и, не в состоянии защищать Мшщуя, решил уйти, чтобы дать знать о его судьбе. Валигура, может, благодаря своей силе, которая к нему с гневом вернулась, тоже отбился бы от кнехтов, если бы с ним не пал конь, на которого он пересел, а когда он лежал, прежде чем смог подняться, на него бросилось несколько человек и прижало его. Должно быть, у них или приказ был поймать его, или сами догадались о том, но приложили усилия, чтобы не дать Мшщую уйти. Двоих из них ударом кулака по голове он уложил на месте, нескольким перебил руки, но они не дали ему подняться с земли и тут же связали верёвками.

Нескольких человек также взяли в плен, остальные сбежали в лес и рассеялись, пользуясь темнотой. Схватили и бессознательную Бьянку с коня. С криками триумфа весь этот сброд потянулся в город. Шум был такой сильный, что его услышали в замке, и навстречу выбежали люди.

Можно себе представить радость тех, которые помнили вчерашнее выступление Мшщуя против немцев и его презрение к языку, когда увидели этого посла епископа, схваченного на горячем преступлении на публичной дороге в отношении женщины, принадлежащей к кортежу княгини.

С этой новостью одни поспешили в грод, другие окружали связанного Валигуру, издеваясь и насмехаясь над ним.

Тогда припомнилось всё, что могло свидетельствовать против него: встреча в дороге с кортежем сестры Анны, тайные разговоры с Бьянкой, потом свидание с ней в замке во время отсутствия князя. Было чем доказать попытку, предательство, соглашение и совершённое насилие над особой, предназначенной для духовной жизни. Немцы со всей фанатичностью подстрекали против своего неприятеля. Князь ещё не определился, что ему делать, когда на него насели, накричали, вынудили в некоторой степени, чтобы виновника тут же посадил в тюрьму.

Преступление было явным. Бьянку схватили на коне Валигуры, кроме того, обороняясь, он убил двоих человек и нескольких покалечил. Тут же прибежавший прокуратор придворных судов, как подобало, немец, начал объяснять князю, что такое ужасное преступление остаться безнаказанным не должно.

Этот человек злоупотребил гостеприимством, устроил заговор самым отвратительным образом, совершил проступок под боком князя, с презрением к его власти, пользуясь своей посольской должностью, показав себя, кроме того, неблагодарным по отношению к пану, который его так добродушно принял.

Самым убедительным для князя было то, что благочестивая пани Ядвига не могла простить оскорбления своего дома и женщины, которая хотела посвятить себя Божьей службе.

После короткого раздумья князь Генрих сдался и выдал приказ запереть Мшщуя в тюрьме. Немцы требовали над ним немедленного суда и примерной кары.

Не достаточно им было ни трёхсот, ни пятидесяти гривен, кричали, что должен поплатиться жизнью. Збислав и маленькая кучка силезцев не смела даже подать голос. Так старого Мшщуя повели прямо в городскую тюрьму, отделив от него людей, а оттого, что боялись его силы, оставили, как был, связанным грубыми верёвками. Старик на призывы и крики ни слова не отвечал.

VI

На Белой Горе всё ещё личились два тевтонских добровольца; Герон был почти здоровым, только с Гансом, рана которого была глубже и серьёзней, дело шло медленно. Дзиерла прикладывала травы и удивлялась, что не давали эффекта. Ксендз Жегота уже с радостью бы распрощался со слишком обременительными гостями, но выгнать их не мог, а они сами вовсе не думали об отъезде из этого пристанища, в котором было им вовсе не плохо.

Особенно Герон, когда увидел двух красивых Халок, так по-юношески ими увлёкся, что готов был об отъезде в Пруссию и монахах, о дяде и будущем забыть.

С Дзиерлой, как мог и умел, говорил только о них, и в конце концов решил испытать счастье, не сумеет ли с её помощью приблизиться к девушкам.

Он и Ламбах были наделены изрядной суммой денег, поэтому Герон начал своё дьявольское дело с того, что одарил бабу, показывая ей в десять раз больше, которые могла бы получить, если бы устроила ему свидание с Халками.

Старуха начала с того, что деньги вовсе брать не хотела, показала страх и великий ужас, уверяла, что Герон об этом и мечтать не мог. Постепенно, однако, подумав, спрятала подарок в торбу, замолчала, на будущее не желая ни к чему себя обязывать. Выйдя потом за огорождение, думала…

Девушки были очень интересны немцам, красивый парень заинтересовался ими. Её брало искушение устроить обеим сторонам невинное сближение друг с другом. Это могло случиться в такой тайне, что ни одна душа о том бы не узнала. Приобрести сразу столько денег, хотя бы потом пришлось с ними куда-нибудь переселиться, убежать, скрыться, также не было презрительным. Между страхом и искушением, борясь с обеими, Дзиерла рвала на голове волосы, а, растрепав их, тут же побежала привести их в порядок, потому что заботилась о том, чтобы ещё старой ведьмой не казаться.

Девушки были болтливы, потому что не привыкли ни к каким тайнам, и в жизни их никогда не имели. Доверить им то, что в самом замке были укрыты немцы, грозило опасностью, ксендз бы ей этого не простил.

Старый поджупан Телеш, человек неподозрительный аж до слепоты, до сих пор ещё ни малейших хлопот пробощу не доставил, умел его ксендз Жегота держать вдалеке от своего дома, а посещения бабы и свои удачно скрывать. Ничто, казалось, не угрожает с той стороны, когда однажды поджупан пришёл к ксендзу с просьбой предоставить ему пустой дом, чтобы сложить хозяйский инвентарь, пока не будет поставлен новый сарай на месте того, который повалил ветер.

Поджупану это требование показалось таким естественным и так был уверен, что тот отклонить его не сможет, что заранее уже велел тащить к дому плуги и сохи.

Возы с более мелкими хозяйственными принадлежностями стояли у ворот; спокойный Телеш пришёл к ксендзу, требуя только, чтобы открыл и обещал ему, что дом вскоре освободит.

– Вы сами там не живёте, – сказал он, – пустой стоит.

Мы его всё-таки для вас построили, пусть же нашему пану пригодится.

Ксендз сначала так испугался, что голос ему изменил.

– Дорогое моё дитя, – отпарировал он, – что тебе снится! Это не может быть, это костёльная собственность! Я не могу ею распоряжаться, от этого может когда-нибудь спор вырасти, кому постройка прнадлежит!

Поджупан рассмеялся.

– Вы шутите, отец мой? Всё-таки знаете нашего пана, что он ни у кого ничего не отбирает, а даёт охотно.

– Но пан наш не вечный! – воскликнул пробощ.

– Ну, тогда мы возьмём свидетелей, а я от пана моего перед ними признаюсь, что с вашего позволения на время только въезжаю.

Ксендз начал обнимать Телеша.

– Не делай этого! Ради любви Христа, не делай этого! Я тебя прошу! Я заклинаю! Домика дать не могу!

В свою очередь Телеш непомерно удивился сопротивлению и что-то его кольнуло.

– Отец, вы знаете, что я вас уважаю, – сказал он, – что я не хочу вас обидеть, но речь идёт всего лишь о плуге и сохе, что могли бы стоять на дожде; у меня есть шкуры, которые должны уберечь, а у меня все чердаки и антресоли переполнены… негде.

Телеш упёрся, ксендзу аж плакать хотелось. Поджупан имел власть в замке, но духовный в некоторые дни значил много, мог нажаловаться; и Телеш знал, что его Мшщуй любил.

Он поскребыхал себя по лысине, нахмурился, побормотал и – ушёл, надувшись. А старик был из тех людей, что, когда у них на сердце что-то лежит, должен ворчать и исповедать свою беду. По дороге к дому он начал жаловаться на ксендза.

Шли за ним паробки и слушали.

Когда Телеш приблизился к своей комнате, старый Ватруба поклонился ему и, подойдя, прошептал:

– Ксендз неспроста двор свой охраняет. Ох! Ох!

Сделал какой-то знак и зажал рот. Телеш к нему подошёл.

– Говори мне, если что знаешь! Что это может быть? Что? – воскликнул он.

– Пусть меня отец не выдаёт, – шепнул Ватруба, – потому что, упаси Боже, ксендз разневается, тогда заплачу головой.

О! Имеют они способы!

– Говори же, ну!

Ватруба колебался ещё, когда старый Телеш начинал уже гневаться. Паробок испугался.

– Ксендз там в домике… тех немцев, что в сарае лежали, прячет, – сказал он тихо.

Услышав о немцах, поджупан чуть не упал, так как от пана своего научился их ненавидеть, а присутствие в замке людей этого племени выдалась ему смертным приговором для него и погибелью всей семьи, если бы Мшщуй о том узнал.

Ватруба, видя, что Телеш онемел от ужаса, и, объясняя это неверием, начал сперва уверять и клясться, что не лгал, что пустых слов не повторял, и рассказал, как ночью, лёжа на валах, он видел, когда раненых привели через дверку. Он узнал Добруха и Дзиерлу.

Таким образом, не подлежало сомнению, что от недосмотра Телеша случилось то, что могло навести на него самое большое несчастье, он чувствовал себя погибшим. Было чудом, как старого, спокойного человека этот неожиданный гром не убил на месте.

Звучали в его ушах немцы, немцы. Мшщуй мог неожиданно не сегодня-завтра вернуться. Как стоял уже под дверью своей избы, Телеш развернулся и побежал назад к пробощу, который, только что совершив молитву, хотел сесть к столу. Увидев возвращающегося Телеша, он о еде и молитве забыл. Поджпан вытянул его во двор.

– Отец! – воскликнул он. – Ваше счастье, что вы духовное лицо, ещё десятого дня я дал бы вас повесить. Я знаю, знаю всё, знаю, почему мне домик отдать не хотите. Вы предали пана и меня, немцев в нём держите. Вы знаете, что значит дать им тут в замок влезть и оплёвывать нам его?

Телеш кипел от гнева и страха, ксендз Жегота припал перед ним на колени.

– Человече, опомнись, – крикнул он, – я слуга Христа, а не чей-нибудь, у меня его приказ над всеми, Он приказал мне людей спасать, видеть в них братьев… я не мог оставить их на погибель. Делай что хочешь!! Вешай меня! Вешай!

Старый ксендз разволновался, ему было нечего терять, начинал громко кричать:

– Вешай!

Телеш схватил его за руку.

– Если бы я вас повесил, епископ бы меня проклял и я головы бы не спас, – сказал он, – нас обоих нужно спасать.

Прочь вместе с ними, прочь ещё этой ночью и сжечь к чёрту эту будку… чтобы после них следа не осталось.

– Что же, я их, раненых, как собак выгоню? – отпарировал ксендз.

– Для меня они хуже собак! – крикнул Телеш. – Пусть пропадают.

– Тогда и я с ними, – произнёс ксендз, – выгони, выброси и меня!

Поджупан догадался, что, наделав шум, испортит собственное дело. Схватился за голову и начал ругаться на чём свет стоит. Ксендз слушал, давая ему выпустить зло. Отвёл его на сторону.

– Слушай, Телеш, не губи меня, не губи себя и души не губи. Христос велел любить ближнего, а Он старше и сильней Мшщуя! Дай ты им поправиться, они недолго пробудут, никто о них не знает… выскользнут и следа не будет.

– Как, никто не знает! Как, следа не будет! – закричал Телеш. – А мне паробок Ватруба о том поведал! Думаешь, что он язык удержит? Дзиерла также знает, знает Добрух, и это сможет утаиться?

– От страха будут молчать, а Ватрубу я отругаю, – сказал ксендз Жегота, хватая его за руку. – Имей сострадание и разум.

Телеш отчаился.

Успокоить его было невозможно, ксендз целовал и просил напрасно. По двору шла старая Дзиерла, ничего не догадываясь. Телеш позвал её. Поглядев ему в глаза, увидев ксендза, баба начала дрожать. как лист.

– Ты, старая преотвратительная рухлядь, – воскликнул поджупан, – говори мне правду, а нет, тогда петлю тебе на шею велю накинуть.

Баба упала, целуя замлю перед ним и рыдая.

Она обо всём догадалась и вину свалила на ксендза, он её с себя не сбрасывал.

– Говори мне, скоро этот раненый пёс сможет отсюда убраться?

Дзиерла поднялась.

– Разве я могу это сказать, – начала она, немного восстанавливая смелость, – один от такой раны выздоровеет через четыре недели, другой едва через полгода! Кровь крови не ровня. Убей меня, я этого сказать не могу.

Ксендз прервал:

– Ты надеешься, что через четыре недели?

Дзиерла покрутила головой.

Телеш, который раньше сражался и разбирался в ранах, прямо намеревался пойти в домик, хотел посмотреть сам, а, сделав несколько шагов, сообразил, что, увидев немцев, станет соучастником вины ксендза. Ему казалось более безопасным дальше делать вид, что ни о чём не знает.

– Дзиерла! – крикнул он бабе, поднимая кулак к лицу. – Коль пикнешь о них – розги и петля. Насмерть засеку.

Баба, стуча себе в грудь, упала на землю. К ксендзу Телеш уже не обращался, побежал к паробкам, и из страха, как бы Ватруба не разболтал, приказал запереть его в яме. Мало ему было этого, поспешил к Добруху, который, читая молитвы за часовней, корзинки плёл.

Он погрозил ему издалека.

– О, вы! Вы оба с ксендзем! – забормотал он. – Если рот не будете держать на замке, я вам дам. Наварили каши, но у вас от неё кожа со рта слезет. Молчи, или я закрою тебе навеки морду, чтобы длинный язык из неё не вышел.

Встревоженный Добрух только перекрестился. Телеш уже пошёл дальше. Ходил по гроду, сам не зная толком, для чего, зачем, заглядывал в углы, ругался, гонял, не зная, на ком сорвать гнев. До вечера он так бушевал, потом, уставший, он упал у себя в сенях и задремал.

В замке была сильная тревога, потому что Дзиерла пошла к немцам и жестами показала им, что творятся страшные дела. Более здоровый Герон, опасаясь, как бы на них не напали, взялся за меч, а Ганс, хоть встать не мог, хотел также защищаться до последнего. Не знали толком, что им угрожало, но от бабы поняли, что для них произошло что-то неблагоприятное.

Чуть позже подошёл пробощ, немного остыв. Глаза у него были покрасневшие; но спокойствие и некоторая смелость вступили в его сердце. Он вкратце рассказал, что случилось; первая наиболее суровая буря, по его мнению, прошла. Телеш был вынужден теперь как сообщник молчать, а немцам нужно было стараться выздоравливать как можно тише.

Ганс готов был один тут остаться и отпустить товарища, который уже мог усидеть на коне; но Герон не хотел его оставить одного. А может, и не очень ему хотелось покидать замок.

После того дня великой тревоги наступило постепенное успокоение и почти возвращение к прежнему состоянию, с той разницей, что гораздо меньше уже нужно было утаивать и скрывать. Телеш в сторону замка почти не ходил, ксендза избегал, не хотел с ним говорить, пожелтел и ужасно исхудал.

Однажды, встретившись около часовни с пробощем, он сказал ему, проходя рядом:

– Если через четыре недели не будут здоровыми и не уйдут, дом с ними с четырёх углов собственной рукой подожгу.

Бросив эту угрозу, он замолчал снова.

Ксендз Жегота торопил бабу, чтобы как можно быстрей лечила. Дзиерла уверяла, что делает, что может. Рана Ганса заживать не хотела, нога была опухшая, как колода. Было общее мнение, что раны от клыков кабана, словно отравленные, всегда долго мучили. Тогда уже поговаривали, что, повстречавшись с медведем, нужно было готовить ложе, а с кабаном – катафалк. Только своей молодости и сильной натуре Ганс был обязан, как утверждала Дзиерла, тем, что не поплатился жизнью.

Так продолжалось изо дня в день, но после первой тревоги Дзиерла по-женски вскоре забыла о ней и прежние искушения вернулись.

Халки, которые скучали уже долгими осенними вечерами, призывали почти ежедневно к себе Дзиерлу, чтобы рассказывала им сказки. Старая их охмистрина, простая женщина, обычно сидя с куделью в углу, засыпала, а девушек оставляла в жертву Дзиерли.

Неизвестно, каким образом, разговор часто обращался к немцам. Халкам интересно было узнать об этих страшных людям, о которых столько слышали, а никогда их в жизни не видели! Были любопытны! Дразнило их то, что старуха в своих рассказах, сколько бы раз не зашла о них речь, описывала их совсем иначе, чем они себе представляли.

Более наивных существ, чем эти две милые Халки, на свете, по-видимому, не было. Не знали они ни людей, ни жизни, их вёл инстинкт; мысли, которые, может, на свет с собой принесли, вытиснутые во сне, что предшествовал пробуждению, – странно путались в головках, которые фантазия наполняла своими странными цветами.

Они знали только из сказок и песенок, что должны любить, что должны иметь мужей, что могут быть счастливыми и несчастными. Эти языческие повести рассказывали о разных дивных приключениях, о княжнах, как они, заколдованных, схваченных, плачущих и удачно вышедших замуж.

Всё это их привлекало, одно только тревожило: что обе не могут выйти замуж за одного мужа – потому что, как говорила Дзиерла, по новому закону все должны были иметь по одной жене. Мечтали, поэтому, о двух таких братьях, как они были двумя сёстрами, которые бы хотели жениться на них.

Старуха говорила, что таких братьев найти очень трудно…

А им двоим мысль о разлуке была равна смерти. Им казалось, что Бог, что их создал, должен был специально приготовить для них двух близнецов.

Дзиерла охотно приходила на вечера к княжнам, потому она так их звала. Сидела там удобно у огня, давали ей пива, сколько хотела, грызла орехи, кормили её калачами. Впрочем, эти дети так красиво её развлекали, над их добродушными вопросами и выкриками иногда так смеялась, что аж падала на пол.

Случилось, что, когда девушки, частенько посещая часовню, молились в ней и развлекались, потому что образы, украшение алтаря, занавеси на стенах, завитушки венков их забавляли, ксендз в ризнице, не ведая о них, говорил с Добрухом о немцах.

Они сперва ничего не понимали, но ксендз Жегота так много и очевидно горевал, так перед старым своим помощником излил душу, что две Халки в конце концов узнали обо всём.

Стояли сначала очень встревоженные, желая убежать; потом, когда ушёл ксендз, и они побежали в свою комнату. Догадались, что сокрытие здесь двух немцев было великой тайной!

Великой! Из разговора дошло до них, что Дзиерла знала о раненых! Жгло их неутолённое любопытство увидеть эти создания.

Халки так хорошо понимали друг друга, что почти говорить было не нужно. До вечера сидели, глядя друг другу в глаза, полусловами что-то бормоча, хватая друг друга за руки и обнимаясь. Мысль имели только одну – вынудить Дзиерлу, чтобы показала им немцев издалека – издалека, потому что их страшно боялись.

Но увидеть! Увидеть их должны были! Второй раз в жизни подобная возможность им уже представиться не могла.

Дзиерла, по своему обыкновению, пришла вечером. Ей не нужно было быть пророчицей, чтобы понять, что девушки в этот день были какие-то другие, неспокойные, разгорячённые.

Пока старая надзирательница не уснула, они говорили о вещах банальных – оглядывались только, скоро ли она выпустит из рук веретено и – не поднимет.

Поскольку бывало, что оно падало, но старая его хватала. Слюнявила пальцы и плела дальше, пока сон наконец совсем ей не овладевал. Тогда веретено выскальзывало на пол и она его уже не поднимала, вплоть до того времени, когда нужно было идти ложиться спать.

Дзиерла заметила и то, что Халки в этот день внимательно следили за своей охмистриной, всё больше на неё оглядываясь. Она забавляла их, как могла; видела, что не слушали, хотела уйти, не пустили.

Наконец закрылись уставшие глаза старухи, веретено покатилось… Спала. Халки приблизились к Дзиерли и с тревогой наклонились к ней. Говорили ей так, как они часто это умели: одна начинала мысль, кончала её другая, менялись эти два голоса и сливались в один. Закрыв глаза, можно было поклясться, что одна Халка только пела так детскую мысль свою.

– А! Дзиерла! Ты! Дзиерла нехорошая! Дзиерла вероломная! Мы кое-что знаем, а ты нам не сказала. Говоришь, что достала бы для нас из-под сердца, а скрыла такую любопытную вещь!

– Что же я скрыла от вас, дети мои золотые? Что? – спросила Дзиерла.

Обе наклонились к ней и в уши шепнули с обеих сторон:

– Немцы! Немцы!

Баба опустила от страха кубок, который держала. Поглядела на спящую и указала на неё им глазами.

– Ох! – сказали Халки. – Снятся ей вареники!

И повторили во второй раз:

– Немцы! Немцы!

Дзиерла хотела сделать вид, будто ни о каких немцах не знает. Вскоре они признались ей, откуда о них знали. Что тут было предпринять? Баба, может, и рада была этому, но страшно боялась.

– Пока они тут, Дзиерла, мы должны их видеть! О, должны! – говорили Халки, глядя друг на друга и согласно повторяя: – Мы должны!

– Нельзя! – сказала Дзиерла. – Где? Как? Если бы князь узнал, убил бы меня… а вас – я не знаю.

– Отец не узнает, никогда, никогда, а мы должны их видеть! – говорили Халки.

– Один лежит, – отпарировала Дзиерла, – другой мало ходит и ковыляет… как же вы можете их видеть! Сидят взаперти!

– Как? Мы не знаем, ты должна знать! Золотая Дзиерла, дорогая Дзиерла.

Баба заткнула себе уши, закрыла глаза, слушать не хотела, но смеялась… Что тут было с ними делать!

Дабы их отвлечь и иметь время подумать, Дзиерла начала описывать им немцев, а так как молодые парни ей понравились, она использовала очень яркие краски. Говорила, что были достойные, добрые, мужественные, что слышала, как они пели какие-то песни, которых на самом деле не понимала, но поклялась бы, что в них была речь о любви, так изумительно и сладко звучали.

Девушки жадно слушали, не теряя ни слова, приказывая ей повторять, но это повествование вместо того, чтобы насытить любопытство, ещё сильнее его распалило. Глазки их горели…

Осаждённая в этот день Дзиерла, не зная, как спастись, начала кашлять, разбудила старуху, которая подняла веретено, и этот золотой разговор прервался. Халки погрустнели – велели ей прийти завтра пораньше, пораньше… С одной мыслью обе побежали в угол, взяли свежий белый калач, завернули его в шитое полотенце и дали бабе, шепча: «Не для тебя, понимаешь, о, не для тебя!»

Дзиерла спрятала его за пазуху и подмигнула.

Пошла назавтра с очень фиглярной миной к немцам, неся с собой калач. Герон разговаривал с ней чаще, лучше её понимал и мог ей что-то поведать; она обратилась к нему. Достала из-под сукманы завёрнутый в красивое полотенце калач, подняла его вверх с весёлым лицом и – многозначительно положила перед Героном.

– Калач такой, что на вес золота его купить было бы дёшево. Кто этот калач держал? Кто это полотенце шил? Кто этот подарок прислал?

Она крутила головой и смеялась. Герон развернул тонкую ткань. Она указала вдаль, к замку… и шепнула ему: «Халки».

Помаленьку, цедя, дрожа, она начала болтать. Дразнила Герона и Ганса, начинала что-то, не заканчивала; старая баба была, видно, престарелой кокеткой. Двигалась, как в молодые годы, кокетничала, подмигивала, а развлекало её это, как бы сама начинала влюбляться.

И так от слова к слову, двумя ломаными языками, в конце концов она разболтала, что девушки о них знали, что где-то подслушали и были очень любопытны, но – напрасно! Герон пожертвовал бы всем на свете, лишь бы увидеть эти два цветка. Горстью он всыпал серебряные деньги старухе и обещал всё, что имел. Дзиерла спрятала деньги, уверяя, что этого сделать невозможно. Как? Где? Девушки всё-таки не смогли бы к ним прийти, а они – появиться в замке, где столько глаз было!

Дзиерла специально увеличивала страхи и трудности. Герон от нетерпения плюнул. Между тем за этот калач, который им милосердно прислали, он хотел что-то взаимно послать. У Ганса была с собой, данная матерью, написанная на пергаменте и разукрашенная книжка для богослужения. Происходила она из одного французского монастыря и украшали её красивые картинки… На одной стороне была изящная девичья фигура Девы Марии, которую поздравлял стоящий на коленях ангел.

Герону на ум пришло вырезать из книжки изображение, но Ганс сильно сопротивлялся, была это памятка от матери, была вещью особенной и дорогой. Герон так молил, так заклинал, обещал так ловко вырезать картинку, предложил за неё Гансу взять, что хотел, из своего оружия. Договорились наконец и Герон острым ножом выкроил пергаментную страничку. Вокруг оплетал её веночек из разных цветов, с бутонами роз и лилий, излучение, в которое были одеты головы, светилось золотом, но красивее всего было лицо покорной, склонившейся Марии, со сложенными на груди руками.

Герон завернул эту страничку в шёлковый платок, который был привезён из Италии. Он был выткан в Венеции азиатскими мастерами и фантастическая игра красок на нём поражала глаза. Казалось, эти краски что-то говорили, пели, смеялись, ласкали друг друга, только нельзя была понять их языка, но глаза радовались, от этой игрушки оторваться не в состоянии.

Картинку с платком он отдал Дзиерли, поручая отнести его в этот же день. Старуха завернула их в ещё какое-то тряпьё, боясь, как бы прекрасные краски не выдали подарка, и вышла счастливая. По дороге смеялась и пела. Что на это скажут девушки? Как они это поделят?

Вечером она нашла их обеих у двери – так им нетерпелось её видеть; но старуха не спала.

Веретено её ещё живо крутилось в пальцах, нить тянулась как шёлк, тоненькая и ровная… Баба, прикладывая руку к груди, показала, что кое-что принесла – но надо было ждать!

Ждать, а тут любопытство жгло! На беду в этот вечер старая пряха бодрствовала дольше, чем обычно. Думали, что её усыпят, напевая; поэтому пели, она начала вторить.

Вечер полз улиткой, медленно – был бесконечный, а Дзиерла всё рукой показывала, что там кое-что под ней скрывалось. Только когда веретено покатилось, тихо на цыпочках они подошли к огню, головки их склонились, Дзиерла начала доставать и разворачивать – осторожно, медленно, невыносимо.

Сначала блеснул восхитительный платок, вышитая радуга, вытканные луга с цветами… они смотрели на него ошарашенные. Старуха, едва смея дотронуться, с почтением достала это чудо – картинку.

Девушки, которые видели только греческие рисунки, большие и нелепые, не сразу среди этого золота и сплетений заметили Марию и ангела. Они постепенно знакомились с ними, в их глазах эта сцена наполовину на небесах, наполовину на земле, наполовину закрытая облаком, наполовину скромная и домашняя, прояснялась. Смотрели, не смея коснуться, боясь вздохнуть, чтобы дыхание не заразило этой святости.

Все трое: Дзиерла, держащая в руках этот дар, две Халки, уставившиеся на неё, – оставались долго в задумчивом молчании.

Им пришло в голову, что такое сокровище за белый калач – это слишком много, зарумянились. И принять не смели и не хотели отвергнуть. Картинка притягивала к себе… Можно было молиться на неё, а молитва на неё могла быть такой же эффективной, как она была красивой.

Они поглядели друг на друга и их ручки медленно и робко вытянулись к пергаментной страничке, взяли её и со страхом, как бы старуха не проснулась, начали заботливо сворачивать. Ни одна не выпускала этого сокровища. С которой же оно должно было остаться? Улыбнулись друг другу.

Старшая навязывала его младшей, младшая отдавала обратно, поцеловались, обнялись и картинка осталась в двух ручках посередине.

VII

Утро было хмурым, и день только начинался, когда Яшко, сев на коня, должен был присоединиться к нескольким всадникам, которые сопровождали незнакомого родственника Святополка.

Как во время пребывания в Плоцке, их там практически не было видно, потому что все скрывались где-то в углах и на дворах даже не показывались, так отъезд тоже прошёл тихо, и с отчётливыми усилиями, как бы их не видели даже придворные люди князя Конрада. Коней по одному вывели из конюшен, светил сторож с маленьким фанариком; челядь села, готовясь в дорогу, а тот дородный муж, с которым Яшко разговаривал, вышел из усадьбы, попрощавшись с кем-то у порога во мраке, укутался плащём и дал знак к отъезду. Тихо открыли им одну створку замковых ворот, гуськом из них вышли, и Якса оказался среди незнакомых ему людей в поле, на дороге, немного размышляя о том, на что так скоро отважился. Ехали в молчании через почти весь ещё спящий город, в окнах которого кое-где только блестели огоньки… точно избегали, как бы их не заметили, быстро выбрались по маленьким дорожкам из центра зданий на поле и направились к лесам, не следя за трактом. Пока были в городе, ни один не проронил ни слова. Впереди на плохом, невзрачном коне ехал человек без головного убора, с длинными волосами на голове и, похоже, был главным. За ним ехал тот молчаливый родственник Яксов, далее целый отряд, к которому присоединился Яшко. Только когда уже на рассвете въезжали в лес, он мог лучше приссмотреться к тем, в компании которых находился; поскольку в Плоцке они не показывались.

Были то люди дородные, сильные, какое-то стойкое племя, холоп в холопа широкоплечие, но на их лицах была видна животная дикость, что-то плохо обузданное, рвущееся на свободу. Яшко находил между ними и своими великую разницу, они были словно недавно приручены и к послушанию ещё не привыкли.

Это были не немцы, что он легко понял по лицам, но вооружением были почти равны им, хотя и в нём для опытного глаза была разница. Их инкрустированные щиты, ножи, мечи, железные шапки имели иные формы и другие рисунки. Сам командир на шлеме, по обычаю немецких рыцарей, возможно, принесённом с юга, не носил никаких изысканных украшений, кроме двух маленьких крыльев по обеим бокам его, перья которых были позолочены.

В лесу проводник на маленьком коне по-прежнему указывал дорогу и, казалось, ищет как можно менее используемую, значит, спешки не было, потому что были вынуждены продираться то гущами, то через болота и чащи, через стволы и завалы, а за полдня ни одной живой души, ни лесной хаты не видели.

В лесах, обнажённых от листьев, царила тишина того времени года, когда деревьям нечем шуметь, а их летний голос переходит в сухой шорох, в смертный шелест. Только кое-где скопления сосен и елей веселей разговаривали зелёными ветвями.

Яшко думал, что командующий в дороге обратится к нему, заговорит, будет спрашивать, но тот на него не глядел, почти забыл о нём, ехал, задумчивый, и, казалось, не видит его, не ведает о нём.

Гордый человек был этим очень обижен, потому что, хоть угадывал в незнакомце какого-то значительного урядника, – не считал себя таким маленьким, чтобы уж с ним поговорить не стоило. Утешался, однако же, тем, что, попав к Святополку, пожалуется на гордого человека, что не уважал его. Чувствовал в себе ту же кровь, которая текла в жилах того князя, царствующего над Поморьем.

Они проделали добрую часть дороги, когда им дали знак к отдыху и ночлегу. Тут уже презираемый Яшка держался на обочине, расплачиваясь равным безразличием.

Командир поглядел на него издалека, только пренебрежительно поздоровался с ним и бросился на постеленные ему шкуры, будто он ночь не спал.

Невесёлое, сказать правду, это было путешествие; какие-то непреступные товарищи; есть и пить ему давали, а никто с ним подружиться не спешил. Видно, люди, которых держали в строгости, тихо между собой шептались.

Яшко постоянно говорил себе: «Мне бы к Святополку! Дорога всё-таки когда-нибудь должна закончиться».

Дальше ехали также молча, также спеша, захватив немного вечера и ночи. Спать приходилось под открытым небом, на земле, потому что только для командира сколотили шалашик.

До дня дали знак собираться снова в дорогу, и так шло дальше, без перемены. Командир только оглядывался иногда и глазами искал Яшка, как бы сомневался в нём… а Яшка злой уже был, поэтому к нему не стремился.

Хоть Якса толком дороги не ведал, но знал, в которую сторону они должны были направиться, и, казалось ему, что не обязательно ехали прямо туда, куда им было нужно. На второй день остановились на отдых в лесу, а двоих человек выслали на разведку. Яшко только расслышал, когда им приказывали смотреть, был ли свободным доступ в замок.

Дожидаясь их возвращения больше половины дня, они отдыхали, а когда те прибежали и объявили, что можно было ехать, показалось слишком поздно, – поэтому ночевали в лесу. На утро были даны приказы. Яшко уже знал, что, когда тут что приказывали, должно было исполниться; при первом движении людей, которые вели поить коней, и он был готов.

В сумерках начали выезжать из леса на мокрую равнину, среди лугов которой видна была как бы разлившаяся река и текущий в неё из пущ ручей.

Вдалеке сверкали пруды и озёра, околица была низкая, болотистая, поросшая камышами, тростником и лозой, пустынная… только ему показалось, что среди неё на пригорке точно какой-то гродек был виден.

Выехав из леса, командир остановился и хорошо огляделся вокруг, прежде чем пустился в дальнейшую дорогу к тому замку. Наступал день, мир становился всё светлей. Яшко теперь отчётливей мог различить замок, валы и даже людей, крутящихся около него тучно, как муравьи. Поднимающийся вверх из-за валов и расплывающийся по околице дым указывал, что там наконец могли найти человеческое жильё и отдых.

Теперь мчались быстрее через хаты, плотины, жалкие мостики и броды. Около замка распознал Якса людей, насыпающих вал и вбивающих остроколы. Там было значительное оживление. Они были ещё вдалеке от него, когда люди, заметив их, вырвались из посада и быстро начали приближаться.

Все были хорошо вооружены, с копьями в руках, с щитами, в шишаках и живо двигались вперёд. Наш командующий рысью выехал им навстречу, что-то закричал, те остановились и пустились назад, словно объявляя о нём.

Когда они исчезли, спустя мгновение на коне очень поспешно выехал один муж, к которому направился командир, они сразу спешились, обнялись как братья, очень сердечно, и, ведя в руке коней, пошли вместе к замку.

Якса хотел угадать, кого командир так доверчиво приветствовал, когда услышал среди людей, которые ехали рядом, имя Плвач!

Таким образом, он с ещё большим любопытством начал к нему присматриваться. Он мало мог рассмотреть лицо, но движения видел живые, резкие, нетерпеливые взмахи руками и минутами до него доходил крикливый голос.

Владислав Одонич плевал каждую минуту, поворачиваясь то в ту, то в эту сторону, а рот его не закрывался. Он показывал спутнику на околицу, на валы, что-то рассказывал, приседал к земле, горбился, выпрямлялся, смеялся, бормотал и кричал попеременно.

Тот важно и молча слушал, редко прерывая словом, чаще только давая знаки головой. Яшка удивило то, что прибывший, который должен бы относиться к князю Владиславу уважительно, как к старшему по положению, напротив, оказывал ему некоторое почтение и отступал даже на шаг.

Следовательно, это, должно быть, был кто-то близкий Святополку, в опеки и помощи которого Плвач нуждался и был ему обязан спасением, когда, ускользнув из изгнания в монашеской рясе, как говорили, прибыл к нему, нашёл приют, женился на его сестре, а теперь добивался своего участка, более того, всей Великопольши.

Его уже меньше удивляло, что тот пан, которому Плвач кланялся, в дороге на него мало оглядывался.

Всё его внимание было обращено на Плвача, на него и Святополка он возлагал надежды своей мести. Были это единственные люди, что открыто выступали против Лешка.

Ему в голову пришло, что это мог быть сам Святополк, который тайно ездил к Конраду и не хотел, чтобы его видели в Плоцке; это его наполнило великой радостью.

Тем временем уже приближались к окопам и Якса мог рассмотреть замок, который как раз укрепляли.

Пригнанные из деревенских поселений люди, невольники, чернь оборванная, в лохмотьях, некоторые полунагие и одетые только в шкуры, кое-как сшитые, с лопатами и носилками насыпали землю, вбивали колья. Стоявшие рядом с ними надзиратели с белыми палками и бичами гоняли и кричали. Работа шла с большой спешкой.

Замок показался Яксу достаточно сильным, потому что его омывали вокруг воды двух, как он считал, рек, болота и озерца делали доступ к нему трудным. Одна узкая тропка вела в замок, да и ту легко было перекопать.

Сам грод, как все тогдашние, не отличался никаким изысканным строением. Всё это было из дерева, хвороста, кольев, глины и земли. Посередине тянулись избёнки у заборов, засыпанные сверху и покрытые дёрном, сараи и конюшни, а вдалеке стоял жалкий дом, сколоченный из брёвен, над которым возвышалась сторожевая башня, чуть выступающая над валами. Не служила она для обороны, только для обозрения околицы, и построена была также слабо, прозрачно, лишь бы лестницы к чему-нибудь припереть.

Помимо невзрачного дома, во дворе было разбито несколько шатров для людей и достаточно службы около них суетилось. Там уже князя можно было лучше узнать, потому что урядников с ним было предостаточно, и Яшко сразу заметил нескольких духовных лиц.

Плвач, который шёл первым, повёл гостей в главный шатёр; большого уважения к нему не показывал.

Яшко умудрился кое-как там разместиться, потому что уже на милость командира ничуть не рассчитывал, когда из шатра вышел ксендз и спросил о нём. Он представился ему как княжеский капеллан Медан, добавляя, что Яшко может чувствовать себя как дома.

Действительно, в нём немного можно было узнать духовное лицо, потому что у тёмной одежды был крой, подобный тому, который использовало духовенство, но, впрочем, тот Медан, должно быть, мало заботился о костёльных предписаниях, потому что и обувь имел носатую со шпорами, и нож сбоку, и шапку с позолоченой пряжкой на голове, и, наконец, молодое небритое лицо, усы вверх, а за волосами, красиво стекающими на плечи, тонзуры трудно было ожидать.

С любопытством и желанием познакомиться Медан сопутствовал Яксе до дома, привёл его в пустое помещение и сразу позвал челядь, чтобы принесли соломы на постель для отдыха, огня для растопки и всё, что следовало гостю.

– Однако не ждите, – сказал он весело, – что вам тут у нас будет очень удобно. Мы сами тут лагерем… в любую минуту Тонконогого ожидаем у замка, нужно будет обороняться. Наш князь имеет много мужества и выдержки, на своём поставит, но мы должны перетерпеть и умирать с голоду.

Clericus curiae, потому что такой себе титул дал Медан, говоря это, ударил ногами, аж шпоры забренчали, и по-рыцарски представился.

– Вы едете, по-видимому, из Кракова! – воскликнул он. – Там-то в школе я бывал, молодость провёл и мне приятно его вспоминать – но теперь туда не заглянуть. Мы с паном Лешеком чуть ли не на ножах.

– Я также с ним не лучше, – отпарировал Якса. – Вам сказали, кто я, угадаете и остальное. Достаточно, что я Якса, а там те, кто этой крови, должны только тихо сидеть в углу и головы не высовывать. Хорошо моему брату, что при Иво, потому что тот только о Господе Боге думает, а может, о епископской кафедре после Иво… но этого уже к нашим не причислишь. Я там выдержать не мог!

Медан рассмеялся.

– Кто знает, – сказал он, – как это с Лешеком закончится!!

Разместив так Яшка, на сердце которого сделалось легче, так как видел, что им не пренебрегают и помнят о нём, Медан вышел, обещая взять его с собой на дворский солдатский стол, когда полевка будет готова.

Миновал, может, час, когда уже не клирик со шпорами, а очень нарядный слуга, в половинчатой одежде, полукрасной, полусиней, пришёл забрать с собой Яксу в княжеский шатёр.

Итак, он пошёл с радостью…

Открыв заслонку, он очутился перед князем Владиславом, который сидел, оперев на колени обе руки, а рядом с ним была панская фигура того, с которым прибыл Якса. Смотрел он на него и с любопытством, и насмешливо.

– Вот Якса мой, – сказал он Плвачу, – поклон князю, а теперь и мне можешь, потому что знай, что перед тобой Святополк, которого ты хотел видеть и посольство от отца справить. В дороге мне не подобало показывать, кто я; тут, в Устье, я уже как дома. А сначала ты должен знать, что мы никогда в Плоцке не бывали.

Он поднял руку вверх и злобно рассмеялся.

Якса поклонился обоим.

– Говори, – сказал нетерпеливо Владислав, сплёвывая по-своему и гневаясь. – Есть там кто в Кракове, кто бы разум имел и этого мерзавца прогнал?

– Тех, кто бы хотел, хоть отбавляй, – сказал Якса. – Ни отец мой не забыл своих обид, ни я, ни мы все, сколько нас есть. Лешек уже, возможно, ушёл бы, если бы его епископ Иво и духовенство не поддерживали.

– Это ничего, – прервал Плвач, – они тоже за мной.

О! Да! Правда! Без них ничего, с ними надо держаться, если хочешь быть целым и царствовать. Я это знаю, я их обсыпаю подарками, я им даю, что хотят, пусть управляют, пусть монету чеканят, пусть со своими подданными делают, что им нравится.

– Тонконогий – глупец, он вступил в конфликт с ксендзами, из-за этого вылетел прочь из Кракова… да и в Познани не осядет… Нет! Ксендзы мне помогут.

Святополк поглядел на него и добавил:

– Меня тоже считай, потому что и я на что-нибудь пригожусь. Наше дело единое. Лешек хочет иметь дань от меня… хочет, чтобы я ему кланялся – не будет с этого ничего. Меня поморская старшина своим князем провозгласила. Моего отца посадил Казимир, платил дань, но это кончилось; не дам ни динара – я такой же хороший, как и он. А захочет войны, не побоюсь его.

У Яксы радовалось сердце.

– Ежели Конрад с вами, – сказал он, – нечего Лешека бояться…

Святополк дал ему знак, чтобы не говорил об этом.

– Конрад сам собой, я сам собой, у нас с ним нет ничего общего, – сказал он, – только дело с Лешеком.

– И с Тонконогим, – ответил Якса.

– Он ничего не значит, – вырвался Плвач. – Труха, слабяк. Все его покидают… поляне пойдут за мной и духовенством. Труха! Гниль! Поломают ему эти длинные ноги и он упадёт! Хоть бы они вдвоём с Лешеком за руки взялись, преодолеем их… Маленькие люди…

– Но епископ Иво и краковяне, а князь Генрих… – сказал Якса. – Я вот как раз во Вроцлаве был – оттуда ничего хорошего ожидать нельзя.

Святополк и Плвач посмотрели друг на друга, потом на Яксу.

– Слушай, Яшка, – отозвался первый из них, который, видимо, имел решающий голос и преобладание. – Я знаю, что ты Якса и мой родственник, я знаю, что тебя обидели, что много претерпел, но я не знаю, способен ли ты на что-нибудь… Отец имеет разум и силу…

– А я храбр и хочу мести! – отпарировал Якса. – Проверьте, способен ли я на что-нибудь. Уже то, что я ушёл из Кракова к вам, чего-то стоит.

Святополк поглядел на него холодно и рассудительно, а Плвач, не смея отзываться, пристально мерил его глазами.

– То, что ты сюда прибыл, – сказал медленно Святополк, – вещь хорошая, но ты нам нужнее там, чем тут. Иди отдохни, поговорим о том, но мне кажется, я тебя отпихну назад к отцу.

– Отдыха я особенно не жажду, – отозвался Якса, – но и возвращаться к отцу также; вы, милостивый пане, не знаете, что такое человеку с местью в сердце сидеть под боком того, кому присягнул. Когти медведя так не поцарапают человека, как эта пытка.

– Мести хочешь, ну, тогда помогай для неё, – сказал Святополк. – Здесь две твои руки не много пригодятся, а там сделаешь больше. Не с пустыми руками тебя туда посылаем, будет что везти, только я с паном братом посоветуюсь.

Якса хотел уйти, но вернулся ещё.

– Ксендз мне говорил, – сказал он, – что вы у Устья ожидаете Тонконогого. А что если он приедет, тода я из замка вырваться не смогу. Ежели хотите меня выслать, нужно вовремя.

Святополк почти презрительно на него посмотрел.

– Всё-таки я здесь, – сказал он, – а я не хочу, чтобы меня осадили. Ну, а если и придёт Тонконогий, думаешь, что так легко осадить эту дыру вокруг? Тебе обязательно нужен тракт, чтобы отсюда выехать? А чёлночком ночью, или по пояс вброд, не можешь?

Яксу эта отговорка немного задела, он не сказал ничего, вышел тихо во двор, осматриваясь.

Затем, увидев его, к нему подошёл знакомый ему Медан, уже не один; его с интересом обступили духовные и Якса убедился, что Плвач не случайно говорил, что с ними был в добрых отношениях. Двор его изобиловал капелланами, клириками, полудуховными и ксендзами.

Все тут были как дома, уверенные в себе и в пане, не скрывая того, что были у него в приоритете. Если бы Якса знал их, он заметил бы среди них тайно прибывших из региона Тонконогого, и даже архидиакона из Познани. Этот двор был в весьма хорошем настроении и с весёлыми надеждами; хотя тот замок в Устье, казалось, не много обещает, чувствовали себя все в нём в безопасности.

– Правда, – говорил Медан, – что тут в этой грязи и болоте сидеть невесело, лучше было бы в Познани или в Гнезно, но дойдёт и до этого.

Ругались и издевались над Тонконогим.

Познаньский архидиакон Пётр начал перечислять то, что называл его преступлениями; вспыльчивый человек, говоря об этом, сдержаться не мог.

– Месть Божья падёт на этого антихриста, – восклицал он. – Как его выгнали из Кракова, так его выгонят прочь и из Познани, и из этой всей Польши… Ничего святого в нём нет – капеллан, прелат, его имущество, десятина, казна – за всем готов тянуться. Преступников сажает в наших домах и велит нам на них смотреть, стеречь и кормить.

– Но костёлы обеспечил, – добавил другой.

– Из страха, – ответил архидиакон, – когда видит, что мы можем отлучить его от церкви, потому что мы отлучим его как Бог Богом. Монахов себе выбирает, которых лишь бы каким кусочком леса удовлетворит… а за это за нашими деньгами тянется и за нашими правами… Моих людей хочет судить своими подсудками! А! Прочь! Anathema будет! – воскликнул ксендз, разогреваясь всё сильнее. – Anathema!

Ксендз Медан улыбался. Яшко больше тут слушал, чем вмешивался в разговоры, спросили его о Кракове, он рисовал его по-своему, а так как дело Тонконогого объединяли тут с Лешковым, рады были все, что на него роптали.

Так проходил день до вечера, а Яшко, который был измучен дорогой, поев хорошо за столом и напившись, найдя нескольких весёлых немцев для кубка, остаток времени провёл в их обществе. Говорили, что завтра Святополк с утра едет к себе в Поморье; таким образом, он ждал, что ему прикажет. Уже поздно ночью он хотел лечь, когда его вызвали в шатёр.

Плвач с шурином сидели почти так же как и с утра. Когда вошёл Якса, Святополк встал и подошёл к нему.

– Я решил так, как говорил, – сказал он, – тебе нужно ехать назад.

– Но там меня уже, верно, вызывали и приговорили к смерти! – пробормотал Якса.

– Для чего же отец? – произнёс Святополк. – А не мог ты месяц в лесу просидеть, заблудившись, или у друга; разве им обязательно нужно знать, где ты был?

Он ударил себя по лбу.

– У тебя должен быть ум, а если его нет, на что же пригодишься? – продолжал он дальше. – Хорошо мечом сражаться, когда иначе нельзя, но хитростью лучше, если она есть.

И, остановившись напротив него, произнёс медленно:

– Лешека можно раздавить в поле, хоть бы и Генрих с ним был, и Тонконогий, справились бы, но нам жалко людей и нас также – обойдёмся меньшим. Пусть отец скажет, что мы согласны к переговорам, к договорённости, к миру, что мы ягнята! Пусть тут где-нибудь поблизости от границ назначают место. Пусть Лешек приедет как посредник – а уж остальное мы сумеем… Ты понимаешь? В это нужно бить.

Яксе не по вкусу пришлось то, что говорил Святополк, он нахмурился…

– Простите меня, ваша милость, – сказал он. – Что с того будет? Назначат съезд, наплывёт рыцарство, духовные лица, будет так, как над Длубной с князем Генрихом, руки прикажут подать и мир запьют.

– Но я не Генрих, нет! – резко выпалил Святополк, хватая его за руки так, что сильные пальцы впились в его тело. – Меня никто не запугает, ни епископ, ни рыцарство… ни Лешеки…

По его снежным белкам промелькнули огненные зрачки.

– Делай, как тебе говорю, – добавил Святополк, – потому что знаю, что говорю, и знаю, что сделаю, а что скажу, то будет… Окончим на съезде – но не так, как ты думаешь…

Он отошёл на шаг.

– Скажи, что я тебе приказываю, – повторил он, – пусть отец склоняет к съезду, к разговору. Приеду я, прибудет Одонич. Пусть мне только назначат такое место, чтобы мне не идти далеко – ибо я не хочу отдаляться от своей границы и не верю им… Понимаешь, что отцу поведать!

Повод для съезда явный. Одонича с Тонконогим нужно помирить, а со мной также нужно завершить дело о той дани, которой я не дам. Но пусть они её ожидают…

Яшко не прекословил уже. На самом деле, это посольство было ему не по вкусу, но глядя и слушая Святополка, сопротивляться ему было трудно. Был он одним из тех, кто имеет над обычными людьми огромное преимущество, кто умеет приказывать, сопротивления не терпят.

Яксе эти планы казались очень трудновыполнимыми и неопределёнными. Святополк не исповедался ему о том, каким будет конец, но для Лешека он не мог быть удачным. Слабый и мягкий краковский князь был не в силах сражаться с энергичным и хитрым поморским князем.

Одонич встал, также по-своему, отрывистыми словами подтверждая то, что сказал шурин.

– Труха! Слабяк! Гадость! Всех их преодолеем, не смогут нас… Съезд – пусть будет съезд! Пусть духовных привлекут, я их моими пообращаю… заткну им рот золотом, подарками…

Пусть съедутся – будем мириться…

– Привесим на соглашение красную печать! – прибавил Святополк.

Он ещё два раза повторили Яксе, что тот должен был говорить.

– Завтра утром в дорогу! – хлопая его по плечу, сказал Святополк. – И помни о том, что умение молчать – это куда труднее, чем умение говорить.

Им так нетерпелось отправить Яшку из Устья, что люди Одонича разбудили его до наступления дня. Снабдили его на дорогу, он хотел ещё со Святополком увидиться и попрощаться, сказали ему, что его уже в Устье нет. Ночью выскользнул дальше к дому.

Ксендз Медан, который поднялся, один только желал ему счастливого пути. Таким образом, Яшко снова оказался один в незнакомой околице, с десятком человек челяди; не очень хорошо знакомый с дорогой, Яшко знал только то, что ему в Устье глухо рассказывали о трактах и проходах.

Дождь капал всю ночь, земля была топкой, а Яшко – такой кислый и злой, что, прежде чем выехали из топи на более сухой грунт, и коня измучил, и слугу побил, ругался неустанно.

Это был плохой знак на дорогу. Ему только тогда стало лучше, когда из трясины и грязи попали в лес. Хотя предостерегали его, чтобы больших дорог избегал, Яшко, уверенный в себе и немного ленивый, из-за удобства пустился трактом.

Что хуже, он подумал, что, вместо того, чтобы направиться прямиком в Краков, было бы лучше вернуться в Плоцк и там отдохнуть и повидать Соню. Баба его отлично кормила и поила, а Яшке эти деликатесы были не безразличной вещью.

Посольство не казалось ему таким срочным, чтобы из-за него рисковать головой, напротив, выбравшись в поле, когда не имел над собой Святополка, он снова засомневался, был ли прав поморский господин. Он был на него зол за то, что приказал ему возвращаться туда, откуда едва выбрался.

Он не сомневался, что отец прикроет его своим могуществом, но начать отвратительную жизнь заново, прятаться и томиться в углу – было ему невыносимо.

Когда выбрались на большой тракт, Яшко повеселел, дождь тоже перестал и песчаная дорога не была так докучлива. Тут и там стояли корчмы, нашёлся сарай, было где отдохнуть, кого спросить.

Дело было к вечеру, когда Яшко подумал о ночлеге. Проезжающие люди осведомили его, что через полмили есть постоялый двор, в котором можно было безопасно провести ночь. Останавливались в нём обычно купцы, отдыхали путешественники, можно было достать пива и хлеба, иногда рыбы, так как озеро было недалеко.

Это место звали Постоем… Якса живо погнал коня и не смотрел уже вперёд, погрузившись в мысли, когда с тыла услышал голос одного из своей челяди. Он поднял голову, собираясь её повернуть к нему, но перед собой увидел зрелище, о котором объявил голос слуги.

Только теперь он заметил, что, неосторожно продвигаясь, наткнулся на какой-то огромный рыцарский лагерь.

Постой уже был виден в нескольких стаях, а вокруг, куда хватало взгляда, лежал многочисленный народ. Стояли кони, одни шатры были разбиты, другие как раз натягивали. Люд этот только что, видно, подошёл с противоположной стороны.

Яшко ретировался бы, если бы не то, что его заметили; группа людей, из которых половина была на конях, стояла тут же. Побег казался невозможным. Якса же не знал, что был за лагерь, и его кольнуло, что это, вероятнее всего, армия Тонконогого, который направлялся к Устью.

Не было уже иного способа, только идти к голове за разумом, чтобы не попасть в их руки. Он прибыл со стороны Устья, значит, могли заподозрить, что к Одоничам принадлежал.

Прежде чем смог остановить коня, он уже со своими людьми был окружён, почти захвачен.

Старый, седой человек в половинчатых доспехах воскликнул:

– Стой, кто ты?

Якса думал, что отвечать, а не сразу появившееся в устах слово пробуждало подозрение.

– Кто? Откуда? – повторяли вокруг.

– Должно быть, от Плвача, из Устья!

Яшко молчал, наконец обратился к седому:

– Я из Кракова, от пана Лешека! Был послан по дворскому делу.

Затем один из окружающих начал к нему приглядываться.

– Неправда! – воскликнул он. – Я тебя знаю! Ты Якса!

Яшко Якса.

– Не отрицаю этого, – сказал смелей Яшка, – но, пожалуй, вы того не знаете, что я снова у пана на службе. Всё-таки известно, кто мой отец.

Тот, кто его узнал, начал крутить головой. Тихо советовались. Седой человек, который имел там власть в лагере, не говоря, что думал и затевал, сказал тихо:

– Сойдите-ка с коня. Переночуете в лагере, завтра мы дадим знать князю, потому что его тут нет. Вы едете со стороны Устья, очевидно, либо за информацией, или с информацией, а мы на Устье идём, чтобы лиса из ямы выкурить!

– Взять его, чтобы не ушёл, – добавил тот, что узнал Яксу.

– Уходить мне незачем и не думаю, – воскликнул Якса. – Я и так собирался здесь ночевать.

– Тогда хорошо выбрали! – рассмеялись другие. – У вас будет бесплатная стража и коней не украдут.

Рад не рад Яшко должен был слезть с коня, его окружили люди, другие стали расспрашивать молчаливую челядь, не из Устья ли ехали; те, слыша и догадываясь, о чём шла речь, отрицали; но не могли поведать, откуда выбрались на эту дорогу.

Всё это умножало подозрения. Глядели на Яшку искоса и не давали ему отдалиться. Не хотел у них выпрашиваться, притворяясь уверенным в себе, рассчитывал также на более близкое знакомство и лучшее расположение после пива, которое как раз везли в бочках на возах.

Все эти расчёты были ошибочны, потому что старшины, пошептавшись друг с другом, удалились, а слуги, получив приказ стеречь его до завтра, окружили его и только оставили ему место, чтобы мог лечь на снятом с коня седле.

Якса накрыл голову и прикинулся спящим, но сон не думал его брать.

В лагере всю ночь почти продолжались говор, ржание коней, песни и драки.

Хотя ночного нападения от Плвача они не ожидали, однако были бдительны. Ночью ещё прибывали новые отряды.

Несколько раз Яшко отклонил епанчу, смотря, не спят ли сторожа, и не удасться ли ему сбежать. Всегда кто-то бдил, ходил, смотрел, а от коня и людей он был отдалён, так что до них добраться впотёмках было нелегко.

– Вот тебе и большой тракт! – бормотал Яшко в духе, проклиная его. – И нужно мне было удобства искать и за гостеприимством гоняться…

Он тщетно искал в голове, что поведать Тонконогому… и куда его посылали.

От огорчения и беспокойства он заснул едва к утру… когда от тяжёлого сна его пробудил удар в бок и восклицание:

– Вставай!

VIII

Уже был день; тут же в нескольких шагах на чёрном коне с длинной гривой стоял немолодой мужчина, ему могло быть лет шестьдесят, с длинным лицом, неподвижных черт, жёлтый и похудевший, с особенно тонкими и длинными ногами, которые в облегающих брюках выглядели ещё длиннее и тоньше, чем были.

Ненужный уже рост им добавляли шнурованные в верхней части ботинки, облегающие, которые заканчивались огромными искривлёнными носами, украшенные латунными шпорами.

С его плеч ниспадал плащ из тёмного бархата, обрамлённый и подшитый мехом, а под ним виден был род панцирной рубашки, искусно сплетённой из железных колечек, со стальной бляхой на груди, украшенной позолоченными кружками.

Светящаяся выпуклость занимала её середину. На позолоченном ремне у него был сбоку меч, а на крюке у рубашки был подвешен маленький мечик. Руки были убраны в покрытые сверху железными бляхами перчатки. Конь, на котором он сидел, имел также попону, обшитую железными бляшками, украшенную лентами.

Его равнодушное, бледное, ничего или не много говорящее лицо, как бы утомлённое жизнью, не имело выражения, по которому можно было что-нибудь из него угадать. Смотрел вокруг бледными, уставшими глазами, без заинтересованности, оглядывался и не видел.

Седой уже мужчина с непокрытой головой, держа в руке лёгкий шлем, стоял рядом с ним и что-то ему рассказывал, указывая на лежащего ещё на земле Яшка.

Это не много интересовало слушающего, который туда и сам тем временем смотрел.

Стоявший за ним на конях и пешим рыцарский двор, хоругвь, несомая на высоком древке, с всадником на красном поле, говорили, что это, вероятно, князь Владислав старший, прозванный Тонконогим.

Действительно, богатая одежда, панский двор позволяли догадываться о княжеском титуле, но его власть не чувствовалась в окружении.

Каждый там вёл себя как хотел, вокруг громко перекрикивались, приказывали, пререкались, ссорились, князь, равнодушный и холодный, вовсе на это не обращал внимания. В лагере порядка и согласия не было, дисциплина маленькая, ужасный шум, никто о том не заботился, точно вошло в привычку жить в таком хаосе.

Поднимаясь с земли и готовясь к разговору, на который его позвали, Яшко быстро заметил, что даже из стоящих с князем некоторые им пренебрегали, показывали пальцами и потихоньку насмехались. Наиболее активно в том окружении Тонконогого отзывались и хозяйничали два немолодых рыцаря, фамилия которых попала Яксу в уши.

Были это известные враги Одонича, преследуемые им, – Боживой из Среми и богатый Судзивой, оба могущественные землевладельцы. Давно им угрожал Одонич, что, поймав, как разбойников, прикажет убить их без выкупа, не дожидаясь суда, если даже ему придёться за их душу дать деревню в какой-нибудь монастырь, потому что так в те времена часто выкупали убийство.

Разбуженный Якса медлил представиться Тонконогому, хотя его толкали, дёргали и тянули силой. Он поправлял на себе одежду, что-то искал в постели, тем временем думал, что будет говорить.

Князь Владислав Старший, который сам так называл себя для отличия от младшего Владислава Одонича, не показывал ни малейшего нетерпения и даже заинтересованности в этом человеке, которого ему представили как шпиона. Он поглядел на него, позевал, не заставляя его привести.

Зато бородатый Боживой и Судзивой, который очень важно выступал, но был резким и строгим, первыми бросились к Яксу, заглушая его вопросами и желая вытянуть, откуда, зачем и от кого ехал, что тут делал и т. п.

Боживой дёргал его за плечи, Судзивой возвышал голос и хмурил брови. Те, что стояли сбоку, прежде чем Якса надумал отвечать, начали выкрикивать, что он был Яксой из Кракова.

Другие говорили, что едет, верно, от Плвача. Все собрались в круг. Тонконогий позволял им кричать и толкаться, стоя терпеливо и неподвижно на коне, дожидаясь окончания, которое его мало интересовало.

Боживой, видя, что Яшко тянет время, наконец, схватив его сильно за плечо, толкнул к князю, чтобы объяснился перед ним. Видя, что там суровой дисциплины не было, а сам князь не очень занимался его делом, Яшко восстановил отвагу.

– Милостивый князь, – сказал он, подходя к нему с поклоном, – не отрицаю, кто я… Узнали меня тут всё-таки, лица себе не измазал. Яшко, Марка Воеводы сын – это правда.

Послали меня от пана Лешека по срочному делу, возвращаюсь в Краков.

Посмотрев недолго на него, Тонконогий надул губы и флегматично ответил:

– По какому делу вас послали?

Те, что стояли рядом, замолчали, а до сих пор не обращая внимания на присутствие князя, достаточно громко спорили между собой.

Яшко смелел всё больше.

– Милостивый пане, – отозвался он, – не могу разглашать дел моего пана, когда мне приказали, чтобы держал язык за зубами. Предателем не хочу быть.

Боживой и Судзивой внимательно на него посмотрели, покачивая головами, князь также поглядывал сверху, но совсем не двигался. Ответ казался ему справедливым – поглядел в сторону. Затем другие издевательски закричали:

– Отговорки! Ты должен говорить и объясниться, потому что иначе тебя не отпустим. Военное право такое… а ты прямо от неприятеля едешь!

– Разве мы не слышали, – прибавил другой, – что Яшко сделал с Одроважами! Ведь ты тот самый, которого выгнали прочь из страны, и в Чехию должен был бежать. Лешек хотел смертью тебя покарать – а теперь тебя послал по тайному делу?? Но! Но!

Яшке кровь ударила в голову, он покраснел, в горле пересохло.

– Раз вы всё знаете, – воскликнул он, – то и о прощении должны знать… отца и меня пан милостиво простил и мы ему служим верно. Марек Воевода есть как был.

– Это правда, – сказал Тонконогий.

– Милостивый пане, – вставил Бодживой, – дело отца и сына различное. Марек давно вернулся после Длубни, а сыну было нельзя показываться. Они ищут мести… наверное, он ездил в Устье или к Святополку, потому что это одна кровь…

– И это правда! – отозвался Тонконогий.

– Значит, не пускать его, иначе он наведёт на нас подкрепление, – воскликнул Боживой, – это птичка.

Яшко повернулся к Тонконогому, взывая его к опеке, но тот изучал его глазами, неуверенный, и молчал.

Почти все вторили Боживою.

– Не отпускать!

– Пусть выложит, с чем ехал.

– Пусть поклянётся! – кричали они.

– Меня ждут в Кракове, и срочно возвращаться приказано, – сказал Яшко князю.

Несколько человек рассмеялось.

– Конечно, тебе срочно! А ну, подожди!

Князь не выдавал никакого суждения, жевал что-то во рту и ждал… желая, чтобы его выручили. Дело в его убеждении, должно быть, не имело большого значения, хотя некоторые к нему привязывали избыточное.

– Пойдёт с информацией, посчитав нас, – говорил Боживой. – Как возьмём Устье, так его освободим.

Ссоры и разговоры начались снова, громкие и свободные, такие шумные, точно о князе забыли. Якса, человек бывалый, хоть на него остро наступали, сообразил, что для него лучше всего будет на время сдаться, познакомиться с людьми, а позже найдётся способ ускользнуть.

Поэтому он сказал, точно пренебрегал этой неволей:

– Прикажет мне ваша милость сидеть в лагере – мне-то что? – буду сидеть. Наверняка меня потом спросят, что делал.

Вина моей не будет.

Равнодушие, с каким он это сказал, хорошо подделанное, произвело некоторое впечатление на князя, который, посмотрев на его, спросил:

– Давно ты из Кракова?

– Несколько недель, – ответил Якса.

Боживой, который боялся, как бы князь не смягчился, подошёл к нему, положил руку на коня и тихо сказал:

– Не может быть и речи, чтобы его на свободу отпускать.

Доказательств, что его послали, у него нет. Яксы – люди неопределённые. Как только Устье захватим, пусть поедет объявить.

Князь не сопротивлялся, не подтверждал – слушал. Напрасно обращал к нему глаза Яшко, он их избегал. Не давал никакого знака.

Седой обозный, что вчера первый схватил Яшка, воспользовался этим колебанием князя, отпихнул его в сторону от княжеского коня и сказал настойчиво:

– Останешься в лагере!

Он поглядел на своих.

– Хей, Войбор!

На этот зов приблизился солдат в панцире, с лохматой головой, покрытой светлыми волосами, вооружённый довольно плохо.

– Войбор! Возьмёшь его с собой, и не спускай с него глаз!

Чтобы не ушёл!

Услышав это, молодой солдат подошёл к Яшке и молча указал ему дорогу. Не было возможности сопротивляться, Якса бросил взгляд на рассеянного князя и пошёл послушный.

Около Тонконогого сосредоточились люди и прошло громкое совещание. Слышно было, как одни настаивали, чтобы, не теряя времени идти на Устье, другие хотели сперва послушать и осмотреться. Более медлительные советовали отдохнуть ещё день тут, более горячие хотели поспешить против Одонича, пока бы в гродке не укрепился. Окончилось на том, что более ленивые, громче крича, победили. Небольшой отряд решили выслать на разведку, а князь на постое должен был остаться до завтра и отдыхать.

Проводили как в триумфе Тонконогого к сараю, который он должен был занимать. За ним ещё командиры ссорились и ели друг друга.

Тем временем Войбор повёл Яшка в сторону и под деревьями у огня посадил рядом. Яшка внимательно присматривался к своему стражу, соображая, легко ли с ним справиться.

Казалось, он был простым человеком, бедным землевладельцем, с детства служившим в лагерях, а к делу равнодушным, лишь бы имел кусочек хлеба и надежду на добычу. Из его глаза большая смекалка не смотрела. Якса набрался мужества.

Они сели под стволами деревьев, начиная доверительный разговор, который пленник старался сделать дружеским, потому что для него дело шло и привлечении стража на свою сторону. Тот также давал собой управлять, добродушно слушал и смеялся. Яшко притворялся весёлым и безразличным – подумали о еде и напитке. Из первого в обозе было только самое простое: чёрствый хлеб, сушённое мясо, каша, которую доставали из мешков в котелки. Из напитков была грязная вода и кислое пиво.

Войбору и этого было достаточно, более благородного рта, Яшко кривился. Он имел на коне какие-то запасы из Устья – позвал своих людей, велел им стоять неподалёку, и поделился провизией со стражем. В обозе говор не прекращался. Тут и там схваченные на обочине слова, давали понять Яксе, что не все тут держались с Тонконогим, хотя шли с ним. Отзывались по-разному.

Наевшись, равнодушный Войбор лёг на землю и, несмотря на шум, начал засыпать… Яшке спать не хотелось, потому что неволя ему докучала, думал, как из неё вырваться.

Войбор как раз задремал, и, лежа с открытым ртом, уже начинал храпеть, когда двое замлевладельцев приблизились к их костру. Хорошо вооружённые, они походили на старшину.

Яшко уже давно увидел их издалека, поглядыващих на них.

Только когда Войбор уснул, они приступили к нему, осторожно окружая и оглядываясь.

– Ну что же, – отозвался один вполголоса, – на дорогу мы вам влезли не в добрый час.

Якса пожал плечами.

– Что делать?

– Не очень это принимайте к сердцу, – сказал другой. – Или ночью, или ближе ко дню, когда напьются и уснут, поедете.

Первый тихо добавил, глядя на Войбора:

– Вы из Устья? Гм?

Якса хотел отрицать, когда другой вставил:

– Не бойтесь! Вы думаете, что мы идём на Устье? И мы, и очень много тут таких, что идём с Тонконогим для того, чтобы легче попасть к Одоничу?

Якса слушал с некоторым недоверием, когда товарищ проговорил:

– Владислав старший с младшим не справится – этот энергичный хлоп, тот – не уверенный в своём. У него отпадёт охота.

Другой, наклонившись, шепнул:

– Устье сильное? Гм? У них есть там люди? Святополк ему поможет?

Якса молчал ещё, когда оба начали подкупающе:

– Не остерегайтесь говорить, мы свои! Нужно будет, поможем в побеге.

Только тогда Яшко проснулся и дал знак рукой, что им за это благодарен. Они сели при нём на земле, старший снова наклонился к уху Якса.

– Там сильная крепость? – спросил он.

– Не подойдёте к ней ни на выстрел из арбалета, ни на выстрел из лука, потому что болота и трясина кругом, – начал Якса. – Одна более сухая гать ведёт к воротам, а ту заранее перекопают. Будут держаться, пока хлеба хватит.

Прибывшие покивали головами и весело рассмеялись.

– Людей, небось, у них достаточно, – сказал один, – если ему не хватит, то из наших пойдёт много, потому что мы к этому готовы.

– А Медан там? – спросил другой.

Яшко подтвердил головой.

– Вам, наверное, нужно отсюда срочно вырваться, – начали они снова потихоньку, убедившись, что Войбор храпит, – только ночью не спите, прикажите людям, чтобы коней имели под рукой. У них достаточно без того работы и стеречь вас особенно не будут.

Они пожали друг другу руки, пошепталсь ещё между собой и разошлись.

Яшко набрался храбрости, но в течение долгого дня его положение ещё должно было измениться, или, по крайней мере, к этому шло, и его ждало новое доказательство того, каким слабым был Тонконогий в собственном доме.

К полудню пришёл каморник, который искал и звал его по всему лагерю, чтобы проводить в сарай к князю. Тонконогий отдыхал там на сене среди своего двора. Увидев Яксу, он дал ему знак, чтобы подошёл.

– Правда то, что тебя послал Лешек из Кракова? – спросил он недоверчиво и холодно вместе.

– Так точно! Так точно, милостивый пане! – сказал Якса. – Вы знаете моего отца, ваша милость, он меня с рекомендацией к вам выслал.

– Ты должен говорить правду и душу не губить, – добавил Тонконогий. – Я верю, что так – ну, и готов приказать тебя отпустить… Езжай с Богом, прямо в Краков, дам тебе ещё посольство…

Он посмотрел ему в глаза, а Яшко не моргнул.

– Скажешь моему милому брату Лешеку, что я тут, под Устьем. Осажу его, возьму… Поймаю Одонича и посажу в безопасном месте, чтобы снова не выскользнул. Пусть Лешек мне поможет… Понимаешь это? Он клехов имеет в руках, а мне они мешают, не знаю, за что. Даю им, чего пожелают, им всегда недостаточно. Я знаю, что власть при них – и поэтому единственного сына отдал в Макдебург, чтобы ксендзем был – и правил.

Пусть Лешек уговорит епископа Иво, чтобы держался со мной; как он клехов позовёт, сразу дело пойдёт иначе. Дам ему землю под монастырь.

Холодно, дивно рассмеялся Тонконогий, и продолжал дальше:

– Скажи ему, пусть они ему помогают. Моё дело – его дело. Если Одонич со Святополком меня выгонят, выгонят и его. Он должен меня защищать, если хочет сидеть в Кракове. Одонич – хитрый и неспокойный, прожорливый. Святополк – разбойник, строптивый, а мы с Лешеком в согласии живём…

– Я узнаю, что и как говорят, – отозвался Якса, – когда ваша милость прикажет меня освободить. Посольство выполню верно.

Князь Владислав встал и велел каморнику позвать Боживоя.

Привели его из сарая, за ним сразу шли другие, хоть и незваные.

– Ну что? – произнёс Тонконогий. – Отпустить бы этого Яксу, пускай возвращается в Краков.

Старый землевладелец стоял, передёргивая плечами.

– Это не может быть, – сказал он холодно, – этого человека знают… Он явный шпион, наведёт на нас…

Казалось, что Тонконогий хочет опротестовать, затем на отголосок разговора выходящие из лагеря землевладельцы начали говорить за Боживоем и противиться.

Несколько человек из свиты встали на сторону решения князя, но несмело, голоса за Боживоя становились всё сильнее.

Стоя вокруг ложа, они спорили над головой Владислава – он уже молчал. Достал из-под себя солому и грыз её.

Якса стоял в ожидании, как это разрешится. Всё возрастающему шуму не было конца. Наконец он обратился с вопросом к князю, который, посмотрев вокруг, не отвечал ничего.

Спорили, а князь Владислав, опустив голову, слушал.

Боживой, который с Судзивым и многими своими громче всех доказывал, что схваченного нужно было держать, – толкнул Яксу и приказал ему возвращаться на своё место.

Уходя, он слышал ещё издалека, как приперались, и смеялся уже в духе.

– Э! Ну! – говорил он себе. – С таким порядком они не страшны Одоничу. Скорее он их победит, чем они его.

Он снова лёг на землю при Войборе, рассчитывая на тёмную ночь, что сбежит. Те, что обещали ему помочь, постоянно крутились вдалеке и не сводили с него глаз. Стража около него не была очень строгой. Кто-то позвал Войбора, который, когда через какое-то время вернулся, был пьяный, как будто его умысленно напоили, и бревном повалился на землю.

На дворе темнело, в лагере светились только не потушенные костры, но ночь не принесла тишины. Около бочек начались пьянки, песни, потом драки и крики.

Едва одних усмирили, когда старшины налетели на окровавленных и велели связать их, уже где-то начиналась другая драка. Там сразу собиралась толпа и теснилась, принимая сторону одних или других, наносили друг другу кровавые раны и разоружали.

Весь этот лагерь представлял картину очень сильной разнузданности. Среди фанатичной склоки несколько десятков вооружённых землевладельцев сорвались, явно угрожая друг другу, и тут же ушли дорогой к Устью к Одоничу, безнаказанно, а ночная погоня поймать их не сумела.

Таким образом, Яшке, когда услышал пшиканье, легко удалось, бросив спящего Войбора, попасть потихоньку к своим людям, стоящим скраю, сесть на коня и до наступления дня скрыться в чаще.

Издалека доходили до него и туда голоса из лагеря Тонконогого, но, присмотревшись к нему вблизи, не боялся, что его будут преследовать. Старшины слишком много имели дел с собственными людьми, князь не думал его задерживать, чувствовал себя в безопасности. Утром весь этот сброд собирался двинутся к Устью.

Дальнейшее путешествие Яксы шло удачней, хоть в холоде и голоде, от которых так замёрз и утомился, что, вместо того чтобы направиться прямо в Краков, решил заехать во Вроцлав и у Суленты отдохнуть. О Плоцке уже не думал.

Лицо его прояснилось, когда наконец, миновав городские ворота, оказался в местечке, а тут и знакомый попался, хоть не такой, может, какого хотел. Он медленно ехал, потому что конь уже ноги едва влачил, когда его узнал шут Трусия, снял перед ним колпак, немецким обычаем, с фигуркой птицы на верху, и поклонился до самой земли, в надежде, что снова при его милости подкрепится.

До двора Суленты был приличный кусок дороги, Трусия взял себе за обязанность сопровождать его милость и забавлять его.

– Ваша милость к нам, верно, на эти праздники? – сказал он, усмехаясь.

– Какие же у вас, черт подери, праздники, ещё до праздников далеко! – ответил не очень довольный этому товарищу Яшко.

– Всё-таки для немцев праздники, – говорил шут, – удалось им схватить поляка на месте преступления, и то ещё брата епископа… Будут его судить, это им только праздник, аж оближутся.

Якса остановил коня.

– Что плетёшь? – воскликнул он. – Что за чепуху говоришь?

– Никакую не чепуху, – отпарировал, делая смешно-серьёзную мину, шут. – Ваша милость убедитесь, что Трусия не лжёт; но шут, хоть правду говорит, никто ему не верит, потому что ему болтать можно.

Якса стоял и слушал.

– Говори мне так, чтобы я понял, – прибавил он.

– Чудо случилось у нас, старый брат краковского епископа из замка монашку украл и вёз её на коне, когда на него княжеские люди напали и схватили. Правда, что он двоих убил, а нескольким руки поломал, но немцев достаточно, невелик ущерб! А старого, говорят, обезглавят…

Слушающий ещё не понимал, а Трусия, стоя рядом с ним, покачивал колпаком и смеялся.

– Это только праздник! – повторял он.

– Иначе это должно было быть! – пробубнил наконец Якса, снова давая шпоры коню.

Труся скакал рядом.

– Кто может хорошо знать, что было ночью, – говорил он, – достаточно, что старого связали и в тюрьму бросили, а теперь суд собирается. Прибыла сначала наша святая пани княгиня из Тжебицы со своей монашкой и упала, слышал, мужу в ноги, прося, чтобы совершил правосудие… В замке уже пенёк приготовили, на котором должны обезглавить.

Он горел желанием что-нибудь узнать об этом событии из лучших уст, чем Трусины, потому что тем не доверял, поспешил Яшко ко двору. Шут его не отпускал и, следуя за ним рысью и смеясь, постоянно ему что-нибудь бросал в ухо.

Так они доехали до ворот, в которых люди Суленты прогнали шута бичами, пропуская внутрь неожиданного гостя.

Навстречу вышел старый купец и, увидев Яксу, возвращения которого так скоро не ожидал, оборванного, с худыми и измученными конями, очень изумился. Нуждаясь в отце, он должен был прислуживать и угощать сына.

Едва они вошли в избу, когда Якса, повернувшись к нему, спросил о том, что ему шут говорил по дороге.

Сулента многозначительно пожал плечами.

– Правда, – сказал он, – что брата епископа Иво, старого Мшщуя, схватили за городом со сбежавшей из замка девушкой, что побил княжеских людей, и судить его должны…

– Пожалуй, до Кракова эта весть не дошла и епископ ничего не знает, потому что своего родного спас бы! – воскликнул Якса.

– А как же его спасти, – сказал Сулента, – когда был схвачен на месте преступления? Немцы на него насели, чтобы его быстро осудить, и часа не будут ждать потом, выкуп не возьмут, а убьют.

Усмешка, полная злобы, скривила Яшке уста.

– Стоит и мне, – пробурчал он, – этот праздник подождать и увидеть, как прольётся Одроважовская кровь! Одним меньше будет.

Сулента искоса на него взглянул и не сказал ничего, его мучило, что немцы будут издеваться над одним из тех, которых уже достаточно истребили в Силезии.

Яшке теперь и приятный отдых, на который спешил, стал безразличен, как можно скорей хотел к Никошу в замок, чтобы проведать, как обстояли дела. Несмотря на заверения Суленты, ему не хотелось верить, что старый человек мог совершить такое насилие.

Одевшись чище, он побежал к замку. Там достаточно ходило людей, а все как-то были заняты, спешили, что даже на вопросы отвечать не хотели. С трудом он смог узнать о приятеле, а ещё труднее было его вызвать. Ждал его у ворот, пока не опротивело, когда, наконец, тот пришёл заспанный.

– Вы снова здесь? – воскликнул Никош. – В самую пору!

Знаете, что у нас случилось?

– Люди мне говорят, но верить не хочется! – проговорил Яшко.

– Я почти это видел, – ответил Никош, – и не знаю ещё, правда ли это, или ложь. Человек такой степенный и серьёзный, девушка в монастырь предназначена…

Он поднял руки кверху.

– Дьявольские это дела, – добавил он со вздохом.

– Как это было? – спросил Якса.

– Сперва старик её от разбойников спасал, – начал Никош, – потом в дороге, видно, монашку уговорил. В замке, когда она притворялась больной, а князь на охоте был, подкрадывался к ней. Ну, и договорились! Вечером её не стало, а он выехал из города. Пустилась погоня, взяли её у него на коне, а, защищая её, старик двоих наших лучших в городе убил, несколько рук отрубил. Едва с ним справились.

– Что же? И судить собираются?

– Завтра или послезавтра! – отпарировал Никош. – И из тюрьмы прямо на пенёк. Палач уже меч натачивает.

– Одроваж! – с мстительным выражением воскликнул Якса. – Это мне заплатит за все беды того странствия, из которого возвращаюсь. Всё-таки когда ему будут рубить голову, впустите меня во двор, чтобы и я посмотрел.

Никош с каким-то отвращением поглядел на него – не отвечал ничего.

– А в Кракове об этом знают? – спросил Якса.

– Не слышно! – сказал лаконично Никош.

IX

В тот же вечер в одной из комнат Вроцлавского замка за огромным столом сидели три особы, занятые таинственным, прерывистым разговором. На столе, покрытом сукном, было разложено несколько книг, оправленных в дерево и свиную кожу, но сумерки уже не позволяли им совещаться.

Знающий обычаи этих времён, угадал бы в двух больших, белых, от коры очищенных палках, судейские трости, официальный знак, означающий, что собравшиеся в комнате выполняли эти обязанности при дворе.

Все разговаривали потихоньку, лица имели разгорячённые, мрачные, лбы нахмуренные, физиономии, как пристало судьям, прямые и твёрдые. В конце стола на отдельном сидении, опираясь на подлокотники, сидел человек с седыми волосами, с бритым лицом, очень надменный. Другие смотрели на него с уважением и некоторым страхом. Сколько бы раз он не отозвался, ему потакали. Лицо, насколько его остатки дневного света, обливающие сбоку, позволяли видеть, казалось вылепленным из воска, таким было жёлтым и трупным. Привыкший к суровости и величию, как исполнитель правосудия и оракул закона, человек этот не имел и следа улыбки и спокойствия в облике, который, должно быть, сделал себе искусственно.

Нельзя было угадать, скрывалась ли под этой маской мягкая душа или вспыльчивый темперамент.

Был это судья, который, даже засыпая, быть им не переставал. Этот Judex Curiae, которого звали магистром Адальбертом, был родом из Германии, студентом он был итальянец, а слугой князя Генриха. Знал он все законы, даже обычийные, национальные, согласно которым был обязан судить, но сколько бы раз не находил более суровые чужие, всегда их пеперекладывал на место местных варварских, которые как не списанные, никакого для него значения не имели.

Он был учёным и хитрым, так что во многих случаях духовные лица вызывали его на совещание в свои трибуналы, потому что в костёльных уставах был сведущ.

Вторым возле него на лавке был подсудья, иногда его заменяющий, помладше, едва вышедший из юношеского возраста, со светлым лицом, умными глазами, высоким лбом, ясным взглядом. И тот родился где-то в Саксонии, учился по свету и прибыл практическое учение окончить при славном Адальберте, знания которого высоко ценил.

При нехватке средств, рукописей и лекций, которые было нужно искать в Италии и Париже, учитель был сокровищницей, место при нём – благодатью, и Subiudex Гервард звал себя счастливцем, что его приняли сюда в помощь.

Жадный до науки Гервард прежде всего из-за неё держался с Вроцлавом и магистром.

Третьим между ними был прокуратор или инстигатор, которого ежегодно звали для распоряжений, немец Герман, некогда, по-видимому, городской урядник в Магдебурге, человек солдатской фигуры и маленького лица, круглого и отвратительного, на котором нос, глаза и губы, как мелкие пятна в неоконченном рисунке, едва были заметны. На круглой, как лицо, голове ёжились твёрдые, как щетина, волосы, непомерно отросшие и непослушные.

Очень сильный, он скорее был создан мучителем, чем иными инструментами правосудия. Он был известен своей жестокостью. Имел также верховный надзор над узниками и был сведущим во всех практиках Божьих судов (Ordalia), условия которых умел обрисовать, шло ли дело о рыцарском турнире, или о битве на палках, об испытании огнём и водой.

Он был опытен в исполнении приговора, когда дело шло об отсечении рук, ног и в других телесных мерах правосудия.

А так как никогда не показывал малейшей слабости, никому не сделал послабления и сурово держал подчинённых, обойтись без него было нельзя.

На улице убегали, увидев этого страшного Германа, который всякие нарушения замечал, обо всём знал, а ежели подозрительная особа не принадлежала к княжеской юрисдикции, по-приятельски указывал на неё другим властям. Для него ни один дом не был так плотно закрыт, чтобы его глаза туда не влезли, не было тихой беседы, которой бы он каким-то чудом не подслушал.

Дрожали перед ним его собственные домочадцы и семья, потому что в любое время был готов отдать их в руки правосудия. Он так ревностно выполнял свои обязанности и сделал себе из них такую привычку, что, когда не на кого было жаловаться, жизнь ему становилась неприятной. Этот поиск проступка делал его таким ужасно хитрым в подозрении виновных, что часто на улице хватал людей, которых по взгляду определял как злодеев, хоть об их преступлении не знал.

Герман относился к большим почитателям магистра Адальберта, был его страстным поставщиком, и из многолетнего опыта почти всегда мог предсказать наказание, на какое он мог осудить. Эти люди, собравшиеся в комнате, совещались над делом великой важности, это было видно по их нахмуренным лбам и задумчивым лицам.

Один, называемый тогдашним языком, пролокутор, декламирущий Герман имел лицо спокойное и почти удивлённое тому, что судья и подсудок так взвешивали, что ему прямо, одним словом, развязка казалось очень лёгкой.

– Свидетельство женщины, – говорил медленно, проговаривая каждое слово с ударением, Адальберт, – свидетельство женщины перед судом ничего не значит. Все законы в этом согласны. Статьи, decretalia, Gracyan, os aureum, codices и законы лангобардов. Искалеченное создание двигается под властью минутного чувства, страсти – не думает ничего, идёт по побуждению.

Поэтому, хотя бы поклялась, что тот Одроваж невиновен, мы на это не можем обращать внимания.

– На что тут свидетельства, присяги и доказательства, – прервал Герман – он схвачен на преступлении! Хотя бы, как надлежит, ставил девять свидетелей для своего очищения, – что свидетели против очевидности?

Старик же, видно, так был убеждён, что в свою защиту ничего сказать не сумеет, что даже рта не открыл – точно онемел.

Судья и подсудок смотрели на говорящего пролокутора Германа с напряжённым любопытством.

– Сестра Анна, особа серьёзная, – добавил он, – говорит, что в пути, после того как прибыл на помощь от разбойников, старик постоянно разговаривал с её спутницей, часто наполовину тихо. Она застала их, возвращаясь из костёла… Девица Бьянка постоянно обращала к нему голову, давая знаки договорённости.

– Но, достойный пролокутор, – прервал живо подсудок Гервард, – если свидетельство женщины ничего не стоит, то и слова сестры Анны в расчёт входить не могут.

Магистр Адальберт немного злобно усмехнулся и поднял руку кверху.

– Нужно отделить, – сказал он, – свидетельство особы, которая через обет Богу приобретает более серьёзный характер, от девицы, которую нужно считать сообщницей.

– Поэтому, – отозвался Герварт, обращаясь с вопросом к судье, – она бы также должна быть наказана?

Этой логике, немного слишком живой, судья должен был снова усмехнуться.

– Мы не имеем права наказывать лиц уже как бы принадлежащих к духовной юрисдикции, – сказал он. – По правде говоря, эта Бьянка ещё не монахиня, но если наша Ducissa предназначила её для состояния, она выходит из-под нашей власти.

Минута молчания прервала совещание, с которым, казалось, не спешили.

– Признаюсь в смирении духа, – сказал подсудок, глядя на своего учителя, – что это дело слишком тёмное для меня.

Человек пожилой, почти старый, о котором есть общее мнение, что никогда страстям не давал собой верховодить, и с того времени, как овдовел, не женился, – вдруг дал овладеть собой такой похотью, не смотря на особу, время, место…

– Что же тут непонятного? – воскликнул с волнением Адальберт. – Мы имеем тысячи примеров, что старики в своей страсти самые распутные. Припомни историю невинной Сюзанны.

– Всё это ясно, очевидно и нет необходимости в доказательствах, – воскликнул, возвышая голос, пролокутор Герман. – Уже в дороге завязывется преступная связь, следует некоторая договорённость. Легкомысленная женщина богатствами и надеждой свободы даёт себя ввести в заблуждение.

Мшщуй продлевает своё пребывание на дворе, выбирает минуту, когда князя нет, и вкрадывается в замок, проскальзывает прямо в женские комнаты, выезжает ночью – поспешно убегает… Raptus есть и violentia очевидна…

– Ежели при согласии этой женщины, – прервал Герварт, – тогда где же violentia?

Судья грозно встал.

– Violentia, насилие, – воскликнул он, – присутствует всегда, хотя бы уму слабого существа было нанесено. Насилием есть обещания, жертвы, сладкие слова, уговоры. Женщина даёт похитить себя, затуманить… Как змея этот человек мучил свою жертву и принудил к послушанию. Была fascinatio djaboli!

Подсудок молчал.

– Обратите внимание, – добросил Герман, – что этот человек хотел обесчестить двор нашего князя, славящийся святостью, из ненависти к тевтонам, которую не скрывал.

Raptus и в том, что, когда подбежали княжеские люди, он бросился на них с оружием, двоих убил и нескольких покалечил. Одного этого достаточно, чтобы его на смерть осудить, зуб за зуб, голова за голову.

– Но он мог бы гривнами откупиться, – вставил Герварт. – Ведь, согласно местным законам, за убийство на публичной дороге и нарушение мира, – четыре гривны и пятьдесят гривен. Человек рыцарского положения, а побиты кнехты…

– Вы как будто хотите защищать виновных, – отозвался Герман с акцентом. – Не наша это вещь – защищать!

– Общественный голос на всём дворе требует примерного наказания…

– Causa gravis – enormis! – прервал серьёзно Адальберт, обращаясь к Герварту, который уставил на него любопытные глаза. – Causa enormis! Поверишь мне, юноша, мне, что имею не только опыт многих лет, но науку черпал там, где каждый случай выкладывали, проходя через casus, brocarda, quaestiones и glossy? То, что ты тут хочешь выбелить, что черно, было бы беззаконием и преступлением, почти равным тому, какое тот человек, оторгнутый Богом, совершил.

Герварт склонил голову.

– Славный итальянский юрист сказал: amisi aequum quia dixi aequum quod non fuit aequum, – прибавил Адальберт, – а если бы мы сказали, что этот человек смерти не стоит, это хуже, чем коня бы потеряли, потому что наше величие…

– Я всегда придерживаюсь того, – прервал резко Герман, рукой ударяя о стол, – что лучше, чтобы невинный был наказан, чем, чтобы виновный ушёл от кары. Невинный на том свете найдёт награду, жизнь потеряет до срока, а вечную купит, виновный же, когда избежит верёвки или топора, от радости, что безнаказанно прошло, укоренится далее в беззакониях.

– Принцип правильный и справделивый, – отозвался Адальберт. – Милосердие – не наша вещь, мы – рука правосудия, символ которой – меч.

– И весы, если не ошибаюсь, – покорно добросил Герварт.

– Да, – воскликнул Адальберт, – но весы для того, чтобы взвешивать наказание, не чтобы его устранять. На весах взвесим, отрубить ли голову, повесить ли, кол вбить, или четвертовать…

Это объяснение весов в руке правосудия молодой Герварт принял с восхищением к своему учителю.

– Что же говорит князь? – отозвался тише Адальберт, обращаясь к Герману. – Сдаётся мне, что и он хочет, чтобы невинный понёс наказание.

– Несомненно! – крикнул пролокутор. – Князь возмущён, потому что в слезах видел княгиню, которая никогда не плачет. Что же скажут люди о наших монастырях и особах, посвящённых Богу, когда разойдётся весть, что из них так легко похищают девиц?

– Та ещё не была в монастыре! – пробормотал Герварт.

Адальберт передёрнул плечами.

– Так, как если бы уже в нём была, – ответил он нетерпелитво. – Есть много свидетелей того, что, когда княгиня за ней прибыла, та со слезами встала на колени перед ней и от радости упала в обморок, когда объявила ей о предназначении и монашеском счастье. Поэтому мыслью и устами она уже произносила обет, благодаря нашу святую Дуциссию.

– После чего заболела, – сказал подсудок.

– А эта болезнь как раз мне подозрительна, – отпарировал судья. – Или в ней maleficium, чары, какая-нибудь цель, волшебный напиток. Испорченные старцы имеют свои ликёры и экстракты, которыми дьявольские штуки вытворяют.

Они говорили так не спеша, когда открылась дверь и вошёл Перегринус, приятель и слуга князя.

– Если бы вы соизволили выслушать эту женщину, – произнёс он, – прежде чем отъедет в Тжебницу, можете сейчас её вызвать, княгиня согласится на это. Сестра Анна её сюда приведёт.

– Зачем? – сказал резко, но с некоторым уважением к Перегрину Герман. – Всё тут как на ладони, никаких сомнений.

– Да, – прервал, наказывая ему молчание, Адальберт, – для нас нет сомнений, но допрос соучастницы, или также жертвы его распутства, кажется мне согласным с судебным обычаем. Лучше чересчур, чем слишком мало… Прикажите, чтобы пришла…

Перегрин довольно равнодушно склонил голову.

– Что же князь? – шепнул судья.

– Мне трудно его понять, – тихо отозвался немец. – Временами кажется, что колеблется. Родной брат очень благочестивого мужа…

– Мы имеем тысячи примеров не только благочестивых братьев, которые были преступниками, но детей и родителей святых, пятнающих себя преступлением… – подхватил Адальберт.

– На краковском дворе это произведёт неприятное впечатление, – сказал Перегрин.

– Какое? Поднимет нашу славу, – воскликнул Адальберт, – потому что не слабость и поблажка грунтует добродетель, а суровость…

Перегрин молчал, шепнул что-то судье, который по отношению к нему чувствовал свой приоритет, и кивком головы ответил. После чего удалился.

В комнате царило молчание… Герман вышел, чтобы приказать принести свет. Судья и подсудок сидели в задумчивости.

Дверь отворилась, и, ведя за собой Бьянку, вошла сестра Анна.

На лице сироты, на котором были явные следы высохших слёз, рисовалось раздражение, доходящее почти до отчаяния.

Она шла, держа в руке крестик, то опуская на него глаза, то поднимая огненный взгляд на судей.

Герман стоял сбоку.

Адальберт принял ещё более грозную физиономию, Герварт с непомерным любопытством, с жалостью, которую скрыть не мог, всматривался в сироту… Сестра Анна была возмущена и неспокойна. Ведя за руку Бьянку, она постоянно что-то ей шептала на ухо, чего та, казалось, даже не слышит. Шла прямо к столу, и там, остановившись вдруг, подняла в белых руках кверху распятие…

– Говори, – откликнулся Адальберт категорично, – говори и помни, что перед тобой не судьи земные, а вечный судья, который нас слушает…

Мгновение продолжалось молчание, Бьянка постоянно глядела на крест.

– Ради того распятого Христа, изображение которого держу в грешных руках моих, – произнесла она голосом, в котором слышалось сдавленное рыдание, – я клянусь вам, этот человек невиновен. Я виновата…

Голос изменил ей. Сестра Анна вздрогнула; Герман, стоящий в углу, дёрнулся так, что было слышно, что он бил о пол ногами. Адальберт гневался, у одного Герварта глаза заблестели как бы радостью.

– Я виновата, – говорила она далее, повышая голос, – я виновата. Я боялась монастыря, не чувствуя себя достойной служить Богу, – я была воспитана на светском дворе, душа моя тревожилась… Я первая умоляла невинного старца о спасении, он склонял меня к терпению. Сама не знаю, что со мной стало, когда прибыла набожная княгиня, поговорила со мной, благословила меня… Успокоился дух мой, тревога прошла.

После этого я заболела, а княгиня, которая имела власть надо мной, уехала, вернулась тревога… вернулось отчаяние…

Я нападала, умоляя старца о спасении, когда случайно в окне увидела его, входящего в замок. Сама за ним послала слугу.

Пусть свидетельствует! Он убежал, встревоженный… а моя тревога и отчаяние так росли, что я, зная об отъезде его, убежала из замка, на дороге подбежала к нему, прося, чтобы взял меня с собой.

Не он меня похитил – я сама ему навязалась. Так прости мне Бог и помоги, – поднимая крест, повторила она, – правду говорю.

Плач прервал её горячую речь.

– Сегодня, – добавила она, – милосердная княгиня развеяла мой страх, я изменилась, желаю спокойствия и отдыха – хочу покаяться, но умоляю вас, пусть невинная кровь не падёт на меня!

Магистр Адальберт усмехнулся, качая головой. Герварт глядел на него, желая угадать, какое впечатление произвела эта речь. Герман в тёмном углу, возмущённый, прохаживался нетерпеливыми шагами.

Бьянка медленно встала на колени, поднимая вверх крест.

– Клянусь! – повторила она.

Голос её слабел, она отклонилась назад, когда поспешила сестра Анна подхватить её на руки, бессознательную.

Герварт было бросился, точно его охватило сострадание, но суровый взгляд Адальберта задержал его на месте.

Нужно было вынести бессознательную. Удивительно сильная, несмотря на худобу, сестра Анна подняла её наполовину и положила голову на своё плечо, давая отдохнуть, Герман отворил дверь и бледная сирота исчезла с его глаз.

Довольно долго царило молчание. Адальберт передвигал книги, машинально забавляясь ими. Герварт смотрел на него, дожидаясь и не смея заговорить.

Герман, вернувшись от двери, остановился в другом конце залы, лицо его изменило возмущение, какое испытал.

– Женщина не вполне в своём уме, – решил судья, – памяти нет и придумывает басни из страха крови, которую каждая женщина боиться, вероятно, больше, чем греха.

– Но клятва! – спросил младший. – Разве она решилась бы на клятвопреступление?

– Сама не зная о нём, потому что, очевидно, память её покинула, – отпарировал судья. – Рассказ её не согласуется с проверенными и доказанными событиями.

Подсудок не осмелился перечить.

Заседание казалось оконченным, а было это приготовлением к торжественному суду, котрый должен состояться завтра…

Адальберт накрыл голову и встал, поднялся Герман, Гервард колебался и, казалось, ещё чего-то хочет.

– В этом деле я, – сказал он учителю, – только любопытный до твоей мудрости ученик, магистра, которого, как Госсиуса, можно назвать: «Copia legum». Позвольте мне просвещаться и учиться. Не запрещайте мне сегодня увидеть в тюрьме обвиняемого, прежде чем состоится суд.

Адальберт, немного задетый лестью, стоял нахмуренный и задумчивый. Герман явно показывал неудовольствие.

– Учиться похвально, – сказал спрошенный, – допрашивать обвиняемых не преступно. Можете пойти, но воспользуйтесь своим присутствием вдвойне и склоните преступного к покаянию. Пусть признает, что учинил, пусть не отрицает чар и напитков, какие использовал, пусть оплачет и исповедуется.

Гервард, благодаря, низко поклонился, и вышел, не оглядываясь на Германа, который остался в комнате.

После его ухода, Адальбертус, указывая на двери, шепнул пролокутору:

– Юноша больших надежд, но нуждается в зрелости и закалке!

– Он мягкий, – проговорил Герман, – а кто ножом быть должен, тот обязан быть острым и режущем.

Быстрым шагом, пользуясь позволением, Герварт спустился с узкой лестницы к находящеся наполовину под землёй тюрьме. У её дубовой двери дремал ключник, старый человек, с толстыми руками и ногами, мрачного лица, кожу которого возраст покоробил и затвердил.

Знал он своё начальство, и при виде подсудка медленно поднялся с пенька, на котором сидел. Герварт указал ему на дверь. Немедленно нашёл затвор, конец которого был просунут в стену, начал его отпирать. Тяжёлая дверь скрипнула на петлях, подсудок вошёл.

В низком сводчатом помещении было темно… он должен был задержаться у порога, боясь в темноте наткнуться на узника. Сторож тем временем пошёл за факелом в боковую комнату, в которой сидели другие слуги, и, принеся зажжённый, воткнул его в щель, предназначенную для него. Он вышел.

На соломенной лежанке Герварт заметил связанного руками назад старца, который резко хотел броситься, чтобы избежать его взгляда, но онемевшие от верёвок ноги и руки отняли у него силу. Герварт остановился в некотором отдалении от него и приветствовал его на своём языке. Глаза Мшщуя заблестели, он не отвечал ничего.

Своему голосу подсудок старался придать мягкое выражение, спросил раз и другой, но старик упорно молчал.

Догадываясь, что причиной молчания мог быть язык, Герварт, который прилежно изучал местную речь, обратился к нему по-польски.

– Я пришёл к вам не по злой воли, – сказал он, – не чтобы вас мучить и критиковать, ведёт меня милосердие. Я человек маленький, подсудок, но и я мог бы что-нибудь сделать, если бы знал, в чём дело.

Мшщуй внимательно слушал, слегка вздохнул – не говорил ничего.

– У вас есть что-нибудь в защиту? Говорите мне. Женщина, которая была причиной этого несчастья, призналась нам и поклялась, что сама была виновата, но её свидетельство не имеет веса.

Слыша эти слова, Мшщуй немного задвигался.

– Ты немец? – пробормотал он.

– Я человек, – ответил Герварт.

– Человек? – насмешливо спросил старик… и замолчал.

– Спасайте себя, если можно, – добавил подсудок.

Ждал ответа…

– Нельза, нельзя! – вырвалось у Мшщуя, как бы невольно. – Все вы, немцы, заговорщики против нас, бьёте и убиваете, когда мы в вашей власти – чтобы скорее в стране осесть. Словом не оборониться от вас, а руки мне связали.

Зачем суд, – продолжал он дальше с горечью, – на что тут судьи, зовите палача и прикажите снять голову с плеч.

Напьётесь нашей крови, пройдёт у вас на время жажда её.

Не обнадёженный этими словами молодой подсудок не двинулся с места – ждал, пока старик остынет.

– Не обвиняйте нас, но судьба ваша и приговор Божий особенные, удары Которого неисповедимы, – сказал он медленно. – Вы должны сами признать, что всё говорит против вас, а за вас одна эта женщина, слабому уму которой верить невозможно…

Мшщуй рассмеялся.

– Обезглавьте меня, – сказал он порывисто. – Об одном прошу, пришлите мне перед смертью нашего капеллана, потому что их тут ещё найдётся несколько. Душу мою губить вы не имеете права, пойдёт она свидетельствовать о справедливости вашей и звать о мести. Моей кровью Бог может разволноваться…

– Но почему не хотите защищаться? – воскликнул Герварт.

– Потому что оборона ни к чему, – крикнул Мшщуй. – Немцы чуют, что я им враг, должны у меня жизнь отнять.

Он вдруг замолчал.

– Не обижайте меня, – начал подсудок мягко. – Бог мне свидетель, что я сюда пришёл помочь вам.

Он ударил себя в грудь.

– Иная в тебе, пожалуй, течёт кровь, – отозвался Мшщуй, – хотя тебя немцы за своего окрестили, я не верю, чтобы кто-нибудь из вас имел бы для чужого сердце… У вас оно, наверное, только для своих, с нами вечная война, потому что для нас двоих земля слишком тесна.

– Говорите, что имеете для своей защиты, – прервал живо Герварт, – я долго пробыть тут не могу.

– Ничего не скажу, – забормотал упрямый старик. – Значит, хотите, чтобы я обвинял слабую женщину, которую страх сделал наполовину безумной? Что же из того, что она сама переступила мне дорогу за воротами города? Это мои люди видели, но я виноват, что приказал на коня её посадить.

Мшщуй вдруг прервался.

– Пришлите мне ксендза, я больше не хочу.

Затем что-то пришло ему в голову, наверное, эти два невинных существа, которых оставил дома, и глаза у него увлажнились, блеск лучины засветился в слезах.

Герварт стоял, погружённый в задумчивость, – послышался какой-то стук как бы чего-то падающего на землю.

– Великий Бог! – вздохнул подсудок, склонил голову и, глядя на пол в одно место, вышел за дверь, которая тут же за ним закрылась.

* * *

При свете тлеющего внутри просмоленного куска дерева в том месте, где стоял Герварт, Мшщуй увидел оставленный на полу нож… Он уставил на него жадные глаза…

Валигура имел гигантскую силу. Какая-то неопределённая надежда, дивная, содрогнула его всего. С непомерным усилием он начал перемещаться на ложе, пытаясь достать этот блестящий инструмент. Капли пота выступили у него на лбу…

Лучина погасла, несколько её краснеющих углей догорало на полу. Лицом лёгши на землю, старец ползал, пока не схватил оружие зубами… Потом кинул его за себя, на спину и, ползая снова, пытался дотянуться руками.

У скрученных рук едва ладони были свободными…

Наконец он почувствовал в пальцах прикосновение холодного железа и взял его. Онемелые руки с трудом двигались… но воля, усиленная для свершения чудес, вернула ему силу. Мшщуй постепенно начал разрезать ближайшую из верёвок.

После долгой работы верёвка лопнула и часть узлов стягивать перестала, он почувствовал, что руки более свободны.

Валигура поднялся, рванул верёвки и порвал их на куски.

Ещё мгновение и нож перерезал верёвки на ногах. Желая целиком подняться, он только почувствовал, что долгое стеснение лишило свободы движений. Ему нужно было вытянуть суставы, разогнуть кости, в которых чувствовал сильную боль. Но что значит боль, когда рассветает надежда свободы?

Валигура поднялся, отряхнулся как медведь, чувствовал, что восстановил былую силу. Была ночь – он мог быть свободным. Ему казалось, что уже свободен. Осторожно потащился к окну, помещённому высоко в стене. Теперь для него не было опасности, всё казалось возможным. Дотянуться до окна было пустяком, он схватился за камни, опоясывающие его, и поднялся к нему. Железная решётка была глубоко ваставлена в стену.

Придерживаясь одной рукой, другой Валигура схватил за середину решётки, начал пробовать её и почувствовал, что она двигалась. Один камень упал ему на грудь и покатился на пол.

Раз и другой Мшщуй раскачивал железные прутья, которые погнулись, и часть их вылезла из стены. Схватив её, как зуб из челюсти, он достал решётку. Окно было выщербленное… открытое… Оно было достаточно широкое, чтобы через него можно было куда-нибудь выбраться.

Среди этих нечеловеческих усилий Мшщуй, вместо того чтобы почувствовать себя ослабевшим, набирался той гигантской силы, какую некогда имел. К нему возвращалась надежда.

Не выпуская из руки железную решётку, которая могла служить в качестве оружия для защиты, Валигура вылез в окно, провалился за него и, хватаясь за стену, камни которой двигались под его руками, весь выбрался из тюрьмы…

Окно было расположено над самой землёй, он коснулся её ногами и вздохнул полной грудью. Огляделся вокруг. На фоне тёмной ночи отовсюду торчали ещё более тёмные стены… но людей и стражи не было. Двор, в котором он оказался, закрытый, пустой, заваленный щебнем и мусором, не имел выхода, или ночь его заметить не позволяла. Поэтому он пошёл, ощупывая руками стену, ища дверцу…

Стена из полевого камня поднималась высоко, он мог только, вынужденный, взобраться на верхушку. Никакие ворота для него не были страшны, он был уверен, что теперь их разобьёт и выломает.

Начиная с первой части стены, он шёл, задыхаясь и изучая окровавленными руками стену… Чуть крик не вырвался из его груди, когда под пальцами почувствовал дверь. Её не было необходимости ломать, потому что заслонка закрывала её изнутри. Он должен был только поднять её и отбросить, чтобы оказаться за стенами… может, уже на свободе!

С поспешностью преодолел он это последнее препятствие. За воротами вал круто спадал в замковый ров, в который спустился Валигура. В нём по колена стояла гнилая вода, дальше уже тянулись болото и луга. Ночь не позволяла ничего видеть, кроме того, что под ногами. Среди великой тишины, прерываемой вдалеке криком городской сторожи, чуткое ухо Валигуры уловило ржание коней.

Не могли они пастись на сухом уже и безтравном лугу… но кто-то, может, стоял лагерем под стенами, прибыв к закрытию ворот.

Валигура пошёл, прислушиваясь и осматриваясь. Его глаза освоились с темнотой, старый инстинкт человека, что полвека провёл в полях и лесах, возвращался, укреплённый проницательностью. Вдалеке уже чернела кучка лошадей, привязанная к повозкам. В них спали люди.

Приближаясь, Мшщуй не спешил с похищением этой лёгкой добычи, старался определить, какой из этих коней понесёт его лучше и не даст другим обогнать себя.

Но в ночном выборе судьба и удача были решающими.

В то время, когда он подходил уже к повозкам, дошёл до него шум в замке… Люди бегали около стен и кричали… Открыли его побег…

Схватив за гриву первого с краю, Мшщуй вскочил ему на спину и канат, которым был привязан, порвал как нитку. Он не нуждался ни в уздечке, ни в поводьях, с давних времён он привык управлять пятернёй, сжав ногами диких коней.

Люди на повозках проснулись, когда Мшщуй уже мчался галопом один, не зная куда, лишь бы прочь, прочь как можно дальше от этого города. Добежать до леса было спасением…

Вдалеке блестел уж свет у стен и открытой дверки, откликались рожки, издалека слышен был топот… Мшщуй гнал запыхавшегося коня в леса!

Том III

I

На следующее утро встал Яшко в блаженной надежде дождаться суда над Одроважем и приговора, а потом отвезти известие об этом событии в Краков. Ему казалось, что само Провидение мстит врагу рода за то, что обидел Яксов.

Был это как бы знак с неба для него, что теперь преимущество ненавистного племени поколеблется, а Яксы пойдут в гору. Один из них всё-таки уже захватил себе княжество и не хотел над собой признавать главенство!

Сулента, который, как старец, спал мало, проснулся также рано, и когда Яшко собирался выходить, поздоровался с ним у двери.

– Что так, ваша милость, спешите в город? – спросил он. – У Святого Винсента ещё месса будет, потому что на первую не звонили.

– А я не в костёл, но в замок должен идти, – воскликнул Якса. – Вы знаете, что должны судить и обезглавить старого разбойника Одроважа. Мне надобно туда попасть, дабы на это зрелище посмотреть.

Сулента взглянул на него исподлобья, пробормотал что-то и выпустил его, не вступая в дальнейший разговор. От дома до замка было недалеко, а в городе Яшко сразу заметил какое-то движение и необычное оживление.

Он подумал, что день, должно быть, был ярмарочный, потому что в такое время в городе все бегали по рынку, опережая торговцев, чтобы с воза дешевле достать всё жизненно важное. Перекупщики же заступали дорогу едущим на ярмарку, выкупали у них всё и поднимали цену. Каждый такой день торга приводил в движение мещан и был до полудня как бы святочным, потому что все сосредотачивались около телег.

Там, однако, телег и торговли никакой видно не было, обычные лавки и скамьи были расставлены, как в будние дни. Люди, однако, собирались, группами, останавливались, что-то друг другу рассказывали и глядели в сторону замка, из которого выезжали в разные стороны конные отряды, а другие в него возвращались.

Крики, вопросы, лихорадочную заинтересованность всех каким-то чрезвычайным случаем Якса приписывал суду, который должен был состояться в этот день, приходило ему на ум, не прибыло ли из Кракова какое посольство от епископа с требованием выкупа для старика.

Среди этого шума и суеты его поразило и то, что заметил хорошо ему знакомого из Кракова, потому что его там весь город знал, епископского служку, Кумкодеша. Тот как раз спешился перед каким-то домом, и кучка людей уже его окружала.

– Точно, – сказал Якса про себя, – клирик, должно быть, с кем-то прибыл по этому делу, потому что его одного не выслали бы с такой важной миссией.

Хотя Яшко с братом Андреем был теперь не в лучших отношениях, он видел его раньше, а с ним и Кумкодеша, который везде путался. У клирика было необычайно испуганное и осоловелое лицо. Ведомый любопытством, Яшко подошёл к нему.

Кумкодеш удивился не меньше, увидев его здесь, потому что по Кракову ходила весть, неизвестно кем пущенная, что Яшко сбежал к Святополку. Клирик, увидев его, казался сильно смущённым…

– Что вы тут делаете? – спросил его Якса со злобной весёлостью. – Ведь это брата вашего пана, ксендза Иво, сегодня здесь судить и, по-видимому, казнить должны? Вы заранее за телом покойного приехали?

Кумкодеш пару раз пожал плечами, как бы что-то хотел стряхнуть со спины.

– По-видимому, – сказал он также насмешливо, – старого Валигуру для суда напрасно ищут. Куда-то он подевался…

Яшко думал, что тот с ним шутит.

– Пожалуй, его ночью задушили! – воскликнул он.

Затем тонкий мещанин, подпоясанный ремнём, в очень длинном платье и колпаке с пером подошёл с непомерно разгорячённым лицом.

– Нет его, – сказал он быстро, – ещё ночью его не стало…

– Каким образом? – крикнул возмущённый Якса, машинально хватаясь за оружие.

– Нечистая ему помогла, – говорил худой мещанин, – потому что без дьявольской помощи этого бы не совершил.

Я сам был в замке, ходил смотреть в тюрьму. Какая-то нечеловеческая сила была с ним. Я видел своими глазами! Одно окно наверху, закованное железной решёткой… Камни из него вырваны, железо напрочь выломано… А был связанный, руки и ноги. Подсудок Герварт видел его ещё вечером лежащим так, что не мог двинуться… Все говорят, что это сатанинское дело…

Не может быть ничего другого, дьявол ему помогал опутать монашку, а потом его из тюрьмы вызволил.

Якса заломил от отчаяния руки.

– Кто бы другой это проделал, если не нечистая сила? – живо говорил мещанин. – Четверо человек не справились бы со стенами и железом. Дьявол также усыпил сторожей – он вышел свободно, отворил дверку на вал, ночью нашёл дорогу… и, оторвав от повозок купцов, что ехали из Шецина, коня, на нём убежал. Купеческая челядь клянётся, что когда он коня брал, а они хотели погнаться, что-то неведомое их к возам приковало. Не могли ни двинуться, ни крикнуть.

Вытерев от постоянного говора слюнявые губы, потому что эту повесть уже несколько раз, всё красивее, повторял, он хотел продолжать дальше, когда Яшко, уже его не слушая, повернулся к Кумкодешу.

– Вы тут надолго? – спросил он. – А можно узнать зачем?

– Я прибыл к ксендзу-епископу от моего пана, – спокойно ответил клирик. – Но мне не повезло, потому что уже объявили, что я пастыря не застал, и воротится не скоро, я тоже, помолившись тут святым магдебурским реликвиям… назад еду.

– Ещё, может, выпадет, – рассмеялся горько Якса, – что мы вместе поедем, и людям покажется, что я с канцлером или капелланом путешествую.

– Была бы слишом большая честь для меня, – покорно отпарировал Кумкодеш. – Жалкий человечек, как я, таким большим панам, как вы, недостоин служить.

Яшко, почувствовав в этом насмешку, крикнул:

– А ну, хватит насмехаться!

– Разве не правда? – ответил Кумкодеш. – Всё-таки ваш родственник – княжич в Поморье, что угрожает земли, оторванные у него Кривоустым, назад завоевать. Кто знает, и вас, может, ждёт какой-нибудь княжеский столик.

– Ох, ты, старый лис! Одроважский слуга! – со злобой отозвался Якса. – Ты и твои были бы рады, если бы меня, вместо столика, пенёк ждал!!

Он поднял вверх кулак.

Клирик, который не изменил лица и только в глазах имел насмешку, стал отказываться от злой мысли.

– Оставьте меня в покое, – сказал он, – Кумкодеш для вас слишком маленький. Не ведаю, знаете ли вы латинскую пословицу, что орлы мух не ловят. Вы к орлам, а я к комарам принадлежу.

Сказав это, он поклонился и отошёл в сторону. Якса, которого разгорячила неожиданная новость, услышав от клирика, что его уже считали беглецом, повернулся к нему и дёрнул его за одежду.

– Отец, – сказал он, немного себя сдерживая, – скажите правду, действительно ли меня там уже предателем и беглецом объявили?

– Сам воевода всё-таки очень жалел, что вы от него ушли, – спокойно сказал Кумкодеш. – А пану воеводе, отцу, уж, даже если не хочется, нужно поверить.

Яшко закусил губы.

– Может ли такое быть, что мне как узнику и на охоту нельзя ехать! – воскликнул он. – Купец Сулента свидетель, что я, охотясь тут, всё время у него просиживал. Сразу какого-то недостойного негодяя из меня сделали. Значит, вернусь в Краков, чтобы обвинить их во лжи. А вы куда едете? – спросил он.

– Сам не знаю, может, к цистерцианцам в Генрихов, или где-нибудь ксендза-епископа найду, – сказал холодно Кумкодеш, точно избегал с ним связываться.

Увидев эту неприязнь к себе, Якса пошёл дальше в город искать Никоша. Около замка вооружённых людей и челяди скопилось ещё больше, любопытная городская толпа хотела увидеть тюрьму, из которой дьявольской силой вырвался Валигура, но уже по приказу каштеляна не пускали никого. В воротах стояла стража и разгоняла толпы. В лицах немцев можно было увидеть злость и великий гнев.

Не хотели также отпустить и Яксу, хоть он ссылался на Никоша, но не очень его кто слушал – хотя был одет по-рыцарски. Между немцами и польским двором были слышны истые перепалки и крики.

– Никто другой ему не помог, только свои, – кричали немцы. – Ни одному из их князей верить нельзя, они предатели!

Силезцы защищались, но их перекрикивали. Примерно такие разговоры велись в этот день, но на немецком языке.

Яшко их слушал и, возможно, долго стоял бы у ворот с другими, если бы не подъехал на коне Перегрин, которого он попросил, чтобы приказал пустить его к Никошу. Слуги дали ему войти.

В первом дворе он нашёл старого приятеля, покрасневшего и возбуждённого от гнева, также ругающегося с немцем Агазоном. Наверное, Никош рад был гостю, который оттянул его от яростного препирательства, потому что пошли с ним в избу…

Никош, входя, бросил на стол шапку.

– Дальше тут выжить будет невозможно ни одному из нас, – крикнул он. – Немцы нас донимать будут, пока не выкурят. Старый князь защищать не смеет, один молодой порой заступится и у него человек опеку найдёт. Смотрите-ка, – добавил он, обращаясь к Яксу, который сел за стол. – Мы виноваты, что плохо за Мшщуем следили. Мы его освободили, мы ему помогли!! У немцев о том идёт речь, чтобы сбыть нас и чтобы тут самим править.

– Мой Никош, – прервал разгневанного Якса, – всё же тут кто-то виноват. Сам этот человек не мог, связанный, порвать верёвки, выломать решётку и выбраться из ямы.

– Дьявольская сила! Кто его знает, как это случилось! – воскликнул Никош. – Сторожа спали у двери и не слышали ничего. Старик лежал с вечера как колода. Подсудок ходил к нему. Если бы тот был поляком, на Герварта бы вину сложили, к счастью, он немец…

– Но я уже отсюда не уеду, – начал Никош.

– А вдовушка? – пробормотал злобно Якса.

Старый, толстый слуга князя сильно вздохнул.

– Если бы она меня здесь не удерживала, честная, набожная моя вдовушка, давно бы меня тут не было, – воскликнул он.

Немного помолчали. Никош не мог избавиться от гнева.

Останавливался, ходил, бил кулаком по столу и о госте забывал, так ему немцы своими обвинениями кровь возмутили.

Добиться от него что-либо, кроме сердитых проклятий, было невозможно. Яшко обязательно хотел видеть камеру, из которой сбежал старик, но склонить Никоша к этому показу не мог.

– Знаешь что, на утешение я выпрошу у Суленты жбан старого мёда, – отозвался Якса, – только дай мне эту яму увидеть.

Надежда на мёд или также воспоминание о старой дружбе склонили наконец Никоша, так что с Яксой он направился ко двору, на который выходило выламанное окно камеры.

Можно было в действительности подозревать дьявола в помощи человеку, который, доставая решётку с нечеловеческой силой, так расшатал и сдвинул с места огромные камни, что, казалось, рухнет.

Тут как раз стояли серьёзные люди, разгадывая заковыристый вопрос; судья Адальбертус, разъярённый пролокутор Герман и красивый и спокойный подсудок Герварт. Все они согласились с тем, что только сам дьявол мог совершить это чудо, и что освобождение узника было его осуждением, потому что доказывало, с кем был в союзе.

– Он был так связан, что лежал на руках, – говорил Герварт, – повернуться не мог, и ноги были связаны.

– Быть может, сторожей подкупил, – сказал Адальбертус. – Этому были примеры, и стоило бы придать их казни.

– Я уже их утром приказал всех отхлестать! – отозвался Герман. – Клянуться, что, лёжа у двери, ничего даже не слышали…

– И то примечательно, – добросил судья серьёзно, – что ночью на все стороны отправили погоню, на выносливых конях… что чащи и леса вокруг обыскали… ни следа!

Тут, сделав ещё более серьёзное лицо, как если бы собирался что-то более важное поведать, он сказал нравоучительным тоном:

– Это небеспримерно; где заходит интервенция нечистой силы, дьявольской, там люди уносятся в воздух, как ведьмы в полночь. Дьявол имеет огромную силу и своих избранных, тех, что ему в виде козла известную честь отдают, он оснащает крыльями, делает невидимыми… перевоплащает их в животных. Только крест, используемый в таких случаях, может сломать эту сатанинскую силу…

Сказав это, он указал на окно и закончил:

– Пусть мне никто тут не говорит, что это совершил человек.

Герман, всматриваясь, плечам и дышащей гневом груди не давал покоя. Ему больше всех было жаль той жертвы, которая ускользнула из его рук. Судья, подсудок и их помощник, постояв, медленно ушли, и очередь дошла до Яксы, который с нахмуренным лицом всё рассматривал и клял нечистые силы.

– А что случилось с той женщиной, которую он соблазнил? – спросил он Никоша.

– Одни чудеса, – пробормотал толстяк, – человек тут ничего не понимает. Она сама призналась, что она его уговаривала, а не он её, что имела страх и отвращение к монастырю, между тем, когда прибыла княгиня, и, не давая ей подступить к себе, начала с ней молиться, – она расплкалась, принялась каятся, и как милости просила, чтобы ей сразу дали рясу послушницы. После такого скандала княгиня не хотела уже силой тянуть её за решётку, та упала ей в ноги и просила, пока не получила, её сразу одели. Поехала в Тжебницу, говоря то, что от княгини отступать не хочет, чтобы её иная власть, которой боится, не захватила. А то, что с ней, – добавил Никош, – происходит и с другими, потому что княгиня имеет такую власть, что молитвой людей преобразует, накладыванием рук оздоравливает, взглядом обращает – всё-таки пани святая.

– Князь тоже, по-видимому, с радостью молится и подражает ей, – добавил Яшко.

– Но он до тех пор с ней, пока она от света не запирается – когда останется один, возвращается к нему прежняя натура и на принудительное своё вдовство жалуется. Пан набожный, как и оба сына, а с нею они не могут мериться.

Яшко, чтобы было что рассказать в Кракове, спустился ещё с Никошом в открытую тюрьму, посмотрел на разбросанную солому, порванные верёвки, которые, взяв в сильные руки, не мог порвать, – и должен был согласиться с общим мнением, что сам дьявол помогал узнику.

После чего они пошли на мёд к Суленте, а Труся, который поджидал их у ворот, вкрался за ними в избу, чтобы развлекать панов. Была в нём необходимость, потому что они были невеселы, и жбан с помощью шута едва смог их рассеять.

Замковые события Труся рассматривал со своей шутовской точки зрения. Шутка, какую дьявол разыграл со сторожами, была ему по вкусу.

– Поделом негодяям, – говорил он, – получили сегодня утром от пана Германа в подарок каждый по крайней мере… пятьдесят червонных гривен… Это ещё и десятой части им не выплатили того, что они на других возмещали. Бедняги, нескоро остаток долга получат.

– Да и тебе бы что-то следовало! – воскликнул Никош.

– За что? – спросил испуганный Труся.

– Что над чужой бедой насмехаешься, – ответил урядник.

– Ваша милость знаете, что у нас одно есть на свете, – сказал Труся, – что нам над всем смеяться разрешено. Зато нас ногами лупит, кто хочет, в лицо нам плюют и ругают…

Труся веселил их до поздней ночи, пел, скакал и рассказывал непристойные шутки, пока его, хорошо захмелевшего, прочь за ворота не выпихнули. А так как далеко идти не мог, Труся натянул на глаза и уши колпак с кукушки, закутался в епанчу и, бормоча песенку, уснул под воротами.

Там его лежащего и сморённого каменным сном на следующее утро объехал выезжающий Яшко. Не хотелось ему ехать в Краков, не хотелось – но должен был.

Сама встреча с отцом грозила гневом, который только посольство Святополка могло разоружить. Тот сын, за которого опасался, зная, что его удержать в руках трудно, был для Воеводы неустанной заботой.

Якса так рассчитал путешествие, чтобы прибыть в город ночью, насколько возможно, более незаметно. Как хотел, так и вышло; постояв час на ночлеге, в сумерках он скользнул за вал и ворота, направляясь прямо в дом отца.

Там его вовсе не ожидали, удивление было великое. Поскольку Якса, когда отправлялся, был так уверен, что вернётся не скоро, что даже своих собак и ненужные вещи людям раздарил. Комнаты, в которых он жил, были уже заняты челядью и капелланами.

Воеводу из деревни ожидали только на следующий день.

Яшко тем временем отдыхал.

Лежащего в полусне, его разбудил вернувшийся отец, который, узнав о сыне, как был в дороге, не снимая кожуха, вбежал к нему, резко расспрашивая его, почему и откуда вернулся так скоро.

– Сначала я должен сказать то, чего хватит за всё другое, – сказал Якса.

Тут он приблизился у уху отца.

– Святополк меня назад к вам отправил.

Старик вдруг успокоился, а так как у двери стоял его двор, он оборвал разговор и, оглянувшись, сказал только:

– Придёшь ко мне в скором времени, людей отправлю.

Прикажу позвать тебя, когда захочу поговорить.

Возвратившись, он попал в добрый час.

Марек Воевода именно в этот день или, скорее, в эту ночь, сам, объезжая своих родственников, созвал их на совещание в Краков. Какая-то военная демонстрация служила прикрытием.

Действительно, могущественный род, чувствующий в себе силу, всё больше тревожился преобладанием Одроважей, которые имели во главе благочестивого епископа Иво. Тот так стоял при Лешеке, что им к нему запрещал доступ.

Одроважи, хотя сильные, ни числом, ни богатством, ни людской хитростью не могли сравниться с Яксами. Епископ Иво больше работал для костёла, чем для семьи, больше заботился о распространении веры, чем о бренной силе. Самых способных племянников своих он отдал Доминику на апостолов ордена. Яксам было неприятно стоять на обочине и ждать, когда их сможет поддержать Святополк, такой уже сильный.

Сразу за воеводой потянулись родственники: племянники, двоюродные братья и те, что только с Яксами держались и к ним льнули, все, что власти Лешека не хотели иметь над собой.

Почти незаметно около двадцати человек средних лет и старше, специально скромно одетых, въехали в усадьбу. В них нелегко было узнать жупанов, могущественных комесов и значительных урядников. Комната для совещания была выбрана маленькая, со стороны садов, где их ни свет не мог выдать, ни чужой подслушать. Воевода, войдя к собравшимся, шепнул им, что Яшко только что вернулся с посольством от Святополка. Поэтому его нетерпеливо ждали, гадая, с чем его могли прислать. Послали за ним.

В своей семье Яшко, которого отец любил достаточно, уважения не имел. Одроважи обвиняли его, что он очернил их неосторожным поступком и совершённым безумно. Ему не особенно верили… Когда вошёл, он нашёл также холодный приём, неспокойные взгляды, молчащие уста. Двое племянников воеводы, сидящих за столом, едва его приветствовали кивком.

Молодые также смотрели с неприязнью.

Яшко это чувствовал, должен был, поэтому, навёрстывать гордостью и делать себя важным, раз его таким не считали.

Он начал рассказывать о своей экспедиции, раскрашивая по-своему, как и что слышал и видел во Вроцлаве, что у Конрада.

– Конрад, – сказал он, – со Святополком знакомы, но брату на брата выступить не годится. Будет стоять и ждать, пальцем для него не пошевелит.

Старцы с сомнением покивали головами.

Только тогда Яшко им признался, что Святополк тайно ездил в Плоцк, и как он ему к Плвачу в Устье сопутствовал.

С большой заинтересованностью начали расспрашивать об Одониче, потому что тот уже как брат был со Святополком и был ему родственником и своим.

– Но с чем же он тебя к нам отправил? – спросил воевода.

Яшко слегка задумался, как сказать.

– Святополк, – сказал он, – войны не хочет, обойдётся без неё, а неприятеля уничтожит. Лешек также нескор до военных действий и предпочитает мир и духовных примирителей. Нужно уговоривать пана на мировой съезд, и чтобы место назначил недалеко от поморской границы – а оттуда они целыми не выйдут.

От так резко высказанного плана Святополка все замолчали, поглядывая одни на других. Сам воевода неохотно принял этот план.

– Много бы мы стоили! – сказал он. – Зачем нам пятнать себя кровью, когда его можно выгнать, а на его место посадить Одонича… Сам охотно уйдёт, так же как уступил Тонконогому, лишь бы преимущество видел.

– Съезд! – сказал двоюродный брат Адашко. – Хо! Хо!

Без духовных лиц он не обойдётся, а, как они съедутся, устроят примирение. Что? На них с оружием напасть? А тогда нас проклянут и разгонят, так что, как те, что держались с Щедрым, все должны будем пойти в изгнание! Святополку, что сидит за светом, припёртый к морю, это кажется лёгким.

– Что же мы будем рассуждать? – пробормотал Яшко. – Святополк всё на себя возьмёт. Не удастся ему, мы целыми останемся…

– Он может пасть! – сказал воевода. – А без него и мы будем слабыми.

Изо всех углов раздавались противоречивые советы. Яшко, сидя на лавке, молчал, только когда его о Святополке начали спрашивать, он стал его прославлять.

– Он настоящий рыцарь и муж великой силы, – сказал он, – говорит мало, но бесстрашный, и знает, чего хочет, а что хочет, то сумеет. Нам с ним и за ним идти, или сдаться и погибнуть. Я видел его на дворе Конрада, где о нём практически живая душа не знала, и у Одонича, и в пути… Я смотрел, случайно оказавшись в лагере, на Тонконогого, который пошёл осаждать Устье, все они при нём, не исключая Генриха, слабые. Один Конрад, может, сранился бы с ним, но с тем они идут вместе.

Постепенно к этой мысли съезда, поначалу принятой неохотно, начали привыкать. Яксам перепадало самое лёгкое: склонить к миру и перемирию. С этим им было безопасней.

Только кровавое пятно, которое за тем съездом было видно, оттолкнуло многих.

– Крови не нужно, пойдёт Лешек в Сандомир, на родину, и с сестрой сядет в монастыре. Большего не может желать, – говорил один. – Если захотят его умертвить, будет большая резня, а кто в ней погибнет, один Бог знает.

Решили послать к Святополку, но между тем сеять замысел о съезде, дабы постепенно всходил. Воля Святополка имела больше веса, чем иные советы.

Поздно ночью они разошлись…

Назавтра уже в городе тот и этот знал, что Яшко вернулся с охоты в Силезии. Сам отец говорил о том, жалуясь, что его несправедливо обвинили в побеге, когда только, утомлённый бездеятельностью, он в лесах искал развлечения.

В этот же день к магистру Андрею дошло известие о брате, которой серьёзный муж обрадовался и поспешил на двор отца, забыв об обиде со стороны брата. Но Яшка уже не было, потому что срочно хотел навестить своих городских друзей и подружек, и на весь день исчез.

Магистра Андрей застал только отца.

Воевода не мог перед ксендзем исповедаться в экспедиции Яшка, знал, что к тайным заговорам он принадлежать не захочет, и что их порицает. Из разговора выяснилось, что по свету рассказывали о войне Плвача с Тонконогим, о Святополке и иных делах. Старый Воевода неприязненно сказал:

– Авторитет Лешека всему этому мог бы положить конец.

Пусть созывает съезд где-нибудь посередине тех земель, о которых кружатся споры и проливается кровь, князья должны послушаться – и так все дойдут до перемирия.

– Одни князья, – отозвался магистр Андрей, – ничего не смогут, но духовенству подобает то, что ему Бог назначил, то есть быть арбитром и принести оливковую ветвь. Без панов епископов мира не будет…

Воевода немного помолчал.

– Там духовных дел для разьяснения не будет, – сказал он коротко.

– Примирение – это дело духовных, – отвечал сын. – Если бы их не было, было бы некому написать и запечатать мир. А где сидит старший князь, там и самый старший наш пастырь Гнезненский должен быть. Светская сила без духовного утверждения не имеет значения.

Воевода не противоречил.

Так было в действительности, не только в Польше, но во всём мире, что без согласия и утверждения римской столицы ни один акт уважаемым не был. Императорские постановления ждали их, и только тогда прибретали силу, когда их признавал Рим. На самом деле, угрозы церковных проклятий из-за слишком частого их применения и привыкания к ним значительно теряли силу, однако же, кто боролся, как сам император, с анафемой, кто внешне ею пренебрегал, должен был бы в конце концов поддаться или пасть.

Магистру Андрею эта мысль, которую подал отец, казалась очень счастливой. Она согласовывалась с характером Лешека, была удобна духовенству, которое могло дать почувствовать своё влияние и не позволить ему ослабнуть.

Этого же вечера магистр Андрей рассказал об этом епископу Иво.

– Церковь, – отпарировал благочестивый пастырь, – никогда не может отталкивать никакого средства, ведущего к согласию, обеспечивающего мир. Съезд может быть обилен благими последствиями, я только боюсь, если его хотят неприятели Лешека, как бы он не скрывал в себе какого заговора и предательства.

Моё сердце охватывает беспокойство, хоть разум говорит в пользу таких пактов, которые страну надолго могут вознаградить отдыхом. А где он больше нужен, чем тут, в землях, лежащих в отдалении, среди людей, что ещё только крестились водой, не духом?.. Мы могли бы размножить нашу святую колонию, привести миссионеров, заложить школы, поставить костёлы и язычникам у границы угрожать… Что пусть Бог даст. Amen.

II

Старая пряха спала сном праведников, что не знают забот. Спала в углу, удобно головой опираясь о стену, её губы улыбались сновидениям, легко вздыхая, одна рука была на груди, другая опущена вниз. Пальцы ещё хотели держать шёлковую нить, которая из них выскользнула, а веретено покатилось на пол… Оно также нуждалось в отдыхе и лежало, опёртое о ноги пряхи, словно так же спящее, как она.

В костре горели ольховые дрова и смолистые щепки, а жёлтое, синее, зелёное пламя и раскалённые угли розовым цветом сплетались в весёлые цвета радуги. Дерево, горя, бормотало, шептало, шипело, говорило разными голосами, которые приятно было слушать. Они казалось таинственной речью иного света и как бы повторением людской песни, напеваемой у костра.

Неровный, мерцающий, дрожащий блеск от него падал на стены. Пламень попеременно светился в разных сторонах и посылал свет свой в уголки, заглядывая в них с любопытством. Иногда свет падал на лицо старой пряхи, обливал его полностью, и смотрящим издалека казалось, что она глубоко уснула, что опасаться пробуждения не нужно.

Старая Дзиерла стояла у огня и очень пристально всматривалась в спящую, в этот день она нарядилась ещё старательней, чем обычно.

Ей также ещё улыбался некий отблеск молодсти, хоть чужой.

Её глаза бросали пламя, узкие губы складывались в весёлое выражение. Она была покрыта широкой накидкой, из-под которой видна была голова, украшенная лентами и бляшками, на ней был красный пояс, коим сжала себя, дабы придать себе фигуру молодой, а свои красные юбки кокетливо заколола. На шее висело немерено разноцветного жемчуга.

Дальше на лавке, прижавшись друг к другу, беспокойные и грустные, как два голубка, сидели две Халки. Их руки были сложены на шее, головы наклонены так, что соприкасались висками. Они вдвоём представляли одно дивное существо, которое судьба разделила, чтобы, может, вдвойне страдало.

Глаза обеих Халок постоянно смотрели в ту сторону, где спала старая пряха, им был нужен этот сон, они его хотели, ждали. Старая Дзиерла смеялась над их беспокойством, время от времени поглядывая то на них, то на пряху, и забавляясь сном одной и ожиданием других.

Тихо было в избе… так тихо, как тогда, когда поздняя ночь всех убаюкивает ко сну, только огонь смеялся, плакал, издевался, трещал и порой наполнял девушек страхом, как бы пряху шутник не разбудил.

Она спала, а сон её был таким глубоким, точно не сам пришёл, точно его позвали быть сторожем. И рядом на лавке, на которой та уснула, виден был деревянный пустой кубок, а злобные глаза Дзиерлы постоянно на него смотрели.

Она на цыпочах, медленно, подкрадываясь, подошла к спящей, остановилась, послушала, посмотрела, осторожно взяла в руки кубок, заглянула в него, перевернула и показала девушкам, что в нём не было ни капли. С победной улыбкой она поставила кубок на место, ловко и легко накрыла белым платком лицо спящей, отсупила от неё и пошла к Халкам.

– Хотя бы молнии били, не проснётся, пока вторые петухи не запоют. О, будьте спокойны! Однако же вы видели, что я умею дать и отобрать сон… А это такой добрый сон, сладкий, что через него ангелов видно – и когда человек проснётся, всё ему чёрным кажется, и думает, что спал минутку, хоть всю ночь прогрезил. Теперь, тихо! Иду и возвращаюсь!

Она согласно кивнула девушкам, которые вздрогнули, как бы от страха и радости вместе, и сильней ещё прижались друг к другу. Улыбнулись друг другу, стыдливо опустили глаза.

Дзиерла с той же осторожностью, что прежде, подошла на цыпочках к двери, медленно отворила её, чтобы не скрипнула, закрыла за собой… исчезла…

Огонь ждал, видно, чтобы ведьма дала ему свободу – блеснул светлее, облился более живыми красками, начал весело свистеть. Одновременно что-то шипело в нём, пищало и пело… всё громче… Иногда стучало и дымок вырывался вверх синим лучиком.

Халки слушали, а эти голоса показались им грозными, грустными и насмешливыми. Огонь смотрел на них и, быть может, гневался. Преднамеренно блестел так горячо и стрелял по углам, и угрожал, что разбудит, что обвинит.

Они его немного боялись, и им самим было грустно, но через какое-то время Дзиерла должна была вернуться… Они поглядели на дверь – ожидание показалось им очень долгим.

За замком, на дворе уже слышны были как бы лёгкие шаги, и различали поступь не только одной старухи, но как бы нескольких человек. Их охватил страх, на лице выступили румянцы, они крепко обнялись. Поглядывали украдкой на дверь…

Вот они наклонились… на пороге появилась Дзиерла, неспокойно поглядывающая сначала на спящую пряху… За ней… кто-то тиснулся и толкался.

Напуганные девушки встали с места, которое занимали, и сбежали, держась за руки, в уголок, там снова остановились, обнявшись, чувствуя себе более сильными, когда были вместе. В их глазах одновременно блестели радость, любопытство и страх.

Между тем Дзиерла с радостью злого духа, который совершает шалость, ввела в комнату за собой двух немцев: Герона фон Ландсберг и Ганса фон Ламбах. Герон шёл уже здоровый, выпрямился, помолодел от отдыха, во всём блеске своих двадцати лет… ища глазами девушек; Ганс опирался на трость, не в состоянии ещё идти своими силами, был бледный и похудевший. В нём на мгновение увядшая молодость приобрела от этого страдания особенную прелесть, какую ей оно придаёт. Что-то печальное он нёс на лице, как бы воспоминание о доме, семье, матери… и хотя его взор сверкал любопытством, он был затуманен болью, которую старался скрывать.

Дзиерла, шедшая перед ними, постоянно оборачиваясь к ним, держала на устах пальцы, приказывая молчать.

Немцы задержались немного среди комнаты, потому что именно в эти минуты зарево от огня, будто в сговоре со старой Дзиерлой, поднялось кверху и бросило весь свой золотистый отблеск на двух Халок в углу.

Образ этих красивый детей восхитил входящих, так что далее ступить не смели. Халки со страхом на них смотрели, два молодых рыцаря с удивлением взирали на это явление.

Наконец перед Халками были эти чужие люди, которых так желали видеть… и нашли их удивительно похожими на какие-то собственные сны, на детские мечты. Они показались им гораздо более очаровательными, чем обычные паробки, которых они постоянно видели, чем-то более благородными.

Они имели в себе что-то панское. Порочность, фанатизм, немецкая жестокость, о которых отец так часто говорил, не согласовывались с их спокойной внешностью и красотой обоих.

Один притягивал весельем, которым светилось всё его лицо, другой – мягкой грустью, терпеливой, мужской. Халки не могли на них насмотреться.

Герон приветствовал их поклоном и движением рук, которые прикладывал к груди, Ганс – лёгким наклоном головы и печальным взглядом.

Дзиерла, которая, наверное, желала завязать более близкое знакомство между двумя этими парами, взяла на себя обязанность руководителя. Потёрла фартуком место на лавке, недалеко от девушек, и велела прибывшим сесть на неё. Девушкам также дала знак присесть… Сама пошла за кубками и мёдом, чтобы их чем-то принять. Сладкий калач был приготовлен и порезан, подала им напиток и закуски, а третий кубок принесла Халкам, которые обычно пили из одного, указывая им, что должны были приложить уста к нему и приветствовать гостей. Халки исполнили это, тревожась, румянясь, с детской неловкостью, которая добавляла им прелестного очарования.

Взгляды двух немцев не могли оторваться от красивых девушек, которые после первой тревоги несмело улыбались, скрывали личики и поглядывали на них из-за ручек.

Разговор был возможен только движениями, только глазами.

Старая пряха действительно спала, покрытая платком так, что его бы не услышала, но немцы слишком мало знали тот язык, на котором говорили девушки, а они их речи и подавну…

Итак, они сидели напротив друг друга – Герон с Гансом, разговаривая потихоньку, Халка с Галкой, шепча друг другу полуслова… Странная вещь. Немцы понимали, или, казалось, догадываются, что они говорили друг другу, девушки угадали, о чём шептались юноши.

Через глаза шли мысли, порой такие смелые, что Халки не могли выдержать взглядов, что немцы дрожали, как бы хотели приблизиться, притягиваемые к девушкам.

Но от малейшего их движения Халки вскакивали и готовы были удрать, а Дзиерла стояла на страже, чтобы юношей удерживать вдалеке.

После довольно долгого времени девушки всё чаще начали поглядывать на спящую, Дзиерла догадалась, что было время выпроводить гостей. Налила им ещё кубки, которые они, встав, выпили за здоровье Халок, и пришла объявить, что уже пора было уйти.

Она указала на спящую в углу пряху, погрозила.

Немцы, опьянённые видом двух сестричек, хоть неохотно, встали, Халки поднялись с места. Герон приложил к сердцу руку, а глаза поднял к небу. Ганс склонил голову к земле, руку опустил к стопам и вздохнул. Две Халки живо покачали головками, прощаясь.

Поскольку это продолжалось слишком долго, Дзиерла начинала тянуть Герона за рукав одежды и торопила с выходом.

Таким образом, они пошли, но оглядывались, возобновляя прощание, которое те им отдавали.

Дверь наконец закрылась, Халки выскочили из угла, в котором скрывались. Руки их расплелись, может, первый раз с давних пор, стояли порознь напротив друг друга, меряя глазами, и бросились друг другу в объятия.

Говорить или не хотели, или не было необходимости, но, взявшись за руки, пошли к огню, затянув как одним голосом грустную песенку о месяце.

Но песня быстро перешла в улыбку и шёпоты…

– Который? – спросила старшая.

– Который? – повторила другая.

Они сильно зарумянились, ни одна не хотела сказать, а вещь особенная – они каждую свою мысль привыкли так хорошо угадывать – теперь не были уверены, что согласны…

И осталось тайной, может, которая из них выбрала весёлого Герона, а которая грустного Ганса… рознились или были в согласии?..

Вскоре вернулась сияющая Дзиерла, поглядела на девушек, пошла снять белый волшебный платок с лица пряхи, которая не проснулась, только пробормотала что-то сквозь сон, – и прибежала к Халкам, гладя их по головам.

– Парни потеряли головы из-за вас! – начала она, садясь у огня. – Вы им вскружили головы. Герон говорит, что, как жив, не видел таких красавиц, что если вас одеть согласно их обычаю, вы могли бы стоять у трона императрицы. Императрица! Не знаю, что это за пани, – прибавила она, – должно быть, это их королева! Но вы, голубки мои, сами королевами быть достойны.

Любопытная старуха подошла, настойчиво расспрашивая:

– Правда, они красивые хлопцы. Но кто из них красивее, скажите?

Халки спрятали глаза, чтобы из них не вычитала… устыдились, не отвечали.

– Герон… – сказала старуха. – Герон – как королевич из сказки, который, сев на чудесного коня, мог бы море переплыть, мечом горы рассечь, летать с облаками, а Ганс – как бедное дитя, за которого страшно, как бы на землю не упал… Я к Гансу больше привязалась, потому что ухаживала за ним. Если бы не я, чтобы тогда было с ним? Ели бы его червяки!

Она говорила одна, бойко попивая из кубка и всё больше поглядывая на девушек, которые ещё стеснялись.

– Говори о них, говори что-нибудь о них, рассказывай! – сказала тихо старшая.

– Что же я вам расскажу о них, голубки мои? Пожалуй, что они полюбили вас… Шли в свой домик как пьяные, оглядываясь к вам и посылая поцелуи. У вас так горят личики, потому что поцелуи сюда прилетели!

Халки стали стирать пальцами их с лица, точно боялись, как бы в действительности привязавшись к ним, их не выдали.

Назавтра Дзиерла принесла приветствие, через несколько дней снова обещала привести немцев, усыпить старую пряху надзирательницу, но снова было очень страшно… а окончилось на том, что старуха настояла на своём и немцы пришли снова.

Герон, сев ближе на лавку, по требованию Дзиерлы запел вполголоса немецкую песню, которую она часто слышала у него:

Du bist min, ich bin din:

Des solt du gewis sin.

Du bist bes’lozzen

In minem Herzen;

Verloren ist daz Sluzzelin:

Du muost immer darinne sin.

Эта песня была благочестивой, но кто же знает, не изменил ли Герон её значение? Девушки внимательно, грустно слушали, и им хотелось плакать от того, что её не понимали.

Назавтра Дзиерла объяснила её им по-своему.

Ты – моя, я – твой.

Будь в этом уверена.

В сердце моём ты заперта.

Ключ от него потерялся,

Ты должен уже в нём остаться!

Халки пели по-своему подобную песенку, но у них она так не звучала, как у Герона, а Ганс ему тихо вторил.

Так проходили долгие осенние вечера в Белой Горе, а ксендз Жегота, видя, что Ганс уже может двигаться, припомнил, что пора бы избавить его от суровой тревоги. Им обоим хотелось в свет и жаль им было бросать красивых девушек.

Герон даже решился на дерзкую мысль, чтобы Халок увезти с собой. Но как же с ними проехать незамеченными по чужой стране и избежать погони?

У Ганса была иная мысль, хотел вернуться домой, собрать отряд рыцарей и кнехтов, напасть на Белую Гору и похитить девушек. Потом молниеносно добраться до саксонских границ. В молодых головах родились нелепые мечты, в которых дальше видно не было, чем то, чтобы иметь девушек в своей власти. Ганс клялся, что любящая его мать позволит ему взять в жёны хоть чужестранку, лишь бы он её любил. Герон даже не думал о браке.

Они размечтались и каждый вечер опьянялись всё больше, а Дзиерла, глядя на это, разогревалась и радовалась, как озябший путник, когда добрый огонь себе разжёг. И она не смотрела далеко – достаточно ей было того, что – любили друг друга.

Наслушавшись болтовни юношей, которую толком не понимала, она бежала смотреть на девушек, увидеть, как они проявляли интерес, спрашивали, как скучали по юношам.

О старом Мшщуе никто тут не думал, кроме поджупана, который просил Бога, чтобы скоро не возвращался, пока немцев не выпроводит из замка и не вычистит те места, на которых после них могло что-нибудь остаться, потому что был уверен, что Валигура почувствовал бы в воздухе, которым они дышали, присутствие немцев.

Осень была уже поздняя, одного вечера Дзиерла вновь привела Герона и Ганса в избу, усыпив старую пряху. С каждым днём всё ближе садясь на лавке к девушкам, Герон и Ганс окончили на том, что тут же разместились по обеим сторонам их, и хватали их за ручки, которые были свободными, вырывались от них, дрожали, а иногда недолго давали удержать себя.

Дзиерла стояла поблизости, служа негодным переводчиком, потому что говорила им что хотела, чтобы разжечь любовь девушек.

Герон повторял свою песенку:

– Ты – моя, я – твой!

Когда среди великой тишины, тишины ночной, что-то как ветер зашумело в замке…

Случилось что-то страшное, непонятное, от чего задрожал весь грод… Собаки сорвались, воя, кони заржали в конюшнях, птицы на насестах неспокойно размахивали крыльями… людские голоса, плаксивые, удивлённые, испуганные слышны были со сороны ворот. Челядь выбежала из каморок, изб, сараев, и треск дверей разносился по замку.

Девушки с неимоверным страхом, с криком вскочили, ища схоронения, проснулась с безумным стоном пряха. Дзиерла едва имела время вытолкнуть за дверь Герона и Ганса, а сама упала на пороге. Крики от ворот приближались и слышен был топот коня, который бежал прямо к дверям замка, там вдруг остановленный, рухнул на четыре ноги.

Над ним стоял Валигура.

Но он это был или дух его, привидение с другого света?

Люди глазам не верили…

Он стоял в рваной одежде, с растрёпанными волосами, с окровавленной грудью, с ранеными босыми ногами, взглядом безумного, оглядываясь вокруг… Телеш, который прибежал к нему, челядь, паробки, женщины не смели приступить к нему, не веря глазам, чтобы это мог быть он.

Мшщуй закачался на ослабевших ногах, потёр руками лицо, и через открыте двери, шатаясь, вошёл в избу.

Две испуганные Халки стояли в углу, когда увидели его на пороге, и, крикнув, закрыли глаза, думая, что увидели привидение.

Валигура, поглядев на свой очаг, увидев белые платьица дочек, как бы восстановил рассудок. За ним в открытую дверь тиснулись люди, бессознательную Дзиерлу отбросив в сторону.

Мшщуй позвал детей… Узнав его голос, девушки бросились к нему и, прибежав, повисли на его шее. Из глаз старика текли слёзы и одновременно текла кровь, он обнимал девушек и рыдал от счастья.

Они его и спрашивать не смели, почему он такой окровавленный и оборванный, он не говорил ничего.

Телеш, только теперь убедившись, что это был пан из плоти и кости, а не призрак и дух его, подошёл с поклоном и вопросом, с сожалением и тревогой.

– Наш паныч, золотой сокол, что с тобой? Что с тобой?

Милый Боже… кровь… раны… разбойники?

Халки плакали. Бабы, стоящие вдалеке, шептались, удивляясь, и хотели бежать уже за травами, бинтами, за водой.

Валигура долго ничего не отвечал – его глаза уткнулись куда-то вглубь избы и застелились кровью, он вытер их, не отворачиваясь от места, на которое были обращены; вдруг он начал дрожать, и, растолкав тех, что оказались на дороге, стремительно побежал, бросился в противоположный угол избы… на лавке лежала немецая перчатка Герона.

Валигура схватил её, как ястреб хватает маленьких птичек, глаза чуть не выскочили из орбит, поднял их вверх – и зарычал от боли.

Все в тревоги онемели…

Старик, сминая эту перчатку в своих жилистых ладонях, стонал, кричал, а слов среди этого порыва разобрать было нельзя.

Обе Халки при виде перчатки упали в обморок… Телеш упал на колени. Женщины, видя Мшщуя в убийственном, яростном гневе удрали из избы.

С этой перчаткой в руке Валигура двинулся прямо на Телеша, нёс её поднятой, потом бросил её прямо ему в щёку с такой силой, что брызнула кровь, затем поднял и снова начал рычать, осматривая её. Нужно ему было жертвы – ногой пнул поджупана, потому что этого ему слишком мало было, вышел из замка в темноту на двор, но не зная ещё что делает.

Телеш на коленях потащился за ним, хватая за ноги, которыми старик отбрасывал его прочь.

– Пане! Пане! – кричал он. – Я не виноват! Я не виноват!

Затем из темноты вынырнул бледный силуэт, труп или живой человек, со светящимися глаазми. Был это ксендз Жегота.

– Я виноват! – сказал он. – Убейте меня!

Валигура отступил от него на шаг.

– Дайте мне их! – крикнул он. – Сюда! Дайте мне их!

– Смертельно раненых немцев я тайно взял в замок, я, ради милости Божьей… я… убейте меня…

Валигура стоял, весь трясясь… Телеш поднялся с земли.

Мшщуй повернулся к нему.

– Дай мне их сюда! Дай мне их! – закричал он.

В мгновение ока поджупан, кивнув паробкам, вылетел.

Ксендз Жегота стоял как добровольная жертва, которая напрашивается на неизбежное мученичество. Старик не говорил ничего, не смотрел на него, в его руках была немецкая перчатка и он дрожал.

Все молчали, вдалеке слышен был грохот и метание людей по замку, ропот, погоня и отрывистые крики.

Две Халки, которых старая пряха привела в чувство, поднялись, как проснувшиеся от страшного сна, и стояли дрожа и плача. Иногда они склонялись, слабея, то поднимались в молчании, пока старуха не вынудила их сесть на пол. Сели, обнявшись, и плакали.

На дворе царило молчание страшнее крика, который слышался недавно. Только вдали что-то кипело… бегали люди.

Валигура стоял, глядя в темноту… в его глазах летали светлые хлопья и кровавые пятна.

Вдалеке послышались шаги, но передвигающиеся медленно, робко. Телеш пришёл и остановился, опустив руки. Немцев не привели, не было их.

Обыскали весь замок.

– Поджечь сараи… огня… – крикнул Валигура, – пусть всё идёт на пепел, лишь бы они погибли…

Говоря это, Валигура вбежал через открытую дверь в комнату, схватил две зажжённые головни и выбежал с ними на двор.

– Сжечь всё! – кричал он фанатично, метая головешки.

Телеш онемел. Паробок, стоящий ближе, послушный, схватил головню и побежал к ближайшему сараю, втыкая её в соломенную крышу.

Валигура глядел безумными глазами. Поджупан хотел идти потушить огонь, тот толкнул его и повалил на землю.

– Стражу у ворот, у калитки, на валы, чтобы живая душа от меня не ушла… огня на четыре угла.

Затем ксендз Жегота упал на колени перед ним со сложенными руками.

– Пане, смилуйся!

– Немцев мне дай! – сказал, подходя, старик.

– Я не знаю, где они! – промямлил с покорностью священник. – Я взял их из милосердия, не я выдавать их буду на погибель. Возьми мою жизнь…

Головня, которую воткнули в мокрую крышу, гасла; затем бегом прискакал паробок, крича:

– Коней выкрали из сарая и сбежали.

– В погоню! Коней! – заверещал, метаясь, старик.

И как стоял, сам бросился первым в конюшни. Подавленный Телеш побежал за ним, все живые отпирали ворота, хватали коней и летели из замка в поля.

Ночь была чёрная, страшная… пропасть тьмы. В её глубине исчезли, рассеявшиеся во все стороны всадники. В отворённом, пустом замке остались плачущие женщины, дети, слуги, только те, что послушно за паном в безумную погоню вслепую пуститься не могли. Две Халки, плача, уснули на полу.

Ксендз Жегота с Добрухом пошёл открыть часовню и опустился на колени перед алтарём на молитву. Он хотел, чтобы его оттуда как мученика потащили на смерть, которой ожидал.

Долгие ночные часы шли так, текли, казались более длинными. Пение петухов, только иногда отзывающееся, мерило эту бесконечную пряжу темноты и молчания…

Начало светать, когда стали возвращаться первые уставшие люди, ведя в руках коней. Валигуры не было.

День становился всё светлей, батраки по-прежнему возвращались, вернулся Телеш – все преследовали впустую.

Один Мшщуй не возвращался…

В часовне зазвонили на мессу. Звук этого колокола разбудил Халок. Они привыкли быть ему каждый день послушными, встали, дрожа, и, взявшись за руки, пошли к алтарю.

Ксендз Жегота совершал мессу с повседневным спокойствием. Добрух ему служил. После мессы оба встали на колени и читали молитвы Халки также уйти не хотели, потому что им казалось тут лучше и безопасней.

Солнце пробивалось из-за толстых туч, а старого Валигуры дождаться не могли ещё. Из людей ни один не встретил его в погоне. Телеш сел на коня с маленькой группкой, чтобы искать пана. Был уже полдень, когда неспокойная старая пряха пошла в часовню к детям. Плача, она вытянула их оттуда почти силой, чтобы накормить и приголубить. Веяло осенним морозным холодом.

Халки шли послушные, не говоря ни слова, не плакали уже даже, потому что слёз у них не осталось, глаза были красные, лица бледные, качались как колосья в бурю… Они миновала сарай, ворота которого были открыты, старая пряха поглядела в него и крикнула. Халки повторили её крик, глаза их обратились за старой.

В глубине сарая через открытые ворота видно было на его тёмном фоне что-то белое, свисающее как тряпьё с балки.

Была это старая Дзиерла, которая повесилась на поясе.

Девушки, закрыв глаза, побежали скрыться в дом, а старуха крикнула людям.

Они немедленно наполнили сарай, кто-то обрезал пояс, но тело было уже холодным, мёртвая голова висела на груди с вылезшими на верх глазами. Воткнутые вчера в волосы цветы ещё держались, на груди звонили верёвки жемчуга. Дзиерла умерла. Люди, бормоча, поспешно начали делиться её поясом, рзорванным на части… а труп остался в сарае.

Уже был вечер, когда Телеш показался в замковых воротах, ехал медленно на коне, за ним на носилках из четырёх веток люди несли тело или труп Валигуры. У старика голова была в крови и грудь ранена… не от веток и падения, но от острого меча. Он жил ещё, дышал – молчал.

Занесли его на постель и бабы пришли отмывать и осматривать раны. Халки с плачем прибежали к отцовской кровати. Он почувствовал, как они пришли, потому что открыл глаза, ничего не сказал, только его грудь начала живей двигаться. Дал с собой делать, что хотели.

Кто его ранил, Телеш не знал, нашёл его в лесу, лежащего на земле, окровавленного, бесчувственного. Конь вернулся в замок, раненный в шею.

Поджупан спрашивал его тщетно, Валигура не мог или не хотел ничего отвечать.

Железная сила этого человека должна была победить усталость, голод, раны, безумный гнев, всё, что по отдельности другого бы убило. Не много заботясь о жизни, давал с собой, однако, делать, что хотели, был послушен как ребёнок, но молчал как младенец.

Открытые глаза раз обратив на детей, пока сон его не сморил, он не переставал так глядеть на них.

Но были ли это те два свежих цветка, какими он оставил их в замке, когда епископ увозил его отсюда с собой? Пожалуй, только тень тех красивых, весёлых Халок, грустная, бледная, молчащая…

Ксендз Жегота в постоянной тревоге ожидал наказания.

Телеш каждый день являлся как по приказу, становился у ложа, навязывался пану и уходил, ничего не приобретя, кроме равнодушного взгляда. Валигура иногда стонал, никогда не говорил. Когда Халки его спрашивали о чём-нибудь, он отвечал им кивком головы. Не требовал ничего, не просил ни о чём, давал себя кормить как ребёнок, отказался от собственной воли. Хотел умереть и не мог.

Раны чудесно заживали, видны были возвращающиеся силы, которые использовать он отказывался. Бабы покачивали головами, смотря на него, да и Телеш думал, что череп, порезанный мечом, лишлся разума и памяти.

Наконец раны начали заживать и нечего уже было делать рядом стариком, а Мшщуй не вставал ещё.

Одного дня с утра Телеш пришёл раньше, чем обычно, встал у кровати, Валигура ещё спал. Всмотревшись в этого пана, кивка которого, слабого и немого, привык слушаться, старый поджупан, что при нём век прожил, начал потихоньку плакать.

Затем Мщшуй отворил глаза, протёр их, и, по-старому, опёршись на руках, сел. Поднял голову к Телешу.

– Иди, – сказал он прежним голосом, – ксендза вывези отсюда, прочь… дать ему землю и дом на Завалах… поставить часовню. Пусть его больше не увижу – иди, чтобы его тут не было. Не делай ему ничего, ничего. Слугой Божьим был, но не моим… Господь Бог защитил его от меня!

Он кивнул. Телеш, который с радостью слушал своего пана, точно возродившегося, тут же вышел за дверь. Валигура снова лёг в кровать… Пришли Халки, он поглядел на них… и вытянул руки. Первый раз прижал их к груди… у них от великого счастья собирались слёзы.

О прошлом не спросил их, о себе не говорил ничего. Хотел забыть. Жизнь с этого дня начала возвращаться в прежнее руслу.

Вплоть до этих дней из Кракова весточки не было. На следующий день после увольнения ксендза Жеготы, который, плача, оставил старую часовню, домик и Добруха, оставшегося при ней, появился у ворот Кумкодеш из Кракова. Телеш пошёл с опаской о нём объявить.

– Чего они ещё от меня хотят? – проговорил Мшщуй. – Ведь я почти жизнь отдал, а может, больше, чем жизнь.

Впустили Кумкодеша, у которого снова было лицо весёлое, умное и спокойное.

– Отец наш прислал меня к вашей милости, – сказал он, – с благословением и информацией. Долго мы о вас не имели никакой вести… только пару дней назад услышали, что Господь Бог вас счастливо домой привёл.

– Счастливо! – отпарировал Мшщуй, кивнув ему. – Да, счастливо. Подойди-ка сюда, подойди. Вложи палец в этот шрам на черепе. Ну что? Прячется?

Он раскрыл грудь.

– Смотри же, – добавил он, – и это неплохая памятка!

Обе от рук немцев, которые мне мой дом осквернили. Ну что? Я счастливо вернулся? Ксендза Жеготу, старого, достойного слугу, я должен был выгнать прочь, потому что я на него смотреть не мог, немцем смердит. Он мне тут их домой привёл.

– Каких немцев? – спросил Кумкодеш.

Валигура повернул голову и замолк.

– Отец наш, он надеется, что вы к нам приедете, что его снова навестите, – добавил Кумкодеш.

– Пусть только будет война с немцами, прибуду, – отпарировал Валигура, – я должен им за эти два шрама заплатить.

– Прежде чем дойдёт до войны, – отозвался Кумкодеш, – тем временем есть кого дома преследовать. Яксы, вроде бы с немцами держатся, и для нашего отца они враги. Вы нужны ему против них.

– Для чего? – забормотал Валигура. – Головы не имею, руки уже не те, что были. Я там не пригодился и сомневаюсь, чтобы кто-нибудь другой на что-то пригодился. Видно, волей Божьей было покарать нас этой немчизной, что как саранча облепила и пожирает нас. Вы не истребляли, когда было этого мало, сегодня, когда размножилось, – слишком поздно…

Кумкодеш пробовал улыбаться.

– Э! Дорогой отец, – сказал он, – с Божьей помощью, при милости Господней мы с ними справимся… а как руки сложим и позволим есть себя, уж нас загрызут. Между тем Яксы…

Мшщуй нахмурился.

– Яксы собираются, совещаются, устраивают заговоры, – говорил Кумкодеш. – Марек Воевода и Свтополк возглавляют их, на дворе у князя нужен кто-то, кто стоял бы и присматривал. А никто лучше вас…

Валигура встал с ложа.

– Брат мой, – воскликнул он, – скажи епископу, пусть мне остаток жизни оставит. Я много отдал её напрасно… Смилуйся надо мной!

Он умоляюще сложил руки.

– Я жалкий посол, – сказал Кумкодеш. – Отцу нашему я не смею, не могу ничего поведать – против его воли, для меня святой. Лучше вам поехать самому и сказать, что хотите.

Езжайте со мной.

Воевода посмотрел в сторону и не сказал ничего. Позвал слугу и велел принимать гостя. Кумкодеш на отчётливый приказ хозяина сел за стол, и скромно вкушал Божьи дары, а Мшщуй ходил по избе.

На другой день клирик в часовне пел песни с Добрухом, потому что мессу совершать было некому. Не говорил ничего, но не уезжал. Вечером спросил только:

– Когда ваша милость соизволит ехать в Краков? Потому что я один не поеду, а туда мне нужно срочно…

Мшщуй дал ответ плечами.

Третьего и четвёртого вечера клирик повторил тот же вопрос. Сидение его в Белой Горе начало докучать старому.

– Нужно бы вернуться, – сказал на пятый день Кумкодеш, – потому что иногда ксендз епископ использует меня для малых услуг, ему там будет скучно без своей старой метлы.

– Возвращайся с Богом, – сказал Валигура.

– Один? Глаз бы не смел там показать.

Наконец одного дня Валигура рассердился… и, когда Кумкодеш его спросил, ответил:

– Поеду завтра! Но немедля возвращусь, потому что я там пятое колесо в телеге…

Кумкодеш хотел его поцеловать в руку.

– Милостивый пане, – воскликнул он, – пятое колесо запасное, больше значит, чем все четыре… когда старое сломается!

И Валигура выехал в Краков.

III

Это было накануне Рождества – а в костёле Св. Троицы, недавно отданном монахам проповеднического устава, приготовились к необычному у нас празднованию этого праздника.

Доминиканцы от учеников Франциска из Ассизии, с которыми братались, так как их настоятели некогда объединились в любви к Христу, переняли тот торжественный обычай представлять ясли, вертеп и чудесное рождение Спасителя. Уже несколько лет каждый год повторялось это в Кракове при таком стечении народа, что узкая тогда ещё святыня поместить его не могла.

Вечер был морозный, на чёрном небе светились искрящиеся звёзды, в костёле видны были зажжёные свечи, густо горящие. У бокового алтаря крутились любопытные и набожные. Обставленный вокруг зелёными ветками ели, весь он горел множеством лампадок, расставленных так, что вокруг него создавались ореолы. Мелькали они разными красками, плетённым огненным венцом.

Посередине, точно живые, только поменьше, чем живые люди, виднелись святые фигуры: стоящая на коленях Пресвятая Мать в голубом плаще и лысый Иосиф, в тёмном плаще, опирающийся на посох пилигрима.

В пламенеющих яслях лежало коронованное дитя, обёрнутое в белые пелёнки. Сверху над ним – коленопреклонённые ангелы в облаках, глядящие на ребёнка, ниже – бедные пастушки, коровки и ослики на коленях. Вдалеке светилась на небе звезда, которая, должно быть, привела волхвов с востока к святым яслям.

Всё это было как живое, а какая-то неведомая сила медленно раскачивала ясли, что приводило собравшихся в великое удивление.

Коленопреклонённые ксендзы на ступенях мягким голосом пели такую весёлую песнь, что сердца ей радовались. В ней чувствовалась новость о спасении от бедного ребёнка, лежавшего в яслях на сене, которому первые почести возлагали самые бедные на свете. Уставший от работы вол, презираемый ослик, голодные и озябшие пастушки.

Тот, кто так родился на распутье в Вифлееме, должен был также спасти людей, а сначала бедных и тех, кто стоял ниже других… безвольных пастушков, существ, что с волом и ослом работали в поте лица для презрения. Для них должно быть произнесено первое Его слово.

И лица глядящих на ясли людей улыбались новости искупления, хотя ещё не понимали её спасительного слова. Для люда из деревни это было зрелище новое, эти ясли, говорящие им ясней и выразительней, чем с амвона брошенное слово, которое едва понимали избранные.

Все тиснулись и кланялись, и внимательно слушали песню, которую рады были понять. Чувствовали только её весёлость, отличную от обычного жалобного тона и покаянных церковных песен.

Костёл также в этот вечер представлял вид, отличный от ежедневных богослужений, даже лица монахов смеялись, а, глядя на них и слушая, улыбались благочестивые люди. Тот и этот почувствовал себя свободным и около яслей разговаривали как на улице. Некоторые мещане подпевали – это не было грехом в день благой вести.

Среди других, сложив руки, бедно одетый, пылко молился растроганный Хебда, будто один из тех бедных пастушков в порванном кожухе, с плохо обвязанными ногами, с обнажённой высохшей грудью. Он молился и плакал, но на лице, несмотря на слёзы, была видна какая-то радость, а два ксендза, что пели рядом с ним, глядя на него, радовались великому благочестию бедного человека.

Окончив молитву, Хебда засмотрелся, безмолвный, на ясли – будто действительно видел это рождение добровольно бедного, который должен был обогатить бедных.

Затем кто-то до него дотронулся, был это знакомый нам Кумкодеш, который также пришёл помолиться и подивиться с простотой ребёнка. И ему улыбались лица. Имел он такую минуту в жизни, когда свой разум и знания куда-то бросил, как ненужные узелки, и казался простым человеком, который только чувствует и использует, что Бог послал.

Увидев Кумкодеша и узнав его, Хебда хотел ему уступить, клирик не разрешил это, опустился рядом с ним на колени запанибрата, чувствуя, что в этот день и в этом месте все были равны.

И так оба остались бы, погружённые в мысли, возле святых яслей, если бы в костёле не произошёл шум и люд не начал расступаться, потому что урядники с палками в руках, в кожухах из куницы и соболя, с цепями на шее раздвигали его в стороны.

В глубине показался известный в народе князь Беловолосый со своим красивым лицом, задумчивым и мягким. Шла с ним жена, за ним – двор, капелланы, каморники, служба, все празднично наряженные и богато одетые. А как на дворе смешивались национальности, так и тут в убранстве и вещах видно было разнообразие.

Чужеземцы и свои всегда насмехались над тем, что у нас костюм был позаимствован и собран со всего света, а не могло быть иначе, и эта такая разная одежда имела большое значение.

Так же, как она, с востока и запада текли к нам мысли, обычай, жизнь, а у нас сливались в целое, которое их соединяло и сплочало. Ни одному из этих влияний исключительно мы не поддавались, а питались всеми, как пчёлы, которые собирают с цветов мёд. И если бы не война, не нападения, не уничтожения, которые постоянно держали половину народа на сёдлах с мечом в руке, этот наш мёд был бы более обильный и более сладкий.

В Лешковом кортеже было много немецкого оружия и убранства, среди капелланов не одно лицо выдавало южное происхождение; много также своих для глаз нарядилось и вооружилось по-немецки. Рядом с этими шло много русинов в восточно-греческих одеждах и поясах, неся в руке высокие колпаки. Некоторые были одеты старомодно, просто, но богато, иные имели на себе полурусские-полунемецкие плащи и кафтаны.

Князь со своей пани шёл к святому алтарю, и там, где минутой назад стояли на коленях Хебда и Кумкодеш, преклонили колени, а ксендзы и клирики весёлыми голосами на данный знак затянули:

Lux est orta gentibus

In umbra sedentibus

Et mortis caligine!

Gaudet miser populus

Quia mundo parvulus

Nascitur ex virgine.

Ut ascendat homo-reus

Condescendit Homo-Deus etc…

Интенсивней закачались ясли-колыбель, живей блеснули свечи, синее облочко кадила разошлось в воздухе, а песнь, которой все вторили, выбегала на улицы разогреть сердца тем, что стояли у двери костёла, ожидая очереди, чтобы тоже поклониться новорожденному.

Лешек молился, засмотревшись на ясли и ребёнка, но, несмотря на этот день веселья, несмотря на радостные песни, из-за облака кадила на лице его все видели тучку некой грусти.

Князь Краковский, старший между Пястами, который правит спокойно, живёт счастливо, которого Бог благословил доченькой и сыночком, которого любили все, который по примеру отца, был внимательным управляющим, – в этот день не чувствовал себя счастливым.

Какое-то предчувствие клокотало в его сердце и говорило ему: «Не доживёшь до второго такого дня, этой песни уже не услышишь больше».

Князь отгонял навязчивую мысль, она неприятно на него напирала и давила на голову как мученический венец.

Княгиня, встревоженная и грустная, тоже смотрела на алтарь и на хмурое лицо мужа. А монахи всё громче тянули радостную песнь.

Хебда и Кумкодеш, для которых в маленьком костёле не было места, вышли на улицу. Они хорошо друг друга знали.

Хебда был, однако же, под опекой епископа Иво, а Кумкодеш слуга его. Очень часто клирик одевал бедного, кормил его и отчитывал, Хебда привык уважать его, а был с ним более доверчив, чем с другими.

Когда они оказались на улице, нищий подхватил полу убранства клирика и со смирением её поцеловал.

– Смотри-ка! Снова мёрзнуть будешь! – воскликнул Кумкодеш. – Епанчи уже нет у тебя, новые башмаки, пожалуй, пропил! Ты какой-то неисправимый!

– Отец! – отозвался Хебда. – Епанчу у меня та баба содрала, у которой в голове помешалось, вы её знаете. Дрожала от мороза… Мне тепло… Башмаки я отдал Лабе, потому что у него были босые ноги… Хебде жарко…

Говоря это, он опёрся на палку и подскочил, ногами ударяя одну о другую. Среди этой весёлости ему точно что-то пришло в голову, – подошёл к Кумкодешу, шепча ему:

– Вы видели пана? Он бледый и хмурый… он чувствует то же, что и я.

– А ты что чувствуешь? – спросил Кумкодеш.

– Сколько раз не посмотрю на него, едет ли в городе, дорогой, молится ли в костёле… вижу убийц около него, меч над головой и пана нагого в ранах.

Кумкодеш слегка ударил его гневно.

– Как та баба, что у тебя епанчу взяла, ты безумец! – крикнул он.

Хебда крутил головой.

– Чем я виноват, когда постоянно вижу одно, солнце ли светит, или ночь… лишь бы пана увидел – он сразу переворачивается в нагого и порубленного, – говорил Хебда. – Я осеняю себя крестным знамением и отгоняю кошмар. Что же тогда? Думаете, что отступает? Нет.

Крест его разрежит надвое, вчетверо, а кусочки стоят перед глазами.

– Благодарение Богу, пану нашему ничего не угрожает! – начал Кумкодеш. – Ты думай только о себе.

И хотел идти, чтобы отцепиться от нищего, но Хебда шагал за ним.

– Я просил нашего святого отца, – говорил, по-прежнему преследуя его, Хебда, – чтобы перекрестил меня и отогнал кошмары. Ничего не помогает! Чем же я виноват, что мне такие глаза дали в наказание, которые видят, чего нет на свете и, дай Боже, не было бы. Ходит живой человек, тогда я его вижу трупом, баба смеётся, мне кажется, точно плачет; возвращается свадьба – у меня в глазах похороны… несут на крещение ребёнка, мне кажется, что убийца едет…

Кумкодеш рассмеялся.

– Всё-таки тебе наш святой отец всегда говорит: «Молись», – сказал он, избавляясь от навязчивого.

– Как могу, так молюсь! – вздохнул Хебда и, высовывая из рваного рукава дисциплину, показал её клирику. – И молюсь, и бью себя до крови. Вы думаете, что больно? Где там… точно кто ласкает. Такая у меня собачья натура, и уже с ней сдохну.

– Не подыхай, а старайся умереть по-христиански, – ответил Кумкодеш.

– Умереть – это ничто, отец, умереть я сумею, но жить – это искусство! Дьяволы ходят около меня! Сколько я их вижу! На улице, в углах, в домах, на деревьях. Один на трубе сидит, как на коне, другой на кочерге ездит, иной воеводу под руку ведёт…

Он вдруг замолчал, потому что Кумкодеш при упоминании дьявола начал прощаться. Тот тащился, однако, за ним прямо к воротам епископского дома.

– Отец, – сказал он, когда к нему приблизились, – у меня к вам просьбочка!

Клирик повернулся.

– Милостыню раздали, рванья у нас уже нет! – ответил он.

– Ничего я не хочу! – воскликнул Хебда, целуя край его облачения. – Только, чтобы святому епископу поведали, что безумный Хебда видит пана нашего постоянно нагим и меч над его головой.

Кумкодеш махнул рукой и вошёл на двор, захлопнув за собой дверь. Хебда постоял минуту, ударил себя сильно кулаком в грудь и, задумчивый, остался на морозе на улице. Через какое-то время княжеский кортеж ехал назад в замок на вечернее застолье, которое устроили после целого дня поста. Стоявший вдалеке Хебда увидел его, крикнул и обеими ладонями закрыл глаза, точно не мог вынести этого зрелища.

А спокойный Лешек ехал за челядью, которая несла факелы, двор его весело разговаривал, обрадованный костёльными песнями. Затем отворились и ворота дворца, из которых выехал в замок епископ Иво, потому что там его ждали на ужин.

В городе, который в этот день светился всеми окнами, точно все люди в нём, дожидаясь полуночи, спать не ложились, послышался топот, несколько всадников стремительно спешило в замок. У одного из них голова была перевязана белым платком, а рука была обёрнута тряпками, на его товарищах видны были раны и помятые доспехи.

Хебда поглядел, когда они проехали, и снова закрыл глаза.

Они исчезли в замковых воротах.

Лешек уже был в своём дворце, а епископ стоял в предсенях, когда тут же появилась кучка всадников. Иво поглядел на них и из его груди вырвался стон. Не нужно было даже спрашивать о новости, какую привезли.

– Бено! Ты ли это! – отозвался встревоженный епископ, обращаясь к немолодому человеку с перевязанной головой и рукой.

Люди помогали ему слезть с коня; он застонал за весь ответ. Потом притащился к епископу и начал целовать его руки.

– Бено! На тебя разбойники напали в дороге? Что с тобой? – сказал епископ.

– А! – вздохнул прибывший, опираясь на плечо слуги. – Разбойники, но не на дороге напали на меня, только на замок, сторожем которого я был. Беда мне! Беда мне! Святополк захватил Накло.

Епископ, слыша это, отступил на шаг и лицо его облачилось болезненным выражением.

– Стало быть, Святополк объявил нам войну! – воскликнул он.

– Не объявил и никто её не ожидал, – сказал со стоном каштелян. – Мы были с ним в мире, кто мог ожидать нападения? Нас горсть сидела в Накле. Вдруг ночью он окружил нас с великой силой; прежде чем мы собрались обороняться, вырубили ворота. Во дворах пришлось нам с ними сразиться, мы защищались до последнего, один против десяти – и вот сколько нас ушло живыми.

Каштелян вздохнул.

– Сыновья мои… – воскликнул он и не докончил.

Громкий разговор в предсенях, который был слышен во дворе, начал вызывать любопытных.

За ними вышел Лешек с весёлым лицом, как раз, когда каштелян рассказывал о взятии Накла; услышал и заломил руки. Он стоял за епископом, а тот его не видел. Из его уст не вырвалась даже стона, только голову опустил на грудь и взял медленно руку Иво, который к нему обернулся. Он угадал, что рядом Лешек.

– Пане, – сказал он серьёзно, – нам жаль людей, пролития христианской крови, но – Бог знает, что делает! Пусть будет благословенно Его имя! Всё благо, что он делает. Лучше иметь явного неприятеля, чем фальшивых друзей. Открылся и обнажился Святополк, кем есть.

Говоря это, епископ пошёл за князем во дворец, вытянув руку каштеляну, шагающему за ним.

В большой комнате, освещённой факелами, которые держали слуги, был накрыт для ужина стол, покрытый белой скатерью. Княгиня со своими женщинами уже стояла в ожидании пастыря и пана, в глубине – урядники и двор.

При виде Бено с окровавленной головой, перевязанной платком, окрик удивления и испуга пробежал по всему этому лагерю, который готовился веселиться.

Бледный Лешек шёл к своему месту с поникшей головой и занял его, указывая епископу стул рядом с ним. Иво вынудил Бено тоже занять лавку, которую ему подвинул краковский каштелян… Царила долгая тишина… Иво кивнул и княжеский капеллан начал произносить благословение.

Его все слушали стоя.

– Отец мой, – прервал молчание Лешек, – Господь Бог хотел к нам прикоснуться именно в тот день, когда мы ожидали радости. Тот, что принёс мир земле, меня сейчас подавил объявленной войной.

– Ошибаешься, сын мой! Ошибаешься! – начал епископ спокойно. – Христос не принёс нам мира, потому что нет его на земле. Читаем у евангелиста Матфея слова его: «Не думайте, что Я принёс мир на земле, Я пришёл, не мир принеся, но меч. Я пришёл разлучить сына и отца, дочку и мать». (Матф. 34, 36). Вся жизнь должна быть борьбой…

Слушая это, Лешек вздохнул.

– Да, – сказал он, – это явное объявление смирения.

Нам ничего другого не остаётся, только всеми силами ударить на непослушного слугу.

– Святополк давно разглашал, – отозвался епископ, – что Накло принадлежал к его Поморью, что был оторван от него.

– Кривоустый его троекратно завоёвывал и выкупал своей кровью, – сказал Лешек, – принадлежал до сих пор к нам и стоял на страже границы – и, как Кривоустый, я должен его ещё раз вернуть.

– Уже трудно заблуждаться тем, – простонал Бено, – чтобы Святополк сдал его добровольно, или чтобы он когда-нибудь почувствовал себя зависимым и дал дань, пока ему на шею ногой не наступят. Он смелый, дерзкий и сильный…

– Мы справимся с ним! – воскликнул Лешек, в котором на мгновение отозвалась кровь былых Болеславов. – Мы пойдём на него с братом, помогут нас силезцы, впрочем, обойдёмся и одни.

– Нелегко, – сказал Бено, – на одного Святополка хватило бы нас, хоть бы и с Одоничем вместе – но кто его знает? Когда почувствует опасность, позовёт прусских язычников, всякую некрещённую дичь, с которой соседствует и знается.

– Чтобы язычников посмел на край христианский вести… – отозвался епископ. – О, ужас! Церковь его проклянёт и осудит!

– Не знаю, будет ли он по примеру иных князей обращать внимания на анафему, – забормотал Бено. – Пусть бы его наказание Божье настигло, потому что, пока жив, мы от него покоя иметь не будем.

В таких грустных разговорах прошёл ужин, который горько было есть всем, и почти вся ночь прошла на совещании, что предпринять…

Сначала желающий войны Лешек, уже вскоре говорил, что следует использовать всевозможные средства, чтобы со Святополком справиться одной угрозой.

Когда в замке на Вавеле эта грустная весть встревожила и обеспокоила всех, в доме Марка Воеводы, до которого новость о взятии Накла дошла несколькими часами раньше, царила плохо скрываемая радость. Воевода, Яшко и несколько доверенных упивались повестью, принесённой тайным посланцем. Марек на следующий день собирался быть в замке.

Не давая знать по себе, что был уже осведомлён, после костёльного богослжения старый Якса направился за Лешеком во дворец. На дороге урядники объявили ему о прибытии Бено.

Поэтому он предстал пред князем с крикливым сочувствием, громким, тем более сильным, что было поддельным. Срывался, якобы сразу желая идти на Святополка, отрицая в нём свою кровь.

– У нас есть сила, милостивый пане, – воскликнул он, стоя перед Лешеком, – только кивните и мы пойдём вместе с князем Конрадом и уничтожим его. Вы справедливо бы отобрали у него управление вашим Поморьем.

Лешек уже остыл от военного пыла, и имел другие мысли.

– Нам пристало, – сказал он мягко, – имея силу, иметь сдерженность. Мы дадим Святополку время к унижению, к раздумью…

Желая показать в деле пана свою верность и ревностность, Воевода тем сильнее настаивал на сиюминутной войне. Согласно его мнению, зимней порой возвратить Накло было легче, не нужно было давать в нём неприятелю укрепиться и обезопасить себя. Другие рыцари ему также поддакивали, а епископ Иво слушал и молчал.

Не прошёл этот день без новых посланцев и новостей. Из Плоцка от князя Конрада прибыл один из его сподручных с объявлением о взятии Накла и братским советом. Конрад доверительно как раз подавал Лешеку ту мысль, которая у него самого уже была раньше. Донося об утрате, он в то же время дал понять, что для возмещения её тяжело ему теперь было деятельно посодействовать. Таким образом, князь Конрад хотел созвать большой съезд всех князей, чтобы на нём вместе со Сятополком спор и война Одонича с Тонконогим были закончены соглашением, составленным всеми и с порукой.

Лешек не желал ничего другого. Епископ Иво, который присутствовал, позволял также.

– Мы созовём съезд, – сказал он, – но не достаточно на нём светских владык, съедемся все мы во главе с отцом нашим гнезненским, призовём главнейших рыцарей всех земель – заключим мир, закрепив его надолго присягой.

Воевода Марек, который находился ещё в замке, показал себя будто бы противником съезда, а в действительности говорил, что его поддерживал.

Нелёгкой это было задачей, однако быстрого исполнения – созывать князей, приглашать епископов, собирать рыцарство и старшину землевладельцев. Осуществление намерения требовало длительного времени; информирование усадеб и дворцов, выбор дня, выбор места.

Всё это должны были отложить до более позднего соглашения. Ради мира нужно было разослать послов во все стороны: в Гнезно, Вроцлав, Познань, Плоцк, даже к Святополку, дабы духовные лица и его вынудили появиться на этом великом съезде.

По некоторым соображениям это угождало Лешеку, давая ему по меньшей мере несколько месяцев времени на раздумье, а в действительности для отдыха. Он не нуждался в войне, мог утешаться надеждой на успокоение.

Не то чтобы ему не хватало мужества, потому что был, как другие, бесстрашным рыцарем, но не было той любви к войне, какую имел Кривоустый. Как отец, он предпочитал тихую, домашнюю жизнь и те излюбленные судебные разбирательства, кои с радостью часто созывал, следя за вынесением справедливого приговора. Никогда он так счастлив не был, как в то время, когда под Сренявой «У кирпичного моста», или в своём Розгрохе, со своим рыцарством, в поле, у дуба, под липой разбирал запутанные дела и принимал стороны обиженных.

Поэтому мысль о съезде, подобном тому, какой отец его некогда созывал в Ленчице, улыбалась ему. Авторитет князей, голос епископов должны были сломить дерзкое сопротивление бьющегося за независимость великорядца, который уже именовал себя князем. В то же время война дяди с племянником могла быть закончена новым разделом.

Во все стороны отправили послов и письма, а епископ Иво был деятелен не меньше самого князя, он должен был вызвать своих братьев и склонить гнезненского пастыря.

Таким образом, вновь Мшщуй, которого, несмотря на его волю, старался удержать при себе, был ему нужен. Ему одному он мог доверить, что добросовестно отнесёт то, что ему дадут. Старик, который сидел там, беспокоясь о детях, постоянно вырываясь, наконец получил разрешение Иво, который, обнимая его, сказал:

– Езжай к детям! Порадуйся им, благослови их, поручи доброй опеке, но возвращайся ко мне, чтобы быть мне помощью.

Твоё место у бока Лешека, с каждым днём я больше боюсь Яксов и Воеводы.

IV

Мшщуй выехал из Кракова до наступления дня, из того Кракова, который теперь не мог выносить, потому что был в нём невольно узником. Сердце тянуло его в тихую Белую Гору, а тут ежедневные зрелища пенили в нём кровь.

Едва выехав за городские ворота, он встречал какой-нибудь немецкий купеческий табор с товарами из Кёльна, Аахена и Любека… отворачивал глаза, и с другой стороны доходили до него голоса уже осевших здесь швабов, франков и саксонцев, которые хозяйничали как дома под боком князя.

Их тут не только терпели, но угождали им и уступали, а польский обычай и право вовсе их не волновали.

На дворе половина, наверное, было немцев, которые в рыцарских делах превосходили, учили, и то, что взяли у французов, выдавали за своё.

Среди духовных лиц их было не меньше. Епископ Иво нуждался в них, как в учителях, в проводниках, за что они благодарили его пренебрежением и равнодушием на домашние нужды. С местными они обходились почти с презрением, потому что там им всё казалось варварством. Здешнее духовенство должно было отступать перед ними. На самом деле, епископ Иво внимательно бдил, чтобы выучить своих собственных ксендзов, которые могли бы вести миссионерскую деятельность на понятном языке; но люди растут медленно.

Поэтому здесь Мшщуй почти так же, как во Вроцлаве, гневался и возмущался, не в состоянии даже объявить о своём отвращении. Епископ корил его как грешное и нехристианское – для него все были братьями во Христе, и единая Церковь – великой сплочённостью всяких народов на земле.

Жизнь старику казалась невыносимой, горькой, а тоска по дому всё сильней донимала.

Иногда, когда он касался рукой раненой головы, груди, на которой был шрам, когда вспоминал ту страшную ночь возвращения в Белую Гору, сердце ему неимоверно обжигало желание мести. Если бы он мог, если бы знал, где искать этих двух беглецов, на которых, напав в лесу, получил он эти две раны, что его повергли…

Эти немцы смели вкрасться в комнату его девушек и своим взглядом, своим дыханием осквернять этих двух чистых его голубок.

Жаль ему было и старого ксендза Жеготу, с которым должен был расстаться, а прежде всего прошлую жизнь на Белой Горе в этом забвении о целом свете и – и немцах!

Мшщуй почти не отдыхал в дороге, чем ближе был к своим границам, тем чаще казалось ему, что конь замедлял бег.

Остановился уже поздним вечером у ворот и острокола, у хаты стражника. Голосом, хорошо знакомым старому привратнику, он крикнул ему, раз, другой, тщетно. В окне халупы не было света, слуга пошёл постучать… и ничего не добился – была пустой.

– Умер что ли!! – крикнул Валигура.

Ворота стояли открытыми.

Тем нетерпеливей он направился к замку.

Когда, подъехав к браме, он ударил в рог… только тогда заметил, что и та была незакрыта. Несколько человек, что стояли при ней, увидев его, сбежали.

Происходило что-то, что понять он не мог. Его Белая Гора стояла словно заброшенной, люди были как без начальника и головы.

Въехав во двор, он не заметил нигде огня, какие-то встревоженные фигуры показывались ему вдалеке и разбегались, скрываясь в углах.

На отголосок его рога Телеш не прибежал.

Соскочив с коня у двери дома, он нашёл большую комнату пустой, открытой, огонь – погашенным, как если бы люди вымерли. Дети! Где были его дети? Валигура впотёмках бросился в каморки, выламывая двери и громко крича.

Никто не приходил, не показывался никто, не слышал.

От страха у него встали на голове волосы, а оттого, что ему изменил голос, он взял рог и изо всех сил начал в него дуть.

Звук трубы как гром разошёлся по комнатам, по двору… Никто не приходил.

Люди, которые прибыли с Мшщуем, разбежались, испуганные, искать кого-нибудь из домашних. При виде их вдалеке все уходили… никого поймать не могли.

Один из челяди заметил слабый свет через открытую дверь часовни. У алтаря на согнутых каленях молился Добрух… Его схватили и потащили, безучастного, к пану, который стоял обезумевший, держа в руке рог.

Слуги ему освещали подхваченной где-то дощечкой. Когда старого Добруха, который держал в руке крестик, притащили к пану, он потерял от страха дар речи.

Мшщуй напрасно кричал, ломая руки: «Где мои дети?» – Добрух плакал и не отвечал. Детей не было! Старая пряха исчезла тоже. Телеш не показывался. Остальная челядь от тревоги скрылась по сараям, вышкам и ямам.

Что стряслось, Мшщуй не мог даже догадываться, знал только, что его детей, единственное, что его держало на земле, – не было.

Увидев пана уже полутрупом от тревоги и гнева, люди, что с ним ехали, все разбежались искать кого-нибудь, кто бы рассказал о несчастье. Может, какое-нибудь спасение было…

Добрух, тем времнем остыв, начал стонать и подошёл к старику.

– Телеш погнался за ними, – сказал он, – два дня тому назад… и не вернулся.

За кем, Мшщуй не мог спросить, язык его присох к запёкшимся устам. Тащили старого батрака, который вырывался, крича, думал, что его ведут на казнь.

Он упал в ноги Валигуры, умоляя сохранить ему жизнь, уверяя, что был невиновен. У него вырывался бессвязный ответ.

– Пане, отец, мы все невиновны. Кто их знает, как, каким образом, немцы ночью влезли в замок. Ворота были закрыты, стража у них… Схватили девушек и унесли их с собой. Пришли и вышли так тихо, что только на следующий день бабы заметили, что нашего сокровища нет. Телеш со всеми людьми и лошадьми два дня в погоне.

Мшщуй слушал, не давая знака от себя, понял ли рассказ, прерываемый стоном, – когда батрак закончил, он закачался и распластался на земле.

Молнии не поразили бы сильней. Челядь побежала за водой, люди взяли его на плечи и занесли в избу. Зажгли огонь, начали выходить бабы. Старик, облитый водой, открыл вскоре глаза, но стиснутые уста раскрыться не могли. Лежал так в немом остолбенении, живой и мёртвый, неподвижный…

Перепуганная челядь, не зная, что предпринять, после короткого совещания на лучших конях пустилась в Краков дать знать епископу…

Добрух, старые бабы, несколько слуг село тем временем на страже при больном… который, казалось, от великой боли потерял рассудок. И этот удар ещё не смог его добить – он жил, должен был жить.

Так прошла ночь. Утром из напрасной погони начали возвращаться люди пешком или с побитыми конями. Только Телеша не было. Немцев, которые уходили в несколько коней с захваченными девушками, преследовали, как рассказывали люди, вплоть до лужицких границ. Там след их пропал, на чужую землю не смели идти, потому что информацию бы не достали, а в неволю попасть могли.

О Телеше знали, что он умчался вперёд, но куда подевался, никто не слышал, канул в воду. Мог также от отчаяния где-нибудь прыгнуть в реку, не смея возвращаться к пану.

Женщины рассказывали, что не могли понять, как девушки дали похитить себя, не крикнув о помощи, не защищаясь, – точно с ними пошли добровольно. Это было тайной для всех… какими-то чарами.

Валигура остался на постели, его поили водой и какой-то полевкой, которую ему силой вливали в рот.

Третьего дня сам епископ Иво был в замке. Медленно вошёл в комнату брата, молясь вполголоса, остановился перед его ложем и долго творил молитву, пока она не кончилась. Его глаза, уставленные на Мшщуя, имели силу, которая, казалось, как бы его от сна пробуждает.

Он беспокойно задвигался и застонал.

– Встань и иди! – воскликнул Иво, вытягивая к нему руку. – Во имя Божье, приказываю тебе, встань, иди! Упади на колени и пожертвуй Богу боль свою, и живи.

Произошло чудо, старый Мшщуй, послушный, встал с ложа, застонал снова и припал к руке брата.

– Брат, отец! – воскликнул он с рыданием. – На что ты мне жить приказываешь? Мне не для кого жить и не из-за чего… последнее сокровище вырвали у меня враги мои, так же, как первое… Они отобрали у меня мать, они забрали дочек. Не хочу жить.

Епископ положил ему руку на голову и произнёс короткую молитву, потом схватил его руку и как ребёнка повёл с собой в часовню. Велел ему встать на колени – опустились оба.

– Пожертвуй Богу! – повторил он.

И произносил молитвы, глаза были уставлены на алтарь с такой силой, что, казалось, какую-то силу приводит на землю, которая должна была возродить старца.

Пот каплями стекал по его лбу, слёзы текли из уставших глаз… но нескоро уста начали двигаться медленной молитвой, которая сначала из них вырывалась как бы невольно, потом текла уже великим потоком и мольбой.

Епископ Иво не прерывал молитв, а когда, перекрестившись, встал, Мшщуй поднялся также, и шёл оцепенелый, но спокойный.

Святой муж дал ему отдохнуть.

– Пойдёшь со мной, – сказал он ему. – Ты слишком слаб, чтобы остаться, боль бы твоя вернулась от этих мест, которые её видели. Бог дал, Бог взял. Мог у тебя их отобрать смертью, отнял у тебя их через руки тех, которых ты ненавидел, когда Он велел прощать и любить.

Пойдём со мной, служить Церкви и пану нашему. Если жизнь тебе отвратительна, найдёшь, где отдать её за Христа и за княжеское дело, которое есть делом нас всех.

Он поцеловал его в голову.

– Пойдём со мной, – добавил он, – буду молиться, чтобы зажили твои раны, пойдём со мной, чтобы я бдил над тобой. Будь моей рукой и помощью… иди, дитя моё, во имя Отца и Сына, и Святого Духа. Amen.

Валигура поднялся со скамьи.

– Идём, – сказал он одним словом.

Сам епископ должен был созвать собравшуюся челядь, нашёл людей, которым поручил охрану замка. Мшщуя не интересовало тут ничего. Шёл за братом, как чужой, как прикованный к нему неведомой силой…

Оба вместе двинулись в молчании из грода. Выехав из него, Мшщуй не огляделся даже, не хотел его видеть и прощаться. Ехал за братом и всю дорогу пробыл в молчании со стиснутыми устами; только когда епископ начал молиться, он также что-то шептал и плакал.

Когда они прибыли в Краков, было утро, и Иво поехал прямо к костёлу Св. Троицы, у ворот которого оба спешились.

Он был открыт, перед большим алтарём совершалась святая месса – траурная. Для Мшщуя это было как бы знаком, что должен был похоронить все надежды и начать новую жизнь – послушания и покаяния.

Один он, наверное, постепенно бы умер, замучившись, от тоски, гнева и скорби, – брат приказал ему жить, он был в его власти; служить ему должен, это воля Божья!!

Из костёла поехали к епископу; Иво шепнул словечко Кумкодешу и отдал клирика на служение брату. Началась новая жизнь, как бы с ребёнка, которого должны были водить по песку. Этот неподвижный гигант был послушный и дал с собой делать, что хотели. Признал как бы верховную власть за Кумкодешем, и делал, что ему тот указывал. Вместе с утра шли на богослужение или в часовню, где епископ чуть свет совершал святую мессу; потом клирик советовал конную прогулку за город, приводил его к столу, развлекал разговором, иногда ему что-то читал, пробовал играть с ним в шахматы и кости для развлечения, рассказывал о жизни святых, брал его с собой для раздачи милостыни.

В свободные часы Иво вызывал Мшщуя к себе.

Старик исполнял всё, не отпирался никогда, но собственной воли совсем не имел, только когда случайно навязывали ему встречу с немцами. Тогда он резко сопротивлялся, глаза наливались кровью, становился как стена, наконец просил, а ничто его склонить не могло, чтобы был в их обществе.

Князь Лешек даво уже был осведомлён о приключениях Мшщуя, сердце его чувствовало боль, какую этот человек должен был поднимать; из првязанности к епископу и из милосердия он хотел старика взять к себе на двор. Но и там немцев было много, а Валигура весь дрожал, когда видел кого-нибудь из них, когда слышал звук речи.

Поэтому князь иногда так выбирал себе товарищей, чтобы среди них, кроме своих и русинов, никого не было, и вытягивал Мшщуя с собой на охоту.

Пару раз пробовал его расспросить, размышляя о том, не мог ли дать ему правосудия, приказать узнать об увезённых в Германию детях и обеспечить их судьбу.

Валигура сбывал князя покорным молчанием, в котором было столько боли, что Лешек должен был её уважать. Пальца в рану класть не годиться тому, кто не уверен, что её вылечит. В этих экспедициях в лес, в которых Мшщуй сопровождал князя, он познакомился ближе с Казимировым сыном и постепенно к нему привязывался. Лешек легко приобретал сердца, потому что был добрым и мягким, и хотел народной любви. Для своего времени и положения он был только слишком слабым, а требовал от людей такой правоты, как сам имел. Он слишком любил мир и согласие, чересчур хорошее имел представление о людях. Когда ему выставляли их опасность, он защищал, не хотел верить в их злость, старался добром всё объяснить.

Теперь даже взятие Накла Святополком Лешек находил и объяснял менее преступным, чем в первые минуты.

– Поморяне выбрали его своим князем, – говорил он спокойно, – не удивительно, что для привлечения их на свою сторону, он хотел раньше оторванный от Поморья Накло захватить для них.

Некоторые видящие лучше предостерегли потихоньку, что Конрад устраивал против него интриги и завидовал ему в уделе и правлении. Лешек даже говорить о том не давал, возмущался, защищал Конрада, ручался за него.

Так же как когда-то, он и мать слепо привязывались к Говорку, верили Миколаю Воеводе, теперь князь безгранично доверял Марку, был уверен в брате, опирался на пример Генриха Бородатого.

Эта добродушная вера в людей гораздо более догадливую княгиню побуждала к слезам, иногда к гневу. Видела в этой доброте опасность и боялась за детей.

Но и она от своего мужа, который её любил, не могла добиться того, что с его характером не согласовалось. Почитая память отца, Лешек терпеливо посвящал долгие часы слушанию судебных дел, скучал с юристами, с рыцарством забавлялся разными искусствами, турнирами, стрельбой, но когда угрожала война, защищался от неё всей силой. Хрисстианской крови проливать не хотел.

На язычников, как на зверя, он пошёл бы очень охотно, на своих оружие поднять не мог.

Епископ собирался поместить Мшщуя на панском дворе и иметь в нём сторожа против Воеводы, влияния которого опасался.

Набожный и не желающий также войны Иво больше, однако, требовал от пана энергии и силы, а Марек как бы преднамеренно удерживал его в мягком расположении, потакал мыслям, успокаивал его и разоружал.

Сам князь начинал всё больше любить бедного Мшщуя; этот такой спокойный старец, несмотря на возраст, показывающий ещё на охоте чудеса ловкости и отваги, был ему мил, а по той причине, что князь легко привязывался, часто ему не хватало Валигуры.

Княгиня тоже его любила. Что же говорить, когда на дворе было столько настоящих немцев и переодетых в них, что Мшщуй там выдержать не мог. Должны были уважать предубеждение, какое к ним имел, и даже бояться его раздражать, потому что Кумкодеш имел уже доказательство, что выведенный из себя Валигура не знал меры.

Во время одной прогулки с клириком случайно встретили немного пьяного оружейника, принадлежащего ко двору, увидев которого, Кумкодеш приказал ему уйти прочь с дороги, чтобы перед глазами Мшщуя не крутился. Немец, верящий в свою силу и панскую опеку, не давая прогнать себя с тракта, остановился и начал кричать, угрожая с великой спесью, бросаясь то к клирику, то к Мшщую. Прежде чем Кумкодеш имел время склонить своего товарища к послушанию и съехать в сторону от пьяницы, Мшщуй подъехал к сидящему на коне оружейнику, и хотя тот достал меч, схватив его за воротник кафтана, поднял с коня и бросил его на землю так, что немец с поломанными костями, пролежав месяц, едва остался живым. Об этом разгласили, а так как у Мшщуя на охоте с князем не раз видели его гигантскую силу, остерегались его зацеплять, и немцы его обходили.

Кроме Кумкодеша, ко двору несчастного старца принадлежал по доброй воле Хебда.

Очень много лет назад, когда тот ещё был могущественным землевладельцем, они встречались друг с другом и знались. Позже Хебда не узнавал никого, или не хотел вспоминать, но Мшщуя, не говоря о прошлом, сердечно приветствовал.

Валигура сжалился над кающимся и давал ему милостыню.

Когда шли в костёл, Кумкодеш с одной стороны, Хебда в малом отдалении сопровождал его с другой стороны, забавляя его неловкой болтовнёй. Предчувствием он угадывал состояние его духа, говорил ему вещи, которые иногда вызывали полуулыбку на его губах.

Продолжалось так до весны. Хебда после долгого своеволия впадал в то покаянное состояние, которое обычно следует за ним, лежал крестом на земле перед костёлами дни и ночи, не ел и не пил, пока не доходил до такого изнурения, что его почти уже без сознания относили в Св. Духа.

Мшщуй приходил туда к нему и сторожил больного вместе с монахами.

Внешне ничего не изменилось в этом состоянии апатии, в котором Валигура оставался после памятной ночи; епископ давал ему отдохнуть духом, смотрел издалека, бдил, наконец одного дня призвал брата к себе.

– Мшщуй, – сказал он, – ты уже должен был окрепнуть, а раны твои, если не зажили, то подсохли; Лешек хочет, чтобы ты был рядом с ним, ты должен идти на двор, и там оставаться…

– А немцы? – мурлыкнул старик.

– Там их мало, тебе не нужно с ними общаться, – ответил епископ, – с добрым паном будет тебе там удобно и спокойно. Ты знаешь Лешека… Не отступай от него, старайся его немного притормаживать, следи, чтобы Марек со своими не делал мне его слишком мягким.

На дворе ты имеешь сердце пана, княгиня тебе благоприятствует, наши и русины уважают тебя, на немцев можешь не смотреть – а ты там нужен. Ходят разные слухи, – добавил епископ, – я не хочу им верить. Говорят, что устраивают на князя засады, что готовят какое-то предательство, ты должен быть на страже, потому что тебя бояться, и у тебя верный глаз, и почувствуешь врага, когда князь во всех видит приятелей и верит каждому.

Мшщуй хотел ещё отказываться, но епископ Иво ту силу, какую над ним имел, использовал всю. Приказывал – он послушно стоял. В этот же день они вместе пошли на Вавель; князь приветствовал, улыбаясь, Валигуру тем, что делает его охмистром над каморниками, и надеется, что его уже не оставит.

Таким образом, Валигура остался в замке, где ему отвели комнаты неподалёку от княжеских, дабы в любое время имел к ним свободный доступ.

Вместе с Валигурой в замок пришли двое челядинцев из Белой Горы: любимый его Сончек, который ещё был в замке, когда немцы в нём гостили, и Курек, что следил за одеждой и облачением. Сончек был быстрый как огонь, своевольный, но как пёс привязанный к пану.

Уже было лето, Лешек ещё не решил ничего о большом съезде, потому что епископы совещались, где бы его подобало созвать, и не все на него соглашались. Архиепископ Гнезненский и Иво были за него, за теми и остальные должны были пойти.

В этой неопределённости, когда и князья, которые были лояльны, колебались, дали знать в Краков, что Конрад из Плоцка собирался прибыть навестить брата.

Лешек этому очень обрадовался, потому что видел братскую любовь, упрекающую клеветников во лжи.

Княгиня, женским предчувствием опасающаяся брата мужа, не разделяля его радости и показывала грустное лицо, но была Лешеку послушна.

Таким образом, начали готовиться к приёму князя Конрада, а сам пан был очень деятелен, и когда наступил день, он со всем двором двинулся ему навстречу за город. Валигура также из официальности должен был быть с ним.

Уже издалека при виде прекрасного двора князя Конрада, который почти весь был одет по-немецки и немцев насчитывал немало, глаза у Мшщуя застелились кровью. К его ещё большему огорчению рядом с Конрадом ехал крестоносец Конрад фон Ландсберг с несколькими людьми своего кортежа.

Князь хотел похвалиться перед братом помощниками, теми, которым отдал землю Хелминскую.

В то мгновение, когда встретились, Мшщуй, уставив глаза в одного юношу, стоявшего за крестоносцем, стоял ошеломлённый, – его лицо облилось кровью и трупно побледнело… он начал дрожать как в лихорадке и забылся так, что его должны были предостеречь, чтобы отошёл в сторону.

Братья приветствовали друг друга очень любезно, была, однако, большая разница в обхождении обоих.

Лешек по-юношески бросил брату на шею, обнял его, был взволнован, Конрад усмехался, и, показывая приязнь, остался холодным. Блеск зависти и вскоре усмирённого волнения пробежал по его лицу. Они рядом друг с другом ехали в замок, где их ожидала неспокойная княгиня.

Двор Конрада, многочисленный, богатый, не уступал Лешковому, крестоносец добавлял ему блеска. Чужие люди видели в прибывшем холод и плохо скрытую неприязнь, которые рисовались в насмешливом взгляде, Лешек был весь в своём счастье. Приём для Конрада устроили прекрасный, начиная с великолепного пиршества этого вечера. Мшщуй, который был вынужден ехать за свитой князя, дал везти себя коню, слез с него у предсеней и немедленно пошёл к себе в комнату, а там начал сжимать руками голову, наполовину обезумевший, со стоном упал на постель.

Не пошёл уже к князю.

Беспокойный епископ Иво, который был в замке, когда они приехали, не видя брата, послал на разведку. Дворские ему поведали, что он больной вернулся в замок и должен был лечь. Хотя епископ догадался о причине этой болезни, вошёл, однако, чтобы склонить брата присутствовать на пиршестве.

Когда дверь скрипнула, Мшщуй в ужасе вскочил с кровати, Иво, увидев его изменившееся лицо, начал с крестного знамения.

Ёжились у него волосы, глаза пылали.

– Смирись и возьми себя в руки! – отозвался епископ.

– Здесь тот убийца, что меня в грудь ранил, тот, что похитил моего ребёнка, – крикнул Валигура, – убийца здесь!

Иво стоял неподвижно.

– Ты везде видишь образ этого человека, как если бы он мог тут оказаться! – ответил он спокойно.

– Он прибыл в Конрадовой свите, – продолжал далее Мшщуй, – я должен отомстить ему.

– Может ли это быть? – повторил Иво.

– Брат, я клянусь тебе! Он с другим предательски устроил засаду на меня и кровь мою выпустил. Напали на меня, когда я за ними гнался, когда видели меня безоружным. Это он! Он!

Епископ молчал.

– Быть этого не может, – проговорил он медленно, – чтобы решился сюда прибыть, так как о тебе и обо мне должен был знать.

– Прибыл издеваться надо мной, – закричал Мшщуй, – а я не должен наступить ему на горло и раздавить мерзкого червя!

– Успокойся, – отозвался Иво, – дай мне расспросить, глаза твои ошибаются… Не выходи из комнаты!

Валигура хотел говорить что-то ещё, когда епископ вышел уже и вернулся к князю. В эту же минуту вбежал в каморку Сончик, бледный и смешанный. Увидев своего пана в том состоянии, в каком его видел в замке, он встревожился ещё больше.

– Ты тех немцев видел в Белой Горе? – воскликнул, подскакивая к нему, Мшщуй. – Говори, ты видел их?

– Видел, – пробормотал парень.

– Тут один? – добавил Валигура, хватая его за руку и притягивая, чтобы не скрывал взгляда. – Говори! Ты узнал его?

Сончик встревожился и забормотал:

– Не знаю.

– Он! Он! Он! – закипел старик. – Иди, раскрой глаза! Он!

Сончик сразу узнал Герона, который действительно прибыл в свите своего дяди, но, зная гнев пана, не хотел подтверждать, чтобы не быть причиной кровопролития в доме.

Мшщуй весь дрожал, срывался, ложился, ходил, выдирал с головы волосы. Он не сомневался, что перед ним был один из тех двоих, с которыми сражался, и которые похитили его детей. Ничто не могло его сдержать от мести над ним, даже та мысль, что одной из дочек он мог быть мужем.

Он вырвал бы из их объятий и раздавил этого человека.

Герон при первой встрече в поле узнал своего противника, не зная, что был отцом похищенных девушек; видел в нём только чудесно воскресшего человека, на которого напали вдвоём с Гансом, когда тот в погоне отдыхал, и его посчитали убитым.

Смешавшись тем, что и мсительные глаза старцы были уставлены на него, Герон думал, что ему делать, и как избежать встречи и мести, но немного успокоился, не видя Мшщуя в избе и у стола.

Что это был он, ему казалось несомненным. Приключение на Белой Горе было отчасти известно дяде Конраду, хотя о похищенных девушках крестоносец не знал. Обе они были спрятаны в бурге Ламбах, у матери Ханса, а Герон должен был идти к дяде. Зная его, он не смел даже вспомнить о нападении и похищении.

Герон рассказал Конраду о побеге с Белой Горы и защиту в лесу от погони и, увидев Мшщуя, выбрал минуту, чтобы ему шепнуть, что на дворе князя заметил того, кого они порубили.

– Это ничего, – сказал холодно крестоносец, – они не смеют на нас покуситься. Ты не знаешь его…

– А если вызовет меня? – спросил Герон.

– И ты спрашиваешь меня, что делать, когда рыцарь рыцаря вызовет на дуэль? – ответил насмешливо дядя.

Герон молчал.

Крестоносец, проникнутый великим значением своего Ордена, пренебрегал делом – кто же посмеет коснуться одного человека со двора брата Немецкого дома госпиталя Девы Марии?

Сончик выбежал из каморки, и хоть глаза его быстрые не нуждались в подтверждении того, что раз видели, он вкрался в столовую, чтобы присмотреться к Герону. Это был он! Он уже не сомневался! Не вернулся, однако, к пану – чтобы гнева его не разжечь.

Пиршество протянулось долго… Рассказывали о прусских язычниках, об экспедиции на них, о строительстве замков для Ордена на Висле, о победе над дичью, в которой Конрад был уверен.

Всё более безудержный пир, к которому Лешек гостеприимно поощрял, продолжался до ночи. Помещения для Конрада и товарищей его назначили в домах на Вавеле. Уже поздно проводили гостей на отдых.

В отдельной каморке у Конрада фон Лансберга была одна на двоих с племянником постель. Не забыли им поставить на ночь schlaftrunku, к которому немцы были привыкшими, хотя за столом напитки для них не жалели. Конрад прибыл в каморку в хорошем настроении, немного подшучивая над простотой дома, над неприглядным замком, над польскми обычаями, которые называл варварскими.

Герон несмело ему вторил, имея на уме того старца и глаза, какими он его мерил при встрече.

Он уже ложился, когда постучали в дверь.

Один из кнехтов звал Герона, говоря, что уряднику со двора нужно его увидеть.

– Пусть сюда войдёт, – ответил Конрад.

Показать страх Герону казалось недостойным рыцаря. Взяв в руку только что отпоясанный меч, он сию минуту вышел.

Мшщуй стоял за порогом, поджидая его. Они поглядели друг другу в глаза – в словах не нуждались. Ландсберг видел неизбежный поединок. Валигура показал ему площадь поблизости под валами. Луна слабо её освещала.

Пошли в молчании. Герон предшествовал, старик шёл за ним так близко, что тот чувствовал над собой его горячее дыхание. Конрад ожидал в комнате возвращения племянника.

В тишине он услышал удаляющиеся от дома шаги, успокоился.

Потом он начал не спеша раздеваться, рассеянно шепча обязательную молитву.

Он стал сильнее прислушиваться, не возвращается ли племянник; его не было. У порога должны были спать двое кнехтов, крестоносец позвал одного из них.

– Где Герон?

Не было его поблизости, поэтому оруженосец пошёл искать и вернулся с тем, что найти не мог.

Снова прошёл приличный отрезок времени, Конрад начинал беспокоиться, приказал зажечь факелы и вышел с кнехтами во двор. Там царила великая тишина… люди спали, на востоке начинало светать. Герона нигде не было видно… Вдруг крестоносец остановился на сухой земле, наступив в мокрую лужу. Это была кровь… но тела, из которого вытекала, не нашёл.

Тут же на валу возносился замковый острокол. Как бы кровавая дорожка вела к нему, кнехты с факелами побежали и один из них крикнул.

За остроколом на валу лежал окровавленный Герон, бессознательный… Дядя бросился к нему с отчаянным криком.

Слуги сию минуту перебрались через частокол и приблизились к лежащему, который ещё дышал. Надежда спасти жизнь не была утрачена.

Мшщуй, упав в своей комнате на постель, рядом с которой поставил окровавленный меч, лежал, объятый глубоким сном.

V

Назавтра брат Конрад фон Ландсберг не показался на дворе, Мшщуй лежал больной.

Князь, Лешеков брат, ходил нахмуренный, но молчаливый… и сколько бы жена на него не смотрела, по ней пробегала дрожь, и маленького Болька прижимала к себе со страхом матери.

И в этот день князь Краковский принимал брата с великолепным гостеприимством, с радостью на лице, часто повторяя обьятия, которые Плоцкий князь принимал холодно.

Епископ Иво, Воевода Марек, все старшины были приглашены и присутствовали. Сам князь Конрад вызвал брата в этот день на доверительное совещание.

Лешек открыл ему всё своё сердце.

– Мы все пригласим друг друга, – сказал он, – как отец наш в Ленчице собирал князей, духовенство и рыцарство, мы решим мир, утвердим согласие.

– С этой мыслью и я прибыл, – ответил Конрад, – потому что и мне нужен мир, чтобы всю силу, совместно с крестоносцами, мог обратить на прусских язычников. Не медлите. По дороге я был во Вроцлаве, князь Генрих обещает прибыть, Тонконогий должен появиться.

– А Одонич и Святополк? – спросил Лешек. – Ведь и те вдвоём сопротивляться не могут.

– И не будут, – сказал Конрад. – Одонич устал от войны, Святополк…

Тут он прервался.

– С этим трудней, – сказал Лешек, – больше ему хочется, чем следует.

– Против всех не пойдёт! – ответил Конрад.

– Мы поддерживаем ваши желания согласия и мира, – отозвался епископ Иво, – отец наш Гнезненский, я знаю это, приедет, чтобы председательствовать на совещаниях. Все пастыри поспешат за ним!! Нужно вызвать самое первое рыцарство, по крайней мере из тех земель, судьба которых будет решаться.

Князь Конрад нахмурился, услышав это.

– Достаточно наших дворов, комесов и баронов, остающихся при наших особах, – сказал он, – иных рыцарей мне не хочется ни вызывать, ни спрашивать. Это прибавляет их нелепую спесь и ослабляет нашу власть. Ваши краковяне научились уже князей сажать и низлогать, согласно расположению, пусть другие от них не заражаются. А если дальше мы с нашей властью должны будем им поддаваться, головы не будет. Мы уже должны делиться с епископами, которые взяли лучшую часть; когда мы дадим силу рыцарству, чем же мы будем?

Иво слушал спокойно, Лешек – опустив глаза.

– Это плохой обычай, – продолжал дальше Конрад, – давать вкусить власти маленьким… вернулись бы языческие времена, когда гмин предводительствовал.

– Упаси Боже от этого, – сказал епископ. – Что принадлежит князьям, этого касаться никто не должен, они есть сторожами прав и защитниками границ, но рыцарство также везде к совещанию бывает допущено.

Конрад немного забылся.

– Отец мой, – сказал он торопливо, – вы даёте рыцарству голос, потому что оно целиком в ваших руках… Силу и так Рим, и вы имеете предостаточно, нам также она нужна.

– Лишь бы вы её согласно христианскому закону использовали, – отозвался Иво спокойно.

Лешек своего мнения не излагал, смотрел на епископа, Конрад на него. Немного помолчали. С лица князя Мазовецкого было видно некоторое пренебрежение и вера в свою силу.

– Когда и где вы назначаете съезд? – спросил, бросая уже щепетильный предмет, Конрад.

Лешек посмотрел на Иво, а стоящий сбоку Воевода возвысил голос:

– Его подобает созвать не так далеко от поморской границы; и не давать Святополку повода для отказа… Он, быть может, побоится, зная своего гневного пана, глубже в край запускать.

Конрад дал знак позволения головой.

– Следовало бы собраться где-нибудь около Накла, – сказал медленно Лешек.

– Да, – воскликнул Конрад, – чтобы, если его Святополк не сдаст добровольно, отобрать у него.

– Что справедливо, – сказал епископ.

– Вы не должны стоять за Накло, который был поморским, – отозвался Конрад, – лишь бы дань платить обещал.

Никто ничего не сказал.

– Мне также нужно знать, – добавил князь Мазовецкий, – когда хотите устроить съезд? Потому что я должен бдить около границ. Пока лето и урожай, никому не захочется выезжать из дома. Духовенство также сначала должно собрать десятину, а хотите рыцарства, у тех также есть дела до осени.

– Значит, осенью, и не позже, потому что лежать в шатрах и шалашах, когда морозы стукнут, неудобно, – сказал Лешек. – Даже если мы выберем значительный замок, нас, духовных отцов и дворы ни один не поместит.

– Мы привыкли к шатрам! – рассмеялся Конрад. – Тепло они сохраняют, а в них человеку рыцарскому уютней, чем в хате, что как сухая кучка от любой искры сгорит.

– Было бы хорошо на Святого Мартина, – предложил епископ.

– Я с этим согласен, – подтвердил Лешек, – этот великий патрон, что с убогим плащём делился, научит нас для согласия что-нибудь пожертвовать.

У Конрада была насмешливая улыбка, которую сдержал.

– А место? Его нужно заранее назначить, чтобы каждый подготовился.

– Как думаете? – спросил Лешек епископа.

– В той стороне найдётся, верно, какая-нибудь монастырская деревня с костёлом, на землях которой можно будет разложиться.

Казалось, князь Конрад что-то ищет в уме.

– Имеют там свою землю монахи из Тремешна, – сказал он, подумав.

– Гонсаву, если не ошибаюсь, – доложил епископ. – Для нас это очень далёкий край и околица пустынная – но раз нужно собираться в стороне Накла и у границы, – и в Гонсаве хорошо. Долго находиться там не будем, с Божьей помощью.

– За Святополком бы сразу послать, – прибавил Конрад, – чтобы время для раздумья имел.

– Вам это от имени брата легче всего будет, – сказал епископ. – Поддержите своим авторитетом его требование… посылайте, посылайте…

Лешек приблизился к нему, положил руку на его плечо и добавил, усмехаясь, без злой мысли:

– Вы также, думаю, со Святополком в лучших отношениях, нежели я.

Конрад вздрогнул и быстро поглядел в глаза брату, подозревал его в злобе, может, в упрёке, но из добродушного взгляда легко мог убедиться, что Лешек поведал это, не желая ему делать выговора, и прибавил:

– Он ближе ко мне, это точно, но не думайте, что я дружу со Святополком, когда я с вами держусь.

Лешек пожал ему руку.

– В тебе, князе Генрихе и Тонконогом я одинаково уверен, – сказал он. – Это дело нас всех, общего мира и счастья земель наших. Воевать с врагом святого креста, с благословением отца нашего римского папы – славно, между собой – недостойно.

Казалось, Конрад подтверждает слова брата, хотя его постоянно нахмуренное лицо, уста, сжимающиеся полуулыбкой, доказывали об иных мыслях, неумело скрываемых.

Разговор приближался к концу. Воевода Марек иногда глазами изучал князя Конрада, задавал ему вопросы, искал его взгляда, когда князь Мазовецкий, казалось, напротив, его избегал и к воеводе не приближался.

– Вы согласны или нет на св. Марцина в Гонсаве, потому что заранее нужно письма писать и людей посылать?

– На св. Марцина, – прервал Конрад, – или в Гонсаве, или где-нибудь около неё поудобней место найдём, всё одно.

– Не отдаляясь от границы, – прервал Воевода тихо, – потому что причина важная.

– Не со стороны Накла, – добавил задумчивый Лешек.

– Всё равно, – подтвердил епископ. – На Св. Марцина.

– На Св. Марцина! – повторил Конрад.

– На Силезию и к Тонконогому я отсюда пошлю, вы Святополку даёте знать.

– Это также можно объявить через Одонича, – добавил хмуро Конрад, точно всяких отношений со Святополком и подозрений в них хотел избежать.

Епископ Иво встал, опираясь на подлокотники стула.

– Пусть Бог благословит будущие совещания и пакты и вдохнёт в ваши сердца мир и братское согласие. Amen…

Говоря это, он вышел из комнаты, а так как князь предполагал, что он должен был направляться к его детям и жене, как ежедневно, не сопровождая его, попрощался только спешно низким поклоном с Марком, который выскользнул за епископом из комнаты. Братья остались одни…

Иво шёл к брату, о котором беспокоился со вчерашнего дня. Когда ему открыли дверь, при которой сидел на полу Сончек, Мшщуй лежал ещё, со вчерашнего дня ничего, кроме воды, в уста не брал. Постоянно спал или дремал. Обнажённый меч, на котором засохшая кровь ручейком на пол не стекала, стоял, опёртый о стену.

Взор входящего епископа упал инстинктом на него и задержался на почерневшем пятне от крови, которое осталось на мече.

Он остановился, сложив руки.

– Мшщуй! – воскликнул он, указывая на меч.

Валигура поднялся с кровати, вытирая глаза, из его груди вырывалось тяжёлое дыхание.

Дрожащий палец епископа постоянно был направлен на него.

– Мшщуй! Это кровь!

Старик безучастно посмотрел на свой меч.

– Кровь, – повторил он холодно, – немецкая.

Иво долго не мог вымолвить ни слова.

– Ты убил его! – простонал он дрожа.

За весь ответ Валигура только махнул рукой в сторону валов.

– Я выбросил прочь эту падаль, чтобы панского доме не оскверняла. Это был тот, от ран которого ношу шрамы.

И, обнажив грудь, показал красную полосу на ней.

Тревога и жалость рисовались на всегда ясном лице епископа.

– Мшщуй, – воскликнул он, – неисправимый грешник, окаменелый. И нужно было гостя пана твоего коснуться, того, который вчера у его стола хлеб с ним приломил.

Валигура не отвечал, держа голову опущенной, как виноватый, который готов на всякую кару, предвидел её и принимает.

Задетый епископ стонал.

– Что же с ним стало? Ранен? Убит? Где?

– Не знаю, – сказал Валигура, – я бросил его вон за огорождения.

Сончек, который стоял с тыла, начал что-то бормотать, так что епископ обратился к нему.

– Ночкой его сразу взяли немцы и прочь потихоньку увезли, рассказав только князю Конраду.

– Умершего или живого? – спросил Иво.

Сончек покивал головой.

– Кто его знает? У них душа крепко сидит, может, и живой, потому что двигался, когда его несли.

На это слово живой Мшщуй задвигался и невольно схватился за меч, точно хотел идти его добивать. Епископ страшным голосом крикнул ему:

– Брось этот отвратительный меч, потому что погибнешь и ты от него.

Едва сказав это пророчество, которое вызвало возмущение, епископ пожалел о нём, и замолчал, поднимая к небу руки.

– Miserere nobis! Miserere, Deus! – шепнул он потихоньку, и униженный, со стиснутым сердцем вышел из комнаты.

Мшщуй посмотрел за ним и, увидев Сончка, который стоял у порога, живо кивнул ему.

– Жив был? – шепнул он. – Это не может быть! Он пал.

Я бросил его… он убился. Должен был разбиться. Жив был?

Сончак крутил пальцами, не в силах ответить… Валигура упал на постлание… посмотрел на свои руки, как бы упрекая их в слабости, и тяжело вздохнул, потом на свой меч, который начал вытирать сеном, но застывшая кровь не сходила с него – оттолкнул его от себя, он аж упал, звеня, на пол.

В дверях показался осторожно заглядывающий Кумкодеш.

Валигура избегал его взгляда, боялся вопросов.

– Тебя епископ прислал? – забормотал он.

– Нет, я сам пришёл. Люди мне говорили, что ваша милость больны.

– Я здоров, – ответил Мшщуй мрачно, – здоров!

Кумкодеш заметил меч, лежащий на полу, и отступил.

Задумчивый, засмотревшийся на пол и застывшую лужу крови Валигура, бормотал что-то, затем, будто бы двигала им какая-то родившаяся мысль, он вскочил с кровати.

– Отец, – сказал он Кумкодешу, – я хотел бы немного подышать воздухом, а одному гулять грустно. Пройдёмся по городу вместе. Ну что?

Клирик, который немного заколебался, после короткого раздумья согласился.

Мшщуй, не обращая внимания на меч, как был, начал его в ножны всовывать, чтобы его припоясать, и бормотал:

– Больного, раненого человека не повезут далеко, если жив, должно быть, где-нибудь на постоялом дворе, когда из замка его убрали. А если издох, то где-нибудь будут хоронить.

Клирик не расслышал эти слова, но подозрительными глазами поглядел на Мшщуя, который надевал колпак.

Минуя княжеский дворец и главный вход в него, они медленно вышли вдвоём во двор и к большим воротам. Тут уже их снова встретил подкрепившийся Хебда, указывая пальцем на замок.

– Предатели приехали! – шепнул он. – Я их знаю…

– Тс, всё-таки родной брат пана в замке, – воскликнул Кумкодеш.

– Как я жил на свете, – начал, руками выделывая разные штуки, Хебда, – как жил на свете, случилось, что Судзиха на свет близнецов родила, которые перед рождением покусали друг друга.

– Молчал бы, – упрекнул его клирик.

– Они нашего пана вытянут куда-нибудь в поле, в леса, в пустыню, – сказал, не обращая на него внимания, Хебда, – и убьют! Я над ним мечи вижу и его нагого, покрытого ранами!

О, убереги его Бог!

– Дьявол тебе в глазах эти сновидения делает, – гневно сказал Кумкодеш, – нашего епископа ими тревожишь. Смотри, как бы он не разгневался на тебя!

Лицо Хебды скривилось, как от плача.

– Несчастный я, – простонал он, – молчать не могу, а за речь меня секут. Хотя бы я глаза закрыл, вижу, а что видел, должен говорить тем, которые слепы.

– Ты богохульствуешь! – спорил с ним клирик. – Как бы ты мог быть счастливей нашего святого отца и видеть больше него?

Нищий разгневался.

– Разве это счастье, видеть то, чего другие не видят, – крикнул он, – для того, чтобы упрекали. Это наказание Божье.

Он зарыдал, вытирая лицо, пока Мшщуй, которому надо было проведать о смерти своего немца, припомнив, что Хебда таскался по городу и всё знал, – обернулся к нему.

– Слушай, Хебда! А не видел ты раненого или убитого немца, которого вынесли из замка ночью или ранним утром?

Нищий кивнул головой. Мшщуй встал и приблизился к нищему, которому клирик слишком поздно начал давать знаки, чтобы молчал.

– Что же вы, Валигура, хотите немца спасти? – ответил Хебда, совсем не зная, как поступить.

Мшщуй, насмешливо скрежеща зубами, рассмеялся.

– Спасать, а! Спасать его хочу! Ты угадал! Ты, что ясно видишь! – сказал он. – Не знаешь о нём что?

Хебда поправлял на себе лохмотья.

– Что я должен знать о немцах? – сказал он. – Я за своей душой должен следить, и с этой достаточно беды имею…

Это тоже немалая работа… потому что её дьяволы поджидают, как кот птичку в клетке. А какое мне дело до немцев!

Кумкодеш, видно, заключая из этого вопроса, зачем старик вышел в город, не очень хотел его сопровождать и одного отпускать.

– Зачем нам по городу блуждать! – сказал он Мшщую. – Зайдём в дом епископа и тенистый сад, и там отдохнём.

Валигура покачал головой.

– Я пойду в город, – сказал он коротко, – а вы, как хотите!

Когда он это говорил, Хебда за ним прислушивался.

– Напрасно не шатайся, Мшщуй! – сказал он медленно. – Я чувствую, чего ты хочешь и ищешь; ты крови немецкой желаешь. Того, кому ты пустил кровь, нет уже. Гм? Гм?

Взяли его немцы, перевязали, обложили, и, положив между двух коней, на плащах повезли прочь на спокойное место. Уже его не догонишь… нет.

Хебда всмотрелся в синюю даль, его глаза непомерно отворились, точно хотели из глазниц выскочить; не двигая глагзами, не отворачивая взгляда, он начал говорить:

– Не бойся, встретитесь ещё! Встретитесь!

Потом прикрыл глаза и протёр. Кумкодеш, который к нему во время этого остолбенения присматривался, сделал над ним крест.

– Дьявол его опутал! – пробурчал он. – Пойдём.

Однако Мшщуй, на которого речь нищего произвела впечатление, не имел уже охоты идти в город.

– В епископский сад! – сказал он тихо.

Хебда сопровождал их ещё до ворот, оказавшись там, он посмотрел с жалостью на уходящих и упал на землю отдыхать.

Этого дня вечером нетерпеливый князь Конрад начал собираться обратно. Его напрасно просили, чтобы остался ещё на день, спешил домой, а вырывался перед ночью под предлогом жары. Лешек, следящий за старыми обычаями, не выпустил брата без подарков. Приказали из сокровищницы нагрузить повозку серебряными предметами, мехом и сукном, всем, что в те времена наиболее дорогим было. Византийские шёлковые и хлопчатые товары, дорогие статуэтки из слоновой кости, перья; приходящая из Венеции африканская вышивка, зеркала; ткани из Ненивеи и Багдада; сукна и пурпур из Фризии, всё там было.

Конрад жадными глазами поглядел на эти дары, обнял брата, но видно больше в нём было зависти к этим богатствам, частицу которых ему давали, чем радость от них. Он думал о том, сколько содержала краковская сокровищница!

Выезжающего ночью брата Лешек проводил только до городских ворот! Там подчашии подали позолоченные серебряные кубки и жбаны, чтобы на счастливую дорогу высушили последние.

Лешек упал в оъятия брата.

– Милый Конрад, – сказал он, – будь мне всегда братом, как был им до сих пор, давай держаться друг за друга и оба будем сильными. Ты и я, мы имеем детей, пусть и они живут в согласии и единстве, а друг другу будем братьями, нашу любовь благословит Бог.

На эту речь Конрад ответил весело, поспешными и беспорядочными словами, ручаясь брату в своей верности и привязанности. Они расстались после повторных объятий и Лешек медленно вернулся на Вавель, с чувством грусти, с которым справиться не мог. Когда он вошёл к жене, он застал её также погружённую в мысли и хмурую.

– Я очень уверен в Конраде, хотя никогда не сомневался в нём, – сказал Лешек жене, которая молча с ним поздоровалась. – Он прибыл в хорошем настроении. Люди на него клевещут, делая жестоким и жадным до власти. И он, как и я, жаждет спокойствия, и не имеет его, поэтому должен беспокоиться и стараться. Бог даст, Гонсава всем нам позволит вздохнуть.

Княгиня не знала ещё ничего о назначенном съезде.

– Пане мой, – спросила она. – Что это такое – Гонсава?

– На Св. Марцина мы должны там все собраться у границы, мы и епископы, чтобы о великом мире решить…

Княгиня побледнела и задрожала.

– Поедешь туда! – прервала она с тревогой. – Как? Один?

Со двором только? Без войска? К ним, что тебя поджидают!

Лешек улыбнулся, целуя её в лоб.

– Добрая ты моя женщина, – отозвался он с чувством мужского ума и силы, – вы боитесь всего и даже тени. Что же со мной там может случиться? Больше, чем самое многочисленное войско, защитят меня целый отряд духовных, брат мой, Генрих Вроцлавский, наконец мой собственный авторитет, на который бы никто покуситься не мог.

Княгиня слушала, плача, не давая убедить себя, пока Лешек не стал почти гневным, хотя суровым с женой никогда быть не мог.

– Женские страхи, которые и у мужского сердца отнимают силу! – воскликнул он. – Чего там можно бояться, где со мной будут вместе отец наш гнезненский и отец Иво.

– Прости мне, – тихо сказала княгиня, – грех, может, подозревать, но те, кого ты к приятелям причисляешь, меня тревожат. Я Конраду не доверяю.

Князь возмутился и заломил руки.

– Ему! Брату родному, которого я так люблю, который ко мне привязан!!

Княгиня молчала.

В молчании прошло какое-то время. Гжмислава села на свою лавку, опираясь на белые ладони.

– Если бы ты меня послушал, – сказала она несмело, – но ты бабского совета не примешь.

– А что бы ты посоветовала? – спросил Лешек с любопытством.

Княгиня немного потянула с ответом, уставила взор в мужа.

– Если бы захотел меня послушать, – прибавила она, – ты дал бы набожному и благочестивому Иво всякую власть от себя и сказался бы больным, и не ехал ни в Гонсаву, никуда к границам. Я боюсь Святополка! Боюсь всех! Одонича! И Конрада даже!

Лешек снова нахмурился.

– Говори что хочешь на других, – пробурчал он, – только на Конрада ничего. Мы вместе воспитывались, у одной матери на руках. А, кому бы поверить?

– Никому! – шепнула Гжемислава. – Мудрый, верь мне, не доверяет никому.

– Ты русинка! – отетил Лешек веселей. – А русины недоверчивы.

– Твоя мать тоже была ею, – сказала немного обиженная княгиня, – всё-таки доверяла до избытка. Ты от неё получил эту покорность… мой добрый пане.

И она наклонилась перед ним, умоляя его.

– Не ходи в Гонсаву. Пусть епископы о мире решают, пусть князья приедут сюда, к тебе, старшему над ними, присягнуть. Ты, милый мой, не ходи в Гонсаву.

Князь подвигал плечами, однако эта настойчивость укоренилась в нём, и, услышав повторное: не ходи в Гонсаву, назавтра он начал колебаться. Но имеено среди этой неопределённости подошёл с утра Воевода Марек. Тот как бы угадал пана, начал с поздравления его за благословенную мысль этого съезда, который должен был спасти от крови.

– Милостивый пане, – сказал он, – вас вдохновил Господь Бог, раз устроили этот всеобщий сбор, потому что тот должен всё закончить.

– Не правда ли? – ответил обрадованный Лешек, который нуждался в таком подтверждении и поощрении. – Найдутся такие, кто мне скажет, – прибавил он, – чтобы я не ехал из боязни Святополка и Одонича, найдуться и такие, что и на других подозрения бросят… но я…

– А! – отозвался с чрезвычайной живостью, подходя к Лешеку, Марек. – Не слушайте, милостивый пане! Не слушайте! Мы будем с вами, будет духовенство, будет князь Генрих, что вам там угрожать может?

– Я также совсем ничего не боюсь, – спокойно сказал Лешек.

Воевода говорил ещё очень красноречиво в поддержку съезда, потом, оставшись дольше, сказал с сочувствием:

– Это очень еприятно, что произошло с племянником того крестоносца, но вы, милостивый пане, ничуть в этом не виноваты.

Лешек, который ничего не знал, подошёл к Воеводе.

– Что с ним стряслось?

Марек заколебался, не желая быть обвинителем брата епископа, но ему было на руку лишать панской милости Одроважей. Поэтому, делая огорчённый вид, он добавил:

– По-видимому, между ними была какая-то старая история, между братом епископа и тем племянником крестоносца.

Старик по сей день имеет страшную силу, и ежели не убил немца на месте, немного ему жизни оставил.

Лешек испугался.

– Значит, этому и поспешный отъезд Конрада надобно приписать! И его мрачную настроение при расставании.

– Мшщуй безумен в своей ненависти к немцам, – прибавил Воевода. – На дворе его держать опасно, хоть человек достойный.

Князь отворил дверь, призывая старшего маршалка двора, который поспешно прибежал.

– Что за дело и встречу имел Мшщуй Одроваж с немцем? – спросил он.

Старец, принадлежащий к приятелям князя и его семьи, колебался говорить при Мареке. Потирал руки, опечаленный.

– Ваша милость знаете, что у него немцы дочек похитили и увезли, – сказал он. – Будто бы одного из них он узнал в молодом Ландсберге, не удивительно, что на него накинулся.

– Он убил его? – спросил Лешек.

Старик гладил бороду, раздумывая над ответом.

– Жил, когда его из замка вынесли, – сказал он, – а что потом стало, не знаю.

– В панском замке достать меч, – отозвался Воевода сурово, – всегда преступление.

Князь стоял задумчивый.

– Марк, – сказал он через минуту мягко, – а если бы у меня кто-нибудь похитил детей, думаешь, я ему даже на пороге костёла простил бы?

Воевода не смел противоречить, повёл глазами вокруг, слегка пожал плечами.

– Милостивый пане, я не обвиняю его, но держать под боком таких сердитых людей – опасно!

VI

Была осень. Приближался тот день, на который возлагали великие надежды. Все готовились идти на границы к Поморью, в Гонсаву, где был назначен съезд.

Святополк и другие поняли выбор места как угрозу. Лешек шёл с частью своего войска, а другая, как говорили, должна была быть в готовности, и если бы поморский князь не покорился по доброй воле, легко бы ему было и Накло отобрать, и преследовать дальше.

Ничто, однако, не предвещало, чтобы великий съезд князей и духовных лиц разошёлся безрезультатно.

Лешек имел с собой и за собой не один собственный авторитет, не только всё духовенство, но Генриха Силезского, Конрада и Тонконогого. В Кракове собирались весело, хотя весьма встревоженная княгиня плакала, заклинала и просила мужа не ехать.

Тревожимый этими страхами, Лешек должен был вызвать епископа Иво, дабы слабой женщине влил мужество. Гжимислава поддалась поучениям духовного, змолчала, не говорила больше ничего, но из её глаз текли слёзы, а немые уста молчанием ещё умоляли – останься.

Лешек попеременно одного дня был готов её послушать, то, стыдясь малодушия, спешил с отъездом из своей столицы.

Вперёд уже выехали таборы епископа и князя, дабы в маленькой деревеньке приготовиться к приёму множества панов. Ставили сараи, строили бани, без коих в то время никто не обходился, а князья, воспитанные матерью-русинкой, были к ним привычные. Из княжеских и духовных имений свозили сено, складывали стога, ссыпали злаковые, муку и крупы для многочисленной челяди, сгоняли свиней, приготовленных для бойни.

Каждый из пастырей вёл с собой, кроме духовного двора, своё рыцарство, урядников, челядь, вёз палатки. На месте ничего найтись не могло, поэтому всё нужно было тащить за собой.

Епископ Иво должен был ехать вместе с князем, которого сопровождал прекрасный и многочисленный двор. Несмотря на старания Марка Воеводы, Мшщуй остался при нём, и был также назначен ехать с паном.

За несколько дней перед отъездом князя княгиня его так же, как других, позвола к себе, одарила и упросила, чтобы день и ночь бдили за паном. Это женское опасения серьёзные люди понимали и разделяли его, хотя никто не имел ни малейшей тревоги, ии подозрения. При такой силе, в такой громаде что же могло случиться с Лешеком?

Другим таким испуганным был несчастный Хебда, который заступал епископу дорогу, бросался перед ним на колени, и после безумного видения говорил, что видел князя во сне и наяву нагого, покрытого ранами.

Но кто мог обратить внимания на слова безумного? Бранили его и прогоняли, а Хебда не переставал твердить своё пророчество.

Опасались, как бы он не забежал дорогу Лешеку, не испугал больше княгини, потому что неустанно, кого встречал, предостерегал об опасности; поэтому была речь о том, чтобы запереть его в госпитале Св. Духа на некоторое время, пока бы не двинулись из Кракова.

Испытывающий к нему великое сострадание епископ, который, хоть оснащал костёлы и монастыри, но около дома часто ходил один пешком, за несколько дней перед назначенным отъездом, как обычно, встретил Хебду на своей дороге в костёл Св. Троицы.

Там он любил молиться, считая это дело за самое милое.

– Отец мой святой, милостивый отец, – воскликнул нищий, преследуя его, – не отпускайте пана отсюда, потому что я вижу кровь… кровь и мечи…

Иво остановился.

– Упрямый человече, – сказал он сурово, – разве не знаешь, что без воли Господа волос с головы человек упасть не может? Твоему безумию сочувствую, а пророчествам не верю, но других будешь тревожить… хочешь, чтобы я был вынужден приказать тебя запереть?

Была это самая страшная угроза, какую мог учинить Хебде благочестивый епископ. Не боялся он ни голода, ни холода, но одно напоминание о неволе приводила его в ярость. Он стоял и дрожал.

– Милосердный отче, – крикнул он, поднимая вверх руки, – вы не сделаете этого, потому что вам жаль бедного кающегося. Бросить меня окованного в темноту – это смерть!

– Значит, молчи! – сказал епископ. – Я приказываю!

И крест над ним сделал.

Нищий, словно чудом поражённый, закрыл уста, но кровавые глаза поднял к небу и умолял, чтобы их развязали. Он шёл за епископом и стонал.

– Не развяжу тебе уст, нет, – говорил Иво, – иди, молись за грехи, а у людей необходимого мужества не отнимай.

Проводив епископа в костёл, Хебда не смел войти в него за ним. Лёг крестом у порога…

С этого дня голоса из его уст не слышали, бегал только испуганный, показывая что-то руками, ударяя себя в грудь и шею, то на замок, то к северу пальцы вытягивая.

Пришёл наконец день назначенного отъезда. С утра ещё княгиня, прибежав к мужу, напрасно пробовала его остановить, потом сама сопровождать его настаивала, а когда и на это Лешек согласиться не мог, безутешная в плаче, в тревоге, окружённая своими женщинами, она продержалась вплоть до отъезда. Когда вошёл князь с ней попрощаться, она бросилась перед ним на землю и слуги должны были её поднимать, потому что встать сил не имела.

– Моя милая и дражайшая, – сказал он, обнимая заплаканную и ослабевшую, – а если бы даже в действительности, от чего упаси Боже, пришлось мне погибнуть! Без воли Всевышнего этого произойти не может, нужно ей сдаться. Если моя кровь должна пролиться, дабы принести отвращение к человекоубийству и на века от него воздержать…

Не дала ему княгиня говорить дальше. Лешек, хоть временно загрустивший от этой жалости, был в хорошем настроении, путешествие улыбалось ему – золотой мир был его плодом.

Епископ Иво подошёл утешить княгиню и заверить, что над паном все будут бдить, благословил и помолился; несмотря на это, когда собрались расходиться, потерявшую сознание княгиню слуги вынесли на кровать.

Лешек уже в кольчуге, со шлемом на голове, взял ещё маленького Болька на руки и прижал его к груди, взял Саломею, которая завидуя брату, тянула за одежду, и поцеловал обоих.

Тоскливо ему было расставаться со своим спокойным двором, женой и детьми, но тревоги не имел никакой.

По дороге был Вроцлав, откуда князь должен был забрать с собой уже готового Генриха и епископа Вроцлавского, хотя тот, однажды уже поспорив с Иво Одроважем о первенстве иерархии, где Иво уступил, не очень стремился на съезд.

Во Вроцлаве ожидали Лешека с многочисленным двором…

Бородатый выехал ему навстречу с добрым сердцем и в достаточно хорошем настроении. Не изменило его даже то, что заметил в свите Мшщуя, против которого, хоть его невиновность была явной, всегда зуб имели за ненависть к немцам. Он больше мог иметь предубеждения к тем, что так жестоко его мучили, хотя его невиновности имели свидетельство. Держался также в стороне, ни к кому не приближаясь, хотя Перегрин по княжескому приказу приветствовал его и рад был вступить в разговор.

В течение всего дня, который должны были провести во Вроцлаве, прежде чем князь Генрих отправит вперёд свой обоз, а Лешек отдохнёт, Мшщуй в замке не остался. В городе он держался с постоялым двором, предназначенным для части двора.

Из краковских старшин Лешека сопровождал Марек Воевода, который в своей свите, хоть не явно, имел сына Яшка, поскольку тот упёрся и поклялся, что хотя бы один, направится к Гонсаве.

Воевода с сыном поселился у Суленты, принявшего своего опекуна с великой помпой. Он сам, жена, челядь убраны были празднично, дом выстелен коврами, стол был накрыт в течение всего дня.

Воевода, вынужденный быть около князя, мало этим пользовался, но Яшко, позвав разных приятелей из лагеря, не забыв о Никоше, приказав и других позвать, охотно использовал дары Суленты. Всего было вдоволь, много веселья.

Трусия отлично балагурил и без воспоминаний о приключениях Мшщуя не обошлось. Его здесь все считали волшебником, удивляясь, что набожный пан мог терпеть его при себе.

Выпив, приятели Яшка и он сам пошли бы в пляс, также желая вытянуть старого Суленту, если бы кто-нибудь играл, но музыки не было. Поэтому очень громко выкрикивали, пользуясь тем, что дом купца был расположен далеко от замка.

– Дай Боже, – отозвался наполовину пьяный Никош, – чтобы вы так же весело возвращались, как едете. Мне также приказали ехать с лошадьми в Гонсаву, мне так не хочется, что я бы от этого откупился.

– Я знаю почему, – рассмеялся Яшко, – тебе твою вдовушку жаль. Ты бы предпочёл при ней и с тёплым пивком сидеть спокойно.

Лешек устыдился и немного разгневался, не хотел, чтобы громко говорили о вдове.

– У пустых всё пусто, – отозвался он горячо, – а вы должны знать, что вдова почти так же, как монашка стала…

Когда Яшко ещё смеялся, Никош с великой серьёзностью начал рассказывать, что маленький орден (Миноритов), который привели в Кросну, принимал благочестивых особ, живущих в миру, в свой круг, и позволял им остаться дома, лишь бы сохраняли некоторые молитвы, посты и умерщвления.

Трусия хотел пошутить, что он запишется в этот орден, лишь бы ему каждую пятницу давали жирную рыбу, но набожный Никош ударил его так, огорчённый этим своеволием языка, что шут, плача, упал на пол. На самом деле слёзы были выдуманные, но не решался уже шутить ни над вдовой, ни над орденом.

Только менее набожный, чем вроцлавцы, и более дерзкий, Яшко добавил, что вдова, наверное, по той причине, умерщвляя себя в пятницу и среду, Никоша не принимала, потому что был – жирный.

Смеялись и шалили без меры. Никош был постоянно грустный.

– Мне тоже путешествие не по вкусу, – говорил он, – всё это как-то складывается на плохое предзнаменование.

Перегрину из Виссенбурга, что при князе, баба пророчила, что с дороги не вернётся.

И старик рассказал.

– И это правда, – пробормотал шут серьёзно, – потому что этому учит опыт, что, кто едет смеясь, плача возвращается.

– Это только для шутов правда! – воскликнул Яшко. – А не для нас, что над всем смеёмся и никогда не плачем.

В Гонсаве будет весело! Хей! Хей! Из Кракова туда много потянулось торговцев и шинкарей с бочками, которых я знаю, и музыкантов, и фокусников, и красивых девушек, которым было бы нечего делать без нас в городе.

Трусия насторожил уши.

– Милостивый пане, если там есть шинкари и девушки, и мясо найдётся, и я бы туда направился.

– Иди, если успеешь, и тебе там что-нибудь обломится, когда панам надоест.

– Получить кулаком в бок или мечом по голове, – проговорил Трусия, – я бы совсем не рад был, а там с этим будет легче, чем с динарами. И думаю, если Перегрину там придётся погибнуть, а он большой пан, что же говорить обо мне!

– Ты должен знать, – воскликнул Яшко, – что, где бьют, там лучше быть в шкуре маленького человека.

Трусия начал петь и так кончился разговор, потому что языки уже ходили, словно на них надели деревянные башмаки.

Ночью приехал из замка Воевода и всё сыновнее собрание вместе с Трусией прогнал.

Следующим утром с большим лагерем потянулись дальше, сначала выслушав мессу, на которой князь Генрих набожностью своей превосходил всех. Епископ Вроцлавский ехать не хотел, сказывался больным. Архидиакон благословил на дорогу и весь этот народ двинулся, собираясь ещё встретиться и соединиться с князем Конрадом, который хотел сопровождать брата.

Так во время путешествия росло окружение Лешека и его сила.

Конрад, разложившись в поле лагерем, ждал брата, и выехал на милю ему навстречу со своим двором, капелланами, урядниками двора и значительной свитой, потому что ему было важно, чтобы в глазах людей показался не менее солидным, чем Лешек.

Не всегда там хватало на прекрасное выступление, но хоть должна была быть видимость, чтобы угодить гордости Конрада. Когда здоровались на тракте, Мшщуй поглядел только, не привёл ли с собой снова крестоносцев; не заметил их тут, однако, был ли этому рад, или гневался, никто по нему не узнал. С некоторого времени, когда он должен был находиться по приказу епископа на дворе, с его лица ничего прочесть было нельзя. Однако оно было пасмурным, безучастным и застывшым. Он вздрагивал, когда немец был рядом, или когда их язык слышал, который его раздражал.

Здесь он должен был постоянно отворачивать глаза, потому что его поражала одна тогдашняя немецкая мода, которую приняла и большая часть местных жителей.

Одежду, нередко шитую быстро, привозили из Фризии, из Германии, а также венецианские одежды, которые носили в Германии, приходили в Польшу. Поэтому значительная часть рыцарства, также и в оружии, купленном за границей, выглядела, словно сами оттуда пришли.

На дворе Генриха и Конрада бродяг из Саксонии, швабов, франков и тюрингов было очень много, а когда на ночь пришлось останавливаться в шатрах, и люди выпили, вокруг разлетались немецкие любовные песни.

Слуг-чужеземцев также за обозом тащилось великое множество. Как предрекал Яшко, много торговцев рассчитывало на значительное собрание, которое может продлиться долго.

Везли, поэтому, на повозках разные товары, хоть не без страха, как бы их челядь ночью не растащила. Непослушная служба панов много позволяла себе безнаказанно. Купцы помудрее придумывали способы, платя за опеку обозным или старшинам, которые заступались за них, как за своих.

И взаправду эта дорога была достаточно весёлой и разнообразной, потому что каждый день встречали что-то новое.

Там костёл и монастырь на дороге, где духовенство, выходя навстречу, приветствовало и совершало богослужение. Из монастырских подвалов выкатывали бочки не только для панов, но и для службы.

В местечках селились в домах и демонстрировали роскошь. Впрочем, в деревнях они должны были вести себя по-разному, согласно тому, какому закону подчинялись. Некоторые поселения упирались ничего не давать, только за деньги, потому что были исключены из-под польского обычая, когда их приписывали монастырям и князьям. Зато другие должны были обеспечить овсом и сеном, потому что были собственностью землевладельцев. Встречались и колонии, и немецкие поселенцы, которых уважали особенно, потому что те имели за собой свои тевтонские привилегии.

Бывало, что в пустой околице вовсе не находили где подкрепиться и укрыться, разбивали лагеря в поле, на опушке леса, у реки или озера, которых дальше попадалось всё больше, и ночь проходила под шатрами и возами.

В княжеских лесах можно было охотиться везде, а хоть бы и ксендза были леса, не очень мимоходом обращали внимания. Иногда охотники гонялись за зверем, на что уходило полдня, и до назначенного ночлега дотянуть было трудно.

Лешеку и Конраду очень нравилась охота, а у князя Генриха, старого охотника, как они, при них также появлялось желание. Играли, поэтому, роги, и собаки, толпы которых шли за войском и двором, весёлым лаем радовали сердца.

Когда однажды началась эта погоня за зверем, границ и законов этой земли никто не помнил, и никто бы не смел противостоять князьям. Осень также как раз точно для неё была создана, лучшая пора, и почти каждый вечер жарились на костре окорока и лопатки серны и оленя, а лосину в котлах варили для обычных людей. Рыбы по дороге было вдоволь, и тех, что её любили ловить. В конце концов эта благословенная каша, первая и самая обычная еда, с какой-нибудь начинкой, утоляла голод.

То, что стога сена с дороги исчезали, а их владельцы только штыри, при которых были постелены, находили, – не новость это была, потому что там, где проходила толпа лошадей, ни один стог не оставался.

Их также ставили подальше от трактов и людских глаз.

И хотя на вредителей, что срывали бортьи, и на тех, что бобровые горы портили, были суровые законы, княжеские люди не очень на это смотрели, в такой толпе найти виновника было невозможно.

Панским дворам в такое время служила самая полная свобода, также всегда княжеские люди предпочитали быть в дороге и в походе, чем сидеть дома; и хорошее настроение сопровождало их с утра до ночи.

Только Мшщуй держался в стороне или при брате епископе, или при князе. С тем, однако, он реже встречался, потому что паны почти всегда ехали вместе.

Князь Генрих распоряжался богослужением и напоминал о нём, хотя и Лешек его не оттягивал. Менее всего показывал к нему побуждение Конрад, хотя и духовных при нём хватало. Те же несли почти светскую службу.

Весь этот табор уже приближался к цели путешествия, когда одного дня перед вечером увидели довольно значительный кортеж, который, казалось, ожидал приближающихся князей.

На челе его стоял муж на коне, с тонкими ножками, в котором узнали старшего князя Владислава. За ним весь двор его в достаточно рассеянной и беспорядочной кучке, на которой были видны следы войны и скитаний; она живо была занята каким-то рассуждением, потому что все крутили руками и шум с выкриками доходил издалека.

Лешек, как со всеми был добрым и любезным, так и к Тонконогому, который однажды не хотел дать занять ему столицу без позволения, а потом её добровольно уступил, показывал очень большую нежность. Как только его узнали, он сам поспешил навстречу.

Узнав его, князь Владислав спешно подъехал, и они встретились, подавая друг другу руку.

Лешек, платя за своё доброе сердце, приветствовал почти со слезами, Тонконогий, которому не повезло и на опеку краковского князя имел всю надежду на восстановление своей постоянно растаскиваемой собственности, низко кланялся перед младшим родственником, и первое слово, которое сказал, было:

– Здравствуйте, добрый мой опекун… Без вас из последнего меня бы двоюродный брат выгнал. Видите, я почти скиталец. Он и его шурин насели на меня…

Он указал рукой на свой небольшой двор.

– Людей при мне мало осталось! Землевладельцы пошли за счастьем, к Одоничу! Помоги, раз ты милосердный!

– Будь спокоен, – отпарировал он, – мы за тем едем в Гонсаву, чтобы ваш спор с Одоничем и мой со Святополком закончить согласием. Бог милостив, сделаем его!

Тонконогий улыбнулся, а так как подъезжали другие князья, он сначала приблизился, приветствуя поклоном князя Генриха, который склонил ему голову, потом Конрада. Тот едва дал знак, что его узнал, посмотрел на маленькую и жалкую свиту, на бледное и уставшее лицо Владислава, и молчал.

Лешек, который ехал рядом с Генрихом, дал при себе место Тонконогому. Его свита, заехав с тыла, соединилась с силезцами, краковянами и мазурами.

– Было время, – начал Тонконогий, – чтобы вы наводили порядок, вы и духовные, потому что сперва меня бы выгнали прочь, а потом… пошли бы на вас…

– Э! – вставил издали Конрад. – Не гневайся на то, что я скажу: ты сам во многом виноват. Одоничу нужно было сразу отдать его часть, лишь бы сидел на ней спокойно.

– Вы ошибаетесь в этом, – ответил медленно и безучастно Тонконогий, – ему всегда не хватает. Кровь в нём отцовская, однако же тот встал против нашего родного и с ним хотел войну вести! Мог бы подождать, потому что я не долговечный, а сын – ксендз, забрал бы и так всё.

Князь Генрих покачал головой.

– Это удивительно, Владислав, – сказал он, – сына вы облачили в духовную одежду, а сами против себя князей поставили. С этого все несчастья ваши, верьте мне. С костёлом борьба тяжела!

– Я не борюсь с ним, – сказал Владислав, – но он со мной, всё мне перечёркивают, ни в чём помогать не хотят, я должен защищаться, потому что иначе пропал бы.

– Не знаю, кто из вас виновен, – докончил князь Генрих, – а то верно, что духовенство негодует на тебя. Ты бы с Одоничем справился, если бы не оно.

Князь Владислав поправил шлем, и не могли продолжать о том дальше разговор, потому что дали знать, что приближался архиепископ Гнезненский.

Все засуетились от этой новости, приготовились к приёму его как начальника костёла и, естественно, в то время самого могущественного владыку.

Ни один князь по одиночки не имел той силы, что он. Все они вместе не могли с ним справиться. Обойдя то, что в руках он держал молнии анафемы, был он главой епископов, был наивысшим пастырем во всех землях духовенства. По правде сказать, новые ордена, такие, как устава Доминика и Франциска, старались о том, чтобы независеть от епископа и свою главу иметь в Риме, однако пастыри имели косвенное влияние и ни один орден не мог предавать общего дела костёла.

Архиепископ Гнезненский в то мгновение, когда всем этим землям не доставало единого короля, был их существенным и единственным начальником, единственной духовной властью, их сплочающей. Князья должны были показывать покорность перед нею, хоть, как Тонконогий и Конрад чувствовали, что она ограничивала их силу и ущемляла своеволие.

Когда показалась великолепная свита и карета, покрытая пурпуром, с таким же балдахином над ним, на котором светился позолоченный крестик, а перед ней тяжёлое серебряное распятие на коне, далее двор и рыцарство архиепископа, и значительный отряд духовных лиц, князья слезли с коней, поснимали шлемы и остановились все, поджидая старца.

Опираясь на трость с рукоятью из слоновом кости, ехал седой, важный Винцент из дома Наленчей, покрытый плащём из фиолетового шёлка, подшитым соболями, в шапке, которая имела княжеский вид. Два клирика шли пешком по бокам кареты, которую тянули кони, покрытые суконными попонами.

Увидев князей, повернулся к ним старец и руками, сложенными для благословения, на одной из которых был виден перстень епископа, начал издалека осенять их крестом, мягко улыбаясь. Пурпурная карета остановилась, остановились всадники, Лешек первый пришёл поцеловать епископу руку. За ним проталкивался Генрих, хотя к подчинённым гнезенской столицы не принадлежал, дальше шли Тонконогий и Конрад.

На лице архиепископа можно было разобрать, какие отношения его с ними связывали. По-отцовски он приветствовал Лешека, с уважением – Генриха, холодно и почти сурово – Тонконогого, с которым были в постоянных спорах, равнодушно – с Конрадом.

С епископом Иво они обнялись как братья и как равные, хотя Иво хотел в нём уважать старшинство его костёла. Между Краковом и Гнезном, хотя никакой борьбы не было, обе столицы из-за своего значения и влияния были завистливы.

Росло могущество Кракова, Гнезно не хотел ей уступить метрополичьего величия.

Около своего главы оказались там все пастыри, Павел Грималита, Познаньский, самый младший возрастом, Ян Гоздава, Плоцкий, Михал, Куявский; все поляки и дети тех земель, души которых имели в опеке.

Место, где должны были отдыхать, прежде чем добрались бы до Гонсавы, было недалеко, – поэтому при едущем свободно архиепископе, сев на коней, ехали князья, приумножая его свиту и давая ему предводительствовать.

Действительно, даже для не знающих, какую он занимал должность, этот старец казался тут паном и владыкой, с князьями обходился как со своими детьми, все склоняли перед ним голову, была это единственная сила, которой никто не мог сопротивляться, никто не мог решиться её не признать.

Перед большим шатром Лешека, который уже разбитый ждал у леса, архиепископ Винцент слез с лошади, его вели два младших епископа, Иво, потом князья. Поскольку пора была холодная, в шатре был сложен костёр под дымником, земля застелена мехами, а столы заставлены едой. Дали места первым духовным лицам, рядом с ними сели князья, далее их урядники, а челядь прислуживала. В других шалашах свободно подкреплялось рыцарство, а гмин – у простых костров. Этот дорожный лагерь выглядел богато и живописно, он был оттенён старыми соснами, зелёные ветки которых представляли высокий свод над их головами.

Присутствие старого митрополита не допускало слишком свободного и весёлого разговора, у всех также в голове были важные дела.

Архиепископ первый спросил Лешека, прибудет ли младший Владислав, Однонич, в Гонсаву, и что слышно о Святополке.

– Говорят, – произнёс краковский князь, – что Одонич появится вместе с нами, тот же, наверное, даст отчёт о своём шурине, о котором мы ничего определённого не знаем.

– Думаю, – прервал князь Конрад, – что и Святополк, взвесив лучше собственную выгоду, на съезд явится.

Марек Воевода, который также там находился, сказал:

– Несомненно прибудет, хотя говорят, что сердится, будучи в страхе, как бы у него Накла не отобрали. Близость места пробуждает в нём подозрение, что сначала князья крепость попытаются захватить.

– Если опоздает с послушанием и надлежащим смирением, – сказал архиепископ, – ничего бы удивительного не было, если бы князь сам себе правосудие чинил. Он должен поспешить тем паче.

Князь Конрад огляделся вокруг и закусил губы, Тонконогий повёл рукой, покачал головой и пробормотал:

– О, со Святополком нелегко будет! Он в этом всём виноват. Чувствует себя виноватым и поэтому предстать перед судом ему не резон.

– Суд?? – спросил Конрад многозачительно.

– Это можно назвать судом, – сказал архиепископ, – поскольку Свтополк – подчинённый Лешека и он много провинился, а мы имеем власть судить его и осуществить наказание.

Все молчали. Тонконогий ломал хлеб, задумавшись.

– Всё-таки, – сказал он, – нужно с ним мягко обходиться, чтобы дикого зверя не дразнить. Он вспыльчивый и гнев его ослепляет.

– Мы также не думаем использовать, – вставил Лешек, – ни угроз, ни страха, пока есть надежда помириться.

– Посмотрим, что от него Одонич прнесёт, – сказал Тонконогий, – и появится ли.

Один из рыцарей, стоящих подальше в шатре, сказал вполголоса:

– Прибывший только что из Гонсавы коморник рассказывает, что люди и повозки Одонича уже туда прибыли, и он, стало быть, несомненно будет.

Тот обратил взгляд на говорившго, потом все поглядели друг на друга.

– Добрая весть, доброе предсказание! – сказал архиепископ.

Когда под большим шатром ещё отдыхали старшины, в самом лагере, особенно немного подальше от него, весело забавлялась дружина панов, знакомясь друг с другом, вспоминая, сходясь в группы, окружая котелки, горшки и бочки, при которых стояли дозорные, раздавая кувшины пива и жбаны мёда.

Марек Воевода с другими панами вышел вскоре из княжеского шатра, и, как бы кого искал, пошёл рассматривать стан краковян, который был назначен немного подальше, при архиепископском. Вошедши туда, по очень громкому голосу и широкому смеху легко попал на сына. Он знал его хорошо по тому, что к нему всегда стремилось весёлое общество. Действительно, и здесь Яшка себе в дороге подобрал по своему желанию мазуров, силезцев и немцев, с которыми пировал очень весело.

Отец кивнул ему издалека, но Яшко не скоро его заметил и тот вынужден был кричать, чтобы призвать к себе. Якса встал с войлоков, на которых было удобно полусидеть, полулежать, и подошёл к отцу, который отвёл его в сторону.

– Оставил бы ты в покое это пиршество, – отозвался старик, морщась. – Не время для этого. В Гонсаве уже люди Одоничей, как слышал, нужно бы тебе туда поспешить и предостеречь Владислава, чтобы с гордостью не выступал.

Пусть будет покорным на время, чтобы не вызывал гнева и не пробудился слишком скоро. На Святополка все и духовные лица жалуются. Мало нужно, чтобы не указали на Накло и всего не испортили. Одоничу нужно сказать, чтобы кланялся, а Святополку обещал. Для опоздания лёгкая отговорка, дочка больна либо сын.

Он кивнул слушающему Яшку, по лицу которого было видно, что не очень хотел покинуть свою группу.

Не имел времени отказывать. Воевода, заметив, что подходит старый охмистр, добавил живо:

– Сейчас же езжай с людьми вперёд, дабы обеспечить мне пристанище. Старые кости в нём нуждаются. Езжай, езжай!

При чужом отказываться он уже не мог, нахмурился только, почесал за ухом и крикнул слуге:

– Седлать мне коня!

Другие, услышав это, думали, что всем дан приказ выступать, побежали к лошадям.

– Лежите, счастливые! – воскликнул Яшко. – Имеете время ещё зубы прополоскать, только меня отец вперёд выслал.

Случилось так, что и Мшщую нужно было также ехать вперёд, для панского дела. Марек, увидев, что и он велел подавать коня, кисло нахмурился.

– Что вы так спешите? – спросил он. – Мы, старые, имеем право отдыхать. У вас есть что поведать моему посланцу, а сами насладитесь вовремя.

– Всё едино! – пробормотал Валигура. – Ведь в Гонсаве будет время належаться.

Воевода посмотрел на него подозрительным вазглядом.

Яшко так медленно шёл от товарищей к коню, что дал даже Мшщую опередить себя. Марек приблизился к сидящему на коне и указал ему на уже выезжающего Мшщуя.

– Имей же разум, – сказал он, – не ищи явно разговор с Одоничем, потому что этот старик имеет два глаза, которые видят и ночью, а это враг наш… Не случайно он так спешит…

Яшко наклонился к отцу.

– Избавимся и от этого! – сказал он весело. – Одним разом!

Он поднял вверх руку, чмокнул коню, попрощался с товарищами и стрелой пустился в сторону Гонсавы. Только спустя час из лагеря начали выдвигаться паны, после совершённых молитв, которыми архиепископ хотел предварить отъезд.

VII

Гонсава, в то время небольшое поселение, исчезла среди лагерей, сараев, конюшен, шалашей и шатров, которые вокруг неё разложились. За несколько дней перед днём св. Марцина там уже было шумно, как на рынке, и тот, кто собирался воспользоваться великим собранием стольких дворов, заранее поместился в разных углах.

Над сколоченными на скорую руку шалашами уже кое-где виднелись зелёные вьехи шинок, в другом месте разнообразные знаки. В нескольких кузницах наполовину в земле работали меха, в других варились котелки с едой, около которых крутились старые бабы. Немцы разложили свои ларьки, развесили разноцветные тряпки, готовые кафтаны, даже части доспехов и убирающиеся ножи, какие использовали.

Сапожник из Саксонии выставил те ботинки с носами, которые были признаком изысканности и зажиточности…

Итальянец развесил блёстки и безделушки. Неизбежная при лагере челядь обоего пола, фокусники, шуты, девушки с цветами на головах, подвёрнутыми фартуками и ножиками у пояса напевали вполголоса песенки, держась немного вдалеке.

Шатры и будки, в которых должны были разместиться князья, окружали род рынка по кругу. Перед каждым из них стояли высокие жерди, на которых были развешены хоругви.

С тыла за ними большим кругом, разделённым на части, которые соответствовали средним постройкам, шли лагеря каждого из панов так, что их люди были тут же за ними.

Посередине на площади разгружали возы, приводили коней, старшие с белыми тростями поддерживали порядок. Это удавалось с трудом, потому что в таком сборище люди неустанно спорили то о месте, то о еде, то по пьяни о чём-нибудь.

Неподалёку от двора Лешека была поставлена общая для всех баня, из крыши которой день и ночь выходил дым и пар. Большое каменное нагромождение вокруг гигантского очага должны было постоянно раскалять докрасна и водой его не заливать, чтобы в любое время можно было попариться.

Лавки в ней были расположены вокруг очага аж до верхушки, огромные стопки веников, одежды и полотна лежали на дальних балках и до пояса обнажённые люди были постоянно готовы к услугам.

Для обычного люда бани были подальше и поменьше.

При панском строении, неизысканном, сколоченном на скорую руку и покрытом дранками, длинный сарай, внутри подпёртый столбами, был предназначен для совместных пиршеств и совещаний. Тут могло поместиться несколько сотен человек.

Между княжеским двором и обширным епископским домом, потому что там почти всё духовенство, кроме капелланов, должно было поместиться, немного повыше, деревянное, щуплое здание было предназначено для часовни, ибо костёла в деревне не было. Только деревянный крестик на крыше отличал его от других.

Тот рынок выглядел хоть неизящно, но довольно аккуратно, дома были построены из свеженапиленного дерева чисто и ловко. Тут и там даже столбики были натёсаны правильно, а при крышах вырезали маленькие украшения. Небольшие окошки, маленькие внутри засовы, а для тепла и суконные занавески. Полы не везде спешили делать, заменили их утоптанной землёй с ветками ели и покрытые соломой.

Ноябрьский холод вынуждал уже везде отогреваться, поэтому рано в этот день облака дыма поднимались над лагерем, а ветер их как тучи уносил медленно к лесам, которые отовсюду замыкали горизонт.

Вокруг площади стояли княжеские, епископские дома, бани, избы, каморки, заранее предназначенные так, чтобы каждый имел отдельное пристанище. Поэтому и для Святополка был дом рядом с домом Одонича, – но эти до сих стояли пустыми.

Около хаты Плвача уже крутилась горсть людей, когда ближе к вечеру прибыл Яшко. Он мог сюда приблизиться, не вызывая подозрений, потому что Мшщуй, приехав пораньше, осматривал Лешкову каморку и приготавливал приём для пана.

С тем, однако, двором Плвача, какой тут застал Яшко, он не очень мог разговориться. Кучка челяди, которой предводительствовал один хорошо вооружённый, но принадлежащий к самой последней дружине каморник, держалась трусливо и в стороне. Когда Якса позвал и посмотрел на того, сразу видел, что ему довериться не мог.

– Когда здесь будет князь Владислав? – спросил он.

Вооружённый человек заикнулся, подумал, сплюнул, поправил колпак, поглядел на вопрошающего и не скоро выцедил:

– Разве я это знаю.

– А что же вам приказали? – спросил Якса.

– Что? – отпарировал каморник. – Приказали ехать занять постоялые дворы и стоять. Больше ничего.

– Значит, князь скоро приедет?

– Не знаю, – сказал человек.

– Где вы его оставили? – спросил Якса.

Подумав, спрошенный забормотал:

– А в поле.

– Далеко отсюда?

Каморник снова задумался.

– В дороге? – крикнул Якса.

Спрошенный кивнул головой.

– Сюда следует?

– Или сюда, или не сюда, – проговорил раздражённый этим допросом человек, не готовый ответить.

Сказав это и признавая, наверное, что обязанности отвечать не имел и безопасней было бы от вопросов спрятаться, спокойно вошёл в дом, многозначительно закрывая за собой дверь.

Чернь, которая была свидетелем разговора, начала закрывать себе рты, чтобы не смеяться над тем, как ловко их старший навязчивого отправил.

Якса, кланяясь потихоньку, остался ещё какое-то время на коне перед домом, подумал и в конце концов должен был возвращаться. Нечего было тут ему делать. Поэтому он воспользовался свободным временем, чтобы рассмотреться, и, прежде чем приедут паны, разместиться.

Он обошёл площадь вокруг, ведя за собой коня, тут и там спрашивал, где для кого был назначен постоялый двор. О Лешековом жилище ему не было нужды спрашивать, потому что оно было значительным.

Когда Якса так блуждал и зевал, довольно потрёпанный человек в короткой овчине проскользнул между двух зданий и начал к нему присматриваться. Якса бы поклялся, что видел его тогда, когда ехали со Святополком из Плоцка в Устье, в его свите и у его бока. Человек был легкоузнаваемый и по тому, что в чёрной густой бороде имел глубокий шрам от какого-то пореза, на котором не росли волосы. Правда, он постоянно рукой его заслонял, беспокойный, но Яшка уже заметил его и почти был уверен, что перед ним был один из ближайших придворных людей Святополка.

Он даже вспомнил, что поморский князь звал его по имени Инвар. Он так остро уставил на него глаза, что узнанный человек хотел сразу скрыться между двумя стенками, откуда вышел, но Якса, не давая ему отскочить, схватил его рукой за плечо и шепнул:

– Инвар!

Этот узнанный вздрогнул, а всмотревшись лучше в Яшка, набрался отваги.

– Банщик, банщик Супел, ни один Инвар… – начал он бормотать.

Люди, стоящие на площади, смотрели, поэтому Яшко крикнул ему, чтобы держал коня, и о бане начал спрашивать. Между тем они договаривались глазами.

Он пожелал заглянуть в баню.

Коней привязали к жерди, которая там была вбита специально на столбах, и вошли с ним вместе.

Огонь уже страшно горел среди камней, постройка была полна пара под крышей. Другие банщики суетились неподалёку. Они начали шептаться и быстро разговаривать, Якса дал ему знак и более весёлый вышел назад из бани.

В любую минуту уже можно было ожидать прибытия князей. Становилось темно, но вокруг были расставлены смоляные бочки, которые должны были гореть, пока бы люди не разместились.

Их зажгли в сумерках, а затем голоса вдалеке, ржание и топот коней, крики и трубы объявили о пребывающих. Толпа праздных людей сбегалась смотреть, толкаясь за строениями и между ними. Якса скрылся в домах, предназначенных для Лешека. Зажжённые в часовне свечи, открытая дверь сначала звали в неё; архиепископ, духовенство, князья сперва все сосредоточились там и начали спешиваться.

Входили по очереди, когда Лешек, споткнувшись на пороге, так упал, что едва его поддержал идущий тут князь Генрих, чтобы не распластался на земле. Ударился головой о косяк двери и сплюнул кровью, но, вскоре поднявшись и не давая ничего узнать по себе, хоть бледный и встревоженный, поспешил, улыбаясь, к алтарю.

Всё это продолжалось едва мгновение, даже казалось, что никто, кроме князя Генрха, не увидел этого падения, – Конрад только смерил глазами брата, но ничего не сказал.

Капелланы, стоящие при алтаре, тянули песнь к Святому Духу.

После той короткой службы и благословения архиепископа, который покропил собравшихся святой водой, все начали поспешно расходиться и гомон разделился на все стороны.

В большой комнате поставили еду и устроили приём для гостей, в домиках крутились люди с фонарями, разгружали телеги, привязывали коней, палками наводили порядок, а на высокие штыри натягивали хоругви, и хоругвь Лешека с всадником и медведем зашумела над крышей дома.

Посланный на разведку Мшщуй принёс пану известие, что Плвача ещё не было и его люди не знали, когда его ожидать.

Уже назавтра лагерь казался таким, как будто стоял тут давно, все рассматривались и, предвидя уже, что здесь достаточное время будут стоять, устраивались поудобней.

Без Одонича и Святополка ничего начинать было нельзя, поэтому ждали их. Но день этот проходил, а о Плваче не пришло никаких вестей, посылать за ним посла было напрасно, потому что челядь не могла рассказать, где он находился.

Только на другой день, после богослужения, князю, который сидел у епископа Иво, дали знать, что в поле показался рыцарский отряд, который, наверное, вёл Одонича. Не подобало ни выходить ему навстречу, ни показывать, что его очень тоскливо ожидали. На данный знак только вооружённые рыцарские люди построились у дома, а князь остался у себя.

Свита, которую заметили издалека, приближалась очень медленно, и не скоро стала проезжать между домиками к площади. Плвач заботился о том, чтобы выступить не хуже других. По его людям было видно, что поморские купцы обеспечили их оружием и одеждой, по которым легко тогда узнавали, откуда кто что взял, и на чьей стороне был.

Сам Плвач, одетый в доспехи, в шлеме с пером, на коне, покрытом попоной с бляшками, украшенный золотым поясом, цепями и блёстками, подбоченясь, но бледный и смешенный, заехал на двор Лешека. Он спешился, подозрительно оглядываясь, а когда ему указали вход, медленно пошёл, не снимая шлема, к порогу. За ним также шли капеллан Арнольд и двое богато одетых: Конрад из Горок и Олех из Свидней, полководцы его, красивые люди с большой спесью.

Для резкого человека, каким был Плвач, удержаться в норме и спокойствии было трудно; он весь дрожал и постоянно плевал, пытаясь вынудить себя к смирению.

Лешек стоял, ожидая его при сидящем епископе, за ними двор, в глубине Конрад, который не хотел выступить вперёд.

Неприятное молчание царило для того, кто его первый должен был прервать. Плвач достаточно покорно поклонился, сразу посмотрев, не увидит ли в группе напротив дядю и неприятеля, Тонконогого.

Его здесь не было, потому что не спешил столкнуться с этим двоюродным братом, с которым вёл непримиримую вражду. Плвачу также полегчало, когда не нашёл его, и начал звать Лешека.

– Я здесь и пришёл на призыв, – воскликнул он, – вам и духовным отцам нашим всегда охотно послушный.

Лешек, склонный во всём видеть хорошее и смягчать любые ситуации, сразу бросился его обнимать, что Плвач принял с некоторым колебанием. Он чувствовал, что был недостоин этой любезности. Точно для побуждения к более свободной беседе, заговорил епископ Иво, сказал что-то нейтральное Лешек, другие начали вмешиваться, подошёл и Конрад. Дали знак Плвачу, чтобы сел на лавку, что он не без колебания вынуждено сделал, по той причине, что сидеть не любил, не умел, а ему было необходимо всё время быть в движении. Глаза его бегали также неспокойно по лицам и он постоянно по привычке плевал, хоть с этим отворачивался то в ту, то в другую сторону.

Лицо Лешека сияло от радости. Прибытие Одонича было половиной победы. Он отвёл его в боковую каморку, обняв рукой и проявляя великую любезность.

– Хорошо, что ты прибыл, ибо знаешь, – сказал он, – что я вам обоим желаю добра и с Владиславом старшим хочу помириться.

Владислав гневно содрогнулся и потряс руками, желая показать, как мало в это верит.

– Вы должны помириться, – продолжал далее князь краковский, – но и моё дело с твоим шурином должно разрешиться. Он поступил не как мой подданный, но как враг.

Плвач отрицал бормотанием.

– Всё бы я простил, но Накло!

Одонич пожал плечами и быстро вставил, расставляя широко руки:

– Накло! Накло! Он всегда принадлежал к Поморью!

– Кривоустый давно его завоевал и отнял у него. Он должен быть моим. Не отдаст по доброй воле, возьму силой.

Плвач сильно покраснел и два раза сплюнул, заикнулся, не хотел отвечать.

– Скоро прибудет Святополк? – спросил Лешек.

Плевок повторился и, прежде чем Одонич процедил ответ, вытер бороду и усы и, должно быть, с трудом находил голос.

– Не знаю, – сказал он, – приедет. Но когда? Дадут знать, я его давно не видел.

Удивлённый Лешек посмотрел на него.

– Кто же знает, если вы не можете сказать?

– Нужно послать, спросить.

Он немного осёкся.

– Святополк боится, ему донесли, что на него все рассержены, предубеждены, что для него прощения нет. Что же?

Боится?

И Одонич, не в состоянии спокойно устоять на месте, начал прохаживаться перед Лешеком, ища углов, куда бы плюнуть.

Он был смешан, не поднимал глаз.

– Владислав, – сказал Лешек, всматриваясь в него, – вы должны знать меня лучше Святополка, знаете, что я скорее склонен к прощению, чем к осуждению. Святополку тут нечего бояться, а если не появится, может больше бояться. Вы пошлите от себя к нему курьера, чтобы нас здесь напрасно не держал.

– Я? Я? – отпираясь, воскликнул Плвач. – Я? Нет! Вы пошлите, имеете право.

– Вы говорили, что он обещал прибыть? – спросил после короткого молчания Лешек.

– Думаю, думаю! Наверное! Прибудет, хоть боится! – сказал поспешно Плвач. – Приедет, хоть колеблется.

Он опустил глаза и голову и ещё раз подтвердил:

– Наверняка приедет. Что ему делать – один против всех.

Князь, успокоенный этим, замолчал.

Из тесной каморки, в которой было постелено Лешеку, он снова вошли в комнату к собравшимся князьям и епископам.

Те с каким-то недоверием и любопытством поглядывали на Плвача, он же, чувствуя эти колющие его взгляды, неспокойно извивался под ними. Любой более громкий голос раздражал его и он поворачивал голову, прислушиваясь. Он чувствовал здесь себя чужим среди неприятелей, только на Конрада несмело украдкой поглядывал, но тот избегал его взгляда.

Епископ Иво, внимательней смотрящий на людей и чувствующий даром Божьим, что делалось в их душах, из присутствия Плвача заключал нехорошее, хоть Лешек был ему рад без меры и с особенной нежностью старался его ободрить. Не отвечая на это равной любезностью, Плвач ходил как волк, постоянно опуская взгляд, бормоча и скрываясь от краковского князя.

Он ещё беспрерывно поглядывал на дверь, боясь, как бы не вошёл Тонконогий, который также не очень хотел спешить к тому непримиримому племяннику. Поскольку никаких переговоров в этот день не было, все разошлись по своим избам и углам. Прибывшие из Тшемешно к архиепископу и князю с жалобами, просьбами и подарками цистерцианцы заняли почти всё послеполуденное время.

Плвач уже не показывался в этот день, отговариваясь усталостью. Поздно ночью с тыла вошёл к нему Яшко. Одонич, который лежал и дремал на постлании, испугался, когда услышал, что подходит чужой человек, которого ему объявил оруженосец, опасался, не зная чего, подозревая в предательстве, потому что у самого в сердце оно было.

Он не сразу вспомнил Яшко, должен был ему поведать, где и когда его видел, с кем в Устье находился. Только тогда Плвач остыл. Однако он ещё не доверял.

– Я почти рисковал жизнью, – сказал тихо Яшко, – желая попасть к вам. Отец мой, Марек Якса Воевода, сам не может, послал меня.

– С чем же? С чем? – сплёвывая и метаясь, спросил Одонич.

– Отец предостерегает, чтобы Лешека не гневить, до времени играть в покорность и Святополка обещать, чтобы его ожидали. Иначе пойдут на Накло. Всё пропадёт!

Владислав быстро на него поглядел, стиснул уста.

– Ну, ну, – сказал он, насупившись, – я знаю, что мне делать, ни в чьих науках не нуждаюсь. Скажи отцу, пусть будет спокоен. Вы же, если боитесь за свою жизнь, не ходите ко мне.

Плохо принятый Яшко разгневался, схватил шапку и быстро бросился к двери, показывая Плвачу, что его обидел, но князь сдержался и воскликнул:

– Слышишь! Что говорят там у Лешека?

Хоть без с великой охоты, Яшко обернулся:

– Ваша милость, если в нас не нуждаетесь…

Плвач, теряя терпение, подошёл и схватил его за епанчу.

– Что мне нужно, то я и спрашиваю! – крикнул он грозно. – Что там из ваших совещаний вышло? О чём там у Лешека духовные и светские совещаются? Тогда скажи мне, я это хочу знать.

– Теперь уже только о Святополке говорят, – отпарировал Якса, – потому что мы в вас уверены, точно в горсти имели.

Плвач скривил уста и начал смеяться.

– Ждут Святополка? – спросил он.

– До сих пор ещё не теряют надежды, – пробормотал Якса.

Одонич прошёлся по комнате, а так как в ней на дороге лежали собаки, он одну и вторую ударил так, что те, заскулив, пошли прочь.

– Долго они так могут ждать? – воскликнул он, останавливаясь. – Мне это нужно знать, это, не больше. Можно их держать ещё несколько дней, чтобы на Накло не шли.

– Несколько дней, несколько дней! – отозвался медленно Якса. – Но медлить нельзя. Лешек и сам Накло обязательно хочет отобрать и другие его к этому склоняют.

– А о походе на Накло не слышно ещё? – прибавил Плвач.

– До сих пор нет, потому что верят, что Святополк прибудет, – сказал Яшка.

– А как же! Прибудет! О! Несомненно! Будет у вас здесь, будет. За это я готов поклясться.

И он начал смеяться, показывая чёрные зубы.

– Готовится с большим двором, ей-Богу, – говорил с издевкой Одонич. – Прибудет. Только немного терпения…

Яшко осторожно приблизился к Плвачу и стал шептать ему на ухо:

– Да и время для посещения нужно выбрать такое, какое следует: или поздним вечером, или утром… потому что стражи достаточно, как она рассыпется по лагерю, прежде чем соберётся и почувствует тревогу, будет время…

Он пробормотал, прижмуривая один глаз. Одонич равнодушно покрутил головой, улыбаясь, и рукой дал знак, что дальше слушать не обязательно, потому что сам знает, что делать.

– Лишь бы преждевременно на Накло не выбрались, – завершил он, – за этим надо следить. Пусть ждут.

Они о чём-то ещё пошептались и Якса ускользнул, а Одонич, наплевавшись, снова упал на ложе, сначала приказав своим людям, чтобы бдили около дома. Он так не доверял, что доспехи и меч поставил тут же подле себя, а одежду на ночь не снимал.

Тонконогий также в тревоге сидел у себя взперти, приказав поглядывать и не отпуская от себя людей.

А всегда доверчивый и довольный Лешек о своей безопасности следил как можно меньше. Стражников, которых Мшщуй ставил вокруг дома, князь распускал, раздетое краковское рыцарство лежало под шатрами, развлекаясь, потому что уже и гусляров, и шутов, и фокусников с каждым днём было всё больше. Они пели и свободно поясничали, чему князь радовался, не позволяя испортиться хорошему настроению, потому что любил видеть около себя весёлые лица.

На другой день утром, после ночной бури, потому что сильный ветер безумствовал с полуночи до дня, когда князья шли в часовню, в которой архиепископ должен был совершить тихую мессу, Конрад, поглядев на небо, потому что хотел предсказать по погоде, первый заметил, что хоругвь Лешека, которая стояла перед домом, неизвестно, от ветра или от злой руки, была повреждена.

На этой материи был нарисован и вшит княжеский знак, тот же, что и на печати: рыцарь на коне, на которого нападает медведь. Хоругвь была наполовину порвана, только медведь на ней остался целым, а рыцарю не хватало полностью рук и головы.

Лешек этого не знал и вошёл в часовню, а тем временем старый Мшщуй, испуганный, приказал немедленно снять материю и отослать в монастырь в Тжемешне на починку, в надежде, что князь не заметит, что её какое-то время не было.

Также у него был готов ответ на вопрос, если бы Лешек спросил о хоругви, – что из-за ветра все поснимали. Другие он тоже приказал снять с древков.

Выходя из часовни, князь случайно поднял голову, увидел, что красной хоругви не было, но, иных также не заметив, не спросил даже о ней. На старого Мшщуя это произвело сильное впечатление, потому что, как почти все в то время, он был суеверным и верил в дурные знаки. Когда он сам ближе начал рассматривать сильно рваную хоругвь, она оказалась порванной, пожалуй, не от ветра.

Валигура никому об этом ничего не сказал, послал к ксендзу верного человека, торопя его, но сам начал ходить, как беспокойный. И то, что ему вначале на глаза не попало, теперь беспокоило. Ночью, обходя площадь, потому что спать не мог, он разглядел, что кто-то входит к Плвачу; он подкрался, поджидая его возвращения, и узнал, что это был сын Воеводы, который потом вернулся в его шатёр.

Он подслушал его же, когда тот тайно совещался с банщиком, которого и так подозревал. Сразу на следующий день он приказал этого Супла поймать и взять под стражу, что было сделано, но вечером он развязался и убежал.

Чем меньше сам Лешек заботился о своей безопасности, тем бдительней был внимательный ко всему Мшщуй. Невыразимое беспокойство не давало ему ни минуты уснуть, он постоянно тревожился, а так как разные доказательства и признаки подтверждали эти опасения, в конце концов он пошёл с ними к брату Иво.

Того теперь редко можно было найти одного и свободным, потому что или был с людьми, или спешил к запущенной молитве.

Для него дела государства и костёла не были никакой отговоркой от обязанностей духовных и капелланских; ежели днём на молитву не было времени, крал его у ночи.

Мшщуй также застал его стоящим на коленях перед распятием, с обнажёнными плечами, с дисциплиной в руке и уже окровавленного. Он едва имел время набросить на плечи плащик и скрыть, как ему казалось, то, что делал, от глаз брата, потому что свою суровость и набожность скрывал от людей.

Мшщуй сделал так, как будто ничего не видел.

Окончив молитву целованием земли, епископ встал и с весёлым на удивление лицом поспешил к брату. У того был такой пасмурный взгляд, что сразу было видно, что пришёл не с утешением.

– Мой Мшщуй, что? Ты утомлён или чем встревожен? – спросил он.

– Ты правильно сказал, – отвечал Валигура, – да, встревожен. Ты, наверно, будешь ругать меня, но я не виноват, что меня постоянно охватывает беспокойство. В самом деле, не за себя, а за пана.

– За пана? – спросил епископ. – А что же тебя тревожит?

– Я чувствую в воздухе что-то нехорошее, – говорил старик. – Если бы ты велел мне сказать, что я видел и слышал, я не мог бы объяснить… а боюсь. У Плвача есть тут какие-то связи, заговоры… что-то замышляют.

– Откуда ты это знаешь? – спросил епископ.

– По лагерю бродят чужие люди, подсматривают, подслушивают, пьют… – говорил Мшщуй. – Среди наших людей своеволие и пьянство страшные, а к нему какая-то неведомая рука толкает. В шинках за полцены дают пиво и крепкий мёд.

– У тебя есть право… стереги, а если что плохое, прочь из лагеря в тюрьму! – сказал епископ.

– Я это делал, – говорил Мшщуй, – но мерзость возвращается, да и с нашими людьми нелегко, потому что его охраняют и скрывают. Они рады этому разгулу.

Епископ немного подумал.

– Излишняя подозрительность и недоверие есть также грехом, мой милый брат, – отозвался он. – Я в этом ничего не вижу, кроме недостойного желания заработать.

– Когда алкоголь продают почти задаром, – сказал Мшщуй, – значит, кому-то важно, чтобы наши люди были всё время пьяны.

Епископ молчал.

– Делай, что прикажет тебе твоя любовь к пану. Делай и не тревожься. Ежели в этом Его воля, Он сохранит нас обоих от плохого, а ежели иначе предназначено на небе, никаким бдением не избежим приговора…

Тут епископ прервался, вытирая глаза.

– Могу я сказать, что застряло в моей душе? – сказал он. – Зачем бы я скрывал! Вот и я грустный и мало надеюсь на съезд, хотя он много обещает. И я опасаюсь, неизвестно даже чего. Но это могут быть тревоги и искушения злого духа, который всегда поджидает человека, чтобы отнимать у него силы. Всё-таки я молюсь.

Иво опустил глаза.

– Ещё немного терпения, – добавил он, – капельку, и кончится эта наша неопределённость. Если Святополк не прибудет и не даст о себе знать, вместо того чтобы напрасно тут совещаться, они пойдут на Накло, а мы вернёмся домой.

Мшщуй поднял вверх руки.

– Так бы сразу нужно было сделать, – воскликнул он с силой, – идти на крепость, захватить её, только бы Святополк смягчился, увидев, что ему это безнаказанно не пройдёт. Лешек слишком добрый и слишком послушный, он прибавляет ему наглости. Мне также – о! Стократ было бы легче надеть доспехи и стены крушить, сражаться, даже умереть, чем тут бессильно сидеть, гнить и ничего не делать! Пойти бы нам!

Пойти! А потом хоть простить, но сначала дерзкую шею его согнуть.

Епископ спокойно слушал.

– Говори это пану, – ответил он, – потому что мне, духовному, поощрять войну не годиться, а есть люди, что надеждами Лешека вводят в заблуждения.

– И это, может быть, чтобы его только на время приобрести, – воскликнул Валигура, – который им на что-то нужен.

Епископ неспокойно поглядел на догорающую итальянскую лампу, фитиль которой шипел и брызгал. Было это знаком для Мшщуя, чтобы удалился. Поэтому в молчании, такой же грустный, как прибыл, он вышел.

На следующий день на дворе с утра было сильное оживление. Лешек во что бы то ни стало хотел привести к себе Тонконого с Одоничем. С того времени, как прибыли, они виделись только издалека, избегали друг друга. Когда один был у Лешека, другой у себя сидел, посылали проведать друг о друге, и Одонич не шёл, когда слышал о дяде, а Тонконогий – когда ему донесли, что племянник был у Лешека.

Сторонилсь они так друг друга несколько дней, пока по совету архиепископа решили обязательно свести их вместе и сломать первый лёд к примирению.

Когда об этом объявили Одоничу, он бросился как ошпаренный, выкрикивая и сплёвывая; он кричал, что это ни к чему, что уже однажды Генрих пытался их помирить, и всё-таки мир был хрупкий и не долго держался, что и тепершнему прогнозируется не лучше. Его с трудом уговорили.

– Зачем ты всё-таки сюда прибыл? – сказал князь Генрих, который был послом. – Есть что делать, нужно начать.

Одонич плевал и ничего не отвечал.

Тонконогий отказывался другим образом, наперёд обговаривая себе то, чтобы племянник, как младший, как более виновный и нападающий, первый просил прощения. Впрочем, он готов был вести переговоры, потому что был в худшем положении, ничего ему, кроме этого, не оставалось.

Наконец привлекли Тонконого, но в этот день слёг Одонич, и хотя Лешек посылал послов, не появился.

День окончился ничем. Назавтра сначала привели Одонича в большую избу и окружили его так, чтобы уйти не мог. Потом привели дядю, увидев которого в двери, племянник бросился, как разъярённый, не желая с ним быть под одной крышей.

Тогда присутствующий архиепископ так грозно и торжественно его отсчитал, что тот должен был смитриться.

Столько человек их уговаривали, что спокойно, хоть вдалеке друг от друга, они сели к одному столу. Сначала только мерили друг друга глазами, только когда Одонич напился мёду, начал брызгать словами, Тонконогий отвечал мало, но за него другие заступались.

Дошло до того, что Плвач, впав в гнев, вскочил с лавки с ножом в руке, и едва его обуздали. Под конец пиршества он также сам начал постепенно остывать, то был злой и безумный, а стал насмешливым и издевающимся.

Тонконогий сносил это терпеливо. Те, что сидели у стола, дивная вещь, хоть сердцем вовсе не были за Одонича, больше были склонны потакать ему, чем равнодушному Тонконогому, – хотя его дело было справедливей.

Лешек начал склонять к перемирию, но с первых слов показалась трудность; Тонконогий, который уже почти всё потерял, непомерно много требовал от племянника, а тот ничего дать не хотел.

– Что я завоевал, это моё! – кричал он. – Наследство за старшим сыном… по закону моё. Не дам ничего!

Лешек хотел его урезонить, но тот словно чувствал свою силу, не уступал. Было правдой, что Тонконогий и духовенство обратил против себя, и рыцарство ему не благоприятствовало, и порядка у него не было.

Слабый всегда проигрывает, если даже прав, так бывало испокон веков и так будет, пока святость всевозможных законов будет уважаема. Там, где хоть одно маленькое или большое ущемляется безнаказанно, в конце концов никакой силы нет.

Таким образом, они разошлись непримиримыми врагами, быть может, ещё больше настроенными друг против друга, чем были, а Лешек только то приобрёл, что встречаться друг с другом и стоять глаза в глаза не так гнушались.

В последующие дни они проходили рядом по площади, ничего друг другу не делая, и не сидели дома, чтобы не сталкиваться. Только такая была польза от стараний князя Лешека, но он сам радовался этому, усматривая, что шаг к согласию был сделан.

Плвач, когда ему об этом говорили, смеялся и топал ногами.

– Мир будет, – говорил он своим, – когда я его в темнице запру, или прочь выгоню отсюда, потому что рядом со мной другого пана не потерплю.

VIII

В лагере в эти дни было веселей. Чуть белый день, уже люди у шинок толпами стояли, тот и этот подпевал. В шатрах шла игра в кости на пару с кубками. Дудки, кобзы и разные погремушки отзывались со всех сторон нестройными голосами.

Несмотря на старания тех, кто руководил лагерем, распоясанных людей уже трудно было сдержать. Лешек, когда ему жаловались, велел проявить снисходительность, говоря: «Пусть развлекаются».

Поэтому развлекались, необязательно невинно, потому что в окрестных костёльных деревнях сетовали на ночное насилие и разный разврат. Найти виновного в этой толпе было почти невозможно. Рыцарство не меньше их вытворяло, а среди рыцарей Лешека выделялся Яшко. У него был отдельный шатёр и его озорная дружина, с которой не расставался, а так как за собой имел отца Воеводу, заглянуть к нему и укрощать его никто не смел.

Чем дольше это продолжалось, тем больше была разнузданность. Напрасно Мшщуй сам и через своих людей на ближайшем дворе князя старался сохранить некоторый порядок.

Молодые люди, видя других безумствующих, сами также набирались охоты к распутству, выскальзывали из рук.

Не достаточно было лагеря; когда там строже начали следить, более распущенные выскальзывали по ночам и по утрам в Тжемешну, и там цистерцианцы жаловались, что в местечке устроили ад. Все легкомысленные мещане стягивались к лагерю, либо у себя открывали дома для людей из лагеря.

Воевода Марек, который обязан был людей из своих хоругвей сдерживать, смотрел на это сквозь пальцы. Яшко без доспехов, в лишь бы каком кафтане весь день или играл в кости и шутил или пил и слушал песенки. Здесь собирались все, кто недружелюбно относился к Одроважам. В разговорах часто заходили так далеко, что только прислушиваться было нужно, не подслушает ли кто чужой, не принадлежащий к кругу. Яшко явно высмеивал этот съезд и мнимый мир, какой тут хотели выковать, клянясь, что Одонич не выпустит из рук того, что взял, а Святополк…

Он не договаривал до конца, легко было подразумевать, что думал, так как знали, что он был его родственником.

Уже десять дней прошло на напрасном ожидании чего-то, о чём никто сказать не мог, придёт ли. О чём толковали в княжеских домах, понемногу знали, об этом очень не заботились. Тот и этот пришёл со слухом, поговорили о нём и тут же шли шутки и ирония.

Этот шатёр Яшки стоял немного позади Лешкова двора, так что от него мало криков долетало. Он был достаточно обширным, потому что его построили с другим, в котором жил Баран, большой друг Яшки и неисправимый игрок.

Оба немного заботились о порядке у себя, поэтому у них было как на ночлеге в плохом постоялом дворе, когда людей много, а порядка мало. Доспехи валялись по углам, одежда лежала на пустых бочках, перевёрнутые жбаны лежали на постелях, дорогие одежды топтали ногами.

Пеньки, камни, всякие доски, прибитая земля, как-то так покрытая, служили для сидения. У дверей и заборов постоянно крутилось полно черни, а с костра не сходила еда. Играли, пили, ели. Здесь одного памятного дня Баран, проиграв свою деревню в лесу, называемую Сосновой, со значительным куском земли продал на вечные времена Остои за двух волов, шесть локтей коричневого сукна и дюжину лисьих шкурок.

Другой, которого звали Сухим, выпив, также отдал деревню за два кафтана, коня и десять гривен серебра. Торговали лошадьми и собаками, епанчами и доспехами, как это случается молодёжи, когда выпьет. День и ночь не переставал шум, пожалуй, только когда падали смертельно уставшие, когда сил и разума уже не доставало, а челядь их накрывала, чтобы не замёрзли.

Именно так развлекались однажды вечером, когда на пороге показался Топорчик Цедро, по имени Теодор, и громко воскликнул:

– К доспехам! К мечам!

– А что? Что? – начали кричать игроки за столом, по голосу чувствуя, что он шутил.

– Что может быть! Решили идти на Накло, через несколько дней само позднее.

Яшко прыснул от смеха.

– Мы ещё тут не одной бочке кровь выпустим, прежде чем до этого дойдёт! – воскликнул он. – Я это знаю с того времени, как мы здесь. Утром идём на Накло, а вечером возвращаемся.

– Теперь, – ответил Цедро, – уже, по-видимому, в самом деле затрубят. Сам князь говорит, что дольше стоять и ждать было бы позором…

Старый Мшщуй Одроваж громко говорил, когда его спрашивали:

– Достаточно будет времени для перемирия, когда Накло возьмём. Там оно будет дешевле.

При воспоминании о Мшщуе Яшко нахмурился.

– Ещё и его слушать! – воскликнул он. – Не достаточно брата!

– Ну, и Тонконогому хочется идти на Накло! – воскликнул Цедро.

– А ему что с этого придёт? – воскликнул другой. – Ему не достанется.

– И все другие князья за это голосуют, потому что им уже стоять опротивело.

– Ну, а князь Конрад? – спросил Якса.

– И он также, потому что ему от других не отстать, – сказал Цедро, садясь. – Увидите, что не далее завтрашнего дня дадут приказы рыцарям к походу.

Яшко, не доверяя, пожал плечами и что-то пропел.

Другие, услышав пение, стали вторить. Цедро смотрел на них, потому что один был трезвый.

– Что же на это говорит Плвач? – сказал Яшко, кидая кости, которые у него плохо выпали.

– Плвач плюёт и возмущается, – сказал Цедро, – но он один против стольких. Он всегда уверяет и вроде бы клянётся, что Святополк прибудет; глупец бы верил, сказать правду, потому что, если бы хотел голову склонить, имел на это достаточно времени.

Хотя этой новости никто в начале как-то верить не хотел, когда подошли Андрюшка и Габрик Наленчи, также Гоздава Петрек и повторили, что уже не на шутку о Накло говорили, бросился Яшко от костей, велел подать себе кафтан и доспехи, быстро оделся и побежал, приказав своему подчашему наливать кубки, а дружков прося, чтобы не уходили, пока не вернётся.

Достаточно долго его не было; притащился грустный и злой и начал снимать с себя одежду.

– Не правду ли я говорил? – спросил Цедро.

– Сегодня это правда, – засмеялся презрительно Яшко, – но будет ли то же самое завтра, не знаю.

Яшко не сел уже за кости, отговариваясь усталостью, и лёг. Другие также зевали, и кучка медленно начала расходиться.

Яшко не сдерживался, зевал и потягивался, как они. Но чуть только он один остался в палатке, вскочил на ноги, надел длинную епанчу, дал какой-то приказ слугам и вышел. Кружа за домами, он попал к Плвачу; его проводили к нему. Одонич как раз отправлял какого-то человека, который готов был к дороге; получал приказы, покачивая головой.

Когда тот вышел, Якса приблизился.

– Перепугали нас, что в поход прикажут идти, – сказал он.

Князь Владислав гневно сказал:

– Пусть идут, пока есть время! Пусть идут!

Он метался из конца избы в конец.

– Всё-таки завтра не пойдут! – воскликнул он, сплёвывая. – А послезавтра…

Он поглядел на Яшка, который только покрутил головой.

Сильное беспокойство и как бы неуверенность видны были на Одониче – он прибавлял себе отваги, а её не имел.

– Пора, – сказал он наполовину себе, – пора, потому что если так дольше протянется, я за себя не ручаюсь, мне становится его жаль.

И молчал, задумавшись, и сплюнул несколько раз.

– Хорошо! Жаль его! Всех бы любил, всех бы прощал, с каждым бы делился. Человек при нём мякнет и ни к чему бы не пригодился.

Он снова прервал речь для плевка.

– Где ему править! – начал он реже. – Как ему править!

Пан должен иметь железную руку, не такую мягкую, что только гладит и ласкает. Или капюшон монаха ему пристал, или юбка. Ни на что не способен, потому что при нём и другие сбегают. Мне его уже жаль! – добавил он, удивляясь сам себе…

– Милостивый князь, – ответил Яшко, – жалея и любя, ничего не добьёшься.

– Я тоже здесь ничего сделать не могу, – прикрикнул Одонич. – Святополк пусть делает, как разумеет, я умываю руки, умываю!

Он повернулся к Яксе.

– Мне его жаль! – пробормотал он.

– И Тонконогого также? – ответил насмешливо Яшко.

Плвач покрутил головой и махнул рукой.

Было не о чем больше говорить, приблизился Якса и спросил:

– Послезавтра?

Плвач кивнул на это головой. Но в то же время отрицал.

– Это его дело! Я ничего не хочу знать, не хочу… Епископы бросят проклятие…

– Тогда его снимут! – ответил холодно Яшко.

Он постоял ещё чуть-чуть, и, видя, что больше ничего не дождёться, потому что уставший Плвач ходил по комнате, Яшко поклонился и вышел.

На следующее утро, как было условлено, после богослужения, рыцарям объявили, чтобы готовились к походу. Они сначала этому не поверили, но и Марек Воевода, чтобы не попасть в подозрение, повторил тысячникам приказ. Нашлось множество препятствий, таже около полудня оказалось, что на следующий день выехать не было возможности.

Кони не были подкованы для ноябрьской замёрзшей земли; многих людей, разбросанных там и сям, не хватало; слуги с возами поехали за деревом.

Но был приказ – собираться. В иных отрядах шло ещё хуже. Мазурам князя Конрада было нужно несколько дней.

Небольшая группка Тонконогого разбежалась на все стороны.

У одного князя Генриха Силезского с Перегрином их немцы, которых держали в строгости, были готовы.

В лагере произошёл страшный переполох, будто бы от сильной спешки, а в действительности, чтобы сделать ещё больше неразбериху. Командиры рвали себе волосы, но собрать солдат в группу было невозможно. Это выглядело так, будто специально придумывали препятствия походу.

У князя Лешека терпение исчерпалось. Мягкий пан почувствовал, что нагрешил тем, что был слишком послушным, хотел исправиться и настаивал на своём.

Лозунгом было: «На Накло, и как можно скорее! На Накло!»

На всё он отвечал только этим одним словом.

Как человек медлительный, когда узнаёт себя и стыдится слабости, Лешек хотел доказать, что имел силу и непреклонную волю. Поэтому не помогали никакие предлоги о задержке – говорил, что пора было идти с чем попало, но двинуться немедленно.

Это первый раз, может, он так решительно объявил своё нерушимое постановление. Одни его за это хвалили, другие в войске ворчали. Одонич, который через своих людей обо всём знал, метался в доме, и наконец сам пошёл к Лешеку.

Он мрачно ему поклонился.

– Что это? – забормотал он. – Хотите на Святополка идти?

– Да, – ответил Лешек с силой, которую пытался себе придать. – Не хочет он ко мне, я к нему должен.

– А кто же говорил, что не хочет? – крикнул Плвач.

– Сколько дней я его жду. Я верховный пан, он обязан слушаться меня.

Одонич поглядел из-под нависших бровей.

– Обещал быть, значит будет, – сказал он через минуту.

– Встретимся на дороге, или у него дома, – ответил Лешек, который решил не поддаваться.

Плвач немного отступил.

– А вы что думаете делать? С ним идти или со мной? – спросил Лешек.

Плвач тихо, сухо засмеялся.

– Что? На шурина, который поднял меня из бедности, когда я из изгнания босой вырвался? Я? Против него?

– На шурина легче, чем на дядю, – говорил Лешек, – потому что тот всегда дальше, чем он.

– Он мне не шурин, он мне больше чем брат, он мой отец! Он мой благодетель! – резко начал Одонич. – Я на него не пойду!

– А на меня? – отворачиваясь, спросил Лешек.

Последовало молчание. Одонич плевал и глядел по сторонам.

– На вас не пойду, если, пожалуй, меня не вынудите, – ответил он.

В нём что-то задвигалось и взяло верх, почти невольно он приблизился к Лешеку.

– Не ходите вы на него, подождите! – сказал он с некоторой жалостью.

– Не могу, – сказал Лешек мягко, но решительно. – Не могу, потому что людям я показался бы посмешищем. Но не бойся о нём, – добавил он тише, – не желаю ничьей погибели, так помоги мне Бог!

Он положил к груди руку. Плвач с сожалением измерил его взглядом и смолк. Подходили также другие…

Мшщуй, более деятельный, чем все, крутился по комнате, отчитывая медлительных, торопя и не обращая внимания на то, что на него громко жаловались. Он один панский приказ принимал так близко к сердцу, что не хотел слушать о том, что он не мог быть исполнен. Ему одному казалось, что выйти завтра было возможно. Тех, что смели ему противоречить, он бранил и угрожал им. Сделался страшным.

Вбежав в лагерь, он не смотрел, над кем имел власть и приоритет, кто должен был его слушать, а кто мог отказать в послушании.

– Трутни, бездельники, – воскликнул он, проезжая на коне между палатками и шалашами. – На поле! Собираться!

На коней!

А там, где натыкался на пирующих под шатром, Валигура вырывал колья, разрезал верёвки и обрушивал шатёр людям на головы. К нему с гневом возвращалась прежняя сила, и метал так шалашами и штырями, что люди от него убегали.

Всё же это имело тот эффект, что поверили в панский приказ. В этом походе по лагерю Мшщуй натолкнулся на Яшку, который забавлялся по-своему, ни на что не обращая внимания. Обезумевший уже Валигура и ему шатёр обрушил на голову. Из полотна вырвалось несколько человек с мечами на старика.

Он стоял как стена.

– Ну что? Кто хочет помериться силой, пусть подойдёт.

Тогда Баран, хоть не очень хорошо держался на ногах, подошёл к Мшщую, желая его зарезать, но, прежде чем имел время, замахнувшись, опустить меч, Валигура, схватив его за кафтан, бросил с такой силой в группу его приятелей, что двое под ним рухнули, а Баран распластался на земле.

Послышался ужасный крик и одновременно несколько человек напало на старца, сидящего на коне. Для обороны и он достал меч. К счастью, на этот шум выбежал из соседней палатки воевода и громким возгласом задержал нападающих.

Началась перебранка.

– У тебя нет права приказывать!

– Не я приказываю, но пан, который имеет право! – вставил Мшщуй. – Кто его не слушает, того нужно проучить.

Молодые начали ругаться.

Более разумный воевода, не обращая ни на что внимания, приказал своим отступить в сторону, а Валигуре объявил, что будет жаловаться. Так это окончилось, но всё рвение Мшщуя ничуть не помогло, и с первого взгляда легко было понять, что о выдвижении из Гонсавы назавтра нечего было и думать.

Валигура, который проезжал везде и заглядывал в углы, то же состояние нашёл в лагере Тонконогого, где все приказывали, а никто не слушал, и у князя Конрада Мазовецкого, когда ему безучастно поведали, что им ещё для такого внезапного выхода собираться не велели. К людям князя Генриха Мшщуй даже не заглядывал, потому что немцы не впустили бы его туда, а он с ними не хотел иметь дел. Но оттого, что люди двух лагерей, силезского и мазурского, встречались друг с другом, между ними проезжая, когда уже наступал ранний в эту пору вечер, он заметил сидящего у костра немца, от вида которого весь содрогнулся.

Он незаметно осадил коня, останавливаясь в тени, чтобы лучше присмотреться, не обманывают ли его глаза.

Рыцарь, который как раз только что от Конрадовых шатров медленно проследовал к немцам, показался ему таким похожим на Герона, которого ранил в Краковском замке, что по всему его телу прошла дрожь. Было чудом, что этот человек мог выличиться от ран, и другим, что имел отвагу второй раз ему подвернуться. Но подобных людей на свете найдётся много; Мшщуй думал в начале, что враг ему привидился.

Лучше присмотревшись к нему сбоку и памятуя, как нанёс ему удар, Валигура заметил несомненные шрамы от ран, какие он ему нанёс. Значит, это был тот же человек, который сюда забрёл, хотя мог легко предвидеть, что может встретиться с Мшщуем.

Долго всматриваясь в это явление, Мшщуй стоял как окаменелый. В его груди кипела кровь, и если бы он послушался первого порыва, тотчас бы бросился на немца. Не годилось, однако, в минуту, так срочно требующей порядка, прибавлять новое замешательство, Валигура рад не рад отложил расчёт с немцем на другой день. Поскольку он считал его незаконченным. Судьба дочек, о которых ничего узнать не мог, пришла ему на память, в глазах появились слёзы, старец, нескоро усмерив боль, подумал о том, чтобы покинуть это место, на котором не должен был находиться.

Немец, к которому он присматривался, пошёл к силезцам, сел возле них у огня и начал с ними беседу.

Из отрывистых слов Мшщуй мог понять, что он недавно сюда прибыл, так как обо всём расспрашивал.

Постояв с конём какое-то время, Валигура проехался по лагерю князя Конрада, в котором ни о каком сборе в поход не думали, по крайней мере, на первый взгляд, возвращался Мшщуй, вынужденный продираться между людьми Одонича.

Поскольку был сумрак и не узнавали его, считали одним из своих, не обращали на него внимания, и Валигура, медленно следуя, убедился, что тут больше, чем где-нибудь, приготавливались к чему-то – хотя отгадать было трудно, какое это имело значение. С пробуждённым любопытством Мшщуй внимательно слушал.

Командиры ходили по палаткам, вполголоса выдавали приказы. Он услышал одного тысячника, который говорил группе:

– Не спать. Доспехов не снимать, на данный знак все должны двинуться, куда им покажут дорогу и – рубить!

Это было непонятно для Мшщуя, но очень подозрительно.

– Как застучит на дороге, – прибавил командир, – хоть издалека, чтобы были люди готовы.

Он указал что-то руками, говоря тише. Люди, казалось, это понимают. Некоторые делали замечания, что их горсть была небольшой.

Тысячник их ругал, добавляя:

– Вы не одни будете…

Среди шума он поймал произнесённое имя Лешека и князя Генриха Силезского, потом Владислава старшего.

Всё это было таким подозрительным, что Валигура, дабы не быть замеченным, объехав тылом отряд Плвача, как можно скорее поспешил к своим. Он был бы рад с кем-нибудь об этом поговорить, но к воеводе не мог ехать, епископа напрасно тревожить не хотел, был вынужден направиться прямо к Лешеку.

Тот ещё свободно сидел с капелланом, ведя разговор, во время которого Валигура не хотел признаваться в своих подозрениях. Когда князь увидел его, он встал и вернулся в спальню, а Мшщуй за ним направился туда.

– Что ты мне поведаешь, старик мой? – спросил его Лешек добродушно. – Наверно, с жалобой пришли, что наши люди не готовы к завтрашнему дню. Я этого ожидал и больше меня волновала огласка, Одонич, чем то, что мы завтра выдвигаемся.

Князь рассмеялся от радости, что так хитро поступил.

– Об этом уже нечего говорить, – сказал Мшщуй. – Я делал, что мог, чтобы вынудить людей к готовности, не много помогло, только воеводу возмутил. Милостивый пане, я тут кое с чем другим, в лагере Плвача как-то не очень хорошо. Какие-то шёпоты, дают тайные приказы, людям запретили идти спать, будто чего ждут, знак… боюсь, упаси Боже, какого нападения.

– Потому что ты слишком недоверчив, подозреваешь людей напрасно, – начал Лешек, – меня уже ваш брат епископ остерегал в этом. Я тут в лагере среди своих ничего не боюсь.

Ничего случиться не может. Нас столько, у нас сила.

– Пусть бы хоть самая жалкая стража при вашем дворе на ночь осталась, – прибавил Валигура.

Нетерпеливый Лешек коснулся его рукой.

– Не решаюсь её ставить, – прервал он горячо, – это обратило бы глаза, заподозрили бы меня люди, что боюсь.

Не хочу этого и запрещаю. Зачем стражу? Весь мой обоз есть стражей.

– Но там люди до утра пить будут и проспят утро, – сказал Мшщуй.

– Пусть спят! – ответил Лешек равнодушно. – Старик мой, тебе снится опасность. Поджидающему её всегда что-то привидеться может.

Князь пожал плечами, а Валигура, не настаивая, поклонился ему в ноги и ушёл.

Лешек пошёл с ним до порога, ударил его по плечу и сказал тихо:

– Да и ты ложись, добрый мой страж. В твои лета нужен отдых… ты устал.

На это Мшщуй не отвечал ничего, пошёл с самым сильным решением бдить на протяжении всей ночи и не спускать глаз с обоза пана. Только коня, на котором его одного люди легче могли заметить и узнать, поставил у желоба, не снимая с него седла, сам же, укутавшись епанчёй, поплёлся по лагерю, между палаток, избегая костров и света.

Не было ни малейшей разницы между этим днём и прошлыми, люди пили и развлекались. Мшщуй только заметил, что под какие-то палатки чужаки подвозили бочки, точно наперекор тем, кто хотел, чтобы людей были трезвыми. Пиво и какой-то мёд раздавали таким образом, что легко было догадаться, что шинкующие не старались о заработке. Брали что им давали, другие, схватив напиток, уходили, вовсе не платя, их не преследовали. И Валигуре показалось тем более подозрительным, что, казалось, бочки прибывают со стороны Плвача, у которого солдаты вовсе не пили и стояли как на часах.

Его охватывало всё большее беспокойство, он как раз вспомнил, что ему рассказывал со своим панским равнодушием Тонконогий, как на его лагерь под Устьем, когда люди того меньше всего этого ожидали, лежали полусонные, полупьяные, напали из замка Одоничи и нанесли ему страшное поражение.

Справиться с тем, что тут делалось, Мшщуй не мог, поскольку никто там не бдил, а двор и солдаты после пира все легли спать и какую-то всё более незаметную опасность он видел в лагере. Поэтому должен был остаться на страже.

Таким образом, он пошёл к панскому дому.

Там, как приказали, он никого не нашёл, дверь, как всегда, не закрыта, челядь, какая была, крепко спала. Тишина свидетельствовала, что все спали.

Выйдя на площадь, только через засов ставен он заметил слабый свет у Плвача, немного осторожного движения около дома князя Конрада, остальное всё было погружено в глубокий сон.

Ему казалось, что он тут почти один на ногах, когда у противоложного угла заметил кого-то, кто вышел, и, заметив Мшщуя, сбежал. Старик хотел догнать его, но, подбежав к шалашам, потерял его с поля зрения, тем быстрее, что ночь была тёмная.

Поэтому он вернулся на своё место у угла дома и, оперевшись на стену, остался на нём. В деревенских хатах за лагерем запели первые петухи. Воздух был сырой, туман начинал стягиваться и оседать на равнине, которую занимал лагерь, вскоре на несколько шагов ничего уже увидеть было невозможно.

Кроме храпа коней и невыразительных сдавленных голосов, которые выходили словно из-под земли, ничего слышно не было. Ветер утих. Кое-где среди влажной и густой атмосферы свет непогашенного костра, как красная мутная звёздочка, слабо блестела, точно глаз какого-нибудь ночного видения, блестела, моргала и гасла.

На небе, которое было чуть светлее земли, торчали только странно выглядящие княжеские хоругви на высоких древках, которые теперь повисли и опали и, как всё вокруг, уснули.

Что-то могильное было в этом глухом молчании и темноте… Даже шум леса не доходил издалека и он стоял спящий и онемелый.

Мшщую, спрятавшемуся за угол, показалось, что он повторно видит отделившегося от другой стены человека. Он дал ему выйти на площадь, выслеживая, что он предпримет, и имея мысль его схватить. Эта тень осторожно вышла на середину площади, посмотрела в ту сторону, где стоял Мшщуй, подошла на несколько шагов, поглядывая на дом Лешека, и, когда уже Валигура надеялся её поймать, та вдруг бросилась назад между стенами двух домов около бани и исчезла.

Уже вторые петухи пели на деревне… Удивительная и чрезвычайная вещь, Валигуре казалось, что услышал карканье воронов, которые спят в это время с другими животными.

Вороны в большом количестве куда-то летели, крикливо зовя друг друга; эти зловещие голоса проняли его дрожью. Он перекрестился, но не покинул места.

В воздухе чувствовалось как бы тяжёлое волнение… казалось, туман колышится.

IX

Уже, должно быть, наступало утро. Петухи пели снова. На небе, над лесом что-то показалось, будто серая лента. В лагере кое-где просыпались люди, глухой шорох доходил до Мшщуя.

День для него был желанным, потому что ночь показалась долгой, как век.

В большой бане в никогда не гаснущий огонь начали заново подкладывать, потому что дым валил над крышей и из главной трубы выступил снизу покрасневший, неся искры, которые посыпались на крышу.

Мшщуй со своего места слышал, как бросали принесённое дерево, сквозь щели и отверстия виднелся свет.

В эту пору обычно люди в лагере уже должны были вставать и идти к лошадям; ничего, однако, не двигалось, ничто не пробудилось, крепким сном спали на бочках, опорожнённых вчера. К великому своему утешению Мшщуй подхватил маленький шум голосов на панском дворе. Лешек обычно вставал очень рано, приходил к нему капеллан, с которым он читал молитвы, шёл потом в баню и парился, чаще всего, когда ещё другие спали. Тогда вставали придворные и в избе готовили утреннюю трапезу.

Валигура вздохнул легче, из открытой внутрь двери он сделал вывод, что князь, верно, пробуждался. Имея чуткое ухо на малейший шорох, со стороны лагеря Плвача он уловил что-то наподобие лязга оружия и шагов людей.

В лагере князя Конрада тоже было движение, и это было не удивительно, потому что заметно наступало утро. Только густой туман не позволял разглядеть его на небе, но здания рисовались отчётливей, темнота медленно редела.

Светало. Дверь дома открыли и Валигура увидел князя Лешека, покрытого епанчёй, идущего в баню. Несколько полусонных человек шли перед ним, несколько за ним, с одеждой и тряпками.

Валигура подумал, что наконец его вахта окончится, и хотел уже покинуть пост, когда вдалеке услышал хорошо ему знакомый топот коней, который чрезвычайно быстро приближался. Он даже мог различить, что, согласно всякому вероятию, отряд или стадо бежало почти галопом. Он не мог допустить ничего другого, чем то, что в результате вчерашних приказов, расставленные в соседних деревнях всадники мчались в лагерь.

В то же время в обозе Плвача произошло какое-то движение – осторожное, но значительное, и тихие голоса начали давать команду. В доме князя Конрада, хоть света не было, открылась ставня. Он заметил высунувшуюся голову, которая, казалось, прислушивается, потом быстро исчезла, а за ней заперли окно. Валигура, охваченный какой-то невольной тревогой, схватился за меч, который был у пояса.

Всё более громкий топот, всё более поспешный слышался уже у границы лагеря, тут же, тут же… Стражи молчали, значит, это, должно быть, стадо.

Мшщуй выбежал уже из-за угла, когда среди этого шума он отчётливо различил лязг мечей.

Не было свободной минуты, то, чего он боялся, свершалось, лагерь спал, готовилось какое-то нападение. Думая уже только о безоружном пане, Мшщуй не видел уже другого спасения, кроме как устроить ему побег. Чуть позже было бы поздно, поэтому он забежал за дом и, схватив собственного коня, который стоял готовым, стремглав помчался на нём к бане, восклицая, что было сил, а скорее крича уже только для того, что разбудить людей.

Прежде чем Валигура на коне вернулся назад, мчащиеся преследователи были уже в двадцати шагах от площади.

Испуганный криком Лешек, как был нагой, показался в дверях бани. Мшщуй ему коня подавал.

– Уходи, пане! – воскликнул он.

Князь едва имел время вскочить на коня, когда дорожкой, ведущей между домами, около двора Одонича, примчались вооружённые люди во главе со Святополком. Тот с поднятым мечом в руке летел прямо на дом Лешека, предшествуя целой толпе, когда увидел нагого князя, выскальзывающего от него и галопом мчащегося дорогой, которая вела к Мартинову.

Часть Святополковой дружины с людьми Плвача напала на главный дом, другие на дома, занимаемые князем Генрихом и Тонконогим. Ошалелый Святополк сам гнался за Лешеком.

На пустой тогда дороге, ведущей к Мартинову, начал он преследование, ставкой которого была жизнь.

Храбрый, но тяжёлый конь Лешека бежал, насколько хватало ему сил, панукаемый сидящим на нём князем; лошадь Святополка, хотя поднимала тяжесть побольше, потому что тот был в доспехах, была младше, более энергичной и недавно взятой, поэтому с каждой минутой приближался всё больше.

Ногой, покрытый потом, озябший Лешек молился уже, чувствуя, что приближается его последняя минута. Он ударял коня руками, бил ногами, лёг на него весь – летел. Но тут же за собой услышал конские копыта, дыхание запыхавшегося животного, звон оружия неприятеля. Святополк был в ярости, боясь, как бы враг от него не ушёл, вбивал шпоры в брюхо коню, бил его плашмя мечом, начал кричать.

– Накло! Накло! Дам я тебе сегодня кровавое Накло… последний час твой пробил!

Лешек не имел сил, не хотел отвечать. Пугало его одно – что он был безоружным; ни меча, ни копья, ни палки даже, которой бы мог бросить нападающему, убийце в глаза.

Рыцарская кровь бурлила у него в жилах.

Умереть было ничто, но быть убитым, не нанеся даже раны, не подняв даже руки на врага, быть так жалко раздавленным – казалось ему хуже смерти.

Уже на бегу Лешек схватил жердь из забора, стоящего у дороги, и вырвал значительный её обломок… Конь останавливался… Голос Святополка звучал над его ухом: «Накло!»

Но в утреннем рассвете неподалёку видна была деревня, в которой могли находиться люди, могли найтись солдаты.

Они были вдвоём, потому что остатки рыцарей Святополка напали в целях грабежа на дом и спящий лагерь.

Поэтому Лешек мог иметь какую-нибудь надежду, что, добежав до Мартинова, сумеет скрыться, защититься, созвать толпу. Святополк также этого опасался и у его коня лилась кровь из ран, нанесённых шпорами.

Вдруг Лешек почувствовал горячее дыхание на своём теле, его конь останавливался. Рука, одетая в железную перчатку, схватила его за шею и выскользнула.

Наступила последняя минута обороны. Той отломанной жердью, что держал в руке, Лешек ударил в лицо приближающегося Святополка; его испуганный конь отскочил в сторону.

Лешек, пользуясь этим, продвинулся на несколько шагов к деревне. Но затем поморский разбойник вынудил коня к номвой погоне, и оказался рядом с Лешеком.

Ещё раз князь сумел отбить удар, который был ему предназначен, но трухлявое дерево против железа рассыпалось на кусочки. В эти минуты меч Святополка, нацеленный в череп, расколол его. Лешек закачался, держась ещё за коня, когда второй удар перерезал ему шею.

Княжеский конь упал на передние ноги и повалился с ним.

Святополк соскочил со своего коня, собираясь зарубить ещё лежащего и безоружного, когда глаза Лешека, уже заволакивающиеся туманом смерти, обратились к нему.

Было в них такое проникновенное выражение, что у Святополка задрожала рука – он опустил её; стоял как внезапно пробуждённый от кровавого сна.

– Что я тебе сделал? – отозвался мягким голосом Лешек.

Святополк молчал.

– В чём я виноват? – всё слабее повторил князь, из головы которого лилась кровь и стекала на обнажённую грудь.

В голосе была уже смерть… Его глаза были так уставлены на врага, без фанатизма, без упрёка… словно уже только ими хотел повторить то, что не мог устами.

– Что я тебе сделал?

Безумие и гнев Святополка, очевидно, уступили какой-то угрозе, от которой напрасно хотел защититься.

Вздох вырвался из груди умирающего, над которым Святополк невольно склонился. Ещё раз Лешек открыл глаза и, увидев над собой это лицо убийцы, отмеченное дивным выражением тревоги, невнятно забормотал:

– Пусть Бог тебя простит! Я прощаю…

Святополк, услышав эти слова, вскочил вдруг, прощение было для него как бы пощёчиной. С новой яростью он пнул труп ногой. Он собирался уже сесть на коня, когда прискакало несколько всадников; были это его друзья, а между ними Плвач.

Тот, увидев на земле обнажённый труп, с радостным криком подскочил сразу к нему, дико смеясь, сплёвывая и что-то неразборчиво бормоча. Один он показывал эту радость, которую остальные люди проявлять не смели. На лице Святополка было больше беспокойства и испуга, чем радости.

Он молча сел на коня, не сказав Плвачу ни слова, который ещё насыщался видом трупа.

Когда это происходило между Гонсавой и Мартиновом, люди Святополка грабили в лагере дома, жадные до добычи.

Один их отряд сразу после нападения наскочил на дом Генриха Силезского, когда тот ещё лежал в кровати.

Разбойники выломали дверь и влетели в избу, прежде чем Перегрин, который спал рядом, имел время прибежать на защиту своего пана. У кровати князя стоял меч, который Генрих в спешке не мог достать из ножен, он защищался им так, заслоняясь от ударов, когда подбежал едва одетый Перегрин и, всем телом заслоняя князя, лёг на него. Группа нападающих начала рубить безоружного, сечь одновременного и его, и лежащего под ним князя Силезского, так что верный Перегрин вскоре испустил дух. Генрих, лежащий под трупом не подавал признака жизни.

Не слишком богатые вещи князя, который с того времени, как дал обет чистоты и благочестия, сторонился всякой роскоши, не удерживали здесь долго разбойников; схватив, что было под рукой, они сбежали искать в другом месте более обильного улова.

Тонконогий, особенным счастьем, не спал, когда нагрянул Святополк. У него не было ни малейшего предчувствия, чтобы съезд в Гонсаве мог так трагически окончиться, – однако же необычный шум в эту пору встревожил его. Он взял меч и шлем, выбегая к своим людям в ту самую минуту, когда противники выламывали дверь и хотели на него броситься.

Пользуясь сумерками, князь побежал прямо к лошади, схватил первую, какую нашёл под рукой, и пустился полем к лесу.

Его не преследовали, ища в углах дома, потому что люди Святополка были убеждены, что он не имел времени сбежать от них.

Князь Конрад Мазовецкий – что не ускользнуло позже от людских глаз – оказался вооружённым и готовым к побегу, когда шум на площади объявил о нападении. Но его десяток хорошо вооружённых человек сидел на конях, поэтому он почти спокойно уехал, без препятствий, что позже бросило на него подозрение, что если в заговоре участия не принимал, по крайней мере был о нём осведомлён.

Прежде чем те из епископов, которые были в Гонсаве, потому что другие находились в Тжемешне, проснулись и могли войти в часовню, из которой Иво хотел, взяв крест, прямо выступить с ним на убийц, эта кровавая трагедия была завершена. Только чернь грабила по углам, унося ковры, одежду, оружие и что могла ухватить. Проснувшиеся от крепкого сна люди в лагере потеряли головы. Не могли найти оружие, которое какая-то невидимая рука передвигала и прятала в соломе и сене.

Лошадей не было. Испуганные своей беззащитностью люди начали убегать… нечем было обороняться, и неизвестно, против кого.

Одни убегали в лес, другие скрывались в низинах, иные стояли ещё как пьяные, не понимая, что было причиной этого замешательства.

Мшщуй, подав коня Лешеку, оказался почти один с мечом против этой ватаги, которая на него наступала. Это его вовсе не устрашило, он знал, что погибнет, как раз поэтому он решил дорого продать свою жизнь. Вооружённые люди, которые спешили прямо на дома, припёрли его только к стене бани… нескольким он отплатил, но наступали всё новые с поспешностью, и на битву ни один не имел времени. Несколько ударов разбило ему шлем и легко ранило голову. У этих людей что-то иное было на уме, им по вкусу был грабёж, в котором не хотели дать опередить себя. Поэтому они обошли помятого и раненого Валигуру; и тот хотел броситься за ними, когда сбоку показался Герон с криком, точно давно его поджидал; он напал на старца. С другой стороны Яшко из-за угла с тыла, взяв меч обеими руками, ударил старца в голову, и через минуту, когда немец с пробитой грудью падал на землю, Мшщуй прикрыл его собой.

Меч Яшки остался у него глубоко в черепе, так что Якса достать его не мог. Валигура вздрогнул ещё последним усилием, застонал и испустил дух. Над ним был убитый немец.

Среди этого замешательства, когда не могли отличить своих от чужих, Яшко, лишённый меча, немного отступил, когда люди Святополка, несмотря на то, что тот кричал им какой-то пароль, напали на него и убили. Красивые доспехи, которые он надел на себя в это утро, были причиной убийства, посмкольку ему не дали остыть, и начали освобождать его от них и от одежд освобождать, из-за которых ссорились друг с другом.

На полях среди поднимающегося вокруг тумана было видно уходящих кучками людей, погони и кровавые сражения.

Возвращающийся Плвач едва сумел защитить от ограбления и осквернения часовню и дом ксендза. Поморяне Святополка, наполовину ещё язычники, не уважали никаких святынь и ещё меньше тех, которые находились у неприятеля.

Весь день прошёл на сборе добычи, на разграблении продовольствия. На протяжении всего этого времени живший ещё князь Генрих Силезский лежал, прикрытый трупом своего верного Перегрина, раненый, обливающийся застывающей кровью… не смея подать признака жизни.

Плвач, который вбежал с нескольким людьми в избу, посмотрел в молчании на ложе, что-то пробормотал и – выскользнул мрачный. Кровная связь соединяли его раньше с Генрихом. Вечером вся Святополкова громада с возами и добычей стала готовиться к отъезду в Накло.

Люди, которые прятались в зарослях, в тростнике у пруда, в лесу, осторожно начали возвращаться к разрушённому и опустошённому лагерю. Одними из первых были немцы князя Генриха, несколько из которых прибежали в избу и, услышав стоны раненого, тут же сняли с него убитого Перегрина.

Нужно было спешить спасать живого ещё князя, у которого благодаря чуду и геройскому самопожертвованию своего верного слуги остались немного дыхания в груди и признаки жизни. Тут же эти люди приготовили носилки из веток, и среди ночной темноты направились в лес. По дороге к ним присоединились ещё беглецы, так что с маленьким отрядом Силезский князь имел надежду добраться до Вроцлава.

Какими были последствия этой страшной драмы, рассказывает история. Святополк с Поморьем совсем оторвался от Польши. Смерть Лешека вызвала противостояние между Генрихом Силезским и Конрадом за опеку вдовы и малолетнего Болеслава, долгие войны и беспокойства. Тонконогий не перестал защищаться от двоюродного брата, который в конце концов занял всю польскую землю.

Грустная история этих времён есть вереницей боёв за власть, власти для боёв. Одно духовенство среди этого беспорядка неподвижно стоит на своём посту, в защите закона, идея которого стирается и мутится. В конечном итоге единственным законом есть оружие, которое всё разрешает.

X

Замок на крутом берегу реки назывался Ламбах. Это был один из тех рыцарско-разбойничьих бургов, как гнёзда орлов, поставленные на вершинах, на страже рек и трактов. В нём тайно жил вооружённый муж с кучкой слуг и не спускал глаз с окрестностей.

Обычно такое гнездо размещалось поблизости от брода, перевоза или моста, который не могли миновать купеческие караваны и путники, неподалёку от большого торгового тракта, соединяющего два края.

На тракте у рыцаря были люди, что стояли на часах вдалеке и объявляли, когда обещалась хорошая добыча. Выбирали время и место для нападения, рассчитывали силы, потому что редко купцы и птуники отправлялись без вооружённого кортежа. С одних брали скромный выкуп, других захватывали, как свиней, грабили и сажали в темницу. Из неволи можно было вызволиться деньгами.

Это ремесло называлось благородным и рыцарским. Иногда в подходящее время с большими силами пускались на охоту подальше. Ламбах был таким бургом, оборонным и укреплённым, и господствовал над кусочком саксонской земли у границе, прямо напротив другого замка, в котором сидел другой хищный рыцарь.

Окружённый двойной стеной, с высоко поднимающимся во втором дворе dominium, круглой башенкой, с маленькими бастионами по углам, со рвом и мостом со стороны суши, он считался непобедимым.

Но прекрасные его времена, когда жил старый Хенно, уже миновали. Раненый во время какого-то нападения, этот рыцарь после нескольких месяцев приёма бесполезных лекарств умер, оставив вдову и одного несовершеннолетнего сына. Хотели для него найти опекунов, но Грета, равно независимого, как муж, духа, никому в свой замок не подпускала. Люди ей были верны.

Таким образом, она одна осталась с ребёнком, который воспитывался по-рыцарски.

Молодой наследник бурга рано научился садиться на коня, владеть мечом и копьём, с собаками бегать по лесам, в необходимости становиться отважным, защищаться и нападать, выпивать кубки, петь песенки и вести господскую жизнь.

Мать, видя в нём живой образ отца, всему радовалась, позволяла, что только хотел, исключительно даже такие поступки, которые другим бы не простила.

Ганс из своего бурга из-за рыцарского пояса попал на двор макграфа, служил ему, с ним вместе ездил поклониться императору; завербовался на короткое время и, отбыв послушничество, узнав немного свет, гордыми мыслями начал тянуться к высшим сферам.

Именно в это время в Германии начинал прославляться рыцарский Орден Девы Марии, вербовались в него молодые люди, жадные до битв и авантюрных предприятий. Через своего приятеля, Герона, дядя которого уже был рыцарем этого ордена, молодой Ганс добился, что его как добровольца взял на испытания направляющийся в Мазовию Конрад фон Лансберг.

Мы видели, как двое юношей, неудачно пав жертвой своей смелости, несли покаяние в замке на Белой Горе.

Герон и Ганс влюбились в двух Халок, к которым их приводила старая Дзиерла. Вечера, проведённые с ними, разбудили страсть в обоих, а девушки позволили очарованию юности, новшеству, какому-то волшебству, которое двух раненых в их глазах сделало героями, – привлечь себя к ним.

Но – любовь эта была, как эти два существа, странная и грустная. Хала и Халка не могли иметь два чувства, две любви, двух возлюбленных. Сами не зная о том, обе полюбили Ганса. Это не казалось им удивительным – любовь к ним иначе прийти не могла, только одна.

Герон страстно любил эту одну половину двух Халек, будучи уверенным, что эти улыбки принадлежали наполовиу ему, наполовину Гансу. Они с Гансом даже не говорили об этом, сразу в мыслях поделившись сокровищем, которое решили похитить, хотя бы за него жизнью пришлось заплатить.

Сбежав из замка Валигуры, Ганс с Героном смогли счастливо вернуться к матери. Оба решили собрать людей, найти верного проводника, который бы их лесами и бездорожьем довёл до Белой Горы, и похитить оттуда двух Халок. Эту безумную затею им удалось выполнить удачней, чем ожидали.

Во время пребывания в гроде Герон завязал кое-какие знакомства; сначала незаметно протолкнулся один, подкупил нескольких человек, которые смогли обмануть бдительность других. Оба не сомневались, что Халки пойдут за ними, потому что они обещали жениться – после брака отец должен был простить.

Среди ночи проскользнув в замок, Ганс и Герон, незнакомые с жизнью девушек, похитили их при условии, что поедут с ними прямо в костёл. Но едва были на конях, везя каждый отдельно свою добычу, окружила их кучка вооружённых людей и, избегая погони, почти без отдыха они должны были пробираться к саксонской границе. Две Халки полужевые, разделённые первый раз в жизни, глядя друг на друга, плача, испуганные добрались до бурга Ганса. Там первым делом они побежали друг к другу, обнялись, и, так соединившись снова, лишились чувств.

Старая Грета, которая для сына готова была на всё, приняла девушек с материнской заботой, хотя их чрезвычайное сходство и привязанность друг к другу наводили на неё суеверное опасение.

Пока Халки не набрались сил, дали им отдохнуть… Герон ждал, желая получить принадлежащую ему часть. Но когда он упомянул об одной из них, они расстаться друг с другом не хотели – и обе согласно показали Герону почти отвращение.

Ганс всё-таки двоих жён иметь не мог. Грета бормотала, чтобы их обеих отправили. Их сходство было для неё доказательством, что они были не женщинами, как другие, но какими-то злыми духами, созданными искушать людей.

Герон впал в сильный гнев и ярость, потому что Ганс, защищая Халок, ни одной ему отдать не хотел по причине, что упирались.

Поэтому приятели вызвали друг друга на дуэль и ранили друг друга, а Герона из замка выгнали. Ганс остался с двумя сёстрами, влюблённый в них, отчитываемый матерью, в постоянном споре со старой Гретой. Девушки любили его, плакали, одна готова была уступить другой, чтобы вышла замуж, но ни одна не хотела принять жертвы.

Старая Грета, набожная и суеверная, разгневанная на сына, в конце концов не видела иного спасения – только избавиться от этих опасных существ.

Но так как она считала их за каких-то духов, заколдованных в человеческие тела, опасалась мести этого невидимого мира, к которому принадлежали. Гансу не разрешено было к ним подойти иначе как при матери, которая боялась за своего ребёнка, как бы более близкая связь с этими волшебницами не потянула его навеки куда-нибудь в бездну.

Между матерью и сыном продолжались неустанные споры. В башню, в которой она держала Халок, доступ был запрещён, ключь у неё на поясе… Ганс сходил с ума, но мать, заботливая о душе ребёнка, была непреклонна.

А две бедные девушки плакали взаперти и сохли от тоски, беспокойства и страха. Состояние этой неопределённости продолжалось – и несчастная мать не знала, как выйти из него.

Однажды она хотела лишить девушек жизни, на другой день боялась мести духов; иногда слёзы, бледность, худоба этих жертв пробуждали в ней сострадание.

Ганс доходил до того безумия, что хотел посадить в темницу старую мать, чтобы не мешала ему, но люди были ей верны, а Грета осторожна.

Из двух свежих цветочков, что немцы похитили с Белой Горы, вскоре остались две увядшие тени, молчаливые, – казалось, расплывающиеся на глазах. Обнявшись руками, они полдня дремали, прижав головки друг к другу, вторую половину плакали. Ночью боялись спать, потому что им казалось, что во сне на них могут напасть убийцы.

Ганса мать пускала туда с каждым днём всё реже, говорила ему, что девушки были больные, и что эта болзень может пердаться ему…

Однажды, когда старая Грета сама пришла в башню, дрожащие Халки упали перед ней на колени, прося, чтобы отпустила их домой.

– Мы вернёмся туда! – говорили они. – Мы тут для вас бремя, а для нас неволя – смерть. Отпусти нас!

Грета бы охотно это сделала, но опасалась, как бы сын не побежал за ними. А девушки так целовали её ноги и умоляли, что она задумалась. Вышла мрачная и гневная.

Любовь в сердце Халок остыла, одного любимого не могли поделить, жить друг без друга и этой совместной жизни не смогли бы, – должны были возвращаться туда, к старому отцу и до смерти мечтать о двух возлюбленных, которые были бы таким единым существом, как они.

Тем временем Ганс от гнева и постоянных споров с матерью разболелся. Горячка держала его бессознательным несколько дней в кровати.

Когда встал, потребовал, чтобы Грета пустила его в башню, она дала ему от неё ключ и не ходила сама. Ганс побежал на лестницу, как безумный, отворил дверь, круглая башня, в которой они жили, была пуста. Окно было открыто.

На лавке лежали как бы забытый платок, что вытерал слёзы, нетронутая посуда и вещи, казалось, вчера ещё поставленные для них… но двух Халок уже тут не было.

Ганс крикнул от боли таким голосом, что прибежала замковая служба и старая мать. Он метался, спрашивая, что стало с девушками, угрожая смертью, хватаясь за нож.

Грета, сложив руки на груди, стояла равнодушная напротив него, не отвечая ему.

Она давала вылиться гневу, выгореть пламени.

Когда Ганс, забыв о всяком уважении, подскочил к ней разгневанный, дикий, она указала ему холодно на дверь и сказала:

– Иди, ищи их, убежали две твои ведьмы! Не знаю, как и куда, через окно, под землёй… сквозь стену – но ушли. Я о них ничего не знаю.

И никто о них не знал в замке, никто не заметил выходящих, никто не слышал ни шороха, ни стона. Ганс напрасно обещал несколько десятков гривен золота тому, кто ему след укажет. Следа не было, вестей не было.

Мать, видя отчаяние сына, на кресте ему поклялась, что не знает, куда убежали, что их смерти на совести нет.

Поплёлся Ганс назад на своё ложе и решил не есть, и лучше умереть, чем жить без них.

Старая Грета сидела рядом с ним, хотя её отталкивал, целуя в голову и обнимая дрожащими руками. Горячка вернулась снова и Ганса нужно было держать нескольким людям, чтобы в безумии не покусился на мать и на себя.

Только спустя несколько дней обессиленный, он впал в тяжёлый сон и, казалось, что жизнь вернётся к нему, но вскоре наступила смерть.

На Белой Горе каким-то чудом среди опустевшего замка, потому что Валигуры уже не было в живых и грод был без пана, – у ворот, которые были теперь настежь открыты, люди увидели двух белых, качающихся на ослабленных ногах, женщин, направляющихся к воротам.

Впереди шла согбенная старушка с палкой, которая их вела.

Шли они так, шли задумчивые, не глядя, и вошли в ворота, во двор, и направились к усадьбе, двери которой были подпёрты колышком. Людям казалось, что видят тени двух Халок, испугались и приблизиться не смели, а они у двери сели на землю, положили на шею руки, прижали головки и, казалось, спят.

Старшие бабы, осмелев, медленно начали приближаться.

Одна приползла к ним – это были ещё живые Халки, но уже полусном смерти объятые. Когда увидели старую пряху, указали на дверь усадьбы… отворили её.

Они встали, шатаясь, и вошли.

В очаге лежали только пепел и угли, по избе веяло зимним холодом. Они пошли на прежнее своё место, в старый известный уголок, и сели в нём спокойно, не требуя ничего, ничего не сказав, обнялись – уснули.

Челядь, поначалу испуганная этим чудом, начала разводить огонь. Сбегались люди, у двери появилась толпа, заполняла порог. Бабы поставили горшки на огонь, разжигали всё более сильный пламень, приближались к спящим девушкам, но их ничто не могло разбудить.

Они были бледные, как ободок, который был на головках.

Пришла ночь, а они спали, минула, а они не пробудились, начало светать – остались неподвижно.

Пока беспокойная пряха не отважилась приблизиться и коснуться их рук. Сжатые руки были холодны, как лёд, – ушла из них жизнь. Халки вернулись сюда, чтобы умереть…

И назавтра в одном гробу так же, как сидели, обнявшись, со сплетёнными руками, которых ничто после смерти не могло разорвать, понесли двух белых сестричек – в могилу.

Content

Юзеф Игнаций Крашевский
Валигура

Том I

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Том II

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Том III

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X