Роберт Харрис

Закон забвения

Посвящается Джилл

Robert Harris

ACT OF OBLIVION

Copyright © 2022 by Canal K Limited

All rights reserved

© А. Л. Яковлев, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

Этот роман – художественное воссоздание реальной истории выслеживания «цареубийц», палачей короля Карла I, величайшей охоты на человека в семнадцатом веке, а именно: погони за Эдвардом Уолли и Уильямом Гоффом через Новую Англию. Факты, даты и места событий точны, и почти каждый персонаж является историческим, за исключением Ричарда Нэйлера. Мне кажется, подобный человек должен был существовать – нельзя же ведь вести охоту без охотника, но кто бы он ни был, имя его затерялось в дебрях прошлого.

Во всем остальном я старался придерживаться установленных фактов и даже открыл еще несколько неизвестных прежде: например, выяснил дату и место рождения Гоффа и личность второй жены Уолли. И все-таки это роман, и читатели, у которых появится желание глубже разобраться в этой истории, найдут в разделе благодарностей перечень источников.

Роберт Харрис

20 июня 2022 г.

Действующие лица

Цареубийцы

Полковник Эдвард Уолли.

Полковник Уильям Гофф.

В Массачусетсе

Дэниел Гукин – поселенец из Кембриджа, Массачусетс.

Мэри Гукин – жена Дэниела Гукина.

Мэри, Элизабет, Дэниел, Сэмюел, Натаниэль – дети Гукинов.

Джон Эндикотт – губернатор Массачусетса.

Джонатан Митчелл – священник из Кембриджа.

Джон Нортон – священник из бостонской Первой церкви.

Капитан Томас Бридон – бостонский купец, судовладелец, роялист.

Томас Келлонд – судовладелец, роялист.

Капитан Томас Керк – роялист.

Джон Чейпин – проводник Нэйлера.

Джон Стюарт, Уильям Макуотер, Нивен Эгнью, Джон Росс – шотландцы, члены охотничьей команды Нэйлера.

Джон Диксвелл – цареубийца.

В Нью-Хейвене

Преподобный Джон Девенпорт – священник и один из основателей Нью-Хейвена.

Николас Стрит – помощник священника и старший учитель в Нью-Хейвене.

Уильям Джонс – житель Нью-Хейвена.

Ханна Джонс – жена Уильяма Джонса.

Уильям Лит – губернатор Нью-Хейвена.

Деннис Крэмптон – житель Нью-Хейвена.

Ричард Сперри – фермер.

В Коннектикуте

Джон Уинтроп – губернатор Коннектикута.

Саймон Лобделл – проводник.

Майка Томкинс – владелец лавки разных товаров в Милфорде.

Капитан Томас Булл – пуританин из Хартфорда.

Джон Рассел – священник в Хедли.

В Лондоне

Ричард Нэйлер – секретарь Тайного совета.

Кэтрин Уолли – жена Эдварда Уолли.

Фрэнсис Гофф – жена Уильяма Гоффа, дочь Эдварда Уолли.

Фрэнки, Бетти, Нэн, Джудит, Ричард – дети Уильяма Гоффа.

Преподобный Уильям Хук – зять Эдварда Уолли.

Джейн Хук – жена Уильяма Хука, сестра Эдварда Уолли.

Полковник Фрэнсис Хэкер – начальник стражи, надзиравшей за королем Карлом I.

Изабелла Хэкер – жена полковника Хэкера.

Сэр Эдвард Хайд (позднее граф Кларендон) – лорд-канцлер.

Сэр Уильям Морис – государственный секретарь.

Сэр Артур Эннесли, сэр Энтони Эшли-Купер – члены Тайного совета.

Барбара Палмер (позднее леди Каслмейн) – любовница Карла II.

Сэмюел Нокс – секретарь Нэйлера.

Герцог Йоркский – младший брат короля Карла II.

Сэмюел Уилсон – купец.

В Европе

Сэр Джордж Даунинг – посол его величества в Гааге.

Сэр Джон Баркстед, Джон Диксвелл, полковник Джон Оки, Майлз Корбет, Эдмунд Ладлоу – подписанты смертного приговора королю.

Джеймс Фиц-Эдмонд Коттер, Майлз Кроули, Джон Риэрден – ирландские офицеры-роялисты.

Сэр Джон Лайл – законник, организатор суда над королем Карлом I.

В годы Гражданской войны

Оливер Кромвель – кузен Эдварда Уолли.

Генри Айртон – зять Кромвеля.

Генерал Фэрфакс – командующий войсками Парламента.

Корнет Джордж Джойс – офицер, арестовавший короля.

Джон Бредшоу – председатель суда над Карлом I.

Джон Кук – обвинитель на суде над Карлом I.

Томас Харрисон – подписант смертного приговора королю.

Часть I. След. 1660 г.

Глава 1

Если бы летом 1660 года вам вздумалось совершить четырехмильную прогулку из Бостона до Кембриджа, что в Массачусетсе, первым встретившимся вам после переправы через реку Чарльз домом был бы дом Гукинов. Располагался он близ дороги на южной окраине небольшого городка, сразу за ручьем, на полпути через заболоченный луг между рекой и Гарвардским колледжем. Последний представлял собой солидное двухэтажное здание из бревен, обнесенное изгородью, с чердаком под крутой крышей, откуда открывался отличный вид на реку Чарльз. В том году колония строила первый мост через эту реку. Толстые деревянные сваи забивали в илистое дно поблизости от пристани, к которой причаливал паром. Шум от ударов кувалд, визг пил, крики рабочих разносились в сонном летнем воздухе, долетая до дома Гукинов.

В тот особый день, в пятницу, 27 июля, парадная дверь была распахнута, а к столбу ворот прибита табличка с надписью детской рукой: «Добро пожаловать домой». Проходивший мимо студент сообщил, что утром между Бостоном и Чарльзтауном встал на якорь корабль из Лондона «Благоразумная Мэри». Предполагалось, что среди его пассажиров должен находиться мистер Дэниел Гукин, хозяин дома, вернувшийся в Америку после двухлетнего отсутствия.

Полы в доме, и прежде почти безупречно чистые, мигом подмели и вымыли, детей оттерли мочалкой и облачили в лучшие воскресные костюмы. С послеобеденного часа все пятеро ждали вместе с миссис Гукин в гостиной: двадцатилетняя Мэри, названная в честь матери; Элизабет восемнадцати лет и три их младших брата: десятилетний Дэниел, восьмилетний Сэмюел и Натаниэль. Последнему было четыре года, отца он не помнил и беспокойно ерзал в кресле.

Миссис Гукин знала, что угнетает его перспектива встречи, а не необходимость оставаться в четырех стенах. Усадив сынишку на колени, она гладила его по голове и рассказывала про человека, которому предстояло вскоре войти в дверь: о его доброте и милосердии, о важной работе для правительства в Лондоне, куда его вызвал сам лорд-протектор.

– Он тебя любит, Нат, и Бог сделает так, что и ты его полюбишь.

– А кто такой лорд-прозектор?

– Протектор, дитя. Он был правителем Англии и Америки.

– Как король?

– Да, как король, только лучше, потому что его выбрал Парламент. Но теперь протектор умер. Вот почему твой отец возвращается домой.

Мэри сбегала наверх и вернулась через минуту с докладом, что паром по-прежнему причален у противоположного берега, а на дороге никого не видно.

С этой минуты дети по очереди взбирались каждые четверть часа на чердак в дозор и всякий раз возвращались с одним и тем же ответом. В голову миссис Гукин стало закрадываться ужасное подозрение, что супруг ее, видимо, так и не приехал. Или что прибыл не его корабль, или что корабль-то прибыл, но мужа на борту нет. Быть может, он вовсе не отплывал из Лондона или какое-то несчастье приключилось с ним по пути. Завернутое в саван тело, короткая молитва, и труп с привязанным к шее грузом вниз головой съезжает по доске в волны. Такая картина пронеслась перед ее мысленным взором. Ей дважды приходилось наблюдать это зрелище во время их изначального путешествия из Англии почти двадцать лет тому назад.

– Мальчики, ступайте на улицу и ждите отца там.

Нат сполз у нее с колен, и все трое мальчишек метнулись к двери, словно вытряхнутые из мешка коты.

– Только костюмчики не испачкайте…

Девушки остались на месте. Мэри, очень походившая на мать по части здравого смысла и привыкшая за два года исполнять роль мужчины в управлении домом, сказала:

– Я уверена, мама, что нет необходимости переживать. Господь его не оставит.

– Но вот уже часов семь, как пришел корабль, а от Бостона всего час пути, – выпалила Элизабет, более смазливая, чем старшая сестра, и постоянно сетовавшая на рутину хозяйственных дел.

– Не критикуй отца, – сказала миссис Гукин. – Если он задерживается, значит имеет на то веские причины.

Несколько минут спустя с улицы раздался голос Дэниела:

– Кто-то едет!

Все высыпали из дома, потом через ворота на дорогу, представлявшую собой прорезанную в грязи, теперь высохшую колею. Миссис Гукин прищурила глаза, глядя в сторону реки. Со времени отъезда мужа зрение ее сильно ухудшилось. Все, что ей удалось разглядеть, – это темный силуэт парома, ползшего, словно водяной жук, поперек голубой ленты реки.

– Там повозка! – затараторили мальчишки. – Там повозка! В повозке папа!

Они бросились по дороге навстречу, Нат отчаянно семенил короткими ножками, чтобы не отстать от братьев.

– Это вправду он? – спросила миссис Гукин, беспомощно щурясь.

– Он, – ответила Элизабет. – Смотрите! Видите, он машет.

– Ах, слава богу! – Миссис Гукин опустилась на колени. – Слава богу.

– Да, это он, – подтвердила Мэри, прикрыв глаза ладонью от солнца. А потом добавила озадаченно: – Но с ним еще двое.

В вихре объятий и поцелуев, слез и смеха, визга детей, которых подбрасывали и кружили в воздухе, на двоих незнакомцев, деликатно оставшихся сидеть в задней части повозки среди багажа, никто не обращал внимания.

Дэниел Гукин усадил Ната на плечи, подхватил Дэна и Сэма себе под мышки, пробежал с ними по двору, распугав кур, затем обратил свое внимание на визжащих девочек. Мэри успела позабыть, какой крупный у нее муж, какой красивый, какой внушительный на вид. Она не могла отвести от него глаз.

Наконец Гукин оставил дочерей и обнял жену за талию.

– Тут люди, с которыми тебе нужно познакомиться. Не пугайся, – прошептал он и повел ее к повозке. – Джентльмены, боюсь, я совсем позабыл о приличиях. Разрешите представить мою жену, самую настоящую Благоразумную Мэри, наконец-то во плоти и крови.

Пара обветренных лиц с всклокоченными бородами обратилась к ней. Приподнялись шляпы, обнажив длинные спутанные волосы. На обоих были куртки из буйволовой кожи, покрытые коркой соли, и по паре потертых коричневых сапог с высокими голенищами. Когда гости поднялись несколько неловко, толстая кожа курток заскрипела, и Мэри уловила запах моря, пота и сырости, словно этих двоих только что выловили со дна Атлантики.

– Мэри, – продолжил Гукин. – Это два добрых моих друга, моих попутчика по дороге через океан: полковник Эдвард Уолли и его зять, полковник Уильям Гофф.

– Искренне рад встрече с вами, миссис Гукин, – сказал Уолли.

Женщина выдавила улыбку и покосилась на мужа. Два полковника? Но Гукин уже убрал руку с ее талии и принялся помогать тем двоим сойти с повозки. Мэри заметила, как уважительно держится он с ними. Ступив на землю после долгих недель в море, оба покачнулись и со смехом помогли друг другу устоять на ногах. Дети удивленно уставились на них.

– Давайте вознесем хвалу Господу за наше благополучное прибытие, – заявил полковник Гофф, младший из двоих.

Под бородой его скрывалось приятное, умное лицо, имеющее благочестивое выражение, голос звучал мелодично. Он поднял руки с раскрытыми ладонями и возвел глаза к небесам. Семейство Гукинов оторвало от него завороженные взгляды и опустило головы.

– Мы помним сто шестой псалом: «Да славят Господа за милость Его и за чудные дела Его для сынов человеческих! Отправляющиеся на кораблях в море, производящие дела на больших водах, видят дела Господа и чудеса Его в пучине». Аминь.

– Аминь.

– И кто это у нас тут? – произнес полковник Уолли. Он подошел к выстроившимся в ряд детям и спросил их имена. Потом стал указывать на каждого по очереди. – Мэри. Элизабет. Дэниел. Сэм. Натаниэль. Отлично. Меня зовут Нед, а это Уилл.

– Нед, а вы знали лорда-прозектора? – спросил Натаниэль.

– Знал, очень близко.

– Он ведь умер, да?

– Молчи! – цыкнула миссис Гукин.

– Да, Натаниэль, умер, – ответил Нед горестно. – И это очень жаль.

Повисла тишина.

Мистер Гукин хлопнул в ладоши:

– Ну-ка, ребята, давайте поможем полковникам перенести их вещи.

До этого мгновения Мэри Гукин тешила себя надеждой, что муж всего лишь предложил подвезти этих двоих. Теперь, видя, как он сгружает их багаж с повозки и передает сыновьям, она испытала досаду. Не о таком возвращении супруга домой она мечтала – теперь ей предстоит кормить и размещать двух старших офицеров английской армии.

– И где мы их поселим, Дэниел? – говорила она тихо, чтобы гости не услышали, и не смотрела на мужа – так легче было не вспылить.

– Мальчики уступят им свои кровати, а сами поспят внизу.

– Сколько они у нас проживут?

– Сколько понадобится.

– И как это долго: день, месяц, год?

– Не могу сказать.

– Почему у нас? Разве в Бостоне не сдаются комнаты? У полковников нет денег, чтобы заплатить за койки?

– Губернатор полагает, что в Кембридже им будет безопаснее, чем в Бостоне.

Безопаснее…

– Ты разговаривал насчет их размещения с губернатором?

– Мы провели у него полдня. Он угостил нас обедом.

Вот почему путь из Бостона занял у него столько времени. Она смотрела, как мальчики с трудом тащат тяжелые сумки, а два полковника идут за ними к дому, переговариваясь с девушками. К чувству разочарования и досады прибавилось еще одно, более острое – страх.

– А почему… – начала она робко, – почему губернатор считает Кембридж местом более безопасным, нежели Бостон?

– Потому что в Бостоне полно негодяев и роялистов, тогда как здесь они окажутся среди людей божьих.

– В таком случае это не гости из Англии, а скорее… беглецы? – Ответа она не получила. – От чего они бегут?

Гукин помолчал и заговорил только тогда, когда полковники вошли в дом.

– Они убили короля, – тихо сказал он.

Глава 2

В Англии было почти девять вечера, солнце как раз садилось. Изабелла Хэкер в простом квакерском платье, ставшем из синего коричневым из-за пыли, осевшей на него за два дня пути, въезжала в родную деревушку Статерн, что в Лестершире.

Буквально по пятам за ней ехал еще один человек. Его постоянное присутствие выводило ее из себя. Как и его молчание. Он следовал за ней всю дорогу на север от Лондона. Но даже когда они останавливались на ночлег, едва обменивался с нею парой слов. Изабелла Хэкер знала, что в кармане у него лежит предписание, выданное за три дня до того Палатой лордов. Он показал его ей, когда объявился на пороге ее дома в Лондоне.

«Сим повелевается, что полковник Хэкер без промедления обязан отослать супругу свою в деревню для разыскания вышеупомянутого приговора; а состоящему при сей Палате джентльмену Ашеру отрядить с ней человека для исполнения предписанной надобности».

– Я этот человек, – сообщил он.

Миссис Хэкер без препирательств согласилась ехать с ним в деревню. Она готова была на все, лишь бы помочь мужу, который сидел в это время в Тауэре по подозрению в государственной измене. Карой за это преступление была смерть, почти невообразимо и бесконечно ужасная: повесить до потери сознания, обрезать веревку, привести в чувство, кастрировать, выпотрошить – внутренности извлечь и сжечь на глазах у живой жертвы, – затем обезглавить, а тело разрубить на четыре части для публичного обозрения. Вообразить такое было невозможно, но она не могла перестать мучить себя, представляя все это. Хуже всего было то, что он уйдет из этого мира в муках, а ей не позволят даже упокоить с миром его тело.

Она попрощалась с детьми, и через час они уже выехали. Поглядывая искоса, Изабелла Хэкер пришла к выводу, что спутнику ее лет сорок – на несколько лет меньше, чем ей самой, – и что он страдает от последствий некой раны или врожденного изъяна, вынуждающего его ходить слегка прихрамывая. Он был широк в плечах, с короткими ногами, голос, когда ему доводилось пускать его в ход, звучал на удивление мягко. Назвался он Ричардом Нэйлером. И состоял, насколько она поняла, некоего рода клерком при Тайном совете. В седле Нэйлер держался хорошо. Больше мисс Хэкер сказать о нем ничего не могла.

День выдался жарким, вечер хранил еще тепло. Немногочисленные селяне прогуливались по дороге или стояли, лениво опершись о ворота домов. Заслышав цокот копыт, они поворачивались посмотреть, после чего тут же отводили взгляды. Люди, которые месяц назад снимали перед ней шапки и кланялись, теперь стеснялись или боялись признавать ее существование. Изабелла Хэкер могла быть благочестивой квакершей и хозяйкой поместья, но при этом оставалась женой революционера. Она с презрением смотрела на них.

Статерн-холл, самый большой дом в деревне, стоял близ церкви Святого Гутлака. Звон колоколов, отбивавших девятый час, как раз стих, когда хозяйка усадьбы свернула с дороги и въехала в открытые ворота. Бросалось в глаза, что за несколько недель, пока она отсутствовала, поддерживая мужа, огород успел зарасти сорняком. Трава вокруг фруктового сада походила на дикий луг. В сгущавшихся сумерках большой дом казался темным и покинутым.

Аккуратно ступая, лошадь довезла ее по подъездной дорожке до парадной двери. Миссис Хэкер спешилась, привязала поводья к железной решетке у входа и, не оглядываясь на Нэйлера, достала из кармана ключ и отомкнула массивную дверь. Ей хотелось, насколько возможно, обойтись без помощи этого человека.

Она пересекла мощенный каменными плитами пол и окликнула, есть ли кто наверху. Похоже, сбежали даже слуги. В холле слегка потемнело – это возникший на пороге Нэйлер загородил свет. Направляясь к кабинету мужа, женщина слышала за собой спешащие вдогонку шаги. Он явно намеревался помешать ей уничтожить в последнюю минуту какие-либо улики. Воздух в кабинете был спертым. За окнами в свинцовых переплетах слышались трели соловьев. Она достала из ящика шкатулку, извлекла ключ, затем опустилась на колени перед сейфом. Документ она никогда не читала, но знала, как он выглядит. Отдай его этому человеку, спаси Фрэнсиса от палача-мясника, и пусть он уходит.

Нэйлер до последнего мгновения не позволял себе поверить, что документ еще существует. Никто не видел его одиннадцать лет. Опыт говорил, что отчаявшиеся люди способны сказать что угодно, лишь бы купить немного времени, а положение полковника Хэкера иначе как отчаянным не назовешь. Однако объятая горем жена этого человека стояла в сумрачной комнате, обратив к нему узкую спину, роясь в деловых бумагах и отчетах по хозяйству. Наконец она извлекла нечто – Нэйлер не видел ясно, что именно, – и медленно поднялась.

Он ожидал увидеть, если документ действительно существовал, внушительный пергамент в стиле парламентского акта – свиток, соответствующий размаху преступления. Однако женщина протянула ему полоску бумаги дюймов в восемь или около того шириной, похожую на расписку о продаже лошади или бочки с вином, свернутую в трубочку и перехваченную потертой черной лентой. Но для своих размеров она оказалась многообещающе тяжелой. Пергамент, не бумага. Нэйлер поднес его к окну, в меркнущем свете развязал ленту и раскатал свиток на полную его длину в семнадцать дюймов. Смертный приговор Карлу Стюарту, королю Англии, Шотландии и Ирландии, врученный полковнику Фрэнсису Хэкеру, командующему охраной короля, в утро казни его величества, лично Оливером Кромвелем.

Нэйлер положил свиток на стол полковника, и он тут же свернулся снова, словно защищающаяся змея. Он сел, снял шляпу, положил сбоку, потом вытер ладони о куртку.

– Мне бы света, миссис Хэкер, если вас не затруднит.

Она вернулась в холл, к сундуку, где хранились свечи. Потребовалось какое-то время, чтобы высечь трясущимися пальцами искру при помощи кресала и кремня. Когда Изабелла Хэкер вернулась с двумя подсвечниками, то обнаружила гостя на прежнем месте: он неподвижно сидел за столом у окна, голова его силуэтом обрисовывалась на фоне багрового заката. Она поставила свечи. Он, не поблагодарив, придвинул их ближе и развернул свиток.

В тексте, как с интересом отметил Нэйлер, встречалось множество подчисток и исправлений. «О чем это говорит? – задумался он. – О спешке, наверное. О смятении. О сомнениях?» Он стал зачитывать документ вслух из стремления, чтобы он лучше отложился у него в голове, а не ради Изабеллы Хэкер, внимательно за ним наблюдавшей.

– «Поелику Карл Стюарт, король английский, обвинен и признан виновным в государственной измене и других тяжких преступлениях, вердиктом сего суда в минувшую субботу приговорен был к смерти через отсечение головы от туловища, и оный приговор предстоит еще исполнить, сим вам повелевается обеспечить, дабы был он приведен в действие на открытой улице перед Уайтхоллом, поутру тридцатого числа сего месяца января между десятью часами и пятью часами пополудни того же дня, во всей полноте…»

Жуткие, тяжкие слова вязли в горле. Нэйлеру пришлось откашляться и сглотнуть, прежде чем он смог продолжить:

– «…И для исполнения оного поручения сим предоставляются вам достаточные полномочия. Оные обязывают всех офицеров, солдат и прочих добрых людей народа английского оказывать вам содействие в службе. Скреплено подписями нашими и печатями…»

Нэйлер остановился.

– Вот и имена. – Он пробежал глазами по пятидесяти с лишним подписям, размещенным под текстом в разбивке на семь колонок. Рядом с каждым именем стояла красная восковая печать. Оттиски разметались подобно каплям крови.

– Но имени моего мужа среди них нет?

Взгляд его снова поднялся по перечню, выхватывая некоторые имена и фамилии. Грегори Клемент… Эдмунд Ладлоу… Томас Харрисон… Уильям Гофф…

– Нет. Он не подписывал.

Изабелла Хэкер выдохнула:

– Вот видите – он сказал правду. Он не числился среди судей короля и не приложил руки к смертному приговору.

– Да. Но имя его здесь все-таки есть. «Полковнику Фрэнсису Хэкеру, полковнику Нанксу и подполковнику Фейру». – Клерк перевернул пергамент тыльной стороной вверх и ткнул пальцем. – Приговор, по сути, адресован в том числе и в первую очередь вашему супругу. Именно поэтому, насколько могу предположить, он и находится в его доме.

– Но он всего лишь солдат, – возразила она. – Офицеру надлежит исполнять приказы, а не отдавать их.

– Это решать суду. – Нэйлер проворно убрал документ, на случай если она попытается его выхватить.

Хэкер надзирал за исполнением приговора. Вина его была начертана черным по белому. Жена все равно что накинула собственному мужу петлю на шею. Она, похоже, только что осознала это и покачнулась перед столом, а лицо у нее сделалось бледным, как воск свечи. Нэйлеру уже не терпелось как можно скорее избавиться от нее. Она свою роль исполнила. Он хотел без помех изучить приговор.

– Час поздний, миссис Хэкер. Вам пора на покой. – Он заметил в углу комнаты кушетку. – Я, с вашего позволения, проведу ночь здесь, а на рассвете уеду.

Изабелла Хэкер отказывалась смириться с таким ударом. С его внезапностью и жестокостью. Два дня в дороге, и чтобы все закончилось вот так.

– Но мы ведь исполнили то, чего требовали их светлости, мистер Нэйлер. Это ведь должно зачесться.

– Не в моих полномочиях это решать. Я предлагаю вам удалиться на покой и помолиться за своего мужа. – Рот его скривился в легкой улыбке. – В конечном счете, что бы ни случилось, всё в руках Господа.

Сколько раз приходилось ему слышать эту лицемерную формулировку в течение минувших одиннадцати лет? Посмотрим, как теперь это понравится самим пуританам.

Женщина продолжала смотреть на него, не отводя глаз. Этому человеку мало выследить, схватить и казнить врагов короля. Ему нужно еще и покуражиться над их судьбой. Но дьявол был исполнен гордыни в торжестве своем и не дрогнул. Он смотрел на нее в ответ до тех пор, пока она не повернулась и не вышла нетвердой походкой из кабинета, после чего поднялась по лестнице в свою спальню и рухнула в обмороке на пол.

Вопреки проведенному в дороге долгому дню, Нэйлер не испытывал ни голода, ни жажды. Приговор сполна заменял ему потребность в еде и пище. Сидя за столом полковника, он перечитал снова. «Отсечение головы от туловища… на открытой улице перед Уайтхоллом». Эти слова до сих пор повергали в трепет. Он раздвинул полы куртки, расстегнул рубашку и наклонил голову, чтобы снять кожаный шнурок, висевший у него на шее последние одиннадцать лет. К шнурку был прикреплен маленький мешочек. В нем хранился крохотный лоскут окровавленной материи. Он покрутил его в пальцах.

Он помнил о том дне в середине зимы все: как вышел на рассвете из Эссекс-хауса, студеный ветер с Темзы, дующий по Стрэнду мимо больших домов, выходивших к реке задами, ощущение старого армейского ножа и пистолета, спрятанных под плащом. Все казалось ему нереальным. Отрубить голову помазанному Богом королю? Невозможно. Варварство. Святотатство. Армия никогда такого не допустит. Или это остановит генерал Фэрфакс, командующий войсками Парламента, или тысячи затаившихся в городе роялистов поднимутся, чтобы предотвратить преступление. Он, к примеру, был готов, если прикажут, отдать жизнь ради спасения суверена.

Потом он свернул у Чаринг-кросс к Уайтхоллу, и надежды его развеялись. Толпа на Кинг-стрит собралась достаточно большая, сотен пять или шесть, чтобы затеять беспорядки. Но солдат было больше – тысяча с лишним. Пикинеры вытянулись шеренгами плечо к плечу, оттесняя народ, затем кавалерия построилась в середине широкого проезда, готовая пресечь любые попытки подобраться к эшафоту. Сколоченный из досок помост, обтянутый черной тканью, примыкал к боковой стене Банкетного дома. Со стороны улицы лестницы не было. Попасть на помост можно было только через верхнее окно. Чей-то организованный ум, ум военного человека, очень тщательно все продумал.

Нэйлер протиснулся сквозь толпу. Праздничной атмосферы, свойственной публичным казням, не чувствовалось. Даже левеллеры, эти самые оголтелые из республиканцев, узнаваемые по лентам цвета морской волны, прикрепленным к плащам и шляпам, в кои веки держали рот на замке. Он прокладывал себе дорогу сквозь молчаливую массу людей, вдоль стены, отделяющей Уайтхолл от тильтярда. Люди стояли на ней, чтобы лучше видеть, или сидели на краю, свесив ноги. Нэйлер заметил прогал, потребовал его пропустить, а когда никто не подвинулся, ухватил ближайшего человека за ноги, угрожая стащить его на землю, если ему не дадут места. У него была внешность борца. Они потеснились.

Стоя на парапете, он мог прекрасно видеть все поверх голов зрителей и солдат. До эшафота было ярдов тридцать. Бо́льшая часть окон Банкетного дома была заколочена, но одно на втором этаже служило выходом на помост. Время от времени офицер появлялся из него и делал обход, озирая сцену, затем прятался от холода, закрывая за собой окно. В середине платформы виднелись пять небольших предметов, и Нэйлер не сразу сообразил, для чего они. Один представлял собой очень низкую деревянную колоду, высотой едва ли с ладонь мужской руки, с железными обручами на концах и еще парой обручей, расположенных немного дальше. Эта штука явно приготовлена на случай, если король попытается сопротивляться или воззвать к толпе. Тогда его скуют по рукам и ногам и отрубят у лежачего голову. Снова работа предусмотрительного штабного ума. Варварство.

С наступлением дня теплее не стало. Солнце, способное смягчить колючий мороз, не показывалось, зато время от времени налетал снежный заряд, а нависающее небо было таким серым, что все дома казались бесцветными. Само время словно замерзло. Нэйлеру пришлось засунуть руки в карманы и притоптывать, чтобы ноги не онемели. Наконец в полумиле к югу колокол аббатства пробил девять часов. Старая рана в бедре болела так, как если бы кость скребли ножом. Голова у него сделалась пустой, как небо, – остались только боль в ноге, холод и ужас. Прошел еще час. Он насчитал десять ударов колокола, вскоре после чего послышался отдаленный барабанный бой, доносившийся откуда-то сзади, со стороны парка Сент-Джеймс. То был размеренный похоронный ритм. Спустя несколько минут он прекратился.

Нэйлер посмотрел направо, на ворота Холбейн. Поверх их арки крытый переход вел через улицу к Банкетному дому. За разделенными поперечиной окнами появились фигуры: сначала солдаты, за ними невысокий со знакомым профилем мужчина, который обернулся на миг, окинув взглядом толпу и эшафот, следом пара священников и, наконец, опять солдаты. В тот момент, когда он его узнал, весь воздух словно покинул тело Нэйлера. Мгновение спустя процессия скрылась. Но другие тоже ее видели, и из уст в уста передавали: «Он здесь!»

Но ничего так и не происходило. Пробило одиннадцать. Двенадцать. С каждой утекающей минутой надежды Нэйлера оживали. Слухи о причинах отсрочки бурлили в толпе. Говорили, что Палата общин ведет прямо сейчас дебаты и отменяет приговор, что король согласился отречься в пользу сына, что голландцы предложили уплатить полмиллиона фунтов в обмен на помилование. Нэйлер пытался не думать о том, что происходит в голове у короля, сидящего в Банкетном доме. Само по себе омерзительно отрубать человеку голову, но куда более жестоко затягивать агонию.

Наступил и миновал час дня, затем, незадолго до двух, началось шевеление. Открылось окно, через него просочилась цепочка солдат с офицерами, следом показались палач и его помощник, облаченные в длинные черные плащи из шерсти и черные штаны. Лица их были спрятаны за черными масками в окружении плохо сидящих седых париков и фальшивых бород. Тот, что пониже, нес топор, положив длинную рукоять на широкое плечо. За ним появился епископ с раскрытым молитвенником.

Король выступил из окна последним – хрупкая фигура с непокрытой головой, ростом всего пять футов и три дюйма. Но держался он даже в эти последние минуты в привычной своей манере – так, что его можно было принять за великана. Король направился прямиком к низкой колоде, и было очевидно, что он выговаривает офицерам за это оскорбление его достоинства: ведь ему придется умереть, лежа на животе. Те переглянулись и покачали головами. Король повернулся к ним спиной. Достав из-под плаща клочок бумаги, он подошел к переднему краю эшафота. Обвел взглядом пехотинцев, кавалеристов и толпу за ними. Видимо, Карл понял, что слов его никто не услышит, поэтому вернулся на прежнее место и зачитал свою речь перед офицерами. Нэйлер ничего не разобрал, но на следующий день отпечатанную речь можно было купить на половине лондонских улиц. «Если бы я позволил себе вступить на путь произвола, меняя все законы силой меча, то не стоял бы сейчас здесь. И потому говорю вам (и надеюсь, что Бог не взыщет с вас), что я мученик народа…»

Король расстегнул плащ и скинул его, потом снял кафтан и передал епископу вкупе с каким-то блестящим украшением. Стоя на лютом холоде в белой рубашке, он убирал длинные волосы под шапку. И не дрожал. Он сказал что-то палачу и протестующе указал на колоду, пожал плечами, опустился на колени, затем растянулся во весь рост, повозившись, пока не пристроил шею поудобнее на плахе. Вытянул руки за спину. Палач расставил пошире ноги и как мог высоко занес топор над плечом. Прошло несколько мгновений, затем король сделал руками жест, грациозно выбросив их, словно собирался нырнуть, и лезвие опустилось с такой силой, что в тишине звук удара разнесся по всему Уайтхоллу.

Кровь хлынула из рассеченного туловища. Стоявшие вблизи солдаты подались в стороны, чтобы уклониться от кровавого фонтана. Наконец поток превратился в ровную струйку, словно из откупоренной бочки. Палач, все еще держа топор, поднял голову за волосы, вышел вперед и показал лицо короля толпе. Он выкрикнул что-то, но слова потонули в могучем реве зрителей, в котором смешались возбуждение, ужас и отчаяние. Некоторые из собравшихся ринулись вперед, через строй пикинеров, которые повернулись, чтобы поглазеть на зрелище, и заметались между кавалеристами. Нэйлер спрыгнул со стены и устремился через Уайтхолл за ними.

Кровь уходила под помост, просачиваясь между досками. И падала крупными каплями, какие предвещают начало ливня. Люди вокруг Нэйлера сталкивались и скользили. Он держал перед собой платок и смотрел, как алые пятна – одно, второе, третье – расплываются по льняной материи, образуя одно большое пятно. Затем протолкался назад, под послеполуденное зимнее небо, прошел по Уайтхоллу и обратно по Стрэнду до часовни Эссекс-хауса, где его патрон маркиз Хартфорд стоял вместе с семьей на коленях перед алтарем в ожидании новостей.

За годы кровь мученика выцвела до пятна бледно-ржавого цвета. Быть может, однажды она исчезнет совсем. Но Нэйлер дал клятву: пока она существует, изо всех своих сил мстить за события того январского дня. Он поцеловал ткань, бережно свернул, снова сунул в мешочек и надел шнурок на шею, чтобы реликвия всегда находилась рядом с сердцем.

В кабинете было теперь темно, если не считать мерцающего озерца света от свечи. Птицы за окном перестали петь.

Он пересчитал подписи под приговором. Их было пятьдесят девять. Часть имен была на слуху, часть нет, но все они стали знакомы ему за те десять недель, пока он шел по следам этих людей, роясь в пыльных записях о суде над королем. Однако одно дело знать, что некий человек заседал в жюри, вершившем суд над Карлом Стюартом в Вестминстер-холле в такой-то день, и совсем другое – получить доказательство, что руки этого человека действительно запачканы в крови. Этот ордер представлял наконец неопровержимые свидетельства вины. Скользкий полковник Ингольдсби, например, уже сознался, что подписал. Но при этом он утверждал, что его заставили силой и что Кромвель, потешаясь над его колебаниями, сунул перо ему между пальцами и сам водил его рукой. Однако вот она, подпись Ингольдсби, в пятой колонке, четкая, разборчивая и неторопливая и рядом с ней аккуратный оттиск его печати.

Нэйлер перенес внимание на фамилии в верхней части начальной колонки. Первой стояла подпись Джона Бредшоу, мелкого адвокатишки, вознесенного до председателя суда. Он так боялся, что его убьют во время слушаний, что надевал под мантию кирасу и ходил в пуленепробиваемой шапке из стали под бобровым мехом. К счастью для него, он вот уже год как умер, избежав тем самым возмездия. Вторая подпись принадлежала Томасу Грею – лорду Грею из Гроуби, «лорду-левеллеру», – человеку слишком радикальному даже для Кромвеля, со временем упекшего его в тюрьму. Он тоже мертв. Третьим расписался сам Кромвель, истинный архитектор всего этого дьявольского процесса. Он также труп и, несомненно, горит в аду. Зато четвертая подпись, непосредственно под кромвелевской, принадлежала человеку, который, насколько Нэйлер знал, был еще жив и с которым он хотел познакомиться поближе.

Нужно начать новый список.

Нэйлер достал из стола Хэкера стопку бумажных листов, окунул перо в чернильницу и вывел твердой рукой: «Полковник Эдв. Уолли».

Глава 3

Трое сыновей Гукинов делили комнату в задней части дома. Из нее открывался вид на деревню Кембридж, а за ней – на нависающие крыши, широкие дымовые трубы и тонкий шпиль Гарвардского колледжа, похожий в свете послеполуденного солнца на позолоченное копье. Когда Мэри торопливо вошла, полковник Уолли и полковник Гофф стояли у окна и разглядывали окрестности, а их, в свою очередь, разглядывали Дэниел, Сэм и Натаниэль. У ног офицеров стояли, надо полагать, их старые армейские сумки. Женщина подметила потертую кожу, местами зашитую и залатанную. Для путешествия через полмира багажа маловато, подумала она. Видимо, уезжали они в спешке.

– Мальчики, ступайте вниз и оставьте джентльменов в покое.

– Но, мама…

– Вниз!

Дети сбежали по ступенькам, болтая и беспрестанно топоча.

– Мальчики живут в этой комнате с самого рождения, – сказала Мэри. – Что бы ни пообещал мистер Гукин, вы уж меня простите, но я думаю, что лучше им остаться здесь.

– Они славные парни, – сказал полковник Уолли. – Напоминают мне меня самого в их возрасте.

Он отвернулся от окна, и ей впервые удалось хорошо рассмотреть его лицо. Прямой нос, темные глаза, седая борода с черными прожилками.

– Мы не собирались отбирать у них кровати.

– Я не хочу показаться негостеприимной…

– Не волнуйтесь. – Полковник поднял взгляд к потолку. – Что там, наверху? Чердак?

– О, всего лишь каморка слуги.

– У вас есть слуга? Я как-то не заметил.

– Теперь нет, – призналась женщина. – Но на чердаке совсем не уютно.

– После корабля он нам покажется дворцом.

Оба офицера взвалили свои сумки на плечи. Полковник Уолли явно был джентльменом по рождению: вежливый, привыкший к уважению, таким не просто возражать. Мэри замялась, но, не найдя новых аргументов, поняла, что у нее нет иного выбора, кроме как проводить мужчин на площадку и подняться по узкой лестнице.

Чердак тянулся по всей длине дома. Потолок у него был скошенный под уклон крыши, и Уолли, будучи на голову выше зятя, мог стоять во весь рост только в центральной части. Но даже там ему пришлось наклонить голову, пока он шел к окну, чтобы не удариться о балки. Он открыл задвижку, высунулся из окна, посмотрел по сторонам, потом втянул голову обратно.

– Превосходно. Нам здесь будет очень удобно, правда, Уилл?

– Конечно. И мы хотя бы будем реже мешать вам, миссис Гукин. Мы очень сожалеем о нашем неожиданном вторжении.

Женщина с сомнением оглядела узкое, тесное помещение. Здесь стояла единственная деревянная кровать, которую гостям предстояло делить, с соломенным матрасом, слишком коротким для Уолли, у которого наверняка будут свисать ноги. В дальнем темном углу стояли еще кое-какие предметы мебели, выведенной из употребления. Среди прочего там должны найтись старое кресло и сундук. Она сдалась.

– Берите все, что вам понадобится. Девочки принесут вам простыни и одеяла.

– Весьма любезно. – Полковник Уолли опять вернулся к окну. Он достал из-под плаща небольшую подзорную трубу, раздвинул ее, навел на резкость и обозрел реку. – Этот мост существенно ускорит путь из Бостона. На строительстве работают человек тридцать. Когда обещают закончить?

– Говорят, что через полгода.

– Получается, в январе. – Ответ, похоже, удовлетворил полковника. – Превосходно, – повторил он. И резким движением сложил трубу.

Дэниел Гукин был в спальне – лежал на постели, широко раскинув руки, закрыв глаза, и крепко спал. Не удосужился даже снять сапоги. Мэри склонилась над мужем и некоторое время смотрела на него. Ему исполнилось сорок восемь, с момента отъезда он похудел. Седина на висках стала более заметна. Ее захлестнула волна любви. Полковники были не первыми, кому ее супруг помогал в час нужды, и наверняка не будут последними. Им даже местных индейцев доводилось привечать под своей крышей. Дэниел очень радел за приобщение туземцев к Священному Писанию. Неосторожные его поступки проистекали исключительно из доброты сердечной. Она опустилась перед кроватью на колени и начала расшнуровывать его сапоги. Он почувствовал шевеление, открыл глаза, приподнял голову и посмотрел на нее.

– Оставь сапоги в покое и иди ко мне.

– Наберитесь терпения, мистер Гукин.

Она закончила возиться со шнуровкой, ухватилась за каблук и стащила сапог, затем проделала то же самое со вторым. За время его отсутствия у нее настал климакс. Детей больше не будет, и это ее очень радовало. Пятнадцати беременностей было более чем достаточно. Задрав юбку, она взобралась на кровать.

Минут десять спустя над их головами что-то громко стукнуло, затем еще, после чего послышался скрежет, какой производит тяжелый предмет, когда его волокут по полу.

Гукин поглядел на потолок.

– Ты поселила их на чердаке?

– Они сами так захотели. Ты против? – Она слезла с постели и принялась разыскивать сброшенное на пол белье.

– Нет, если их это устраивает.

– Если ты их так любишь, то пусть спят здесь, с нами.

Он рассмеялся и попробовал ее схватить, но она уклонилась и закончила одеваться.

На чердаке снова что-то громыхнуло.

– Как ты с ними познакомился, Дэн?

Гукин спустил ноги с края кровати на пол.

– Помнишь достопочтенного Хука из Нью-Хейвена, который вернулся в Англию несколько лет назад?

– Конечно.

– Его жена приходится полковнику Уолли сестрой. Когда Хук прознал, что я собираюсь отплыть в Америку с капитаном Пирсом, то попросил меня устроить проезд для своего зятя. А потом Нед уговорил Уилла присоединиться к нам. Тот не хотел – он недавно женился.

– И с чего им так срочно пришлось уехать?

– Коротко говоря, сын короля вернулся на трон по приглашению Парламента, армия согласилась, по большей части. Так что Англия больше не республика.

Обрушившаяся новость была такой ошеломительной и важной, что ей пришлось присесть на кровать рядом с мужем, чтобы ее осмыслить.

– Как армия на такое пошла? – спросила она немного погодя.

– В Парламент внесли новый закон, который назвали Законом забвения. Прошлое забыто. Амнистия даруется всем, кто поднимал оружие против прежнего короля. За одним исключением. Все цареубийцы, как их прозвали, – те, кто принимал непосредственное участие в суде над Карлом Стюартом и в его казни, – обязаны сдаться и предстать перед судом. – Он взял жену за руку. – Вот тебе и вся история, проще некуда. Случилось это десять недель назад. Наш корабль первый принес в Бостон эти вести. Вот почему, едва мы сошли на берег, я отправился к губернатору.

– И сколько этих цареубийц с тобой приехало?

– Только двое.

– А остальные?

– Некоторые уже бежали в Голландию. Большинство залегло на дно в Англии. Иные собираются явиться с повинной в надежде на милосердие. Как раз когда мы отплывали, начали закрывать порты. Теперь им трудно будет улизнуть. – Он сжал ее пальцы, как если бы надеялся, что через его твердую хватку в нее вольется часть его силы и уверенности. – Они хорошие люди, Мэри. Нед доводился Кромвелю кузеном. Руководил кавалерией во время кампании против шотландцев. Уилл командовал пехотным полком. Им надо отсидеться в безопасном месте, пока страсти не улягутся. Бояться нечего. Никто не знает, что они здесь, кроме нас с тобой и губернатора.

– Полковник Уолли – кузен Кромвеля? Ах, Дэниел! – Она отдернула руку. – Страсти никогда не улягутся. Они обязательно придут за ними. Тут даже сомневаться не стоит.

Над головами у них перетаскивали на место новый предмет мебели. В ее воспаленном воображении это звучало так, будто беглецы уже строят баррикаду.

Ниже по течению реки рабочие закончили дневные труды. Оба берега опустели. Вода маняще поблескивала в лучах солнца. Нед, стоя на посту у окна, ощутил прилив удовлетворения. Ему нравилась семья Гукин. Нравилось это место. Америка – очень славная страна для них.

За спиной у него Уилл раскладывал на постели их арсенал: четыре фитильных пистолета, два мешочка с порохом, ящичек с пулями, два ножа, пара сабель. Со времени прихода в этот дом Гофф почти ничего не говорил.

– Брось это, Уилл. – Нед порылся в своей сумке, достал пару чистых рубашек и кинул одну ему. Последние четыре месяца они были неразлучны. Лицо зятя стало для Уолли открытой книгой, он с легкостью читал, что у него на уме. – Пойдем к реке. Нам не помешает смыть с себя соль.

Уилл поглядел на него с сомнением:

– А если нас увидят?

– Там нет никого. А если кто и увидит, то что? Двое мужчин купаются, только и всего.

– Не спросить ли нам сначала у Гукина?

– Он наш гостеприимный хозяин, а не тюремщик. Губернатор сказал, что здесь нам можно будет перемещаться свободно. – Нед сделал шаг вперед, положил Уиллу руки на плечи и слегка встряхнул его. – Ты снова увидишь жену и малышей, я в этом уверен. Мою милую Фрэнсис и внуков. Господь не допустит, чтобы злодеи восторжествовали надолго. Мы должны запастись терпением и верой.

Уилл кивнул:

– Ты прав. Прости меня.

– Хорошо.

Они вместе убрали оружие в сундук, который прикрыли одеялом, затем сошли вниз. Двери обеих спален, расположенных друг напротив друга на лестничной площадке, были закрыты.

Мэри, сидя на кровати, слушала, как скрипят под ногами гостей половицы.

– Что дальше, как думаешь? – шепотом спросила она.

Гукин покачал головой, не имея понятия.

Два офицера миновали гостиную, вышли через парадную дверь, затем через калитку и направились по склону к реке.

Прямо с борта «Благоразумной Мэри» Гукин повел их к дому губернатора Джона Эндикотта. Это был пожилой человек в кружевном воротнике и черной шапке, он показался Неду выходцем из Англии времен королевы Елизаветы. Они вручили ему рекомендательные письма: Уилл от Джона Роу и Сета Вуда, проповедников из Вестминстерского аббатства, а Нед от доктора Томаса Гудвина, священника индепендентской церкви на Феттер-лейн. Пока старик изучал их, поднося к самому носу, Нед вкратце описал обстоятельства их бегства: как в течение двух дней в Грейвсенде им пришлось прятаться в трюме корабля, пока народ в порту ликовал, празднуя скорое возвращение Карла II, сына покойного короля. От множества костров небо над городом окрасилось сатанинским багрянцем, а воздух наполнился шумом пьяного разгула и запахом жарящегося мяса. Увеселения прекратились в неподобающе поздний час в воскресенье. А в понедельник, когда стало известно, что Парламент внес их с Уиллом имена в списки разыскиваемых в связи со смертью Карла I, капитан Пирс отдал приказ выходить в море.

– Если бы не присутствующий здесь наш добрый друг мистер Гукин, нас бы непременно схватили, – подвел черту Уолли.

– Так вы оба судили короля?

– Да, и подписали смертный приговор. И буду честным с вами, мистер Эндикотт, поскольку я не привык жить под ложной личиной. Мы сделали бы то же самое завтра.

– Вот как? – Эндикотт отложил письма и впился в двух посетителей слезящимися глазами, бесцветными, как устрицы. Потом ухватился за край стола и под аккомпанемент хрустящих суставов поднялся. – Тогда позвольте пожать руки, подписавшие тот документ, и добро пожаловать в Массачусетс. Здесь вы окажетесь среди верных друзей.

Они приглядели местечко неподалеку от дороги, где течение реки подмыло часть берега и образовалась естественная запруда. Ветви деревьев спускались почти до самой воды. Кто-то привязал к суку веревку, чтобы можно было качаться. Длинная зеленая стрекоза – таких диковинных им в Англии видеть не доводилось – порхала среди стеблей камыша. Где-то в листве ворковали вяхири. Нед стянул сапоги и ступил ногами в освежающий поток, потом сбросил покрытую коркой морской соли одежду и голышом зашел в реку. И вскрикнул от охватившего его холода. Он окунулся по шею, и прошло с минуту, прежде чем тело привыкло к температуре. Стоявший на берегу Уилл снял сапоги и кожаную куртку, но явно колебался. Нед подошел ближе, зачерпнул в ладони воды и плеснул на зятя. Уилл рассмеялся, приплясывая и возмущенно вопя, потом стянул через голову рубашку и проворно избавился от остальной одежды.

Ну и вид, должно быть, у них, подумал Нед. Со своей мертвенно-бледной кожей, покрытой боевыми шрамами, они похожи среди этой буйной зелени на призраков. Ему доводилось видеть трупы, которые выглядели лучше. И спереди и сзади их тела были испещрены рубцами и отметинами. На животе Уилла остался неровный след от удара роялистской пикой под Нейзби, а у него самого была уродливая впадина размером с кулак под правым плечом, образовавшаяся после падения с лошади под Данбаром. Уилл стоял у самого края воды, подняв руки над головой. В свои сорок два он оставался стройным, как юноша. К удивлению Неда, зять бросился в воду рыбкой. Он скрылся под поверхностью воды, но через мгновение вынырнул. Ну есть ли более приятное ощущение, нежели это – смыть с кожи застарелые соль и пот в чистой воде в летний день? Хвала Богу, хвала Богу во всей славе Его за то, что благополучно привел их в это место! Нед пошевелил пальцами ноги мягкий ил. Минули годы с тех пор, как ему доводилось купаться. На воде он всегда держался плохо, даже когда был мальчишкой. Однако он вытянул руки и распластался на поверхности, а затем перекатился на спину. Перед мысленным его взором предстала Кэтрин, и на этот раз он не пытался отогнать видение, а позволил ему обрести форму. Где она? Что с ней? Четыре года прошло с того дня, как с ней приключился выкидыш и она чуть не умерла, а физическое и душевное ее здоровье так и не восстановилось полностью. Но какой прок изводить себя несбыточными грезами, как это каждую ночь делает Уилл? Один из них должен быть сильным. Они обязаны остаться в живых, не для себя, но ради общего дела. Цитата, убедившая в итоге Уилла последовать за ним, была из заповеди Христа ученикам: «Когда же будут гнать вас в одном городе, бегите в другой. Ибо истинно говорю вам: не успеете обойти городов Израилевых, как приидет Сын Человеческий»[1].

Перевернувшись обратно на живот, Нед обнаружил, что берег уже довольно далеко. Гребя к земле, он чувствовал, как сильное течение пытается увлечь его к Массачусетскому заливу. Уилл стоял по пояс в воде и, уперев руки в бока, наблюдал за ним. Нед приподнялся на миг и помахал ему, но тут же заметил в тени деревьев за спиной зятя фигуру человека. Разглядеть незнакомца было трудно. Он был одет в черное, с темными волосами и темной бородкой и стоял совершенно неподвижно. Не успел Нед толком его рассмотреть, как понял, что его снова сносит. Течение было таким сильным, что могло утащить его обратно в Англию, только позволь. Пришлось ему опустить голову и поплыть – поплыть напряженно, на грани паники, загребая руками и молотя ногами, чтобы не утонуть. Когда ступни его наконец коснулись илистого дна и он смог встать, тот человек исчез.

Нед выбрался из реки и упал на траву. Дыхание сбилось, сердце стучало. Уилл прошлепал по воде и со смехом склонился над ним.

– Слово даю, никогда в жизни мне не доводилось видеть столь стремительного пловца! Вид у тебя был такой, словно за тобой Левиафан гнался!

Это был звук, которого Нед давно уже не слышал, – смех Уилла. Он приподнялся на локтях, закашлялся и изрыгнул добрый глоток речной воды. Посмотрел на деревья, листва которых шуршала на легком ветру. Возможно, та фигура существовала лишь в его воображении. Он решил ничего не говорить, чтобы не портить зятю хорошее настроение.

– Эта река прямо как тот человек, в честь которого ее назвали[2]. С виду вполне себе дружелюбная, но исподтишка готова тебя убить.

Уилл снова расхохотался, протянул ему руку и помог встать. Они обсушились на солнышке, надели чистые рубахи и зашагали по пустынной дороге по направлению к дому – двое английских цареубийц, рука об руку.

Миссис Гукин, облачившись в передник, хлопотала на кухне, готовя ужин, когда Нед просунул под притолоку голову и спросил, не найдутся ли у нее в хозяйстве ножницы и метла. И если да, то нельзя ли их позаимствовать?

Разумеется, ножницы у нее имелись, с лезвиями острыми, как перочинный нож, ну и метла, конечно, тоже. Она принесла их из чулана.

– А нет ли, случайно, зеркальца?

Она дала и его и стала смотреть, как полковник взбирается по лестнице. На пороге, где он только что стоял, осталось мокрое пятно.

– Сколько они у нас пробудут, мама? – спросила Элизабет, накрывая на стол.

– Сколько им захочется. Твой отец совершенно непоколебим в этом отношении.

– Но зачем они приехали из Англии в Массачусетс? По государственному делу?

– Довольно вопросов. Принеси-ка воды.

На чердаке Нед придвинул стул к окну, предложил Уиллу сесть и принялся подстригать ему волосы. Они были в бегах с апреля. Полтора месяца в Англии, ночуя в чужих домах, в амбарах и под живыми изгородями. Парламент объявил их в розыск за попытку поднять армию против сделки о возвращении изгнанного Карла II. Потом десять недель проболтались на вонючем корабле. Темные локоны сыпались с Уилла горстями.

– Может, достаточно, Нед? – запротестовал он спустя какое-то время. – А то буду лысый, как яйцо.

– Пока недостаточно, чтобы выглядеть респектабельно, а именно такой вид мы должны приобрести. Если будем выглядеть как беглецы, то и обращаться с нами будут соответствующим образом. Переходим к лицу, солдат. Пришло время расстаться с бородой.

Присев перед Уиллом на корточки, он занялся спутанной массой волос, доходившей зятю почти до груди. Ножницами полковник работал ловко. Давным-давно, в двадцатые годы, еще до войны, он был учеником в торгово-портняжной компании, постигая все тонкости работы с тканями, и пальцы до сих пор помнили навыки обращения с инструментом.

Лицо, проступившее, когда бо́льшая часть бороды исчезла, было мужественным и умным, исполненным духовной силы – такому лицу место на страницах «Книги мучеников» Фокса[3], подумал Нед. И его молодой спутник как раз бы в нее попал, не убеди он его бежать.

– Вот сейчас хватит. – Нед показал зятю результат своих трудов в зеркале, вручил ему ножницы и занял место на стуле. – Теперь приведи в порядок меня.

Уилл замялся. Его тесть всегда отличался изысканным вкусом, начиная от расшитых жилетов и дорогих туфель и заканчивая роскошным домом на Кинг-стрит близ дворца Уайтхолл. Не одни левеллеры упрекали полковника в тщеславии. Старик наверняка тоскует, лишившись всего, но не произнес до сих пор ни единой жалобы. Под тяжестью событий минувшего года волосы его стали почти совсем седыми.

Он осторожно щелкнул ножницами.

– Смелей, Уилл, – весело скомандовал Нед. Но когда обрезки посыпались на пол, он заметил, что они цвета гусиных перьев, а посмотревшись в зеркало, с ужасом осознал, что стал седым, как те старые солдаты-роялисты, что просят милостыню в Лондонском Сити. И отложил зеркало.

Спустившись через полчаса в кухню на ужин, они предстали перед хозяевами в совершенно преображенном облике. Гости избавились от вонючих армейских курток из кожи. От вымытых в реке тел веяло чистотой. Сидящие за столом среди семейства Гукинов двое мужчин в рубашках ничем не отличались от прочих английских обитателей Массачусетса. И слава богу, подумалось Мэри Гукин. Быть может, им удастся-таки не привлечь к себе внимания.

Дэниел склонил голову:

– Благословенно имя Твое, о Господь, за щедрые дары, которыми питаешь Ты нас в час сей. Прости нам грехи наши и слабости, обереги и сохрани Церковь Твою в эти времена испытаний и пошли нам здоровье, мир и истину, ради Христа, единственного нашего Спасителя. Аминь.

– Аминь.

Дэниел поднял глаза, улыбнулся и простер руки.

– Ешьте.

Ужин был довольно скромным: свежеиспеченный хлеб, сыр, маринованный язык. Гости поглощали еду, как люди, умирающие с голоду. Тем не менее они старались не забывать о хороших манерах, отламывая хлеб по кусочку и прожевывая каждый, прежде чем отправить в рот следующий. Дэниел поставил на стол кувшин с пивом. Нед согласился, а Уилл отказался.

– Отец Уилла был проповедником, который придерживался строгих пуританских правил, – пояснил Дэниел причину такого воздержания жене.

– Это так, полковник Гофф? – вежливо осведомилась она.

Уилл проглотил кусочек хлеба, прежде чем ответить.

– Весьма строгих. Он отказывался совершать крестное знамение во время крещения, не дозволял обмена кольцами во время бракосочетания и не облачался в стихарь. Он подписал петицию к королю с осуждением подобных практик, за что потерял место в Сассексе. Ему пришлось перебраться в Уэльс.

– А это для любого человека страшное наказание, – вставил Нед.

Уилл усмехнулся и покачал головой.

– Вы уж простите его, миссис Гукин. Я за годы натерпелся от его шуток. Дело в том, что я родом из Уэльса – это, наверное, заметно по моему говору.

Мэри улыбнулась:

– В таком случае вы-то, полковник Уолли, не из валлийцев?

– Нет, слава богу. Я ноттингемширец. – Нед отхлебнул глоток пива. – Но валлийцы – прекрасные проповедники, стоит отдать им должное. Присутствующий здесь Уилл одарен настоящим талантом. Оливер считал его лучшим оратором во всей армии.

Оливер. То, с какой фамильярностью было обронено это имя, заставило всех за столом приумолкнуть, и Гукин не сдержался.

– Нед приходился лорду-протектору двоюродным братом, – пояснил он детям.

И сразу пожалел об этом. Мэри обожгла его взглядом, тогда как отпрыски оживились.

– Какой он был?

– Вы часто с ним виделись?

– Расскажите нам о прозекторе, Нед…

Нед рассмеялся, вскинув руки:

– Слишком много вопросов сразу.

– Но вы хорошо знали его светлость?

– О да, да, весьма неплохо.

Он мог бы добавить, что они родились с разницей в один год, с детства дружили, вместе учились в университете, вместе катались верхом, охотились и играли в карты – дело было до обращения Оливера. Что они жили в одном доме в Лондоне, пока не создали свои семьи, что Оливер убедил его стать солдатом и в итоге продвинул до должности генерального комиссара всей английской кавалерии. Что они вместе сражались под Марстон-Муром и Нейзби, а также в дюжине других битв, что во время правления Кромвеля он возглавлял военную охрану протектора, что находился рядом с ним в последние минуты его жизни. И что, если бы не Оливер, он вел бы скучное существование торговца сукном и незадачливого земледельца, не подписал бы смертный приговор королю, а значит, не оказался бы на склоне лет здесь, на другой стороне мира, вынужденный спать на чердаке.

Но вместо всего этого он сказал:

– Мы поговорим о нем как-нибудь в другой раз.

– Быть может, вы почтите нас лекцией в нашем доме собраний, Уилл? – вставил Гукин, чтобы переменить тему. – Мы будем рады услышать ваши наставления.

– Разумно ли это? – спросила Мэри. – Стоит ли им показываться так свободно на людях?

– Верное замечание, – согласился Уилл и вопросительно посмотрел на Неда. – Да и я давно уже утратил навык говорить публично.

– Мы приехали в Кембридж, чтобы жить среди мужчин и женщин одного с нами образа мыслей, – сказал Нед. – Если они приглашают нас изучать Священное Писание вместе с ними, то так мы и поступим, иначе зачем мы здесь? Помимо прочего, миссис Гукин, хоть ваш чердак и превосходное место, мы не можем провести остаток жизни подобно пленникам, заточенным в одной комнате.

Мэри открыла рот, собираясь что-то сказать, но передумала.

Когда с трапезой было покончено, офицеры пожелали хозяевам доброй ночи и удалились на чердак.

Нед стоял, покуривая трубку, и смотрел на реку, свинцово-серую в гаснущем свете. Черные сваи неоконченного моста торчали из воды, словно шпангоуты потерпевшего крушение судна во время отлива. Он распахнул окно. Легкое дуновение ветра рассеяло облачка дыма. В былые времена в этот час вечера он зачастую выходил из дома, стоявшего по соседству с дворцом Уайтхолл, чтобы выкурить по трубочке вместе с протектором. Табак тот любил почти так же сильно, как музыку, – бывали случаи, что, услышав чью-то игру или пение, Кромвель покидал свою резиденцию, ходил по улицам, а найдя источник звука, останавливался и слушал со слезами на глазах.

«Если хотите знать, каким он был, то как вам такое – нечто, чего вы вряд ли могли ожидать».

Уилл сидел поблизости за столом, склонившись над карманным блокнотом, в котором вел свой дневник. Писал он с сокращениями, из соображений как секретности, так и экономии бумаги. Ему удалось захватить с собой всего несколько блокнотов, и он понятия не имел, сумеет ли раздобыть еще.

27 июля 1660 г. Мы встали на якорь между Бостоном и Чарльзтауном, между 8 и 9 утра. Все в добром здравии благодаря простертой над нами деснице Бога. Ах! Эти люди должны возблагодарить Господа за милость Его, как в псалме 107: 21 и т. д.

Уилл слишком устал, чтобы писать больше. Он подул, чтобы чернила высохли, потом опустился перед кроватью на колени, помолиться о Фрэнсис и их пятерых детях. Старшему было всего шесть, младшая родилась, когда он был уже в бегах, и ему не довелось даже увидеть ее. «Дик, Бетти, Фрэнки, Нэн и Джудит… обереги их, Господи, и сохрани от всякого зла, и даруй им божественную Твою милость». Нед прав: безумие думать о них слишком часто. Нужно верить, что они снова встретятся. Их разлука не что иное, как Божий замысел. Но вид детей Гукинов неизбежно навел его на мысль о собственных чадах. Однако он обнаружил, что с каждым днем образы их становятся все более расплывчатыми. Малыши, должно быть, уже научились ходить и разговаривать. Они наверняка совсем не такие, какими он их запомнил. Уилл видел их словно сквозь туман.

Частый стук вернул его к реальности. Это Нед выбивал трубку о подоконник. Усталость туманила Уиллу голову. Все, что он мог, – это повалиться в кровать. Странное было чувство – лежать на матрасе, а не в гамаке: нет качки, не слышно топота и криков с палубы. Тишина. Он только краем сознания уловил, как скрипнул матрас, когда Нед растянулся рядом, и почти в ту же секунду провалился в глубокий сон.

Глава 4

Ричард Нэйлер вышел из Статерн-холла рано утром в субботу, с первыми лучами рассвета. Предосторожности ради он сунул за пояс пистолет. Вполне вероятно, что во владении полковника Хэкера осталось оружие. Кто знает, на что способна его жена в приступе отчаяния? Он тихонько притворил за собой дверь.

Нэйлер отвязал лошадь и принес ей ведро воды. Пока она щипала траву в саду, он завернул смертный приговор в кусок ткани, бережно уложил в одну из седельных сумок и крепко затянул завязку. Перед тем как сесть в седло, он бросил последний взгляд на дом. Окна его были темными и пустыми, безжизненными, как в мавзолее. К пяти он был уже в дороге.

Летним утром он мчался галопом, наклонившись вперед в седле, – локти прижаты к коленям, глаза устремлены вдаль – по извилистым пустым улочкам, через только начинающие пробуждаться деревни и не сбавлял хода, пока не оставил Статерн-холл милях в двух позади. К девяти он был у развалин древнего римского форта, отмечающего перекресток Фосс-Уэй и Уотлинг-стрит. Старинная дорога шла прямо на юг.

В течение дня он дважды менял усталых коней – сначала в Бербедже, затем в Таустере – и придержал лошадь только после полудня, когда понял по мильным столбам, что проезжает мимо поля боя под Нейзби. С милю или две ехал он неспешной рысью по плоской нортгемптонширской равнине, пытаясь узнать место, памятное по тому кошмарному июньскому утру пятнадцать лет назад. Где-то тут кавалерия принца Руперта шла вверх по склону в атаку на врага, продираясь сквозь заросли дрока и кроличьи садки, но напоролась на тысячу железнобоких, которые с кличем «Господь – наша сила!» вынырнули из утреннего тумана и ударили ей во фланг. Командовал ими, как позже он узнал, полковник Эдвард Уолли. Нэйлер успел сделать выстрел, а затем конница круглоголовых врезалась в их передовую линию, и скакун под ним рухнул.

Весь день пролежал он среди мертвецов, придавленный убитой лошадью, истекающий кровью, с разбитыми ребрами и сломанным бедром, не в силах пошевелиться, и слушал, как стонут и умирают его раненые товарищи. К приходу темноты он впал в беспамятство. Следующее, что он помнил, это грохот выстрелов и боль от чего-то острого, упершегося в грудь. Когда он открыл глаза, над ним стояли два мушкетера, круглоголовые, с заряженными ружьями, и обсуждали, стоит его прикончить или нет.

– Погоди-ка, – произнес один. – Он на нас смотрит.

Они погрузили его в телегу, и он выжил, хотя в течение последующих месяцев часто сожалел об этом. Но как бы то ни было, вот он теперь, живой и на победившей стороне, и уж он-то не совершит ошибки, поддавшись милосердию.

Нэйлер пришпорил коня и возобновил скачку на юг – шлейф пыли, ярость возмездия.

Ночь он провел в Сент-Олбансе, в двадцати милях к северу от Лондона, разделив кровать в гостинице «Белый олень» с двумя другими путниками: торговцем зерном из Линкольна и пехотным капитаном, возвращающимся в свой полк в Йоркшире, и уехал в воскресенье, пока оба еще храпели. К середине утра, когда он ехал по Ладгейт-Хилл через Лондонский Сити, колокола собора Святого Павла звенели у него в ушах, как бы приветствуя его возвращение домой с триумфом. Он направился прямиком в Вустер-хаус на Стрэнде, но не успел проделать и десяти шагов от входа, как был остановлен одним из стражников лорд-канцлера.

– Ричард Нэйлер, – отрапортовал он. – К сэру Эдварду Хайду.

Он был грязный, небритый, держал в руке пыльную седельную суму, обильно потел из-за боли в старых ранах и одышки. Нэйлер попытался пройти мимо стражника, но тот тут же заступил ему дорогу.

– Сэр Эдвард на богослужении вместе с семьей.

– Ну, значит, пусть примет меня, как только освободится.

Стражник смерил его взглядом:

– Тебе известно, что сегодня день отдохновения?

– Мне известно, что ты болван. Передай ему, что приговор у меня, – слово в слово, уяснил? Он поймет, о чем речь.

Дохромав по коридору до приемной, он опустился в кресло. Грубость стражника его не задела. Он привык к тому, что его не узнают. И ему это даже понравилось. Без официальной личины действовать удобнее. Люди говорят свободно и выдают себя. До назначения на теперешнюю должность Нэйлер состоял доверенным секретарем при маркизе Хартфорде. Когда король вернулся на трон, именно маркиз выхлопотал ему место в новом правительстве в награду за долгие годы верной службы.

Он мог выбрать любой пост в пределах разумного: в казначействе, в военно-морском ведомстве, при Верховном суде, но попросился в Тайный совет, а особенно в тот его комитет, что был создан для поиска цареубийц. Эта работа его устраивала. Жены и детей, способных отвлечь от дела, у него не было. Времени на безделье – тоже. Его репутация укреплялась. Он стал одной из тех теней, что перемещаются безлико по внутренним коридорам и палатам заседаний всех народов во все века, – словечко там, предупреждение здесь, рассказанная по секрету новость, предательство. Такие тени весьма полезны, благодаря им вращаются шестерни власти. Нэйлер распрямил ногу и принялся разминать ноющую мышцу.

Спустя несколько минут появился один из секретарей лорд-канцлера – фатоватый, изнеженный юнец, явно родич какого-нибудь придворного.

– Сэр Эдвард сейчас обедает. – Секретарь протянул руку: запястье в кружевах, пальцы в перстнях. – Тем не менее он желает видеть упомянутый вами документ.

Нэйлер помедлил, прежде чем извлечь приговор из седельной сумы, потом с некоторой завистью смотрел, как его уносят наверх. Зная слабости больших людей, он надеялся вручить документ сэру Эдварду лично. Впрочем, спустя какое-то время он был вознагражден, наблюдая результат своих действий. Огромный дом пробудился вдруг от воскресной спячки: слышались распоряжения явиться, в открытых дверях замелькали посыльные. Примерно через полчаса послышался шум въезжающей во двор повозки, и по коридору прошаркала грузная фигура длинноносого сэра Уильяма Мориса, государственного секретаря Северного департамента. Следом за ним явились сэр Энтони Эшли-Купер и сэр Артур Эннесли, оба тайные советники, прибывшие, по обыкновению, вместе. Сразу после этого в дверях снова показался тот же секретарь-хлыщ, но державшийся теперь более уважительно.

– Сэр Эдвард шлет вам свои наилучшие пожелания, мистер Нэйлер, и просит вас присутствовать на заседании комитета Совета.

Нэйлер подхватил суму и последовал за виляющим худыми бедрами секретарем через холл с колоннами, вверх по главной лестнице, затем через анфиладу приемных, в окнах которых за садом виднелась Темза, до личного кабинета лорд-канцлера. Секретарь отступил в сторону, жестом предложив ему войти.

Как всегда, его поразили размеры кабинета. Он был маленьким, почти как чулан, душным и темным, со стенами, отделанными деревянными панелями, и низким потолком. Единственное окно в свинцовом переплете было таким крохотным, что даже в этот летний день пришлось зажечь свечи. Однако именно отсюда осуществлялось управление Англией. Бо́льшую часть устланного турецким ковром пола занимал массивный стол. За ним заседал комитет: Морис по одну сторону, Эшли-Купер и Эннесли напротив, а во главе стола лицом к двери расположился первый министр короля сэр Эдвард Хайд. Чудовищно толстый, он сидел, несколько отодвинувшись от стола и остальных присутствующих, положив на подставленный стул ревматические, распухшие от подагры ноги. Он читал приговор и не поднял глаз.

– Кем должен быть человек, чтобы хранить подобный документ, зная, что враги его вернулись к власти, и понимая, что за такую бумагу его повесят? Можете на это ответить, мистер Нэйлер?

– Фанатиком, милорд.

– Что ж, тут, я полагаю, вы с ним схожи. – Хайд оторвался от бумаги и искоса взглянул на Нэйлера. – В Лестершир и обратно за четыре дня – это достижение. Вы не думали послать кого-то вместо себя?

– Я счел задание слишком важным.

– Так и есть. – Хайд кивнул. – Вы прощены за то, что нарушили день отдохновения. – Он вернулся к изучению приговора, но одновременно вскинул пухлую руку и указал на место в дальнем конце стола. – Присоединяйтесь к нам.

Нэйлер снял шляпу и уселся на стул.

– Благодарю, милорд, но, по правде говоря, я всего лишь курьер. Вся заслуга принадлежит сэру Артуру и сэру Энтони, сумевшим благодаря своим талантам убедить полковника Хэкера признаться в существовании приговора.

Слово «убедить» было чистой воды эвфемизмом. Пока Нэйлер сидел в углу и вел записи допроса Хэкера, стражники Тауэра по приказу Эннесли и Эшли-Купера избивали скованного полковника дубинками до тех пор, пока тот не выложил все как на духу. Оба они были юристами и служили Кромвелю, а затем без зазрения совести поклялись в верности королю. Он бросил на них взгляд через стол. Они признательно закивали. Нэйлер знал, что эти двое очень стараются выказать свое рвение в деле выслеживания прежних товарищей.

– Хэкер теперь еще более покойник, чем был до того, – заметил Хайд. – А что насчет двух других офицеров, получивших приговор: Фейра и Ханкса?

– Оба за решеткой, милорд, и оба уверяют, что отказались исполнять приказ. Ханкс твердит, что Кромвель обругал его за трусость. Оба перекладывают вину на Хэкера.

– Насколько понимаю, мы обязаны передать приговор в Палату лордов?

– Да, милорд, – сказал Эннесли. – Сначала документ следует вручить лейтенанту Тауэра. Тот предъявит ее Хэкеру и потребует клятвенно подтвердить его подлинность. Затем, согласно данным ему инструкциям, он направит приговор лордам.

– И должно это произойти незамедлительно? Завтра?

Эннесли и Эшли-Купер кивнули. Хайд вздохнул.

– Это заново всколыхнет Парламент. – Лорд-канцлер снова перевел взгляд на Нэйлера. – Многие ли из этих подписантов еще на свободе? Вот первый вопрос, который нам зададут.

– Вы позволите, милорд? – Нэйлер извлек из сумы список, набросанный ночью в пятницу в кабинете Хэкера. – Я проштудировал приговор. Как видите, его подписали пятьдесят девять предателей. По моим прикидкам, двадцать из них умерли с тех пор. Двадцать пять у нас за решеткой – или сами сдались, или схвачены. Один, полковник Ингольдсби, получил помилование от его величества в обмен на помощь в поимке остальных. Так что на воле остаются тринадцать.

– И кто именно? – осведомился Морис.

Как и Хайд, он был с королем на протяжении всех лет его изгнания. Но он был уже человек пожилой, несколько повредившийся головой и едва ли мог долго занимать пост государственного секретаря. Тем не менее Нэйлер относился к нему с бо́льшим уважением, нежели к Эннесли и Эшли-Куперу, при неоспоримом уме последних. Пусть Морис послужит, сколько ему отведено, он этого достоин.

– Уолли, – ответил он, ведя пальцем по списку, – Лайвси, Оки, Гофф, Хьюсон, Блегрейв, Ладлоу, Баркстед, Диксвелл, Уолтон, Сэй, Челлонер и Корбет.

– И насколько мы близки к их поимке?

– Лайвси, как мы полагаем, находится в Голландии с женой и детьми. Оки и Баркстед замечены в Германии, как и Уолтон, – человек, по нашим сведениям, очень больной и пожилой. Хьюсон в Амстердаме. Блегрейв, Челлонер и Корбет, по слухам, также укрываются в Голландии. Сэй в Швейцарии. Про остальных нам пока неизвестно. Мы ведем наблюдение за их семьями.

Хайд бросил приговор на стол.

– Конца этому не видно. Только четверо умрут за убийство короля – таков был договор, когда мы торговались вокруг Закона забвения. Затем мы нашли протоколы суда, вернее, их нашли вы, мистер Нэйлер. И четыре человека превратились в восемь, затем из восьми стало двенадцать, а теперь счет пошел на дюжины. У любого из членов Парламента найдется враг, которого он желал бы исключить из помилования.

Отвисший подбородок Мориса задрожал.

– Вы ведь не хотите сказать, милорд, что мы должны оставить те тринадцать человек на свободе?

– Нет, сэр Уильям. Конечно же нет. Мы обязаны поймать их. Тем не менее нам следует как можно скорее покончить с этим делом, чтобы обратить наш ум к прочим вопросам. – Излагая эту мысль, Хайд приподнял парик и почесал вспотевшую голову. Потом аккуратно вернул его на место. – Я предлагаю сосредоточиться покуда на тех, кого мы поместили под замок. Обнаружение приговора поможет нам выдвинуть обвинение против них. – Лорд-канцлер снова обратился к Нэйлеру. – Тех, кто сдался в расчете на помилование, до сих пор содержат, не предъявляя обвинения, в Ламбет-хаусе, а не в Тауэре?

Нэйлер кивнул:

– С целью побудить других последовать их примеру.

– Ну, нам следует признать, что остальные беглецы по доброй воле не явятся, иначе давно бы уже это сделали. А посему пора перейти к следующему этапу.

– Какому, милорд?

– Нужно перевести пленников в Тауэр и как можно скорее предать их суду.

– Так, значит, помилования ни для кого из них не будет? – спросил Эшли-Купер.

– Ни для одного.

– Но они ведь сдались в расчете на пощаду.

– Тогда они дураки. Я предпочел бы, чтобы было иначе. Бог свидетель, я предупреждал короля, что случится, но теперешнее умонастроение Парламента этого не допустит. Вы не согласны?

– Нет-нет, мы все согласны, милорд, – поспешно заявил Эннесли.

– Мистер Нэйлер?

– Они не проявили милосердия к королю, так с какой стати нам щадить их?

– Хорошо сказано. В таком случае я посоветую королю и всему составу Совета действовать именно таким образом.

– А поимка остальных? – поинтересовался Нэйлер.

– Она ляжет на вашу ответственность, мистер Нэйлер, поскольку эта работа вам явно по душе. – Хайд взял приговор и, держа его на вытянутой руке, повернул голову, как если бы ему противно было просто касаться его. – Лучше вам передать это в Тауэр.

Нэйлер встал со стула и обогнул стол, чтобы забрать документ.

– Держите нас в курсе ваших успехов, – продолжил лорд-канцлер. – А теперь мне нужно обсудить с коллегами одно щепетильное дельце.

Нэйлер понял, что ему пора. Он подхватил свою суму и поклонился комитету.

– Милорды.

За дверью он немного помедлил, по-видимому, чтобы убрать приговор, но на самом деле подслушивая.

«Ревностный парень, однако», – долетело до него одобрительное замечание Мориса. Затем послышался высокий сипловатый голос Хайда: «Очень ревностный. Двести миль за четыре дня! Интересно, что побуждает его так стараться?»

Нэйлер постоял бы еще, но мистер Хлыщ уже ждал, чтобы проводить его на улицу, и пришлось ему пойти прочь от открытой двери, напрягая уши до тех пор, пока голоса за спиной не слились в неразборчивое бормотание.

По всей южной стороне Стрэнда на протяжении мили лежали, спускаясь к Темзе, дворцы и сады знати: сначала Сомерсет-хаус на востоке, затем Вустер-хаус, Арундел-хаус и Йорк-хаус, вплоть до Нортумберленд-хауса на краю Уайтхолла. В средоточии этих величественных домов, пришедших в запустение во время Гражданской войны и скудных лет Протектората, располагался Эссекс-хаус – елизаветинский особняк, служивший лондонской резиденцией Уильяму Сеймуру, первому маркизу Хартфорду. Теперь это был не столько дом, сколько скопище помещений, расположенных в нескольких зданиях: в общей сложности сорок две спальни, по большей части сданные внаем ради платы. Вот здесь, в этом памятнике упадку роялизма, обитал безвозмездно Нэйлер в течение минувших четырнадцати лет на правах домочадца маркиза.

Он прошел по мощеному двору, пробираясь среди куч отбросов с кишащими в них крысами к тяжелой дубовой двери в западном крыле, извлек связку ключей, отпер замок и поднялся по лестнице на верхний этаж. В конце темного коридора открыл вторую дверь. Никому из слуг не дозволялось иметь от нее запасной ключ. Изнутри, словно из печи, пахнуло спертым и прогревшимся за четыре дня воздухом. Рой мух кружился в середине комнаты, служившей ему кабинетом. Другие беспомощно бились в окна в свинцовом переплете. Все поверхности были завалены кипами пожелтевших бумаг: дела против цареубийц, письма, протоколы, изъятые по ордеру из забытых уголков библиотек правоведов и семейных архивов, из потайных мест в погребах, с чердаков и из куч с мусором. Припорошенные красноватой пылью, перепачканные и местами отсыревшие, они создавали в комнате характерный запах плесени и гнили. Идя к окну, Нэйлер осторожно лавировал между кипами, задевая их ногами. Они шуршали, как сухие листья, а от его шагов с ковра поднимались облачка чего-то похожего на черные споры. Нос у него заложило, он почувствовал очередной приступ тошнотворной головной боли, разливающейся от основания носа в область за глазами.

Он открыл окно. В какой-нибудь сотне ярдов лениво катила свои воды Темза. Наступил отлив, обнажив кучи жирного черного ила, перемежаемые зелеными полосами водорослей. Под лучами жгучего солнца они источали запах моря и гнилости. Среди них копошились фигуры – люди надеялись найти что-нибудь полезное в хозяйстве или годное на продажу. Над головами у них кружили с криками чайки. Время от времени птицы камнем падали вниз, замирая на мгновение и снова взмывая в воздух. В глубине сада, у края воды, виднелась арка, выходящая на частную пристань. Нэйлер вытянул шею. Лодки маркиза не было. Он предположил, что старик отправился вверх по реке, чтобы посетить короля в Хэмптон-корте.

С намерением устроить сквозняк он зашел в маленькую угловую спальню и открыл там окно. Оно располагалось с боковой стороны дома и смотрело на Милфорд-лейн, пролегающую между Эссекс-хаусом и Арундел-хаусом. То была овеянная дурной славой улочка с пивными, дешевыми лавками и домами терпимости, с обитателями, которых даже кромвелевцам не удалось приобщить к Богу. В этот вечер здесь было непривычно тихо – шлюхи и кабатчики, по наблюдению Нэйлера, соблюдали день отдохновения не менее строго, чем прочие христиане. Он сам ходил в этот вертеп несколько раз за пару минувших лет, когда груз одиночества и зуд плоти становились нестерпимыми.

Еще некоторое время он смотрел, потом развернулся лицом к комнате. В спальне он не держал бумаг и украшений, если не считать миниатюрного портрета жены, висевшего над туалетным столиком. Ему нравилось зажигать под ним свечу по вечерам и таким образом засыпать как бы с ней вместе. Сейчас она смотрела на него из-под черных локонов искоса, как сэр Эдвард Хайд за столом Совета; изображенная в профиль голова была наполовину обращена к нему, и на лице было забавное выражение: умное и веселое.

В последний раз он ее видел на Рождество 1657 года, когда домочадцы собрались тайно в частной часовне, чтобы отпраздновать рождение Христа. Как раз когда закончилась проповедь и священник вышел со Священными Дарами к алтарной перегородке, украшению самому по себе незаконному, двери с грохотом распахнулись, в храм ворвалась колонна солдат и окружила паству. Солдаты вскинули мушкеты, но позволили причащающимся употребить вино и облатки. Провожая Сару обратно к скамье, Нэйлер отметил, что офицеров нет, и предположил, что солдатам дали такой приказ. Когда они сели, она взяла его ладонь и положила на свой живот. Он ощутил толчок – он и сейчас его чувствовал, два с половиной года спустя: резкий стук, похожий на удары сердца. Позднее до него дошло, что жена таким способом просила его не делать глупостей, и он решил последовать совету.

Но после того как пленники просидели несколько часов, появились наконец два офицера. Оба полковники. Когда они вальяжно прошли через неф к алтарю и потребовали сообщить, какова цель этого незаконного сборища, Нэйлер ощутил закипающий внутри гнев.

– Сегодня ведь обычный вторник, – сказал тот из офицеров, что помоложе. – Рядовой день недели, такой же, как прочие. Отмечать суеверный праздник Рождества запрещено актом Парламента. Вы все арестованы.

Никто не произнес ни слова, даже маркиз, спокойно сидящий впереди. В этой тишине Нэйлер услышал собственные слова:

– Не может быть незаконным поклонение Богу.

– Что такое, сэр? – спросил офицер.

– Я сказал, что не может быть незаконным поклонение Богу, – повторил Нэйлер громче.

– Запрещено пользоваться Книгой общих молитв, как и служить в Англии католические мессы.

Он почувствовал, как Сара стиснула его руку, но удержаться не мог.

– А мне казалось, что вы вели войну за свободу совести.

– За свободу совести, сэр, а не за измену. Книга общих молитв подразумевает, что вы молитесь, в частности, за Карла Стюарта. Вы ведь не станете этого отрицать?

– Мы молимся за всех христианских королей, князей и правителей.

– В таком случае вы поминаете короля Испании, нашего врага и паписта.

– Мы просим Господа, чтобы Он благословил все власти. Папистов тут нет.

Полковникам надоело препираться.

– Арестовать его.

Нэйлер не смог попрощаться с Сарой, даже хотя бы толком взглянуть на нее. За спину ему уже зашли двое солдат, а он был слишком зол, чтобы заметить их. Он слышал, как жена вскрикнула, но не успел понять, что происходит, когда его сдернули со скамьи и протащили в заднюю часть часовни, а оттуда выволокли на холодный декабрьский воздух. Его вели по безлюдным улицам – они опустели по причине Рождества, и именно это так бесило армию – до самой тюрьмы Ньюгейт, где бросили в камеру и оставили гнить в течение следующих шести месяцев. Когда его выпустили, он узнал, что ребенок, мальчик, родился мертвым в ту самую ночь, когда его схватили. Преждевременные роды начались из-за пережитого потрясения, и, рожая, Сара умерла.

«Интересно, что побуждает его так стараться?»

Наверное, подобный случай может побудить человека очень стараться, не так ли, ваша светлость? Особенно если двумя офицерами, произведшими арест, были полковники Уолли и Гофф, разыскиваемые за убийство короля и где-то ступающие еще свободно по божьей земле. Но это не продлится долго, сэр, раз уж к делу причастен мистер Ричард Нэйлер.

Глава 5

Как только занялся новый божий день, Уилл – босой, в одной рубашке и штанах – выскользнул из постели и тихонько, чтобы не разбудить тестя, уселся за стол. Он достал из кармана лист пожелтевшей бумаги, вырванный из старого альманаха, окунул перо в чернильницу и после некоторых раздумий вывел в верхней части страницы – тем самым изящным почерком с завитушками, которым начертал смертный приговор королю: «Смиренное обращение к христианской общине Кембриджа, Массачусетс. Уильям Гофф, эсквайр».

Он остановился и поднял глаза, вглядываясь в поисках вдохновения в отбрасываемые косой крышей тени. Поставь его перед любой публикой, сколь угодно многочисленной, и присутствуй даже сам Кромвель, и Господь вольет Уиллу в голову поток слов – стоит только открыть рот, и они брызнут фонтаном. А вот письменная речь – это совсем иное дело. Вероятно, пойди он в Оксфорд, как два его старших брата, чувствовал бы себя более уверенно. Но когда Уилл вошел в возраст, отец его почил, вот и пришлось юноше стать учеником засольщика у «набожного Уильяма» Вогана, бакалейщика-пуританина из Лондона, и на образовании был поставлен крест. Тем не менее спустя какое-то время мысли его начали принимать форму, и вскоре его перо уже чиркало по бумаге.

На это дело у него ушел чуть ли не час. Текст получился выспренний, и пунктуация хромала, зато он был искренним и выражал именно то, что ему хотелось сказать. Уилл подул на бумагу, потом откинулся на стуле и сидел, дожидаясь, когда солнце встанет полностью, а внизу начнется шевеление. Тогда он подошел к Неду и осторожно потряс его за плечо.

– Я тут написал кое-что.

– Ну так дай посмотреть. – Нед взял петицию, держа ее в вытянутой руке, и стал читать, моргая сонными глазами.

Получив множество милостей от Господа, когда оставил он родную страну, а также на пути своем через великие бездны; так же, как в стране сей, где он чужеземец. Теперь же, пред Господом в собрании народа Его, возжелаем смиренно, дабы молитвы наши услышал Бог и обратился к нему. И дабы Господь споспешествовал бедному и недостойному слуге, одаряя его щедротами и милостями, и мог бы он ступать, как сказано в Писании, и всегда устремляться к Богу: любить Его и служить Ему во всех обстоятельствах.

Закончив читать, Нед кивнул:

– Отлично изложено.

– И грамматика хороша?

– Сойдет.

– Ну так что, мы согласны? Следует нам раскрыть себя?

Нед вернул зятю петицию. Весь предыдущий день напролет спорили они об этом деле.

– Как бы поступил на нашем месте Оливер? – спросил он. – Он не стал бы прятаться на чердаке, можешь быть уверен. Он вышел бы с гордо поднятой головой, а в день Божий принял бы участие в общей службе.

– Тогда я передам бумагу нашему другу.

Уилл натянул сапоги.

Гукинов он застал внизу в гостиной, они готовились идти в дом собраний. Он отдал бумагу Дэниелу вместе со свидетельствами их священников из Лондона, подтверждающими, что они оба пережили откровение.

Гукин прочитал петицию, хмурясь и кусая губу.

– Вы понимаете, что я должен быть честен в отношении истинной вашей личности и причины приезда в Америку?

– Понимаем.

– Мэри, что скажешь?

Мнение Мэри склонялось к тому, что уже немного поздновато интересоваться ее мнением. Однако в ней зародилась симпатия к Уиллу – благодаря его спокойной искренности, набожности, тому, с каким расположением говорил он с детьми. Ей не хотелось обескураживать его.

– Поступайте, как сочтете правильным.

Вдалеке зазвонил колокол. Гукин сунул бумагу в карман.

– Я сообщу, как только члены общины проголосуют.

Семья отбыла в строгом порядке: Дэниел возглавлял, а маленький Натаниэль замыкал шествие. Уилл вернулся на чердак.

– Они ушли.

Нед, раздетый по пояс, склонялся над тазом и ополаскивался, покрякивая. Уилл занял свое место за столом, закрыл глаза и ткнул пальцем в раскрытую наугад Библию. Бог каким-то образом всегда направлял его подходящей цитатой, и это утро не стало исключением. «Услышь, Господи, правду мою, внемли воплю моему, прими мольбу из уст нелживых»[4].

Нед надел рубашку. Потом подошел к окну и оглядел реку через подзорную трубу. Подходил паром, перевозя запряженную конями повозку с пассажирами, а также с полдюжины пеших мужчин и женщин. Все средних лет. Без детей. Едва паром приткнулся к кембриджскому берегу и опустились сходни, все торопливо двинулись через луг, миновали ручей, прошли мимо их дома и скрылись из виду. Вскоре колокол перестал звонить, и наступила тишина.

Уолли сложил трубу, отошел от окна и растянулся на кровати. За восемнадцать лет службы офицером он усвоил, как важно демонстрировать уверенность, даже если не чувствуешь ее. Нед был твердо убежден, что они поступают правильно, раскрывая себя, хотя бы потому, что многим уже известны были их истинные личности: капитану Пирсу, некоторым пассажирам с «Благоразумной Мэри», губернатору Эндикотту, семье Гукинов… Едва ли стоило рассчитывать, что общительные дети не выболтают секрет. С другой стороны, он не был уверен, что кембриджская община будет им рада. И если она проголосует против, что тогда? Они выдадут себя напрасно и вынуждены будут незамедлительно уезжать. Но куда? Ему казалось в тот миг, что для такой обширной страны, как эта, здесь слишком мало укромных мест, по крайней мере для одного человека шестидесяти лет и другого, сорока двух от роду, не обремененных полезными навыками и лишними деньгами.

Прошло полчаса, за которые ему не удалось особо продвинуться в части составления запасного плана, когда он услышал, как открылась парадная дверь и на лестнице раздались шаги. Полковник сунул руку под подушку и положил палец на спусковой крючок пистолета, но, когда дверь открылась, перед ними предстал всего лишь юный Сэм Гукин, готовый лопнуть от важности.

– Отец говорит, чтобы вы немедленно приходили!

Беглецы взяли свои Библии и последовали за мальчиком вниз по лестнице, потом по дороге и вверх по склону к деревне. Они с любопытством смотрели по сторонам. С полдюжины бревенчатых домов, таких же, как у Гукинов, стояли немного поодаль от дороги, привольно раскинувшись посреди обнесенных изгородями участков, все они выглядели новенькими в лучах утреннего солнца. Впереди виднелись главенствующие над поселком высокие крыши и трубы колледжа. Людей не было видно, и ощущение, закрадывающееся от этого простора, новизны и пустоты, было каким-то особенно тревожным, походя на сон. На Неда навалилась вдруг тоска по дому. «Господь милосердный, – подумал он. – Никогда я не смогу к этому привыкнуть».

Сэм вприпрыжку бежал впереди.

Дом собраний оказался скромным строением, сорок на сорок футов, о двух этажах с окнами, с кровлей из дранки, приобретшей под действием погоды серебристый, как у рыбьей чешуи, цвет, с четырехскатной крышей, увенчанной небольшой колокольней в форме муравейника. Снаружи скопилось много лошадей, повозок и поклажи, но изнутри не доносилось ни звука. Тишину нарушало только птичье пение. Сэм открыл дверь, и они вошли в прохладное, хорошо освещенное помещение с галереей. Первый этаж и верхние галереи были заполнены молчаливыми фигурами: мужчины стояли по одну сторону, женщины – по другую, дети располагались в задней части. Все собравшиеся воззрились на двух вошедших полковников, и в этот миг Нед, как никогда в жизни, уверился, что голосование сложилось не в их пользу. Но тут Дэниел Гукин встал и начал хлопать в ладоши, и секунду спустя к нему присоединились остальные. Внезапно бревенчатое здание наполнилось звуками аплодисментов, под которые священник сошел с кафедры и двинулся по проходу навстречу гостям, раскинув руки в жесте радушного приветствия.

Проповедь священник начал с цитаты из Второзакония о необходимости быть в любой миг готовым к смерти.

– Грешникам следует сознавать, что смерть – вещь предопределенная, не предопределено лишь время и что если они промедлят на день с обращением ко Христу, то не миновать им кары вечной.

Священник говорил сильным, глубоким голосом с йоркширским акцентом. Призывая слушателей снискать милость Божью, являя гостеприимство, он воздел руки и возвел глаза к небу.

Как почетных гостей, Неда и Уилла усадили впереди. Уилл слушал, прикрыв глаза, кивая и бормоча в знак согласия, но Нед спустя первые полчаса обнаружил, что внимание его рассеивается. Слегка поворачивая голову, он неприметно разглядывал собравшихся: сначала серьезные лица на скамьях, затем на заполненных галереях выше проповедника. И наконец обратил взор на самого священника. Он был лет тридцати с лишним, коренастый, темноволосый, с короткой черной бородой и бровями, которые сходились в одну сплошную линию. Нед инстинктивно почувствовал, что видел этого человека раньше. Потом до него дошло – это тот самый мужчина, который смотрел, как они купались.

Он постарался выбросить это из головы и открыть сердце Богу. Когда час спустя проповедь закончилась, Уолли энергично присоединился к пению исполняемых без музыкального сопровождения псалмов («С терпением уповал я на Господа»)[5], а затем к «Отче наш». Он внимательно слушал толкование отрывка из Книги Исайи («Будьте тверды, не бойтесь; вот Бог ваш, придет отмщение, воздаяние Божие»)[6]. Когда собрание закончилось и прихожане потянулись к выходу, на свет солнца, он изо всех сил старался запомнить имена членов общины, которых стал представлять ему Дэниел Гукин, начиная с преподобного Чарльза Чоунси, ректора Гарвардского колледжа, человека величественного и статного, как галеон, лет шестидесяти, облаченного в черные одежды пастора и сопровождаемого небольшой эскадрой пылающих рвением студентов, уважительно кивающих головами.

– Я убежден, что Господь привел вас в эту страну равно ради вашего блага и нашего. – У ректора было широкое румяное лицо, обрамленное светло-оранжевым париком и белым воротником с ниспадающими лентами. Слова он произносил словно судья, объявляющий приговор. – Вам следует посетить наш колледж и отобедать.

– Почтем за честь, – сказал Нед. – Не так ли, Уилл?

– Воистину, мистер Чоунси. С удовольствием, если не доставим неудобств.

– Неудобств? Да вы ангелы, сошедшие с небес!

После того как ректор со студентами удалился, Гукин представил церковного старосту, мистера Фроста, поприветствовавшего их сиплым голосом. Затем полился поток фермеров. Эти мужчины с суровыми и загорелыми лицами, протягивающие мозолистые ладони, – Томас Дэнфорт, Голден Мур, Натаниэль Спэрроухок, Эбрахам Эррингтон – напомнили Неду рекрутов первого полка кромвелевской кавалерии.

Уолли бросал взгляды поверх их плеч на священника, который расположился у дверей дома собраний и напутствовал выходящую на улицу паству. Со временем священник почувствовал, что за ним наблюдают. Он бросил взгляд на Неда и минутой позже извинился и зашагал через лужайку к месту, где стоял полковник.

– А теперь, – произнес Гукин, предлагая священнику присоединиться к группе, – если у вас голова не пошла еще кругом от обилия имен, позвольте представить преподобного Джонатана Митчелла. Джонатан, это Эдвард Уолли и Уильям Гофф.

Митчелл поклонился каждому по очереди.

– Уж ваше-то имя нам точно не забыть, мистер Митчелл, – сказал Уилл. – После такой проповеди.

– Ну что вы, – сказал священник скромно. – Вы ведь знаете, как это бывает, мистер Гофф, когда Дух ведет вас за собой. Заслуга принадлежит исключительно Богу. Как я узнал от Дэниела, вы сами отменный проповедник.

– По временам.

Преподобный обратился к Неду:

– Как надолго собираетесь вы задержаться в Кембридже, полковник Уолли?

– Это зависит от хода дел в Англии. Я не верю, что Господь позволит Его врагам долго упиваться торжеством. Как только правительство падет, мы вернемся домой.

– А до той поры нам предстоит послужить для вас убежищем от шторма?

Была в этом замечании едва уловимая нотка, не понравившаяся Неду, хоть он и не мог в точности объяснить почему, а Уилл и Дэниел ее, похоже, вовсе не заметили.

– За безопасную гавань мы определенно благодарны, – произнес он. А потом осведомился как бы невзначай: – Скажите, а не вас ли я видел вчера на реке?

Митчелл наморщил лоб, словно пытался припомнить.

– Нет, не думаю. Я только вчера вечером вернулся из Бостона. – Преподобный оглянулся. – Ох, там миссис Саймс терпеливо ждет пары слов – она недавно овдовела. Давайте поговорим позже.

Отвесив еще пару поклонов, священник удалился.

– Ты мне не говорил, что видел кого-то у реки, – сказал Уилл, пока они спускались с холма к дому Гукинов.

– Только потому, что не был уверен. Это не важно.

В чем Нед был уверен, так это что священник солгал. А это означало, что если он ездил в Бостон, то мог навести справки о них. И если Митчелл не сознаётся в своих розысках, то он вовсе не такой друг, каким себя изображает.

В течение следующей недели с офицерами воистину обращались так, как выразился Чоунси, – как с сошедшими с небес ангелами. Они сидели в гостиной Гукинов и принимали вереницы соседей, спешивших поглядеть на двух самых высокопоставленных англичан, когда-либо ступавших на американскую землю. Особенно широко и быстро разлетелась весть о кровном родстве Неда с Кромвелем, и его постоянно спрашивали, правдивы ли эти слухи.

– Да, я имел такую честь. Моя мать, Фрэнсис Кромвель, приходилась сестрой его светлости.

– А какой он был? – Этот вопрос задавали непрестанно.

– Выдающийся человек, – по большей части отвечал Нед.

Согласно обычаям гостеприимства, посетители в свою очередь приглашали их зайти к ним, чтобы преломить хлеб и почитать Писание. Не имея особых занятий, они соглашались, поэтому их фигуры – с Библией в руках, всегда вместе – сделались привычным зрелищем на здешних дорожках: вверх по Вуд-стрит до дома собраний на Коу-Ярд-лейн, вниз по Крукед-стрит и вдоль Крик-лейн. За время прогулок Нед старался запомнить сетку улиц и обращал особое внимание на линии коммуникаций: главная дорога с юга, из Бостона, проходила между Окс-маршем и Шип-маршем через весь городок, мимо колледжа и далее через общинный луг на севере, где пасся скот; затем дорога на запад, на Уотертаун, и еще колея на восток, вдоль реки, устричного берега и глиняной ямы. Четыре дороги вели в город и, что самое важное, выходили из него. Не то чтобы он не чувствовал себя в безопасности в Кембридже, среди стольких добрых душ, но знать такие вещи никогда не помешает.

На второе воскресенье в доме собраний сошлось еще больше народа, чем в прошлый раз. Люди явно приезжали из округи за много миль, чтобы поглазеть на полковников. Эта слава внушала обоим беспокойство. Преподобный Митчелл произнес очередную превосходную проповедь, а после службы тщательно избегал встречи с ними. По крайней мере, у Неда создалось такое впечатление.

Утром девятого августа, в четверг, тринадцать дней спустя после их прибытия в Америку, в развитии событий произошел решительный поворот.

Полковники находились в доме Голдена Мура – мальчишки отвели их туда посмотреть на щенков спаниеля, недавно появившихся на свет, – когда в дверях амбара старины Мура появилась Мэри Гукин. Взволнованная, вытирая руки о передник, она объявила, что повидать их приехал Джон Нортон.

– А кто такой Джон Нортон? – спросил Нед.

– Священник бостонской Первой церкви, – ответил Голден Мур, отошедший уже от фермерства и согбенный почти вдвое под грузом болезни. – Человек величайшей учености.

– Он прямо из Бостона приехал? – осведомился Уилл.

– Получается, что так.

– Если он такой выдающийся человек, – сказал Нед, – и проделал такое расстояние, лучше нам пойти и поговорить с ним.

Мальчики просили, чтобы им разрешили остаться поиграть со щенками и взять одного домой. Но Мэри была неумолима, и все они отправились вниз по склону холма, Сэм держал Уилла за одну руку, а Нат за другую. Преподобного Нортона они застали стоящим у калитки и наблюдающим за строительными работами на реке. Это был худощавый, исполненный достоинства мужчина лет пятидесяти, с длинными редкими волосами, разделенными пробором посередине и свисающими по обеим сторонам серьезного лица. Он привез письмо от церковных старшин с приглашением полковникам посетить лекцию Нортона на следующий вечер и последующее собрание в его доме. Нед прочел письмо и передал Уиллу.

– Членам нашей общины очень хочется познакомиться с вами, – сказал Нортон. – Я решил выразить их просьбу вам лично.

Уилл, изучая письмо, покачал головой:

– Губернатор Эндикотт советовал нам не покидать Кембриджа.

– Но раз о нашем присутствии здесь уже известно в Бостоне, то какая разница? – возразил Нед. – Тем, кто желает нам вреда, не составит труда найти нас.

– Церковь у нас строгая, – заверил их Нортон. – Мы принимаем в общину только после тщательного отбора. Вы окажетесь полностью среди доброжелателей.

– Я бы все-таки предпочел посоветоваться сперва с губернатором.

Нортон улыбнулся:

– Губернатор сам там будет.

На это Уиллу ответить было нечего.

Гукин сказал, что сопровождать их не сможет, поскольку ждет посетителя. И начертил для них схему.

– Церковь очень приметная, ее не пропустишь, – заверил он. – Просто направляйтесь в сторону порта.

Полковники тронулись в путь вскоре после полудня на следующий день, захватив с собой шпаги. В качестве дополнительной защиты у них были пистолеты, спрятанные под кожаными куртками.

Паром представлял собой шаткую дощатую платформу, достаточно большую, чтобы вместить пару телег, и был прикреплен к переброшенному через реку тросу. Неду и Уиллу пришлось подождать несколько минут на случай, если объявятся другие пассажиры. Паромщик таращился на них. Наконец, когда никто так и не появился, он убрал сходни, поплевал на ладони, ухватился за канат и начал перетягивать паром на другой берег.

Было прохладнее, чем в минувшие дни, облака ползли низко, а порывистый ветер с Атлантики гнал по поверхности реки Чарльз короткие волны и давал понять, что конец лета не за горами. Нед смотрел на оставшиеся позади бревенчатые дома и пытался представить, какой бывает зима в таком месте. Кембридж уже начал навевать на него скуку. Он не сомневался, что они правильно поступают, отправившись разведать ситуацию в Бостоне. На двоих они едва могли наскрести фунтов пятьдесят. Придет день, и им понадобятся деньги. Город в этом отношении выглядел более перспективным.

– Быть может, вернемся к нашим прежним ремеслам, Уилл? – Нед толкнул зятя локтем под бок, чтобы расшевелить. – Ты засольщик, я портной – что скажешь? Можем лавку открыть. А хочешь, заделайся священником – у тебя всегда было призвание.

Уилл оторвал взгляд от воды на время, достаточное, чтобы коротко улыбнуться, потом снова погрузился в мрачные раздумья. Дик, Бетти, Фрэнки, Нэн и Джудит. Который час в это время в Англии? Чем они занимаются?

На переправу ушло чуть больше минуты. Дорога на противоположном берегу шла вдоль реки. Вначале полковники были на ней одни: слева быстро текущие воды, справа ровный луг с вкраплениями маленьких рощиц, совсем как в Англии. Вдали начинался большой лес, похожий на темное одеяло, накинутое на пологие холмы. Но вот они разминулись с запряженной лошадью повозкой, направляющейся в Кембридж, и постепенно стали попадаться признаки близости поселения: отдельно стоящие фермы, ветряная мельница с домом и надворными постройками, загон для скота со стойлом. После того как они шли еще с полчаса, река описала излучину и расширилась до эстуария, а впереди показался Бостон – форт на мысу, а за ним море, темное, словно сплав олова со свинцом, с полудюжиной кораблей с высокими мачтами, стоящих на рейде. Путники ускорили шаг.

Как чудесно было после стольких месяцев снова свободно идти по настоящему городу. Петлять по лабиринтам мощенных досками улочек, наблюдать за шумным рынком, пробираться сквозь толпу моряков, вдыхать запах свежевыловленной рыбы, восхищаться красивыми домами из кирпича с черепичными крышами. Среди сотен спешащих по своим делам прохожих полковники шли, не привлекая к себе внимания, пока начерченная Дэниелом Гукином схема не привела их к внушительному трехэтажному зданию на углу улицы близ порта. Перед ведущей в него дверью была замощенная площадка, на которой встречала гостей группа в лице преподобного Нортона, губернатора Эндикотта и полудюжины других членов общины бостонской Первой церкви.

Темой лекции Нортон избрал послание святого апостола Павла к евреям, а точнее, вопрос: почему Христос предпочел принять сущность человеческую, а не ангельскую? «Ибо не Ангелов восприемлет Он, но восприемлет семя Авраамово»[7].

Слушая, Нед испытывал в душе удовлетворение, которого не чувствовал не то что месяцы, но годы. Разве эта церковь не то, за что сражались они в Гражданской войне? Борьба шла за право восседать в молитвенном доме посреди недели, с простым столом вместо алтаря, с простыми стеклянными окнами вместо языческих расписных картинок ангелов, без мудреных кружевных стихарей и органной музыки, отвлекающей от правды. Нет никаких великих и могущественных епископов во дворцах, нет грешного короля, кощунственно величающего себя главой Церкви Христовой. Зато есть свобода без посредников исповедовать Слово Божье.

– Аминь! – вскричал он, когда лекция закончилась. – Аминь! Аминь!

Уилл посмотрел на него. Он никогда не подозревал в тесте такого религиозного рвения.

– Уилл, вот доказанный случай веры истинной, причем доказанный блестяще! – Нед ухватил зятя за локоть. – Господь сошел на землю в облике человека из плоти и крови – обычного человека, «семени Авраамова» – и возвысил Его над ангелами, чтобы Он научил нас не страшиться смерти.

Они вышли под пасмурное послеполуденное небо и стояли на переднем дворе.

– Все остальное суть казуистика и папизм… – продолжил Нед.

– Уолли! – раздался вдруг удивленный возглас. – Эдвард Уолли!

Нед замер на полуслове и стал оглядываться. Кучка грубоватого вида парней, явно притопавших в город со стороны порта, стояла напротив церкви, и один указывал на него.

– Это старый Нед Уолли! – повторил человек. Говор у него был гортанный, язык заплетался от выпитого. Слова прозвучали скорее как «Эт штар Нед Воллай!», но были вполне понятны.

– Я энтого ублюдка знаю! – сообщил детина всем поблизости. Его вытянутая рука была похожа на указующий перст ветхозаветного пророка. – Он взял меня в плен под Данбаром!

Нортон, Эндикотт и другие повернулись в сторону крикуна.

– Судя по говору, он с шотландского корабля, вставшего на якорь этим утром, – сказал кто-то.

– Ну да, – отозвался Нед, взяв себя в руки и делая вид, будто ничего не случилось. – Шотландец, кто же еще это может быть!

Внезапно шумная ватага двинулась через улицу по направлению к ним. Человек двадцать членов общины бостонской Первой церкви быстро образовали оборонительную фалангу, чтобы защитить двух полковников.

– Мой дом буквально по соседству, – сказал Нортон. – Нам следует поторопиться.

Пуритане двинулись по тротуару. Шотландец и его спутники шли следом не отставая. Понаблюдать за разворачивающимся спектаклем собралась почти уже толпа.

– Уолли! Уолли! – скандировал мучитель. – И бьюсь об заклад, что второй – это мелкий жулик Гофф, его зятек. Их обоих за убийство короля разыскивают!

Нед потянулся к шпаге, но Уилл схватил его за руку, не давая ее извлечь.

– Не здесь, не сейчас.

Они добрались до дома Нортона. Старик Эндикотт, отдувающийся и раскрасневшийся, повернулся лицом к шотландцу:

– Я губернатор этой колонии, а эти друзья – наши почетные гости. Придержи язык, или я прикажу тебя арестовать как возмутителя спокойствия! – С этими словами Эндикотт обратился к нему спиной и жестом предложил полковникам войти в дом.

Шотландец, потерпев неудачу, стоял, уперев руки в бока, в окружении приятелей.

– Если бы не те, что идут с вами, – крикнул он вдогонку беглецам, – мы бы уже держали за волосы ваши головы!

– Все волосы на наших головах сочтены Господом! – бросил Уилл через плечо. – Мы вас не боимся!

Дверь захлопнулась у них за спиной, лязгнул засов.

Оказавшиеся внутри пуритане разбились на молчаливые группки по два-три человека и время от времени поглядывали на офицеров. Нед дышал прерывисто. Кровь его кипела. Он жалел, что Уилл помешал ему обнажить шпагу. Он бы откромсал от шотландского пса пару кусков, просто чтобы поучить хорошим манерам.

– Какая незадача, что этому малому случилось проходить поблизости и увидеть вас, полковник Уолли, – сказал Эндикотт. – Вы, полагаю, его не узнали?

– Мистер Эндикотт, мы взяли под Данбаром пять тысяч пленных. Так что нет, сэр, я его не узнал.

При упоминании про Данбар заныла рана под ключицей. Вот это была битва так битва! Уступающие числом, прижатые к морю, они сумели, милостью Божьей, застать шотландцев врасплох, ударив в предрассветный час, и гнали их до самого Эдинбурга. Бо́льшую часть пленников вывезли в Англию и поместили в Даремском соборе. Шестнадцать сотен из них умерли от голода и болезней – скверное дело, но он тут ни при чем. Остальных погрузили на корабли и продали в рабство в колонии. Три тысячи фунтов за полный корабль, если Нед верно помнил, – вознаграждение пришлось очень кстати.

Он спохватился, что говорил слишком резко, и добавил более вежливо:

– Подумав получше, я припоминаю, что часть шотландцев отправили в Массачусетс.

– Они работали в железных рудниках поблизости и на лесопилках в нескольких местах. Последних освободили только в этом году. – Эндикотт задумался. – Я не знал, что вы были под Данбаром. У нас в колонии много шотландцев, ветеранов королевской армии. Бостон может оказаться для вас более опасным местом, чем я предполагал.

Он повернулся к окну, через которое Нортон наблюдал за улицей.

– Ушли эти негодяи, мистер Нортон?

– Да, губернатор. Они убрались. Наверняка чтобы устраивать бесчинства где-то в другом месте.

– Капитан Мичелсон! – обратился Эндикотт к плотного сложения мужчине. – Вы не окажете любезность привести нескольких парней из милиции, чтобы они проводили наших уважаемых гостей обратно в Кембридж. – Он повернулся к Неду. – Капитан Мичелсон – это наш главный маршал.

– Спасибо за предложение, губернатор, – сказал Нед. – Но мы вполне способны постоять за себя.

– В этом я не сомневаюсь. Но сопровождение даст понять, что вы под нашей защитой, и пресечет впредь подобные грубые выходки.

Как только Мичелсон ушел, напряжение среди собравшихся немного улеглось. Дом Нортона был просторный: простые побеленные стены, полы из широких досок, высокий потолок. На длинном столе стояли приготовленные для гостей блюда с угощением и кувшины с водой. Постепенно в гостиной стало шумно от разговоров. В течение следующего часа Нортон водил гостей по комнате. Община бостонской церкви отличалась от кембриджской: меньше фермеров, больше торговцев, законников, врачей. На лекцию пришли несколько священников, в их числе Джонатан Митчелл, радушно поприветствовавший полковников и посетовавший на неприятную сцену на улице.

– Пьяный сброд, – выразился он об обидчиках, и, похоже, таково было общее мнение.

Нед взял со стола хлеб и кусок сыра. Он не отказался бы от стаканчика пива, но оного не предлагалось.

– А это мистер Джон Краун, – произнес Нортон, выведя вперед молодого человека. – Студент из Гарвардского колледжа, снимающий у меня квартиру.

Краун был последним из представленных и, как сразу стало понятно, не обрадовался новым знакомым. Руки он не протянул, выпалив вместо этого:

– А то, что сказал тот шотландец, – правда? Про то, что вас разыскивают за убийство короля?

– Когда мы покидали Англию, такого ордера не было, – ответил Уилл. – В любом случае это не убийство.

– А с тех пор?

– Сейчас, Джон, эти люди – гости в моем доме, – предупредил Нортон.

– Верно. И вы вправе принимать, кого вам заблагорассудится. Но я бы не пришел, если бы раньше знал про обвинение.

В комнате снова воцарилась тишина, все повернулись понаблюдать за перепалкой.

– Сколько вам лет, мистер Краун? – осведомился Нед ласково.

– Девятнадцать.

– Девятнадцать! Я так и думал – когда короля судили, вас еще в люльке нянчили. Вам ничего не известно об обстоятельствах.

– Мне известна пятая заповедь – не убий.

– А мы знаем Книгу Исхода, – вставил Уилл. – «Око за око, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу…» Карл Стюарт не невинное дитя. Он убил тысячи.

– И все-таки оставался вашим – нашим королем.

– Корона у него не только в фамилии, но и в душе, как я погляжу! – заметил Нед с усмешкой, обращаясь к остальным собравшимся[8].

Послышался смех. Краун стушевался.

– Простите, преподобный Нортон. – Он отвесил хозяину поклон. – Но я не могу оставаться дольше под вашим кровом.

– Джон!

– Пусть говорит начистоту, – сказал Нед. – У него есть право на свое мнение.

В дверь громко постучали.

– Это, должно быть, Мичелсон, – сказал Эндикотт. – Впустите его, мистер Нортон.

Но когда преподобный открыл дверь, то увидел на пороге совсем иную персону: высокую, хорошо одетую, прямую и уверенную в себе. За плечом у вновь пришедшего маячил тот самый шотландец со своими спутниками. Нортон попытался закрыть дверь, но незнакомец успел просунуть в щель сапог и помешал ему. Нед выхватил шпагу, и на этот раз Уилл сделал то же самое.

– Мистер Нортон, день добрый! – вежливо произнес мужчина и коснулся шляпы. – Я капитан Томас Бридон.

– Мне известно, кто вы, – огрызнулся Нортон. – Это частное собрание.

Бридон вытянул шею, заглянув поверх плеча преподобного в комнату.

– Да тут мистер Эндикотт. Добрый день, губернатор! А это, если я не ошибаюсь, полковник Эдвард Уолли и полковник Уильям Гофф.

– Отойдите, мистер Нортон, – распорядился Эндикотт и вышел вперед. – Изложите ваше дело, капитан Бридон.

– Мое, губернатор? Вы, наверное, хотели сказать ваше? Этих людей разыскивают за убийство короля.

– По вашим словам. Письменных распоряжений на этот счет я не получал.

– Тогда позвольте зачитать вам из последней лондонской газеты. – Бридон сунул руку во внутренний карман куртки и извлек отпечатанный листок. – Она прибыла с шотландским кораблем не далее как сегодня и сообщает о результатах следующего голосования в Парламенте: «По сему вопросу решено Палатой общин, созванной в Парламенте мая семнадцатого дня 1660 года, что все персоны, заседавшие в судилище над покойным его величеством, когда вынесен был против оного смертный приговор, а также имущество оных персон, личное и частное, находящееся в их руках или в иных, должны быть взяты и помещены под стражу. Шерифы и прочие чиновники, в части их касающейся, обязаны принять меры к действенному исполнению сего ордера». Далее следует список тех, кто был взят, а также их собственности. Видите, сэр? – Капитан ткнул пальцем в бумагу и поднес ее ближе к лицу губернатора. – Тут черным по белому напечатано: Уолли и Гофф.

– Пусть так, – заявил Эндикотт, вызывающе вскинув подбородок. – Это газета, а не документ.

– Тогда я настаиваю, что вы обязаны хотя бы задержать и поместить их под стражу до прибытия ордера.

– Настаиваете, сэр? – От возмущения голос губернатора стал резче. – Вы можете настаивать на чем вам угодно, капитан Бридон, ваше мнение ничего не решает. Власть в этой колонии олицетворяю я.

– Но вы при этом слуга короны…

Пока этот спор продолжался, Нед шепотом спросил у Нортона:

– Скажите, кто такой этот капитан Бридон?

– Торговец с известным достатком. Судовладелец. Роялист. Враг пуританской веры.

Нед покрутил головой по сторонам.

– А есть в вашем доме черный ход?

– Разумеется.

– Что скажешь, Уилл? Стоит нам уйти?

Гофф оценил позицию: губернатор у порога, члены общины сгрудились за его спиной, готовые прийти на помощь; Бридон во главе сброда, но настолько погружен в жаркую перепалку с Эндикоттом, что на время позабыл про главную свою цель.

– Думаю, это будет разумно.

Вложив шпаги в ножны, офицеры последовали за Нортоном через кухню мимо застывшей у стола с разинутым ртом служанки на двор. Священник открыл калитку в ограде, вышел на улицу, окинул ее взглядом и мгновение спустя вернулся.

– Путь свободен. Сначала налево, потом направо и выйдете на кембриджскую дорогу.

– Нам жаль, что мы навлекли беду на ваш дом, мистер Нортон, – сказал Нед.

– Не переживайте. Мы сами виноваты. Не стоило нам затевать это приглашение.

– Мы охотно придем снова, если позовете.

– Ну конечно! Мы с удовольствием.

Однако, судя по неуверенности в его голосе, контрастирующей с поспешностью, с какой он выпроваживал их за дверь, Уилл решил, что это была последняя их встреча с преподобным Нортоном и бостонской Первой церковью.

Шли они стремительно – не бежали, поскольку это привлекло бы внимание, но двигались размашистыми и быстрыми шагами, – пока не оказались вскоре за городской чертой, на идущей вдоль реки Чарльз дороге. Только тут они рискнули обернуться. Никто их вроде как не преследовал.

Пошел дождь. Тяжелые, крупные капли ливня конца лета, на удивление холодного, взрябили поверхность реки и ударили по листьям растущих вдоль дороги деревьев с шумом, похожим на треск мушкетного выстрела. Сгорбившись, мокрые путники брели молча, каждый размышлял о том, что случилось. Иного они не ожидали. Тем не менее вид газеты с напечатанным в ней парламентским ордером, которой размахивают перед публикой, заставил их более реалистично взглянуть на свое трудное положение. К тому же их собственность конфискована! Такого они не предвидели. «Имущество… личное и частное, находящееся в их руках или в иных…» Что это значит? Что отберут не только дома, где живут их жены и дети, но даже стулья, на которых они сидят, ножи и ложки, которыми едят? Отберут недвижимость и земли, аренда с которых составляет единственный доход семей? Это полное разорение.

Нед ощущал досаду зятя. Инстинкт не обманул Уилла – не стоило им соваться в Бостон, не удостоверившись, что это безопасно.

– Ладно, – произнес наконец Нед, чтобы разрядить возникшее напряжение. – Теперь мы хотя бы знаем истинное положение дел.

Уилл посмотрел на него искоса. Лицо у него было бледное, насупленное, мокрое от дождя.

– И как нам это поможет?

– Научит быть осторожнее впредь.

– До тебя это только теперь дошло?

Никогда прежде младший родич не разговаривал с ним в таком тоне. Оба снова замолчали.

Чтобы дойти до перекрестка, им потребовалось около часа. День, хмурый от дождя, клонился к вечеру. Паром находился на кембриджском берегу, и паромщик явно решил уже закончить работу на сегодня. На голове у него был капюшон, он стоял к ним спиной и поначалу сделал вид, что не слышит. Полковникам пришлось орать, приложив ладони ко рту рупором, и махать руками, чтобы убедить его забрать их.

Во время переправы Нед стоял один, широко расставив для устойчивости ноги. Он вытер рукавом глаза. Потом услышал, как сзади подходит Уилл.

– Прости меня за грубые слова, – сказал зять. – Если говорить про меня, то ты знаешь, что я не держусь ни за жизнь, ни за собственность. Но я не могу не думать про Фрэнсис и малышей. Им сейчас, должно быть, тяжко приходится. Тяжелее, чем нам.

– Я знаю. Извини.

– Нам теперь было бы разумно не высовываться из Кембриджа, я так думаю. – Уилл положил руку Неду на плечо. Вместе они смотрели на приближающееся поселение. В сумерках оно выглядело темным и неуютным. – Мы не должны терять веру. «Имейте нрав несребролюбивый, довольствуясь тем, что есть. Ибо Сам сказал: не оставлю тебя и не покину тебя»[9].

Паром приткнулся к отмели у речного берега, заставив обоих полковников слегка пошатнуться.

– Да будет так, аминь, – сказал Нед.

Глава 6

Немногим более двух недель спустя, в последнее воскресенье августа, – был такой погожий денек конца лета, о котором в Англии можно только мечтать, – мистер Ричард Нэйлер стоял во дворе Ламбет-хауса, прямо напротив Парламента на другом берегу Темзы, держа в одной руке карандаш, а в другой ордер Палаты общин, предписывающий передать на его попечение всех заключенных, содержащихся на данный момент в Ламбете.

Он каждого знал в лицо. Тем не менее, когда пленников, скованных по рукам и ногам, вывели из камер, вежливо спросил у них имена и сделал пометку в списке. Из проведенных мимо него семнадцати человек четырнадцать поставили подписи на смертном приговоре королю, остальные были членами жюри на суде. Эти люди сдались Парламенту в расчете на королевскую милость. Теперь, когда они один за одним появлялись, белые, как черви, после проведенных в подземелье месяцев, щурясь от резкого солнца, некоторые, еще не смирившись с потерей статуса, принялись расспрашивать его, что их ждет дальше.

– Короткая поездка вниз по реке, – любезно сообщил Нэйлер и жестом пригласил их пройти через двор на пристань, где ждала барка.

После того как всех погрузили, Нэйлер подмахнул сержанту стражи расписку в получении пленников, после чего прошел на корму барки и поглубже надвинул на глаза шляпу. Когда лодка отвалила от пристани, он опустил руку, касаясь поверхности воды. Следом отчалила еще одна лодка с солдатами. Как и предсказывал Хайд, обнаружение смертного приговора заново раздуло угли ненависти в Парламенте. Предела ей, похоже, не предвиделось. Однако он быстро наступит, стоит только схватить тех тринадцать, что до сих пор в бегах. Нэйлер более или менее знал, в каких местах прячется большинство из них на континенте. Только Уолли и Гофф оставались для него совершенной загадкой. Мысль об этой парочке, до сих пор наслаждающейся свободой, едва не испортила ему хорошее настроение.

Барка прошла под центральным пролетом Лондонского моста, затем свернула налево, к Тауэру. Когда она проходила мимо ворот Предателей, у некоторых пленников вырвался стон. Когда они причалили, лейтенант Тауэра сэр Джон Робинсон уже стоял на пристани с дюжиной стражников. Нэйлер ставил его невысоко – глупый, хвастливый торговец из Сити. Нэйлер выбрался из лодки, Робинсон тут же расписался в приеме заключенных, примостив бумагу на бедро и поставив небрежный росчерк.

– Пересчитать не желаете, сэр Джон? – спросил Нэйлер, которого подобная небрежность возмутила.

– Мне вашего слова вполне достаточно, мистер Нэйлер.

Робинсон вернул расписку. Пленников грубо выпроводили из барки и погнали по пристани. Полковник Скруп проковылял мимо, из разбитой головы текла кровь.

– Наши новые стражники из Ирландского католического полка, – пояснил Робинсон. – Они не забыли про бойни, устроенные Кромвелем в Дрогеде и Вексфорде[10]. Боюсь, цареубийцам тут придется несладко.

Нэйлер дождался, когда последнего из предателей загонят вверх по лестнице и дальше, в темные недра тюрьмы, потом сошел в опустевшую барку, чтобы отправиться назад в Уайтхолл. Когда весла ударили по воде и мрачная крепость из серого камня с узкими щелями бойниц вместо окон и чайками, кричащими над скользкими от водорослей камнями, стала проплывать мимо, он испытал почти забытую эмоцию – проблеск человеческого сочувствия.

В течение следующих трех дней Нэйлер находился в постоянном движении, мало спал и сновал с потертой папкой из коричневой кожи, где держал протоколы допросов и компрометирующие материалы, между комнатами в Эссекс-хаусе, своим кабинетом близ коридора Тайного совета во дворце Уайтхолл, палатами королевских законников на Флит-стрит и резиденцией Парламентского комитета в Вестминстере. Во вторник, 28 августа, Закон забвения был одобрен Парламентом, а на следующий день в награду за труды Нэйлер удостоился приглашения сэра Эдварда Хайда проехаться с ним в карете из Вустер-хауса до Палаты лордов, чтобы стать свидетелем того, как его величество придаст акту своей подписью силу закона.

Облаченный в тяжелую мантию из черного и золотого бархата, лорд-канцлер восседал напротив Нэйлера. Рядом с ним располагался паж, по мясистому лицу вельможи струился пот, влажные ладони покоились на набалдашнике трости. Проезжая мимо Банкетного дома, он посмотрел на окно, через которое вывели короля-мученика в день казни.

– С неделю или две улицы будут залиты кровью, – пробормотал Хайд, – и на этом, будем надеяться, все успокоится.

Больше он не произнес ни слова до самого Вестминстера, где карета остановилась у входа для лордов.

– Ладно, – произнес канцлер. – Покончим с этим делом.

Нэйлер стоял у ограждения в Палате лордов и отстраненно наблюдал за зрелищем. Яркие краски, шум разговоров собравшихся пэров и членов Палаты общин, пронзительные кличи трубы, наступившая вдруг тишина, распахнувшаяся близ установленного в дальнем конце палаты трона дверь, давшая знак собранию встать, даже появление короля собственной персоной в короне и подбитой горностаем роскошной красной мантии – ничто не трогало его. По идее, это был миг его триумфа, но со времени утраты Сары он почти лишился способности чувствовать удовлетворение.

Хайд с трудом поднялся с Шерстяного мешка и дал слово королю.

Карл II был человеком крупным, примерно на фут выше отца, настоящее олицетворение монарха: красивый, мужественный, черноволосый, темноглазый – в юные годы его называли Черным мальчиком. Властным голосом он зачитал речь, написанную для него Хайдом и поправленную Нэйлером.

– Мне приходится иногда представать перед вами, но никогда не делал я этого с большей охотой, нежели сейчас. И мало найдется в королевстве людей, с таким нетерпением ожидающих принятия сего билля, нежели я…

Нэйлер обвел глазами зал, выхватив несколько знакомых лиц: его патрон маркиз Хартфорд, ныне возведенный до звания герцога Сомерсета, выглядел дряхлым и хрупким. Герцог Йоркский, младший брат короля, сидел возле трона со скучающим выражением на лице. Сэр Орландо Бриджман, верховный судья, которому предстояло как помогать правоведам выдвигать обвинения против цареубийц, так и председательствовать затем на суде над ними – всё в интересах беспристрастного разбирательства.

– …Те же предусмотрительность и благоразумие, кои подвигли меня выказать столь приятную моей натуре милость, побуждают меня проявить суровость и твердость. И призываю вас всех, милорды и джентльмены, поддержать меня в проявлении этой справедливой и необходимой суровости…

При повторении слова «суровость» глухой и мощный гул одобрения вознесся к кессонной крыше.

Вскоре все закончилось. Король завершил обращение горестной просьбой о деньгах, – очевидно, он сам вставил в последний момент эту фразу: «Со времени приезда в Англию я и шиллинга не могу дать своим братьям». Затем клерки положили перед ним Закон забвения, он склонился над столом, подписал, покивал в ответ на аплодисменты и удалился в ту же дверь, через которую вошел, кивнув нескольким знакомым. Хайд засеменил следом на распухших ногах, сделав Нэйлеру знак следовать за ним, в переполненный зал за троном.

С полдюжины женщин, увешанных драгоценностями, с модными высокими прическами и низкими вырезами, сбились в кучку, наблюдая за королем. Один прислужник, подойдя сзади, снял с его величества горностаевую мантию, другой, спереди, приподнялся на цыпочки и удалил корону. «Какой заурядный сделался вдруг у Карла вид, – подумал Нэйлер. – Встретившись с ним на улице, легко было бы его принять за какого-нибудь итальянского купца, идущего навестить портного».

Король стоял к нему в профиль, он улыбался и подмигивал дамам.

– Ваше величество, позвольте представить мистера Ричарда Нэйлера, – сказал Хайд, – который был самым усердным в деле привлечения к суду убийц вашего покойного отца.

Король неохотно оторвался от женщин и протянул руку. Нэйлер склонился и поцеловал ее.

– Ваше величество. – Его уже представляли два раза прежде, но суверен явно его не запомнил.

– Мы в высшей степени признательны за ваши труды… – Король бросил взгляд на Хайда.

– Нэйлер, – подсказал тот.

– Мистер Нэйлер. – Карл улыбнулся, кивнул, потом снова обратился к Хайду: – Надеюсь, все прошло достаточно неплохо, сэр Эдвард.

– Вы выглядели очень внушительно, ваше величество.

Самая рослая из женщин подошла и встала перед лорд-канцлером, потом взяла короля под руку.

– Не хватит ли политики для сего дня, сэр Эдвард? Я полагаю, его величеству необходимо отдохнуть часок-другой.

Король рассмеялся, показав белые зубы, и позволил себя увести.

Хайд постучал тростью по полу.

– Отдохнуть? Вот как она это называет?

– Она очень красивая, – осторожно заметил Нэйлер. – Кто это такая?

– Это миссис Палмер, – буркнул Хайд. – Только не говорите, что вы, при всех ваших шпионах, не слышали о ней. Король недавно поселил ее в доме рядом со своим дворцом.

Нэйлер сразу насторожился.

– И что же это за дом, сэр Эдвард?

– Ближайший, разумеется. Тот, в котором раньше жил Уолли.

Как только он смог вырваться, то есть примерно через час, Нэйлер поспешил прочь из Вестминстера, мимо таверн и узких двориков по Кинг-стрит в сторону дворца Уайтхолл.

Посреди улицы бежал ручей. Ближайшие ко дворцу здания все были построены во фламандском стиле: в три или четыре этажа, с террасами и остроконечными крышами, их эркерные окна с переплетами в виде ромбов смотрели на дорогу, деревянные части конструкции были позолочены и ярко раскрашены под стать прикрепленным над дверями гербам владельцев.

Нэйлер точно знал, какой из домов принадлежал Уолли, он наблюдал за ним с конца мая. Согласно его распоряжению Кэтрин Уолли, а также ее падчерице Фрэнсис Гофф с выводком малышни разрешено было остаться еще долго после того, как их должны были выселить. К сожалению, женщины были осторожны, не выдав ни единым намеком местонахождение своих мужчин. Тем не менее Нэйлер предпочитал держать их в поле зрения и был уверен, что пришел к взаимопониманию с комиссионером работ. Однако теперь их выселили ради любовницы короля, и герб семейства Уолли, на котором изображены были три китовые головы, пускающие фонтаны, сорвали, от него остались только отметины в кирпичной стене.

Он потерял их.

Нэйлер перешел улицу и дернул ручку звонка. Дверь открыл пожилой привратник.

– Да?

– День добрый. – Нэйлер коснулся шляпы. – Мне нужна миссис Уолли.

– Она съехала.

Из дома слышались музыка и женский смех. Что-то стеклянное упало на пол и разбилось. Привратник обернулся через плечо.

– Вы можете мне сказать, куда она уехала? Я друг семьи, очень близкий друг, – добавил Нэйлер.

В проходе за спиной привратника появился человек. Рубашка у него была расстегнута до пояса. Он держал за горлышко разбитую бутылку.

– Его величеству нужно еще вина.

Нэйлер узнал герцога Йоркского.

– Да, ваше высочество. – Привратник поклонился, бросил на Нэйлера извиняющийся взгляд и закрыл дверь.

Он вернулся на улицу. Ничто не могло его поразить и мало что удивляло. Если Господь решил возвести на престол такого субъекта, то кто такой Нэйлер, чтобы возражать? Но человека по имени Карл Стюарт он клеймил за безудержную похоть. Выждав пару минут, Нэйлер снова дернул колокольчик.

На этот раз старый привратник был готов к встрече.

– Вы в самом деле друг семьи? – спросил он, бросив еще один взгляд через плечо.

– Разумеется.

– Тогда вы и мой друг. Я семь лет состоял у них на службе. Порядочные, богобоязненные люди. Они лишились всего. Им даже подсвечника не оставили.

– Как жестоко, – произнес Нэйлер, сцепив руки словно в молитве, – карать жен и детей за грехи мужей и отцов. Куда они переехали?

Привратник понизил голос:

– На квартиру к преподобному Хуку, зятю миссис Уолли, в Савойский госпиталь.

– Он нашел для них местечко?

– Комнаты принадлежат ему. Он там владелец.

– Привратник! Где, черт побери, тебя носит? – Это снова был герцог Йоркский.

Старик печально посмотрел на Нэйлера и снова закрыл дверь.

Он отправился туда немедленно, отдавая себе отчет, что на ногах у него лучшие придворные туфли с серебряными пряжками и белые шелковые чулки, а значит, следует внимательно смотреть на дорогу и обходить многочисленные кучки вонючего дерьма и лужи мочи, лошадиной и человеческой.

Савойский госпиталь располагался дальше по Стрэнду от Эссекс-хауса и представлял собой богадельню для бедных и больных, служившую во время Гражданской войны лазаретом для круглоголовых. Нэйлеру, слава богу, никогда не приходилось бывать там прежде. Он миновал переулок, в который никогда не заглядывало солнце, и попал через ворота на скученное кладбище, полное выщербленных серых надгробий времен Тюдоров, клонившихся в разные стороны, словно гнилые зубы. Справа размещалась часовня, впереди и слева виднелись две крепости из красного кирпича, закопченного от угольного дыма, с крошечными окошками. Отбросы Лондона, не люди, а пугала в лохмотьях ютились в тени этих стен. Раненые ветераны, лишенные рук или ног, скакали на костылях, лавируя между могилами. Жутким, отвратительным показалось ему это место – скорее тюрьма, чем госпиталь. Оно заставило его вспомнить долгий период болезни после Нейзби, а еще темницу, где его держали после смерти жены.

Нэйлер принялся за поиски, но впустую бродил по дворам и заросшему бурьяном саду, пока не встретил женщину со связкой ключей на поясе. Она указала ему дорогу к резиденции начальника. То было куда более приятное взору здание – увитый плющом дом вроде тех, в которых живут профессора в Оксфордском колледже. Он мог представить, как Уолли и Гоффы ищут тут пристанища. Нэйлер помедлил, решая, разумно ли обнаруживать себя, но пришел к выводу, что выбора у него нет. Он скажет преподобному Хуку, что доставил послание для Кэтрин Уолли, а если она окажется дома, выдумает с ходу какую-нибудь историю. Но когда он позвонил и появился священник, Нэйлер сразу понял, что власть сменилась, потому как на этом человеке был стихарь и он явно не принадлежал к пуританам.

– Я ищу мистера Хука.

– Хук ушел, – ответил священник с явным удовлетворением. – Он был назначен Кромвелем, и теперь его вычистили.

Нэйлеру пришлось постараться, чтобы не застонать.

– Ушел? Куда?

Священник пожал плечами:

– Знаю только, что он с семьей съехал с неделю тому назад.

– И большая у него семья?

– С детьми, думаю, человек семь или восемь наберется.

– Они оставили новый адрес, где их можно найти?

– У них был всего день, чтобы собраться и съехать. Сомневаюсь, что они сами знали, куда идти. Не осталось в Англии мест для людей вроде Уильяма Хука, особенно в его возрасте. Ему не стоит надеяться найти себе заработок.

– Он стар?

– Лет шестьдесят, наверное.

Вздохнув, Нэйлер сделал шаг назад.

– Если вы случайно услышите что-нибудь о нем, не сочтите за труд послать мне весточку в резиденцию Тайного совета. Меня зовут Ричард Нэйлер.

Священник, явно впечатленный, кивнул:

– Непременно, мистер Нэйлер. – Узнав, что имеет дело с представителем власти, он преисполнился желания помочь. – Вам было бы нелишним навести справки насчет пуританских домов собраний в районе Спайтелфилдс. Эти парни все друг про друга знают, как евреи. – Подумав немного, он добавил: – Я полагаю, нельзя исключать возможность, что этот Хук вернется в Америку.

Нэйлер, уже было собравшийся уходить, остановился и снова повернулся к священнику.

– В Америку?

– Определенно. Он прожил там лет двадцать, проповедовал в какой-то секте фанатиков.

После полудня на следующий день в своем кабинете – маленькой комнатушке прямо напротив по коридору от палаты Тайного совета с видом на сады дворца Уайтхолл – Нэйлер собрал тех, кто наиболее тесным образом был задействован в охоте на цареубийц. К доске на мольберте был пришпилен список всех разыскиваемых предателей с именами и последним известным местонахождением.

Присутствовала обычная четверка. Секретарь Нэйлера мистер Сэмюел Нокс, старательный молодой юрист, взрощенный в Линкольнс-Инн. Доктор Джон Уоллис, Сэвиловский профессор геометрии[11] из Оксфордского университета, крупнейший английский криптоаналитик. В годы Гражданской войны он поддерживал Парламент и расшифровал корреспонденцию короля, захваченную при Нейзби. Теперь, вняв определенным доводам, математик согласился обратить свои таланты на пользу новому режиму. Полковник Генри Бишоп, главный почтмейстер, благодаря которому комитет получил доступ ко всем письмам, проходящим через лондонскую сортировочную контору. Четвертым был мистер Уильям Принн, член Палаты общин от Бата, самый фанатичный ненавистник цареубийц в Парламенте. Он всегда носил черный кожаный капюшон, маскируя отсутствие ушей, отрезанных у позорного столба двадцать лет назад.

После доклада доктора Уоллиса о последних перехваченных шифровках, которыми обменивались беглецы в Голландии и их сторонники в Англии, Нэйлер поднял тему Уолли и Гоффа. Он рассказал, как ходил на Кинг-стрит и обнаружил, что их семьи покинули дом, тактично опустив некоторые детали, свидетелями коих стал. Затем описал свой визит в Савойский госпиталь, где выяснилось, что и оттуда они уже съехали. Говоря все это, Нэйлер обратил внимание на то, с каким недоумением смотрит на него Нокс, и сообразил, что молодой человек не понимает, с какой стати ему лично понадобилось заниматься этой черной работой.

– Короче говоря, джентльмены, – заключил он свой доклад, – я придерживаюсь того мнения, что, если мы хотим выследить этих конкретных предателей, нам необходимо разыскать их семьи. У Гоффа маленькие дети. Весьма вероятно, что рано или поздно он попытается связаться с ними. Привязанность к семье – это их уязвимое место.

– Мы по-прежнему исходим из того, что эти двое вместе? – спросил полковник Бишоп. – Если так, это еще одна слабость. Два человека, путешествующие вместе, вызывают больше подозрений, чем один.

– Чутье мне подсказывает, что они вместе, – сказал Нэйлер. И вспомнил, как они стояли у алтаря в Эссекс-хаусе в тот рождественский день и выговаривали пастве. – При жизни Кромвеля они часто ходили парой.

– Вынужден признать, что нахожу столь полное их исчезновение удивительным, – заметил Уоллис. Он говорил, как всегда, отстраненным тоном преподавателя: для него охота на человека представляла серию математических задачек, которые следует решить. – Ни в одном зашифрованном послании, которыми обмениваются другие беглецы со своими сообщниками, о них не упоминается. Они пропали – их словно нет больше на земле.

– Я начинаю склоняться к мысли, не подались ли они в Америку, – сказал Нэйлер. Накануне он полночи прокручивал эту идею в уме. – Сестра полковника Уолли замужем за пуританским священником по фамилии Хук, который долгие годы жил там среди некоего сообщества религиозных экстремистов. Если это так, то отделение этих двоих от остальных вполне объяснимо.

– Отплыть они должны были до конца мая, – вставил Нокс, – потому как мы с тех пор проверяли всех покидающих Англию пассажиров. Если только они не сели на корабль в Голландии.

– Но об этом мы бы наверняка узнали? Отправьте одного из наших людей в таможенную контору, мистер Нокс, проверить списки пассажиров всех судов, отплывших в Америку в апреле и мае. Беглецы могли путешествовать под чужими именами.

– Да, сэр. – Нокс сделал пометку.

– Еще: есть ли у нас осведомитель среди пуританского сообщества в Спайтелфилдсе?

– Несколько, мистер Нэйлер.

– Тогда пусть наведут справки, но осторожно, где обретается преподобный Хук. Он приведет нас к семьям, я уверен.

– Наживим Хука и поймаем нашу рыбку, – произнес Принн[12].

Его узкие губы глумливо скривились. На впалых щеках виднелись буквы «МК», означающие «мятежный клеветник», выжженные по приговору верховного судьи одновременно с отсечением ушей. За годы буквы расплылись, превратившись в бурые неровные полосы, похожие на червоточины. Хотя наказание осуществлялось по приговору правительства Карла I, Принн, следуя прихотливым изгибам своей не обремененной принципами логики, оказался в итоге на стороне роялистов.

– Я этих Уолли и Гоффа знаю, – продолжил он. – Они стояли вместе с полковником Прайдом и его солдатами, не давая мне пройти в Парламент, потому как знали, что я из числа депутатов, которые не станут голосовать за суд над королем. Несколько недель продержали меня в мерзкой темнице и отпустили только после казни его величества. Я с удовольствием поглядел бы, как эту парочку вздернут и выпотрошат заживо.

Нэйлер кивнул в знак согласия, но больше ничего не добавил. Более того, отвел взгляд, предпочитая не видеть своего отражения в этих фанатичных глазах.

Два дня спустя, в воскресенье, вскоре после восхода солнца Нэйлер сидел у себя в кабинете, сочиняя меморандум сэру Орландо Бриджману, когда дверь отворилась и в комнату влетел Нокс.

– Хука нашли. Он снял сельский дом у богатого пуританского купца из Сити по фамилии Голд.

Нэйлер отложил перо, откинулся на спинку стула и радостно рассмеялся, но тут же одернул себя.

– А это действительно так? – спросил он. – Богатый человек по фамилии Голд?[13] Уверены, что это не шутка?

– Уверен, сэр, – горячо заявил Нокс. – Источник надежный. Накануне вечером я установил слежку за домом и поутру получил доклад, что Хук и его жена действительно проживают там, а вместе с ними и прочие – женщины и дети.

– Где это?

– Сразу за рекой, в деревне Клэпхем.

– Еще кого-то засекли?

– Ни о ком не сообщали.

– Но ведь наверняка было темно?

– Точно, сэр.

Нэйлер сидел молча, постукивая указательным пальцем по столу. Он думал, что, возможно – маловероятно, но вдруг, – эти Уолли и Гофф прячутся вместе с семьями.

– Переговорите с сержантом стражи, – распорядился он. – Введите в курс дела. Скажите, что нам нужна дюжина вооруженных людей, чтобы нанести неожиданный визит в этот дом в Клэпхеме. Сегодня.

Глава 7

Нет смысла говорить о бедственном положении, в котором оказалась Фрэнсис Гофф ни с того ни с сего в свои двадцать шесть, за исключением разве того, что оно не оставляло времени предаваться печали. За каких-нибудь несколько месяцев она лишилась мужа и отца, положения в обществе, дома, имущества, денег, прислуги и душевного покоя, если не считать простой и твердой веры, что Господь не напрасно послал ей это испытание и ее долг с честью его выдержать. Если бы не эта решимость, она бы наверняка сошла с ума.

У нее было пятеро детей, все младше восьми, причем средние, дочери Бетти и Нэн, обе болезненные, доставляли больше всего хлопот. Но не столько, сколько ее мать, лежавшая рядом с ней на постели с открытыми глазами и недвижимая, пока Фрэнсис пыталась влить ей в рот немного супа с ложечки, одновременно кормя грудью младенца Ричарда. Светало. Она слышала, как наверху тетя Джейн велит Фрэнки, старшенькой, помочь сестре Джудит одеться. Дядя Уильям в кухне штудирует Библию; из всех домочадцев его, похоже, меньше всего заботит их стесненное положение.

Дом был маленький – коттедж в конце улицы, в полумиле от центра деревни, с двумя комнатами наверху. Одну занимали Хуки, другую делили девочки, тогда как Фрэнсис спала внизу в гостиной. Каждый вечер она раскатывала на сыром полу матрас между постелью матери и люлькой Дикки. Помимо кроватей, стола и полудюжины деревянных стульев в кухне, другой мебели не было – мистер Голд планировал снести старый дом и построить на его месте новый. Впрочем, в шкафах, сундуках и буфетах жильцы нужды не испытывали, так как им нечего было там хранить. Из имущества остались лишь одежда, бывшая на них, пара запасных рубашек и сорочек, куклы девочек и три семейные Библии. С Хуками дело обстояло лучше, их собственность не конфисковали, но пожитки они свезли на склад в городе. Дядя Уильям денег никогда не имел, к тому же отдал бо́льшую часть сбережений Уиллу и Неду при отъезде, так что теперь в его распоряжении были только десять фунтов, одолженных у мистера Голда. Тетя Джейн позаимствовала несколько шиллингов и совершала ежедневные вылазки в деревню с целью купить домашних продуктов, из которых они с Фрэнсис сами готовили еду. Слуг не было. Как не похоже это было на жизнь, которую вела Фрэнсис прежде: апартаменты в Сомерсет-хаусе, дом на Кинг-стрит, почтение, подобающее семье, принадлежащей к ближнему кругу протектора.

– Мужайся, дитя, – говорил дядя Уильям, застав ее в слезах. – Господь довольствовался и меньшим, а мы хотя бы есть друг у друга.

Это так. Но у нее не было мужа.

Малыш перестал сосать и уснул. Фрэнсис уложила его в люльку и возобновила попытки покормить мать. Кэтрин Уолли была не стара, едва за сорок, и, если точнее, приходилась ей мачехой – родная мать Фрэнсис умерла, когда та была еще маленькой, – но была абсолютно седой, а плоть лишь тонким саваном обтягивала ее кости. Болела она много лет, после последнего выкидыша. Теперь женщина, похоже, полностью потеряла связь с реальностью и мотала головой, как упрямый ребенок. Суп стекал по стиснутым губам на подушку. Фрэнсис промокнула его тряпкой, потом легла на матрас и закрыла глаза ладонью.

«Уилл… Уилл… Уилл…»

Скоро уже четыре месяца, как он уплыл в Америку. Она не знала, добрался ли он. Слишком мало прошло времени, чтобы успела прийти весточка. Уилл не хотел уезжать, но она умоляла мужа ради ее самой и детей не сдаваться врагам. Факт, что рядом с ним находится ее отец, немного утешал Фрэнсис: старик практичен и хитер, тогда как Уилл склонен к мистике и фатализму. Да простит ее Бог за такие мысли, но это так. Она любила его с шестнадцати лет, вышла замуж в восемнадцать и знала супруга, как никто иной.

Фрэнсис села и нащупала в шве матраса небольшой прорез, сделанный ею. Пошарив пальцами в соломе, она извлекла единственные три вещи, оставшиеся ей от мужа: прядь волос, миниатюрный портрет и последнюю записку, посланную им в день отплытия. Дядя Уильям привез ее из Грейвсенда, после того как проводил беглецов.

Дражайшее мое сердце, Бог обережет нас, ибо Его волей происходят на земле все правильные вещи. Молись за меня, я же всегда буду молиться за тебя – ты величайший из даров, коим наградил Он меня. Я вернусь к тебе, как только смогу.

Письмо было написано аккуратным почерком Уилла на клочке бумаги, неровно вырванном из блокнота. Чернила расплылись. Записка была без даты и без подписи. Она еще раз перечитала ее. Вдохнула запах пряди темных волос. Вгляделась в любимое лицо на портрете – широко расставленные глаза, тонкий нос, маленький изящный рот – и поцеловала его.

Фрэнсис услышала, как тетя зовет ее по имени. Она засунула свои сокровища поглубже в матрас и побежала вверх по лестнице посмотреть, чем может помочь.

Несколько часов спустя, к исходу утра, вскоре после того, как тетя Джейн вернулась из деревни с хлебом и сыром, а Фрэнсис натаскала воды из колодца, чтобы постирать ночные сорочки детям, дядя Уильям, собиравший яблоки в саду, влетел в дом с известием, что по улице едут конные солдаты. На его лице Фрэнсис прочла страх.

– Думаешь, они к нам?

– Наш дом единственный тут. Куда им еще направляться?

Она сгребла Нэн, ползавшую по полу в кухне, и передала ее Фрэнки, велев отвести ее и Джудит в их комнату, где Бетти еще не встала с постели.

– Оставайтесь там, пока я не скажу вам спуститься.

Со стороны сада послышались топот копыт и мужские голоса. Двое солдат промелькнули под окном кухни. Дом окружали. Мгновение спустя в дверь забарабанили. Дядя Уильям слегка приоткрыл ее и был отброшен потоком военных, ворвавшихся внутрь с пистолетами и шпагами наголо. Несколько человек вбежали в гостиную. Другие ринулись наверх. Двое солдат навели мушкеты на Фрэнсис и Хуков, приказав не шевелиться.

Вскоре в кухню властно вошел коренастый широкоплечий человек.

– Преподобный Уильям Хук, если не ошибаюсь? – Он церемонно прикоснулся к шляпе и обратился к тете Джейн: – А вы миссис Кэтрин Уолли?

– Нет, сэр. Меня зовут Джейн Хук.

– Прошу прощения. – Мужчина посмотрел на Фрэнсис. – А вы, полагаю, миссис Гофф. – Некоторое время он внимательно ее разглядывал. Глаза у него были темные. Мелькало в них нечто, то ли осведомленность, то ли сочувствие, отчего Фрэнсис поежилась. – Где миссис Кэтрин Уолли?

– Она в постели, сэр, – ответила Фрэнсис. – Больная.

– Позвольте взглянуть.

Дядя Уильям начал оправляться от шока.

– Постойте, – сказал он. – По какому праву врываетесь вы в наш дом?

– Существует ордер на арест полковника Уолли и полковника Гоффа, о чем вам прекрасно известно.

– Здесь никого нет, мистер Нэйлер! – крикнул сверху один из солдат. – Только маленькие девочки!

Фрэнсис заметила, как губы Нэйлера на миг разочарованно опустились.

– Что ж, это не удивляет. – Он повернулся к ней. – Вы, без сомнения, скажете, что не имеете понятия, где они.

– Я много месяцев не видела ни мужа, ни отца.

– Так ли? – Нэйлер крикнул солдатам наверху. – Обыщите тут все тщательно. Переверните весь дом, если понадобится. – Потом снова посмотрел на Фрэнсис. – Отведите меня к миссис Уолли.

Она проводила его в гостиную. Мать лежала, натянув одеяло до подбородка, и глядела в потолок. Нэйлер наклонился к ней. Провел ладонью у нее перед глазами. Реакции не последовало.

– Как давно она в таком состоянии?

– С тех пор, как ее выкинули из дома на улицу, не позволив захватить ничего, кроме имени.

– У вас нет братьев или сестер, способных помочь ей?

– Есть родной брат и два сводных, но они не в Англии.

– А где?

– Я не знаю.

Это была правда. По слухам, Джон и Генри обретались во Франции, а Эдвард в Ирландии. Всю семью разметало. Малыш заплакал. Фрэнсис рванулась к нему, но Нэйлер ее опередил. Он поднял Дикки из люльки и, держа на вытянутых руках, стал поворачивать из стороны в сторону, разглядывая его оценивающим взором, словно поросенка на ярмарке.

– Какой чудесный паренек! Славно, должно быть, иметь здорового маленького сынишку.

Сверху доносились грохот, треск отдираемых досок. Одна из девочек закричала. Фрэнсис протянула руки к сыну:

– Отдайте его мне, пожалуйста.

Нэйлер прижал ребенка к груди и вдохнул аромат пушистых волосиков. Потом начал баюкать, поглаживая по спинке. Малыш перестал плакать.

– Вот видите? У меня талант обращаться с детьми. Скажите, где ваш муж, миссис Гофф, – вкрадчиво промолвил он. – И жизнь станет лучше для этого младенца и для всех вас.

– Я не могу сказать вам того, чего не знаю.

– Тогда я скажу вам то, что думаю. – Он кивнул в сторону дяди Уильяма, наблюдавшего за ними с порога. – А думаю я, что Гофф и ваш отец отправились к приятелям мистера Хука в Америку. Такое у меня подозрение. – Он повернулся в сторону кухни. – Капитан Уивер! Идите сюда и сделайте обыск.

Дядю Уильяма оттеснили прочь с дороги. Уивер вошел в сопровождении двух солдат.

– Начните с койки. Потыкайте шпагой в матрас.

Капитан с сомнением посмотрел на Кэтрин Уолли.

– А с ней что делать?

– Если не может встать сама, вытащите ее.

Фрэнсис слышала, как семилетняя Фрэнки кричит наверху: «Мама! Мама!»

– Это бесчеловечно, мистер Нэйлер, – сказала тетя Джейн.

– Бесчеловечно – убивать в трезвом рассудке своего короля. Выполняйте, капитан.

В этот миг, когда течение времени словно остановилось, Фрэнсис сразу и с полной очевидностью поняла три вещи. Они знают про Америку. Они найдут записку Уилла. Этот человек до сих пор держит ее ребенка.

– Постойте, – сказала она.

Женщина развязала узел на стягивающей матрас веревке и сняла ее. Потом опустилась на колени, запустила руку в разрез и извлекла записку, портрет и прядь волос. Протянула их Нэйлеру. Тот, сбитый на миг с толку, воззрился на нее. Руки ее тряслись. Наконец от отдал ей младенца в обмен. Фрэнсис схватила сына и крепко прижала к себе, глядя, как Нэйлер читает записку.

– Это от вашего мужа?

Она кивнула.

– Фрэнсис! – встревожился дядя Уильям.

– Когда вы ее получили?

– С неделю назад. – Ложь далась легко.

– Кто ее принес?

– Я не видела. Принесли ночью. Когда я проснулась утром, это было здесь.

– Портрет его?

– Да.

Клерк еще раз прочитал записку, отметив красивый почерк. Потом внимательно изучил миниатюру. Взял большим и указательным пальцем прядь волос, поднес к свету. Видя свои сокровища в его руках, Фрэнсис почувствовала, что вот-вот упадет в обморок. И постаралась обуздать свои чувства.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Записку и портрет я заберу. Волосы можете оставить себе.

Как только дверь за ними закрылась, Фрэнсис, не дождавшись даже, пока солдаты сядут в седла, помчалась наверх, к дочерям. Фрэнки сидела, привалившись к стене и вытянув ноги, держала Нэн на коленях и старалась не расплакаться. Джудит забралась в кровать к Бетти, обе накрылись с головой одеялом. Скудные детские вещи и пожитки были разбросаны по полу. Пара досок была отодрана. Один из матрасов рассекли дважды крест-накрест и перевернули. Повсюду валялась солома. В комнате пахло как в конюшне.

Фрэнсис переходила от одной девочки к другой, нашептывая одни и те же слова:

– Не бойся… Эти люди ушли… Нам уже ничего не грозит…

– Почему солдаты искали папу и дедушку? – спросила Фрэнки.

– Однажды я все тебе расскажу. Просто знай, что они не сделали ничего плохого.

– Когда мы вернемся домой?

– Наш дом там, где мы вместе. Будьте хорошими девочками, соберите вещи. Я принесу иголку с ниткой, мы набьем матрас соломой, зашьем его, и у нас снова будет постель.

Внизу в гостиной тетя Джейн утешала Кэтрин. Ее низкий успокаивающий голос слышался через порог. Дядя Уильям сидел за столом в кухне. Библия была открыта, но смотрел он прямо перед собой. Фрэнсис познакомилась с ним всего четыре года назад, когда он вернулся из Америки, чтобы стать одним из личных капелланов Кромвеля, – это место выхлопотал для него ее отец. Лицо священника было строгим. Когда она вошла, он встал. Женщина приготовилась к выговору, – по правде говоря, она всегда немного побаивалась дядю. Но он вместо этого простер руки:

– Иди сюда, дитя.

– Ты не сердишься на меня?

– Сержусь? Ничуть. Ты оказалась сообразительнее меня.

Она с облегчением прильнула к нему, прижавшись щекой к его плечу. Он казался надежным и непоколебимым как камень.

– Даже хотя я преступила заповедь и сказала неправду?

– В Библии сказано «не лжесвидетельствуй против ближнего твоего». Но этот человек не ближний. Он дьявол. Ты насыпала ему песку в глаза, а это не считается за грех. Вот только боюсь, он вернется, когда поймет, что его обманули.

В восемь утра на следующий день, в понедельник, Нэйлер явился в Вустер-хаус и попросил о встрече с лорд-канцлером. Дождавшись в приемной вызова, он последовал за тем же самым хлыщом-секретарем вверх по лестнице. На этот раз юный аристократ держался непривычно скромно, да и вообще атмосфера в доме показалась Нэйлеру странной: разговоры шепотом в концах коридоров, приоткрытые двери тихонько закрывались, стоило ему пройти. Когда они вошли в галерею, ведущую к кабинету сэра Эдварда, с противоположного ее конца торопливо вышла Энн Хайд, дочь канцлера, в сопровождении служанки. Нэйлер не видел ее вот уже несколько месяцев. Он остановился, снял шляпу и поклонился. То, как она выглядела, привело его в изумление. Милое личико расплылось и раскраснелось, от стройной фигуры не осталось и следа – девушка располнела, став до ужаса похожей на отца. Энн прошла мимо, не узнав его, и ему показалось, что она плачет.

Сэр Эдвард располагался на обычном месте в конце стола. Он снял парик и сидел, подавшись вперед и подперев голову руками. Говорил он, глядя в ковер.

– В чем дело, мистер Нэйлер?

– Если я в неподходящий момент, милорд, то это дело может подождать.

– Нет. – Хайд устало поднял голову. – Излагайте.

– Это касается полковников Уолли и Гоффа. – Хайд застонал, но Нэйлер все равно продолжил: – У меня есть доказательства, что они могут находиться в Англии.

Тут лорд-канцлер поднял глаза:

– Какого рода доказательства?

– Я выследил их семьи и установил, что они живут в Клэпхеме. По словам Фрэнсис Гофф, она получила неделю назад от мужа вот эту записку, переданную неизвестной рукой. – Он положил бумагу на стол. – Почерк весьма характерный, совпадает с подписью на смертном приговоре.

Хайд быстро пробежал записку.

– И вы ей верите?

– Верю, сэр. Это испуганное, безыскусное создание, воспитанное на религиозных принципах, запрещающих ложь. Более того, ее история сходится с фактами. В корреспонденции сбежавших в Европу цареубийц нет никаких упоминаний про Уолли и Гоффа. Я подозреваю, что они сбежали в Голландию в мае или апреле, но теперь тайно вернулись.

– С какой стати им вести себя так глупо?

– Гофф – один из самых молодых цареубийц: на момент казни короля ему было только тридцать. У него маленькие дети, один вовсе младенец. Я полагаю, это дети влекут его домой.

– Ну да, – процедил Хайд. – Дети. Судьба, которой никому не избежать. – Он помолчал некоторое время. – Если они в Англии, как вы планируете поймать их?

– Объявить их имена по всем городам и весям королевства. С предупреждением, что любой, приютивший их, будет в равной степени расцениваться как изменник. А самое главное, назначим награду за их головы. Сотни фунтов за штуку будет достаточно. Есть шанс, что мы успеем найти их и предать суду вместе с остальными в октябре.

– Ей-богу, мистер Нэйлер. – Хайд покачал головой. – Не хотел бы я иметь вас своим врагом!

Нэйлер раболепно поклонился.

– Этого никогда не произойдет, милорд.

Хайд пристально посмотрел на него:

– Как ни странно, я склонен вам верить. – Лорд-канцлер как будто взвешивал какое-то решение. – Вам известно, что моя дочь Энн выходит сегодня замуж? Здесь, в этом доме.

– Нет, сэр Эдвард. Я не знал.

– Публичной церемонии по понятным причинам не будет. – Хайд наблюдал за его реакцией. – Она беременна – шесть или семь месяцев, как мне сказали. Выходит замуж за отца ребенка. Он утверждает, что любит ее. Это герцог Йоркский.

Нэйлер разинул рот. Просто не cмог удержаться. Перед его мысленным взором непрошеным возник образ королевского брата, наполовину голого, в бывшем доме Уолли.

– Как вижу, вы меня не поздравляете, – сказал Хайд. Нэйлер бросился было возражать, но лорд-канцлер его осек. – Нет-нет, не надо врать. Меня ваш инстинкт восхищает. Дурак решил бы, что я устроил великолепную партию. Но мы с вами способны распознать беду. Его королевское высочество переспал с половиной двора – и об этом знает весь мир, кроме моей дочери. Он сделает ее очень несчастной. И навлечет погибель на меня. О нет, не сразу – король в этом отношении крайне великодушен. Но пока у него нет наследника, злопыхатели станут говорить о моем стремлении усадить на трон собственного внука и со временем настроят государя против меня. Сейчас он это отрицает, но я слишком хорошо его знаю. – Вельможа вздохнул. – Ну да ладно. Приступайте к делу, мистер Нэйлер. Вскоре весь Лондон будет утыкан пиками с головами на них. Но имейте в виду, что однажды среди них окажется и моя.

В первые дни после набега на дом сердце у Фрэнсис проваливалось в пятки всякий раз, когда кто-то проходил мимо по улице. Но зловещий мистер Нэйлер, кто бы он ни был, не возвращался, и постепенно жизнь в доме вернулась к прежнему спокойному укладу. Дядя Уильям отваживался иногда на вылазки за реку, где тайно встречался в городе с пуританскими проповедниками, и приносил последние новости. Посланий из Америки не ожидалось раньше конца октября. Фрэнсис и тетя Джейн оставались в Клэпхеме с детьми и Кэтрин Уолли. Они ни с кем не встречались, разве что в воскресенье, когда посещали церковь в деревне, что казалось вполне безопасным. Пуританское сообщество к югу от реки было немногочисленным и напуганным, никто не задавал им вопросов.

По вечерам, когда девочки укладывались спать, а младенец был накормлен, Джейн усаживалась у очага с шитьем и рассказывала о своем житье-бытье в Америке. Они с Уильямом одиннадцать лет провели в Нью-Хейвене, самой молодой из колоний, в религиозной общине, поселившейся более чем в сотне миль дальше по побережью от Бостона. Сооснователями общины были преподобный Джон Девенпорт, «величайший проповедник и вдохновитель людей», и мистер Теофилус Итон, пуританский торговец с огромным капиталом.

Когда тетя описывала крошечные скопления бревенчатых домов, окруженных частоколами, бескрайние лесные чащобы, кишащие волками и пумами, аборигенов-индейцев с их капищами и языческими ритуалами, долгие зимы и работу до упаду в период посадки и сбора урожая, Фрэнсис чувствовала, что Уилл и приближается к ней (ей легко было представить его в такой обстановке), и одновременно становится все дальше. Ей было любопытно, почему дядя и тетя уехали.

Однажды вечером Джейн поведала историю про «Большой корабль» – судно водоизмещением в сто тонн, построенное городом. Оно должно было отплыть из Нью-Хейвена вскоре после того, как они с дядей Уильямом приехали туда. Она рассказала, как колонисты наполнили трюм корабля товарами для продажи в Англии, как они кололи лед, чтобы он мог выйти из гавани, и как несколько месяцев спустя в звездном зимнем небе появился едва различимый призрак корабля, и они поняли, что судно погибло, унеся в пучину семьдесят горожан.

– Это была трагедия, от которой сложно оправиться. За что Господь так покарал верных Ему? В чем мы согрешили? – Заметив, как перекосилось от ужаса лицо Фрэнсис, Джейн осеклась и сказала: – Какая я глупая, что тебе такие страсти рассказываю. Милый Уилл жив и здоров, я уверена.

С месяц или около того после визита солдат – сложно было точно отсчитывать время, когда дни так мало отличались один от другого, – Фрэнсис шла по дороге в Клэпхем, чтобы купить продуктов к обеду. Стояла осень, листья шуршащим красным и золотым ковром устилали землю. Время от времени женщина наклонялась, подбирая и складывая в передник конские каштаны как игрушки детям. Каштаны были блестящие и гладкие, словно природа отполировала их. Дойдя до крытого входа на кладбище при церкви Святой Троицы, она заметила пришпиленное к доске рядом объявление. На верху листа была изображена корона – королевская прокламация, не меньше. Фрэнсис подошла ближе и начала читать.

«Поелику презренные предатели полковник Эдвард Уолли и полковник Уильям Гофф, признанные отсутствующими и удалившиеся за море, вернулись, как Мы основательно полагаем, в Наше королевство Английское и подло прячутся и таятся в месте неведомом, Мы требуем и повелеваем Нашим судьям, мировым судьям, мэрам, шерифам, бейлифам, констеблям и прочим Нашим подданным приложить усилия к обнаружению оных лиц, поимке и представлению к правосудию…

Далее Мы объявляем и обнародуем, что, если лицо или лица, кои после опубликования настоящей прокламации будут прямо или косвенно укрывать, давать приют, поддерживать или оказывать помощь вышеупомянутым Эдварду Уолли и Уильяму Гоффу или кому-либо из оных или же вольно или невольно окажут им обоим либо кому-то из них помощь в избежании ареста, Мы будем преследовать оных лиц по всей строгости…

И последнее: сим Мы объявляем, что любой, кто окажет помощь в обнаружении вышеупомянутых Эдварда Уолли или Уильяма Гоффа и посодействует в задержании оных и представлении живыми или мертвыми, получит вознаграждение в сто фунтов деньгами за каждого из них.

Подписано при Нашем дворе в Уайтхолле сентября в двадцать второй день. Каролус R.»

Видеть их имена напечатанными оказалось таким потрясением, что некоторое время Фрэнсис не могла сдвинуться с места, только стояла и смотрела на одни и те же слова: «Эдварда Уолли и Уильяма Гоффа… живыми или мертвыми… сто фунтов…» Глаза ее поднялись к верхней части объявления: «…вернулись, как Мы основательно полагаем, в Наше королевство Английское…»

«Как Мы основательно полагаем…» Выходит, это ее рук дело. Король Английский, сидя в своем дворце, издал прокламацию из-за нее.

При этой мысли у нее подкосились колени, и она обернулась, чтобы убедиться, не видит ли кто ее. Церковь выглядела пустой. На общинном лугу мужчина при помощи мальчика и собаки вел стадо овец в загон. Высыпав каштаны из передника, она сорвала прокламацию, сложила и спрятала ее, затем повернулась и быстро зашагала обратно к дому, чтобы предупредить тетю и дядю.

Глава 8

В Массачусетсе наступило время сбора урожая. Зерновые созрели. Поросшие лесом горы вдалеке казались багряными и розовыми, оранжевыми и золотыми в свете заката, более яркого и живописного, чем любой, какой им доводилось видеть в Англии.

– Мы работоспособные мужчины, – сказал Нед Дэниелу Гукину однажды. – Привлеките нас к честному труду. Будем отрабатывать свой хлеб.

С тех пор каждый будний день с рассветом Нед и Уилл выходили из дому, чтобы работать на ферме. Они убирали пшеницу и маис, а когда закончили, принялись копать канавы, чинить изгороди, пасти овец и коров, стоговать сено, валить деревья, колоть дрова на зиму. Руки их загрубели от серпа и топора, мотыги и лопаты. Мускулы окрепли. Если они хотят выжить, размышлял Нед, им нужно быть в форме. Это полезная тренировка.

Работа от рассвета до заката приносила и другую пользу – она притупляла тоску по дому. Вечером, когда они, усталые, валились в кровать, то засыпали так крепко, что не видели даже тревожных снов об Англии. Весточки из дома не было. По воскресеньям беглецы ходили в дом собраний. Трижды они обедали с ректором Чоунси в Гарвардском колледже. Они посещали соседей, таких как старина Бил, который так страдал от камней в почках, что, по его признанию, каждая попытка помочиться оказывалась для него проверкой веры в Господа. Или старина Фрост, который принимал их в своем бедном домишке с такой добротой и любовью, что Уилл сказал по пути домой: «Я предпочел бы разделить кров с этим святым в его убогой лачуге, чем с любым властителем этого мира».

Они ограничились Кембриджем и держались подальше от Бостона. В любом случае туда их больше никто не приглашал. Когда в дом Гукина приходил кто-нибудь чужой, офицеры тихонько поднимались к себе на чердак.

Постепенно стало казаться, что внешний мир забыл про них. Нед начал уже подумывать, не проживут ли они до конца своих дней в качестве простых новоанглийских фермеров. Не стоит ли послать за семьями? Фрэнсис и внуки приспособятся к этой жизни, хотя представить Кэтрин в Америке ему было сложно.

Иногда он наблюдал за мостом в подзорную трубу.

Дни становились короче. Наступали холода.

Глава 9

Долгожданный для Нэйлера день возмездия приближался. Подчас, выйдя с собрания королевских юристов, готовивших обвинение в Сарджентс-Инн, и шагая обратно на Стрэнд, он ловил себя на мысли, что чувствует его приближение почти осязаемо: этот день, как нарыв, зрел в осеннем воздухе – в густом сером покрывале, окутавшем город. Срок был назначен на вторую неделю октября. Кровавое пиршество.

Перед самым заходом солнца во вторник, 9 октября, он переправился на лодке в Тауэр и провел вечер в обществе лейтенанта сэра Джона Робинсона и генерального прокурора сэра Джефри Палмера, обходя камеру за камерой и сообщая каждому из сидящих в одиночках двадцати девяти заключенных, что суд над ними начнется завтра. Все без исключения спрашивали, какое будет выдвинуто против них обвинение, чтобы они хотя бы за одну ночь успели подготовиться к защите. Всем им отвечали, что подробности они узнают утром в суде. Стряпчий Джон Кук, выступавший на процессе над Карлом I в качестве обвинителя, негодовал особенно сильно.

– Утаивать, что нам вменяют, – это нарушение всех норм правосудия!

– Да неужели? – любезным тоном заявил Нэйлер. – Ведь именно так вы поступили с королем. Он узнал о предъявляемых ему обвинениях, только когда предстал перед вашим незаконным судом. – Он грохнул кулаком по двери. – Охрана!

Три чиновника вышли из камеры. Стражник закрыл дверь и запер ее. Кук принялся стучать, требуя, чтобы они вернулись. Его жалобы преследовали их всю дорогу по узкому коридору.

– Хорошо сказано, мистер Нэйлер. – Палмер похлопал его по плечу. – Хорошо сказано.

В высшей степени полезная тень…

Он отклонил предложение поужинать и отправился прямиком в постель в резиденции Робинсона и долго за полночь лежал без сна, слушая, как двое его товарищей поднимают за здоровье короля стакан за стаканом дорогого французского коньяка из запасов лейтенанта, провозглашая тосты заплетающимися языками.

Наутро его разбудил в пять часов раскат грома. К шести он стоял во дворе, укрывшись в дверном проеме, и наблюдал, как заключенных выводят в кромешную темень. Небо нависало пеленой грозовых туч, которые озарялись вспышками молний, подсвечивающими струи дождя. Капли шипели на горящих факелах. Цареубийцы в ножных кандалах и наручниках, шаркая, брели по лужам. Трудно было поверить, что эти сломленные старики – те самые революционеры, на целых одиннадцать лет превратившие Англию в республику. Их грузили в стоявшие вереницей кареты с завешенными окнами. Минуту спустя появились не протрезвевшие толком Палмер и Робинсон; Нэйлер сел вместе с ними в отдельный экипаж, и кортеж тронулся в путь под сильным эскортом из кавалерии и пехоты.

Позже он вспоминал следующие девять дней как одно размытое бессонное пятно, из которого отложились в уме только некоторые моменты.

Огромная толпа, почти неразличимая, колышется и переговаривается в дождливом сумраке, как большой зверь, ожидая начала суда.

Средневековое судилище организовано как театр: судьи и чиновники восседают под портиком, а зрители стоят под открытым небом.

Насмешки и издевки, которыми встречают цареубийц, пока их партиями по три или четыре человека переводят из камер Ньюгейта в колодец Олд-Бейли.

Обширное собрание знати, рассевшейся на скамьях, чтобы наблюдать за зрелищем: лорд-канцлер, лорд-казначей, казначей королевского двора, лорд-мэр, спикер Палаты общин, два государственных секретаря. А еще люди, служившие Кромвелю: Эннесли, Эшли-Купер, генерал Монк, возведенный теперь в герцоги Албемарлские. Все это были круглоголовые, которые, если бы не милость Божья и не проворство ног, могли бы сами оказаться сейчас под судом.

Судебный секретарь, промокший насквозь, стоит перед скамьей и зачитывает каждому из заключенных обвинительный акт: «Что он, вкупе с прочими, презрев страх Божий и подстрекаемый дьяволом, злокозненно, изменнически и преступно, вопреки присяге верноподданного и велению долга, заседал и осудил покойного суверена нашего, блаженной памяти Карла Первого, а также января в тридцатый день подписал и скрепил печатью приговор о казни Его священного и тишайшего Величества…»

Жалкие попытки обвиняемых избежать вынесения решения через приговор жюри «виновен» или «невиновен», вместо этого подвергнув сомнению законность процедуры; то, как верховный судья и секретарь снова и снова задавали вопрос, перекрикивая протесты заключенных, пока те не вынуждены были отвечать.

Тишина, воцарившаяся, когда смертный приговор королю был представлен суду и зачитан вслух, а затем показан каждому из обвиняемых. То, как они были вынуждены подтвердить – кто покорно, кто с вызовом – подлинность своей подписи и печати. Те остатки воли к сопротивлению, что еще уцелели в них, словно испарились в тот миг. Опустившиеся плечи, поникшие головы. Эти люди уже были покойниками.

Лорд верховный судья возлагает на голову маленький квадрат из черной материи и раз за разом произносит жестокий приговор: «По решению сего суда вы будете возвращены в то место, откуда пришли, а оттуда препровождены к месту казни, где будете повешены за шею, сняты заживо, детородный орган отсечен, внутренности извлечены из тела и сожжены у вас на глазах, голова отрублена, тело четвертовано, и голова и четверти переданы на усмотрение его королевского величества. И да смилуется Господь над вашей душой».

И убийства – самое главное, убийства, – происходившие в течение недели. Инструменты смерти, расставленные на Чаринг-кросс так, чтобы десять цареубийц, которых не помиловали, заменив казнь на пожизненное заключение, видели в свой последний час Банкетный дом, где они предали смерти короля: эшафот с лестницами и раскачивающимися петлями, жаровни с пылающими углями, раскаленные щипцы и кипящие котлы, плаха, козлы, к которым привязали приговоренных и тащили из Тауэра через запруженные народом улицы, так что в итоге они прибыли с избитыми в кровь спинами и заплеванными лицами. Подъем по лестнице, их последнее слово, толчок палача, короткая пляска на веревке до потери сознания. Потом веревка обрезается, на лицо выплескивается ведро воды, одежда срывается, толпе демонстрируется острый нож, которым затем отсекают член и яйца. Крики, кровь, экстатические стоны и вопли толпы. Вспарывающая живот сталь, извлекаемые раскаленными докрасна щипцами и штопорами внутренности: ярд за ярдом появляются блестящие красные кишки, похожие на связки сосисок в лавке мясника. Их отрезают и бросают на угли; смрад горящей плоти. Затем вырывают и показывают народу пульсирующее сердце. Безжизненное тело бросают на плаху, отрубают голову; топор с чавканьем рассекает труп на четверти. Король в обществе дам наблюдает из окна Холбейн-гейт, прижимая к носу платочек, – разносимый ветром смрад так силен, что богатые горожане, обитающие близ Чаринг-кросс, возмутились, и последние убийства происходили на обычном месте казни в Тайберне.

Последний ночной визит Изабеллы Хэкер в квартиру Нэйлера, мольба о пощаде, разговор с Хайдом на следующее утро («Это благодаря ему мы получили приговор, из-за чего суд прошел гладко…»). В итоге полковник, которому предстояло умереть последним, несказанной милостью короля был приговорен только к повешению, а останки его вернули семье для погребения.

Головы остальных девяти цареубийц были расставлены на пиках вокруг Вестминстер-холла, на Лондонском мосту и в других публичных местах. Четверти тел были прибиты гвоздями к городским воротам. В течение недели-двух они привлекали зевак, но постепенно люди перестали замечать их – всего лишь куски мяса, расклеванные до костей воронами. Закон забвения был исполнен, и королевское правительство с облегчением обратилось к другим делам.

За исключением Нэйлера.

В конце ноября он собрал очередное заседание своего следственного комитета: Нокс, Уоллис, Бишоп, Принн, чтобы обсудить, как продвигается охота. Он был так занят во время суда и последующих событий, что с момента предыдущей их встречи прошло больше месяца. Нэйлер с удовлетворением внес исправления в списки разыскиваемых, вычеркнув имена всех тех, с кем было уже покончено.

А вот касательно оставшихся новости были самые неутешительные. Генри де Вик, английский посол в Брюсселе, посредством зашифрованной депеши сообщил, что ему почти удалось наложить руки на Джона Лайла, одного из устроителей суда над королем, однако Лайл перепугался и теперь, по слухам, обретается в Гамбурге. Что еще более досадно, генерал армии Парламента Эдмунд Ладлоу, тоже подписавший смертный приговор, летом готов был уже сдаться, но теперь передумал, перебрался каким-то образом через пролив в Дьепп и был замечен в Женеве, под защитой швейцарских кальвинистов.

– Как могли такое допустить? – сурово вопросил Нэйлер.

– Пролив узкий, – ответил Нокс, ведший следствие, пока Нэйлер был занят в суде. – Погода в сентябре стояла не по сезону спокойная. Скорее всего, он переправился на небольшом суденышке, сев с берега, а не в одном из южных портов.

– Возможно, Уолли и Гофф сделали то же самое, – предположил Бишоп. – Королевская прокламация и назначенное вознаграждение не принесли нам ничего, если не считать нескольких злополучных отцов с сыновьями, на которых донесли соседи.

– Результат удручающий, согласен, – сказал Нэйлер. – И неожиданный.

– Возможно, – робко вклинился Нокс, – потому что они и не возвращались в Англию вовсе.

По мере того как шли недели, не принося плодов, Нэйлер и сам был вынужден признать такую возможность. Он часто думал про Фрэнсис Гофф – слишком часто, чтобы ощутить легкий укол совести. Было в ней что-то такое – незыблемость, тихая решимость, – что напоминало ему о покойной жене. Он даже тешил себя фантазией, что… Но нет, это невозможно. Ему очень не хотелось допускать, что она могла обмануть его.

– Почему вы так считаете, мистер Нокс? – В голосе его прозвучала резкая нотка.

– Если помните, сэр, вы поручили мне проверить списки пассажиров с кораблей, отплывших из Англии в Америку в апреле и мае.

– Припоминаю. Вы проверили?

– Мы приостановили эту работу, когда было объявлено вознаграждение, но затем вернулись к ней. – Нокс достал лист бумаги и положил на стол. – Вот манифест корабля под названием «Благоразумная Мэри». Судно вышло из Грейвсенда четырнадцатого мая. Его шкипер, капитан Пирс, – хорошо известный пуританин. Как и некоторые из его пассажиров: Дэниел Гукин – вероятно, тот самый, кто служил таможенным чиновником при Кромвеле; Уильям Джонс – не исключено, что это сын полковника Джона Джонса, недавно казненного цареубийцы.

– И что? Вы полагаете, что Уолли и Гофф тоже находились на борту?

– В списке их нет. Но мое имя привлекли две фамилии, Ричардсон и Стивенсон, вписанные одна за другой, а это наводит на мысль, что они путешествовали вместе.

– Фамилии достаточно распространенные, не так ли?

– Вот именно. Но потом я вспомнил, что отца Уолли звали Ричардом, а отца Гоффа – Стивеном.

Поздравив Нокса с этим блестящим наблюдением настолько любезно, насколько мог, но не слишком искренне, потому как выглядеть болваном Нэйлер не любил, он завершил совещание, взял в конюшне в Мьюзе лошадь, пересек на пароме Темзу и галопом поскакал в Клэпхем. Не доезжая до дома, он спешился, вытащил пистолет и дальше пошел пешком.

«Если лицо или лица… будут прямо или косвенно укрывать, давать приют, поддерживать или оказывать помощь вышеупомянутым Эдварду Уолли и Уильяму Гоффу… Мы будем преследовать оных лиц по всей строгости…»

Это закон, и он приведет его в исполнение. Он упрячет ее в тюрьму. Отберет ребенка. Выжмет из нее правду. А также из старика. И из старухи.

Нэйлер тихонько открыл калитку и зашагал к дому не по дорожке, а по траве, чтобы не производить шума. Дверь оказалась заперта. Он приложил ладони к стеклу и посмотрел через окно в гостиную. Никого. Он обогнул дом, но, заглянув в кухню, увидел то же самое: голые доски, никаких вещей. Дом был покинут.

Две открытые повозки проехали через Саутуорк по направлению к Лондонскому мосту. Уильям и Джейн Хук сидели в задней части первой повозки по обе стороны от Кэтрин Уолли, лежавшей на матрасе в окружении их пожитков. Во второй ехала Фрэнсис Гофф. Она сидела рядом с кучером, баюкая на коленях Ричарда. Позади нее Фрэнки держала Нэн. Джудит и Бетти лежали на животах, взявшись за руки, выглядывали через задний бортик, смеялись и корчили рожи прохожим на улице. Фрэнсис пришлось обернуться и строго предупредить девочек, чтобы вели себя осторожно и не выпали.

Она была измотана напряжением последних недель, в течение которых они собирались и готовились к переезду в новое укромное место в городе. Измотана настолько, что даже вопреки холоду и страху могла провалиться в сон, если бы повозка не подпрыгивала время от времени, угодив колесом в яму, и тогда женщину подбрасывало на жестком деревянном сиденье. Фрэнсис пребывала все в таком же дремотном, полубессознательном состоянии, когда они подъехали к ведущим на Лондонский мост воротам. Повозка снова подпрыгнула, и перед открывшей глаза женщиной предстал кошмар из словно покрытых воском лиц, парящих в холодном небе, как воздушные змеи. Они смотрели на нее, безглазые, с перекошенными ртами, с неровно разрубленными шеями, с установленных над опускающейся решеткой пик. Она узнала два из этих лиц даже издалека – это были республиканский проповедник Хью Питер и старый валлийский друг Уилла, полковник Джон Джонс.

Фрэнсис охнула и инстинктивно закрыла малышу глаза ладонью, чтобы он не видел. Но Ричард крепко спал, убаюканный раскачиванием повозки. Они миновали ворота, проехали по мосту и затерялись в никогда не иссякающем потоке движения по лондонским улицам.

Глава 10

Первый за зиму снегопад накрыл Массачусетс в середине декабря. В поле работать стало нельзя, и два полковника сидели в своей комнате.

Через подзорную трубу Нед наблюдал, как крупные хлопья медленно укрывают знакомый ландшафт, стирая знакомые ориентиры на дорогах и болотах, пока не остались только темные линии. Тут он заметил, что рабочие на мосту кладут доски между быками, постепенно подтягивая настил к середине реки. Когда он, надев сапоги и шляпу, отправился удостовериться лично, строители с гордостью подтвердили, что мост будет готов к использованию, если не совершенно закончен, к концу месяца.

Уолли постоял немного, не обращая внимания на снег и хмуро глядя на противоположный берег. Мост не только сократит время пути из Бостона. Паром не ходил по ночам, поэтому попасть в Кембридж после наступления темноты было нельзя. Теперь все изменится. Наконец полковник резко развернулся и зашагал вверх по холму к дому Голдена Мура.

– Мистер Мур, у вас не осталось щеночка из прошлого помета?

– Ага, полковник, один есть – миленькая сучка. Вот только мне не очень хочется с ней расставаться.

– Но я был бы очень признателен, если бы вы отдали ее мне.

Нед сунул копошащегося спаниеля под куртку, принес в дом и представил за ужином в виде сюрприза детям. Мэри Гукин не хотела заводить собаку и сто раз ясно давала это понять, но теперь, стоило ребятам увидеть щенка, ничего уже поделать было нельзя. Да и собачка действительно была ужасно миленькой, это даже Мэри пришлось признать: совершенно черная, за исключением белого пятна на шее. Девочки назвали ее Бонни. Она спала у очага в кухне и лаяла всякий раз, когда мимо дома проходил кто-то чужой.

Вскоре после этого случая, в конце декабря, корабль из Бристоля доставил пакет с почтой. Дэниел принес его в гостиную, чтобы прочесть за столом. Остальным он ничего в течение дня не говорил, но настроение у него заметно ухудшилось, и он дважды уединялся с Мэри в их спальне. Вечером, когда Нед и Уилл закончили молиться, перед тем как отойти ко сну, в дверь чердака постучали, и вошла чета Гукинов. Не говоря ни слова, Дэниел протянул им документ.

Нед и Уилл сели на кровать и стали читать. Это была подписанная королем прокламация, объявляющая награду в сто фунтов за голову, живую или мертвую, подлых предателей полковника Эдварда Уолли и полковника Уильяма Гоффа, а также обещающая суровое наказание тому, кто посмеет укрывать их. Дата указывала, что путешествие прокламации от дворца Уайтхолл до Бостона в Массачусетсе заняло три месяца.

– По крайней мере, они полагают, что мы в Англии, – сказал Нед, в силу характера во всем склонный видеть надежду. Он поднял глаза. – И взяли ложный след. Это хорошо. И почему все называют меня полковником, когда я был при Оливере генеральным комиссаром кавалерии? Одну мою голову следовало бы оценить в две сотни фунтов.

Дэниел не улыбнулся.

– К несчастью, довольно скоро они поймут свою ошибку: все в Кембридже и многие в Бостоне способны подтвердить, что вы здесь. И губернатор Эндикотт едва ли сможет игнорировать указ короля.

Уилл опустил голову и сцепил руки за шеей.

– Мы должны покинуть ваш дом.

Дэниел покачал головой:

– Нет.

– Но наше присутствие навлекает опасность на вас всех. Нам следует немедленно уехать.

– И куда вы отправитесь посреди зимы? В Бостоне о прокламации уже наверняка известно. Через неделю ее разошлют по всей колонии. Бежать вам некуда. – Дэниел переглянулся с Мэри и взял ее за руку. – Мы все тщательно обсудили и приняли решение. Мы вас не бросим.

– Мы этого принять не можем, так ведь, Нед?

– Мы спрячем вас, – сказала Мэри. – Скажем всем, включая детей, что вы ушли. Ушли ночью, никого не предупредив.

Уилл снова стал было возражать, но Нед положил ему руку на колено, призывая к молчанию.

– Где вы нас спрячете?

– В сарае. Там на чердаке сено, где можно спать. От скотины будет какое-то тепло. Можно будет даже огонь разводить, если я распространю историю про заболевших коров.

– Нет-нет, это слишком опасно, – запротестовал Уилл. – Нам придется сдаться. А лучше, если вы сдадите нас и получите двести фунтов в награду.

– Неужели вы о нас так плохо думаете? – Впервые лицо у Дэниела стало сердитым. – Что мы можем продать вас за тридцать сребреников?

– Тише, – цыкнула Мэри. – Детей разбудишь.

– Ладно, дорогие Дэн и Мэри, – сказал Нед. – Мне ваш план кажется разумным, если вы готовы рискнуть. И я от всего сердца благодарю вас за христианское милосердие. Мы не должны пасовать перед первым же испытанием, Уилл. В армейские годы нам достаточно часто приходилось ночевать зимой под открытым небом в Шотландии. По сравнению с этим пара месяцев в сарае – это пустяк. Сам наш Спаситель начал свой жизненный путь в яслях. У нас будет время, чтобы обмозговать план, и по весне мы двинемся дальше.

Как только Мэри удостоверилась, что дети уснули, офицеры собрали вещи и потихоньку спустились с лестницы, вышли через кухню и прошли по засыпанному снегом двору к сараю.

Мэри и Дэниел шли следом, таща их постельные принадлежности, свечи, кувшин с водой и мясной пирог на завтрак, который Мэри испекла вечером. На душе у нее было тяжело, и виной тому был не страх перед последствиями за укрывательство так называемых предателей, но перспектива бесконечно лгать: детям, соседям. Лгать день за днем, громоздя грех на грех.

При свете свечей они пробирались между темными стойлами со спящим скотом. В сарае было холодно, воняло навозом и мочой, хуже, чем в конюшне. От зловония ком подкатывал к горлу. Нед взобрался по лестнице на сенной чердак и наклонился, чтобы принять мешки от Уилла.

Дэниел передал одеяла и подушки.

– Зайду проведать вас поутру, – пообещал он.

Возвращаясь в дом, Мэри отметила, что снег уже засыпал оставленные во дворе следы и даже совсем свежие отпечатки уже скрываются под покровом. Через несколько минут уже казалось, что не существовало никогда двоих беглецов.

На чердаке Уилл собрал солому в кучу, устраивая постель, а Нед тем временем распаковывал оружие: четыре заряженных пистолета, по паре на каждого, спрятали под подушками, а шпаги и ножи положили так, чтобы удобно нашарить рукой. Затем оба заползли под одеяла и лежали без сна, не разговаривая, похожие на несчастливую в браке пару. Каждый думал о своем, пока мерное похрапывание и топот скота в темноте постепенно не убаюкали их.

Исчезновение двух постояльцев дети восприняли по-разному. Мэри, старшая, удивилась, но была слишком послушной, чтобы ставить под сомнение озвученную версию. Подросток Элизабет, питавшая безответную любовь к Уиллу, потеряла аппетит и недели две плакала. Трое мальчишек погрустили пару дней, потом напрочь забыли о гостях. Только собака подозревала правду – Бонни сидела у сарая, а иногда скулила и скреблась в дверь.

Исчезновение английских офицеров совпало с появлением на главной лавке в Кембридже прокламации о награде. Тем самым объяснение Гукинов, что полковники испугались и скрылись под покровом темноты, показалось похожим на правду. Только преподобный Митчелл воспринял это скептически. Когда после утреннего собрания в следующее воскресенье он стал расспрашивать миссис Гукин о подробностях, Мэри почувствовала, что лицо ее краснеет, а голос становится предательски тонким. Когда она обнаружила их исчезновение? Каким образом, по ее мнению, покинули они Кембридж? Не странно ли, что беглецы не обратились к Гукинам за помощью?

А двое людей в сарае почти не шевелились. Шли самые короткие дни в году. Свет, когда он был, едва проникал через маленькие запыленные окна. Снег валил без конца: нежные, как гусиный пух, крупные хлопья устилали крышу, собирались в сугробы у бревенчатых стен, приглушая звуки внешнего мира. Они обнаружили, что холод легче переносить, если оставаться весь день в сапогах и куртках, укрывшись под толстыми шерстяными одеялами и ворохами сена. Уилл штудировал Библию. Нед разглядывал стропила. Иногда ему казалось, что он уже умер и это его гробница. Разные боязливые создания – ежи, сони и прочие – впадают на зиму в спячку. Почему подобное не может произойти с людьми в бегах? Даже когда заходили Дэниел или Мэри, чтобы позаботиться о скотине, а также оставить у подножия лестницы еду и питье для гостей, офицеры зачастую не двигались с места.

Как-то раз в конце января лай Бонни известил о появлении неожиданного посетителя. Это заглянул с визитом преподобный Митчелл. С собой он принес два памфлета, только что прибывшие из Лондона. Один представлял собой отчет о суде над цареубийцами, другой являлся собранием последних молитв и речей тех, кто подвергся казни. Вот так первые новости о случившемся достигли Массачусетса.

– Я прочел их вчера, – сказал проповедник, – и рекомендую вам оба. – Он выложил брошюры на стол. – Думаю, нам стоит созвать общее собрание и обсудить убийство короля.

Дэниел удивленно посмотрел на него:

– А вы не считаете, что оно было оправданно?

– Я не уверен. И молю Господа наставить меня на истинный путь. – Митчелл обвел глазами комнату, отклонился на пятках, чтобы заглянуть в кухню, посмотрел на потолок и только потом снова сосредоточил внимание на Гукинах. – Что и вам советую.

– Бог уже направил меня, Джонатан. Убийство тирана не преступление.

– Самые просвещенные умы в Англии не согласятся с вами.

– Просвещенные умы до сих пор готовы поверить во всякую чушь, особенно когда на кону их собственные интересы.

– В любом случае мы обязаны повиноваться закону. – Священник явно ожидал приглашения сесть. Когда оного не последовало, он нахлобучил шляпу и застегнул плащ. – Ну ладно, храни вас Господь. Будьте любезны вернуть памфлеты, когда прочтете.

Дэниел наблюдал за гостем через припорошенное снегом окно. Тот не сразу вышел на дорогу, а постоял некоторое время во дворе, разглядывая сарай. Стоял он так минуты две, потом наконец зашагал осторожно по скользкой тропинке и миновал калитку.

– Ясно как день – он подозревает, что мы их прячем. – Дэниел взял один из памфлетов и прочитал титульный лист: – «Мятежники – не святые: собрание речей, личных посланий, писем и молитв тех, кто недавно подвергся казни».

Гукин покачал головой, и вид у него вдруг сделался таким безутешным, что Мэри обвила его руками и притянула к себе. Дэниел тяжело вздохнул:

– Теперь, как полагаю, мой долг – пойти и рассказать Неду и Уиллу, что их товарищи мертвы.

Почти всю ночь офицеры не спали, читая при свете свечи. Новости, с одной стороны, были ожидаемыми, с другой – читать их в отчужденной печатной форме было тяжело: жестокость и цинизм суда, зверская расправа. Нед зачитал имена каждого из десяти казненных: Томас Харрисон, Джон Кэрью, Джон Кук, Хью Питер, Томас Скот, Грегори Клемент, Эдриан Скруп, Джон Джонс, Дэниел Экстелл и Фрэнсис Хэкер. После каждого они делали паузу и задумывались, а в конце Уилл помолился за упокой их душ: «Все они вознеслись на небо, все до единого». Описание расправы над Джоном Куком и Хью Питером, состоявшейся в одно утро, – они были третьим и четвертым в списке на смерть – получилось особенно отвратительным. Кука волокли к Чаринг-кросс на плетне, держа перед ним насаженную на пику голову Харрисона. Питера, объятого животным ужасом, привязали к поручням и заставили смотреть на казнь Кука в ожидании своей очереди. «Когда мистер Кук был снят и отправлен на четвертование, некто, известный как полковник Тернер, велел людям шерифа подвести мистера Питера поближе, чтобы он мог лучше видеть. Тогда палач подошел к нему в перепачканной кровью одежде и, потирая окровавленные руки, спросил насмешливо: „Как вам тут нравится, мистер Питер, нравится ли эта работа?“ На что тот ответил: „Я, хвала Богу, не устрашен ею, твори свое зверство“».

– Аллилуйя, – воскликнул Уилл, – что Господь дал им мужество выдержать до конца.

Все приговоренные умерли храбро, не сломавшись. Генерал Харрисон ухитрился даже высвободить руку, пока ему вспарывали живот, и ударил палача по голове, чем вынудил оного быстро перерезать ему горло.

– Но почему Питера вообще осудили на смерть? – спросил Нед. – Он ведь был проповедник, не солдат и не законник. Он не заседал в суде над королем и не подписывал приговор. Мы своих врагов никогда не подвергали таким истязаниям. Карл Стюарт был убит одним ударом.

Уилл помолчал с минуту.

– Мне следовало умереть вместе с ними. Чем сильнее мучения, тем выше награда от нашего Спасителя. – Он пролистал один из памфлетов, чтобы найти последнее слово полковника Джонса, валлийца, чей сын плыл с ними в Америку на «Благоразумной Мэри». – «Бог мой, в каком прискорбном положении находятся дорогие наши друзья за морем, вынужденные скитаться с места на место и никогда не знать покоя. Как сильно опередили мы их, ибо достигли уже цели и отправляемся на небеса». Так и есть. Они сейчас с Господом, тогда как мы прячемся в сарае, словно крысы.

Тут пролегала между ними самая острая грань, касаться которой они старательно избегали по общему молчаливому согласию. Суть ее была в том, что Уилл винил Неда, сыгравшего роль беса-искусителя и уговорившего его бежать.

– Я не трус, Уилл, – сказал Нед наконец. – Надеюсь, ты вполне это понимаешь. – Говорил он тихо. – Я не боюсь позорной смерти. При всей ее жестокости страшнее ли эта боль той, что бывает при родах и которую даже самые робкие из женщин вынуждены терпеть снова и снова? И если такова наша судьба, я ее приму: надеюсь, я взойду на небеса так же мужественно, как остальные. Но я искренне уверен, что Бог уготовил нам иной путь: остаться в живых, беречь пламя и быть свидетелями. Да и разве мы не претерпеваем страдания? Разве мы не мученики? Джон Джонс прав. Будучи возложенными на весы, наши страдания могут оказаться весомее, чем их. Их испытания закончились, они уже среди святых, правящих землей. Наши же продолжаются – и я по-прежнему убежден, что мы должны держаться так долго, как только сможем.

Речь утомила его. Он откинулся на солому и закрыл глаза. Хватит с него казней и повешений. Уилл не ответил. Но немного погодя Нед почувствовал, что зять лег рядом, а еще чуть позже нашел руку тестя и крепко ее сжал.

Судьба старых товарищей пристыдила офицеров, заставив снова заняться делом. Нед позаимствовал у Дэниела бурав и долото и просверлил в стене чердака отверстие, достаточно большое, чтобы просунуть подзорную трубу. Затем он расширил его, чтобы трубу можно было поворачивать настолько, чтобы охватывать взглядом дом, двор и ведущую к реке дорогу. При помощи перочинного ножа полковник выстругал пробку, которой затыкал дыру, чтобы не проникал холод. Оба упражнялись: отжимались и подтягивались в углу чердака. Оружие держали чистым и заряженным. Они должны быть всегда наготове.

Глава 11

Из-за коротких дней и ставших непроходимыми во время суровой английской зимы дорог охота Нэйлера продвигалась плохо. Пришло всего два донесения о лицах, арестованных по подозрению, что они Уолли и Гофф: одно из Эссекса, другое из Кента. Но когда клерк отрядил Нокса в непростое путешествие из Лондона с целью допроса задержанных, оба случая не подтвердились. Так или иначе, для себя Нэйлер сделал вывод, что цареубийцы в Америке. Он посетил таможенную контору на Темзе, расположенную близ Тауэра, и договорился с начальником, что ему будут сообщать обо всех судах, прибывающих из Новой Англии. Но вышло так, что немногие капитаны рискнули встретиться с зимними штормами в Северной Атлантике, а на редких кораблях, отважившихся пересечь океан, никто – ни матросы, ни пассажиры – не признался, что видел беглецов или что-либо слышал о них.

А затем, в середине января, его вызвали к Хайду в Вустер-хаус и поручили неприятную работу: эксгумировать тела Оливера Кромвеля, его зятя Генри Айртона и председателя суда цареубийц Джона Бредшоу из их гробниц в Вестминстерском аббатстве и организовать их посмертную казнь в Тайберне на двенадцатую годовщину расправы над королем.

У Нэйлера эта перспектива вызывала отвращение. Естественно, он был согласен, что изменников следует удалить из окрестностей аббатства до коронации государя, но почему просто не закопать их где-нибудь в безвестной могиле? Он поерзал на стуле.

– Грязная будет работенка, сэр Эдвард.

– С каких пор это стало вас пугать? Идея определенно не моя, вы уж поверьте. Но Парламент распорядился. Да и в самом деле, мистер Нэйлер, – добавил он с неожиданной резкостью, – раз уж вам не по силам предъявить суду новых живых цареубийц, так займитесь хотя бы повешением мертвых.

Вследствие этого неделю спустя Нэйлер стоял в продуваемом сквозняками центральном крыле часовни Генриха VII рядом с приставом Палаты общин и наблюдал, как рабочие разбивают ломами каменный пол. Солдаты сдерживали толпу зевак. Потребовалось примерно полчаса, чтобы вскрыть вход в склеп и обнажить дощатый гроб Кромвеля, а затем поднять его на поверхность. Ходили слухи, что с бальзамированием трупа что-то пошло не так, что труп протектора источал ядовитые пары и даже взорвался, почему потребовались срочные похороны. Не исключали и возможности, что тело в аббатстве вовсе не его. Когда сняли крышку, Нэйлер приложил к носу пропитанный лавандой и камфарой шарф и подошел ближе.

Под крышкой оказалась свинцовая пластина. Когда ее удалили, клерк различил очертания тела, завернутого в полдюжины слоев грязно-серой материи. Он протянул руку, откинул пелены и увидел перед собой лицо Кромвеля. Кожа истончилась и потемнела, стала грубой, как шкура животного. Подбородок сгнил, обнажив зубы. Но даже после двух лет разложения массивный круглый нос, широкий лоб и остатки усов и бороды были безошибочно узнаваемы – то были руины лица, но они все еще излучали властность и силу. Рубец на голове указывал на место, где бальзамировщики удалили верх черепа, чтобы извлечь мозг, а потом приклеили кость обратно. На шее висел на цепочке серебряный медальон. Отвернувшись, Нэйлер просунул руку под шею и стянул цепочку через голову Кромвеля. Надпись на медальоне была выгравирована на латыни, но ему не составило труда перевести: «Оливер, протектор Английской, Шотландской и Ирландской республики. Родился 25 апреля 1599, инаугурирован 15 декабря 1653, умер 3 сентября 1658. Здесь он покоится».

Нэйлер медленно опустил медальон обратно в гроб, позволив серебряной цепочке собраться в лужицу на груди протектора, и сделал шаг назад. Бог свидетель, он не питал любви к этому человеку, но считал, что осквернить его могилу означает опуститься даже ниже своего врага.

– Это Кромвель, без сомнения.

Парламентский пристав распорядился, чтобы гроб вынесли на главную площадь аббатства, чтобы народ мог увидеть тело за плату в шесть пенсов с каждого, а тем временем возобновилась эксгумация остальных цареубийц. Айртон, лорд-наместник Ирландии, пролежал в земле дольше всех, девять лет. Труп атрофировался, усох и почернел. Зато Бредшоу, похороненный всего четырнадцать месяцев назад, был зеленым, а когда подняли крышку, смрад распространился такой, что ближайших к гробу рабочих стошнило.

На исходе короткого зимнего дня три трупа погрузили в телегу и повезли к таверне «Красный лев» в Холборне, чтобы устроить пародию на первоначальное прощание с телом Кромвеля. От желающих заплатить за зрелище, несмотря на вонь, распространявшуюся от трупа Бредшоу, не было отбоя.

Утром 30 января Нэйлер ехал на лошади вслед за кусками плетня, на которых трупы тащили по улицам к Тайберну, где скопилась толпа в несколько тысяч голов, чтобы посмотреть, как их вздернут на виселицу. Когда тела закачались на ветру, общественный палач спустился с лестницы и заметил:

– Я бы отрезал старому Ноллу хрен и яйца, кабы они так не усохли.

Нэйлер повернулся к нему спиной. После полудня трупы сняли и обезглавили. Чтобы рассечь затвердевшую шею Кромвеля, потребовалось восемь ударов топором. Затем трупы сбросили в общую могилу, а головы сложили в мешок, чтобы нанизать на двадцатифутовые шесты и выставить у суда в Вестминстер-холле.

Нэйлер проследил за исполнением этих процедур, а с наступлением сумерек направился прямиком в публичный дом на Милфорд-лейн, где взял первую из предложенных женщин. Ему было все равно, старая она или молодая, красивая или уродливая; все, чего он хотел, – это слиться с живой плотью. Позже ночью в своей спальне он впервые за многие годы не зажег свечу под портретом Сары. Он не мог смотреть на нее и не вынес бы ее взгляда.

Наутро он отправил Ноксу записку, что заболел.

В последующие дни Нэйлер оставался у себя в комнатах, по большей части лежал в постели, никого не принимал, а еду слуга оставлял ему перед дверью. Такие припадки черной тоски преследовали его с юности. Иногда они длились неделями. Вызывали их холодные сухие гуморы меланхолии, против которых не помогало никакое средство: ни отвар лаврового листа, ни настойка из чемерицы белой, ни конские пиявки для кровопускания.

Однажды утром, спустя три с небольшим недели его затворничества, в одиннадцать часов, его разбудил громкий стук в дверь. Он попытался его не замечать. Но громыхать не перестали. Наконец он накинул поверх ночной сорочки плащ, доковылял до двери и отворил ее настежь. В тусклом свете коридора обрисовался высокий мужчина, хорошо одетый.

– Мистер Ричард Нэйлер?

Нэйлер прищурил глаза. Слова доносились до него как бы издалека.

– Кто его спрашивает?

– Я капитан Томас Бридон, сэр. – Мужчина снял шляпу и поклонился. – Судовладелец, веду торговые дела с компанией Массачусетского залива в Америке, вчера прибыл в Лондон из Бостона. На таможне меня направили в Тайный совет, а ваш секретарь сообщил мне ваш адрес. Мистер Нэйлер, я хочу рассказать вам кое-что, что вас, как мне думается, заинтересует.

Глава 12

Снег в Кембридже начал таять в середине февраля. Офицеры слышали, как большие глыбы движутся у них над головами, сползая с крыши сарая и разбиваясь при падении на двор. Затем вернулся мороз и снова загнал их под одеяла. В течение нескольких дней они не видели Дэниела Гукина – он уехал в Бостон на сессию совета колонии Массачусетского залива, членом которого был избран. В ночь на понедельник, двадцать пятого, вскоре после того как полковники поняли, что он вернулся, снег снова повалил на мерзлую землю. Нед лежал без сна и слушал шорох, с каким он ложится, в очередной раз делая тишину внутри сарая более глубокой и мертвой. В окутавшем их глухом коконе едва мерцала свеча, и когда залаяла собака – было это значительно позже полуночи, – беглец поначалу не обратил на это внимания, так как лай доносился словно с расстояния полумили.

Но сомнений не было – Бонни действительно лаяла. Нед резко насторожился, растолкал Уилла, потом опустился на колени, выковырял перочинным ножом деревянную затычку и стал вглядываться в ночь через подзорную трубу. Четыре факела размытыми из-за снегопада пятнами перемещались гуськом по дороге по направлению к воротам. Уолли разглядел очертания двух человеческих фигур, тени которых мелькали на снегу. Одна несла мушкет с длинным стволом.

Он повернулся к Уиллу, уже вставшему.

– Они пришли, – сказал Нед. – По меньшей мере четверо.

Уилл кивнул, передал тестю его пару пистолетов, рассовал по карманам свои, а затем проворно спустился по лестнице, сжимая шпагу. Их план предусматривал разделение точек огня, чтобы создать впечатление более многочисленной силы.

Нед вернулся к наблюдательному посту. Факелы горели уже в середине двора. Подзорная труба стала бесполезной. Он убрал ее, высунул в дыру один из пистолетов и наклонил голову к стволу. На его стороне было преимущество высоты, футов десять.

Знакомое ощущение, как всегда перед схваткой. В груди ком, сердце стучит, какое-то странное ледяное спокойствие. Голос Оливера: «Никогда не жди, когда на тебя нападут, Нед. Всегда нападай первым, независимо от соотношения сил; укрепи дух, полагайся на Господа…»

Факелы приближались к сараю. Он выждал еще несколько секунд, давая Уиллу время занять позицию, потом прицелился в ближайший огонек и выстрелил. Ослепительная вспышка пороха. Оглушительный грохот. Запах опаленных волос. Нед видел, как факел упал, переложил в правую руку другой пистолет, снова прицелился, выстрелил и, не глядя, попал ли, бросил оружие на солому, схватил шпагу и бросился к лестнице. Уши так заложило от выстрелов, что он почти не слышал треска, с которым Уилл один за другим разрядил через дверной проем свои пистолеты. Ему показалось, что кто-то выстрелил в ответ.

Перепуганные коровы вскакивали на ноги. Дверь в сарай была раскрыта нараспашку. В лицо ему ударил морозный воздух, отражающегося от снега света хватило, чтобы различить Уилла, который стоял спиной к стене рядом с проемом со шпагой наголо, а разряженные пистолеты валялись у его ног. Нед гнал скот к выходу. Коровы сбились в кучу, загородив проход, сталкивались друг с другом, вырывались на заснеженный двор. Нед подошел к Уиллу и раскинул руки: где, мол, они? Зять пожал плечами и покачал головой. Двое мужчин встали плечом к плечу. Снаружи не доносилось ни выстрелов, ни голосов, только мычание перепуганной скотины.

– Сколько их было, успел разглядеть? – спросил Нед тихо.

– Слишком темно. Пятеро или шестеро, наверное.

Когда последнее из животных вышло и сарай опустел, Нед осторожно перешагнул через порог.

Снег по-прежнему густо валил. Коровы сбились в кучу в дальнем конце двора. В верхних окнах дома загорались окна. Бонни заливалась лаем. На дворе было темно, если не считать мерцающего огонька на земле шагах в двадцати. Вдалеке виднелась пара факелов, удаляющихся по дороге в направлении реки.

Это явно были не регулярные солдаты, раз их оказалось так легко испугать, подумал Нед. Скорее всего, бостонские роялисты или те шотландские негодяи, погнавшиеся за наградой.

Держа шпагу наготове, он зашагал по снегу. Поднял брошенный факел и посветил вокруг. Отпечатки торопливых следов, кровавое пятно с суповую тарелку размером, алая полоса, довольно широкая, уходила по снегу, уже скрываясь под тяжелыми падающими хлопьями. Нед прошел по следу, пока он не исчез, потом опустился на четвереньки, разгреб пальцами снег, обнаружив красную лужицу. Рана тяжелая, судя по всему. Должно быть, товарищам пришлось тащить раненого.

Следом подошел Уилл. Нед распрямился, поморщившись от усилия, суставы скрипнули. Он был уже староват для подобных забав, но, как всегда после боя, чувствовал возбуждение.

– Мы побили псов, Уилл!

– Ага. Да только они вернутся. Быть может, уже с рассветом. И придут в большем количестве и наготове.

Из дома вышел Дэниел Гукин со свечой, прикрывая ладонью пламя от падающих снежинок. Он брел к ним через доходящий до колен снеговой покров. Мэри, накинувшая плащ поверх ночной сорочки, смотрела с порога.

– Вы ранены? – окликнул Дэниел офицеров.

– Ни царапины, – жизнерадостно отозвался Нед.

Уилл прав, разумеется. Если оставаться здесь, они покойники. Нед поднял глаза к сумрачному небу. Морозная паутина снежинок облепила его лицо.

Разбуженные выстрелами дети высыпали на лестничную площадку. Мэри стояла у подножия лестницы и держала кухонную дверь закрытой. Полковники слышали, как она говорит детям, что бояться нечего – голодный волк забрел во двор и отец его заметил, – и велела им ложиться спать. Нед вышел за ворота посмотреть, не возвращается ли кто из нападавших, но вокруг были только темень и снег.

Когда детей уложили, а скот загнали в сарай, офицеры уселись у огня на кухне. От их мокрой одежды шел пар. Собака улеглась у ног Уилла. Стараясь говорить тихо, они рассказали, как отразили атаку, потом молча выслушали отчет Гукина о состоянии дел в Бостоне. Большой и Верховный суд Массачусетса[14] прозаседал целый день, обсуждая их пребывание в колонии, и, хотя губернатор Эндикотт отказался поставить вопрос на голосование, было ясно, что большинство считает ситуацию неприемлемой. Депутаты исходили из того, что власть в Англии установилась твердо, что об укрывательстве в колонии цареубийц вскоре станет известно и в наказание король может отозвать хартию.

– Губернатор Эндикотт просил меня передать, что сожалеет, но у него нет иного выбора, кроме как подписать ордер на арест. Он постарается потянуть неделю-другую, чтобы дать вам фору, а главный маршал обещает не усердствовать в поисках. Но даже так в колонии для вас становится слишком опасно. Охотники за вознаграждением вскоре станут самой меньшей из ваших забот.

– Так куда нам податься? – спросил Уилл.

– Куда-то подальше от Массачусетса.

– Но куда именно.

– Мне на ум приходит долина Коннектикута.

Единственным звуком, нарушавшим повисшую тишину, было потрескивание поленьев в очаге.

– Разве это не очень далеко отсюда?

– Далеко – миль сто или около того. Но сама ее отдаленность – это преимущество. Коннектикут – край пуританский, в намного большей степени, чем Бостон. Вы не встретите там роялистов. И мне знаком тамошний губернатор Джон Уинтроп. Лет двадцать тому назад его покойный отец был губернатором Массачусетса. Если кто вам и поможет, так это Уинтроп. Хартфорд – вот самый подходящий для вас город.

– Сумеем ли мы забраться в такую даль в такую погоду? – осведомился Нед.

– Это можно проделать. Легко не будет, конечно. В такое время года фуража не найдешь, поэтому взять придется лишь одну лошадь, чтобы навьючить на нее припасы и вещи.

– Так нам что, пешком идти придется? Сто миль?

– Да, но по дороге встречаются поселения индейцев, где можно найти приют на ночь. Идти зимой по старой Коннектикутской тропе нелегко, но мне она достаточно хорошо знакома.

Мэри встревоженно поглядела на мужа:

– Ты пойдешь с ними?

– А кто еще будет проводником? Одним им такое расстояние не преодолеть.

Женщина сложила руки на груди и уставилась на огонь. Снова молчание.

– Что скажешь, Уилл? – спросил Нед.

Уилл потрепал спаниеля за уши. Они были мягкие, теплые, словно шелк. Перед мысленным его взором возникла вдруг Фрэнсис вскоре после свадьбы, нагая в свете очага в их спальне. Ему пришлось тряхнуть головой, чтобы отогнать видение.

– Я бы предпочел лежать перед очагом, словно Бонни сейчас, но Бог избрал для нас более суровую дорогу. – Гофф обвел всех взглядом. – Я скажу, что у нас нет выбора.

Мэри и Дэниел ушли к себе в комнату. Полковники забрали из сарая свои пожитки. Сидя за кухонным столом, они перезарядили пистолеты, потом договорились дежурить по очереди до восхода. Пока один нес дозор у окна, другой пытался прикорнуть у огня.

Во время второй вахты Неда снегопад наконец прекратился. На небе засияла россыпь звезд, вышел яркий полумесяц. Заснеженная поверхность блестела и переливалась, крохотные кристаллы сверкали в свете звезд. Нед соскреб большим пальцем изморозь со стекла. Хорошее начало утра. Для долгого путешествия удобнее твердая поверхность, чем слякоть и грязь. Но даже так поход в сотню миль в его возрасте не выглядел радужной перспективой.

Мэри спустилась в кухню, повесила над очагом котелок с мясной похлебкой, затем пошла в кладовую, чтобы собрать припасы на пару дней.

– Больше нам не понадобится, – сказал ей Дэниел. Он отпер сундучок для хранения денег и извлек несколько снизок белых и розовых раковин – туземную валюту. – Вампума у меня достаточно. Будем покупать еду у индейцев.

Мэри знала, что, если муж решил, спорить с ним не стоит. Он вошел в кладовую, пока она раздраженно упаковывала кусок посыпанной перцем ветчины, обнял ее за талию и прижался щекой к ее щеке. Его борода колола ей кожу. Мэри знала, что утром лицо у нее будет красным, как если бы она только что зашла в дом с мороза.

– Ты ко мне так просто не подберешься, Дэн Гукин.

Но он подобрался, конечно. Как всегда. Мэри отложила ветчину, развернулась и поцеловала его в губы.

Все четверо подкрепились бульоном при свечах. Понимая, что наверху спят дети, говорить старались поменьше. Когда сборы были окончены, в окошко уже лился серый свет.

Гукин пошел в конюшню за лошадью. Когда он вернулся, путники навьючили на нее седельные сумки и свои пожитки, потом перетаптывались неловко в кухне, пока Уилл не предложил помолиться вместе.

– Давайте утешим друг друга словами псалма. – Он воздел руки с раскрытыми ладонями. – «Взойду ли на небо – Ты там; сойду ли в преисподнюю – и там Ты. Возьму ли крылья зари и переселюсь на край моря, – и там рука Твоя поведет меня, и удержит меня десница Твоя»[15]. О Господь, предаем мы себя служению Тебе и вверяем заботе Твоей. Аминь.

– Аминь.

Они встали, и трое мужчин по очереди обняли Мэри: Нед несколько сдержанно и грубовато, Уилл с нежностью, а Дэниел с такой страстью, что у нее перехватило дыхание. Она понимала, что это обещание вернуться.

– Я буду дома через две недели, клянусь, – шепнул он.

Она стояла на пороге и смотрела им вслед. Холодный воздух обжигал легкие так, что больно было вздохнуть полной грудью. Проходя через ворота – Дэниел шел первым, ведя в поводу лошадь, – они обернулись и помахали, Уилл галантно снял шляпу, потом скрылись из виду на дороге, ведущей в деревню.

Фермы Кембриджа стояли объятые сном. На повороте, непосредственно перед домом собраний, путники пересекли замерзший ручей и пошли по тропе вдоль северного берега реки Чарльз. Сапоги их с хрустом проламывали наст и утопали в снегу. Когда они прошли пару миль, над заснеженным горизонтом встало солнце, а час спустя беглецы свернули на юго-запад и зашагали сквозь девственную белизну укутанных снегом полей к далекому лесу.

Глава 13

Комитет Тайного совета по цареубийцам собрался в то утро во дворце Уайтхолл по настоятельной просьбе Нэйлера. Присутствовали все: Хайд в кресле, сэр Уильям Морис, сэр Энтони Эшли-Купер и сэр Артур Эннесли. Советников не слишком радовало, что их оторвали от других дел.

– Итак, мистер Нэйлер, мы перед вами, – сказал Хайд. – В чем дело?

Нэйлер занял обычное место в дальнем конце стола и разложил бумаги. Ступор минувших трех недель сняло как рукой. Он ощущал переполняющую его энергию, опасно переполняющую, – ему это чувство тоже хорошо было знакомо. Он заставил себя говорить спокойно и медленно.

– Милорд, рад вам сообщить, что я установил местонахождение полковника Уолли и полковника Гоффа.

Эта новость вызвала за столом весьма умеренное оживление.

– И где они? – спросил Хайд. – В Англии?

– Нет, сэр Эдвард. Этот след оказался ложным. Они в Америке. Если точнее, то, насколько мне известно, они обитают в поселке Кембридж в Массачусетсе, неподалеку от порта Бостон.

Вид у Хайда стал разочарованный.

– Выходит, они еще не у нас в руках?

– Пока нет, милорд. Но будут.

– Это едва ли можно считать срочной новостью. – Разочарование лорд-канцлера перешло в раздражение. – Приглашайте нас, когда оба будут в цепях, мистер Нэйлер. Вот тогда и настанет время принимать поздравления. – Он обратился к государственному секретарю: – Сэр Уильям, окажите любезность попросить сэра Эдварда Николаса подготовить приказ губернатору колонии Массачусетского залива, обязывающий его произвести арест.

Прежде чем Морис успел ответить, вмешался Нэйлер.

– Боюсь, тут не так все просто, милорды. Могу я, с вашего разрешения, представить комитету свидетеля?

Хайд обвел взглядом собравшихся. Потом надул щеки и выдохнул.

– Если это так надо.

Нэйлер прошел по коридору в свой кабинет. Нокс вышел из комнаты, и капитан Бридон, определенно, воспользовался этим, чтобы просмотреть бумаги на столе, но торопливо отскочил, когда увидел Нэйлера. Ну и проходимец! Нэйлер притворился, что ничего не заметил.

– Комитет готов вас выслушать, капитан Бридон, – сказал он. – Помните, что я вам говорил: только факты, прямые и ясные.

Большинство из людей оробело бы в присутствии лорд-канцлера Англии, государственного секретаря и двух членов Тайного совета. Только не Бридон. Он вошел в палату с уверенным видом человека, собирающегося продать выгодный товар компании готовых раскошелиться торговцев.

– Милорды, это капитан Томас Бридон, недавно прибывший из Бостона.

– Утро доброе, джентльмены, – провозгласил Бридон. – Это честь для меня.

Хайд вскинул брови удивленно, но вежливо и указал на стул.

– Расскажите комитету то, что сообщили мне вчера, – сказал Нэйлер, когда Бридон уселся.

К облегчению Нэйлера, капитан изложил все толково: как он отплыл из Англии в июне минувшего года, везя среди прочих новостей список цареубийц, сдача которых была затребована парламентом по условиям Закона забвения; как корабль причалил десятого августа в Бостоне и как члены другой команды опознали Уолли и Гоффа. Те шли из церкви близ порта в обществе видных пуритан к дому преподобного Джона Нортона. Далее Бридон поведал о том, как шотландцы разыскали его и как он пошел с ними и имел стычку на пороге не с кем-нибудь, а с самим губернатором колонии Массачусетского залива Джоном Эндикоттом. Как он зачитал парламентский ордер и показал Эндикотту список разыскиваемых; описал, как Уолли и Гофф укрывались в комнате за спиной у губернатора – «я видел их, как вижу сейчас вас, милорды» – и как его требование арестовать их встретило презрительный отказ. В последующие недели он неоднократно требовал от Эндикотта исполнить свой долг, но в ответ слышал оскорбления и был заклеймен негодяем. И про то, как «главный маршал ухмыльнулся мне в лицо и заявил: „Скажи хоть слово против Уолли и Гоффа, коль посмеешь, коль посмеешь, коль посмеешь“».

– Главный маршал? – изумленно переспросил Хайд. – Должностное лицо короны, и он отвечал вам в таком тоне?

– Вот прям слово в слово, сэр Эдвард. Есть свидетели, способные это подтвердить.

– И губернатор отказался принимать меры? Это безобразие.

– Нет, милорд, – возразил Морис. – Это измена.

– Можете вы объяснить их такое невообразимое поведение, капитан Бридон? – спросил Эннесли.

– Полагаю, что да, сэр. – Бридон поправил манжеты и прочистил горло. – Поселенцы Новой Англии делятся на тех, кто принадлежит к пуританской церкви, и тех, кто не принадлежит к ней. В теперешней Америке противостояние между ними почти такое же сильное, как это было прежде здесь между кавалерами и круглоголовыми. Пуритане – не все, но по преимуществу – это старые кромвелианцы, отказывающиеся принять факт возвращения его величества. Некоторые выступают даже против сохранения прежних связей с Англией. Самые радикальные убеждены, что светские власти должны находиться в подчинении у старейшин их церкви. Голоса пуритан преобладают в правительстве, и это они покрывают Уолли и Гоффа.

– И эти цареубийцы, они что… живут открыто?

– Совершенно открыто, сэр. Ко времени моего отплытия из Бостона в декабре они размещались в Кембридже, прямо за рекой. Там они и обитали, насколько я мог понять, со дня своего приезда. Мне рассказывали, что они принимают посетителей. Навещают соседей. Ходят в церковь по воскресным дням. И повсюду хвастают, что, если надо, подписали бы смертный приговор королю еще раз.

– Возмутительно, – пробормотал Эшли-Купер.

– Теперь вы понимаете, милорды, почему я решил, что комитету следует лично выслушать капитана Бридона, – сказал Нэйлер. – Если мы просто попросим губернатора Массачусетса арестовать изменников, это ничего не даст.

– Определенно, – процедил Хайд. Обдумывая дело, он постукивал указательным пальцем по губам. – Ладно, спасибо, капитан. Ваше свидетельство весьма ценно.

– Ко мне нет больше вопросов? – На лице Бридона проступило выражение лукавства. – В таком случае нельзя ли смиреннейшим образом поднять вопрос о вознаграждении?

– Вознаграждение, – произнес Нэйлер твердо, положив руку капитану на плечо, – полагается лишь тому, кто доставит нам беглецов живыми или мертвыми.

Неприметной, но резкой хваткой он заставил Бридона встать и направил к двери.

– Ваше содействие будет учтено, – бросил Хайд вслед капитану. – Уверен, мы найдем некий способ отблагодарить вас. Не так ли, мистер Нэйлер?

– Я посмотрю, что можно сделать, сэр Эдвард.

Нэйлер отвел Бридона обратно в свой кабинет. И с облегчением обнаружил, что Нокс вернулся за свой стол.

– Это именно то, что требовалось, капитан. Окажите любезность подождать здесь, с мистером Ноксом, я скоро буду.

В коридоре он помедлил, прислушиваясь к разговору внутри палаты Совета. «Храни спокойствие», – напомнил он себе. Предложение должно прозвучать от них, не от тебя. Он сделал глубокий вдох, вошел в комнату и скользнул в свое кресло. Морис, судя по всему, предлагал отправить военный корабль с десантом.

– Большие силы не потребуются – максимум человек пятьдесят.

– Пятьдесят человек, чтобы привезти двоих? – Хайд покачал головой. – Так мы будем выглядеть слабыми, а не сильными. Это придаст фигурам Уолли и Гоффа значимость, которой они не заслуживают.

– Итак, если ситуация настолько сложная, как говорит капитан, – сказал Эннесли, – не стоит ли нам соблюдать осторожность, дабы не вызвать реакцию в отношении его величества, для противодействия которой нам потребуется еще больше солдат? Может получиться так, что война, с которой мы только что покончили в Англии, может разразиться с новой силой на другом конце света.

– Каково ваше мнение, мистер Нэйлер? – осведомился Хайд.

– Я не дипломат, милорд, но мне кажется, что чиновники короны должны или исполнять свои обязанности, или лишиться места.

– Вот именно, – отрезал Морис. – Демонстрация силы.

– Быть может, – ввернул мягко Нэйлер, – прежде чем дойдет до этой стадии, нам удастся разъяснить властям в Америке, какому они подвергаются риску, отказываясь арестовать цареубийц.

– И как у нас это получится?

Нэйлер помедлил, как если бы эта идея только что пришла ему в голову.

– Что, если его величество отдаст Эндикотту и прочим чиновникам в Новой Англии прямой приказ касательно Уолли и Гоффа, обязывая незамедлительно поместить их под стражу и отправить в Англию? Если они не подчинятся, это наглядно покажет, что губернаторы сами повинны в измене. Вот тогда и можно будет послать армию.

Советники замолчали, обдумывая предложение.

– Это подходяще, – сказал наконец Хайд.

– Но как нам узнать, повиновались они королевскому указу или нет? – возразил Морис. – Эти люди вот уже полгода укрывают предателей. Насколько можно понять, они могут тянуть еще полгода, делая вид, что разыскивают их.

Нэйлер не говорил ничего. Он ждал. Им следует самим прийти к решению.

Первым до очевидного вывода додумался Эшли-Купер.

– Разве нельзя отправить чиновника короны, чтобы он лично вручил властям королевский указ? И на месте проследил, исполняется ли он.

Последовала еще одна пауза, потом Хайд рассмеялся.

– Ага, теперь я понял! – Он воззрился через стол на Нэйлера. – И кто может выступить в качестве этого чиновника?

Лорд-канцлер явно был не дурак. Нэйлер посмотрел на него:

– Любой, кто до некоторой степени знаком с делом, милорд. Мой секретарь мистер Нокс, например.

– Нокс? – Морис фыркнул. – Кто это такой – Нокс? Кто станет обращать внимание на какого-то там Нокса?

– Как полагаю, на самом деле мистер Нэйлер предлагает свою собственную кандидатуру, – сказал Хайд.

– Вовсе нет, сэр Эдвард, – запротестовал Нэйлер. – Тот, кто отправится исполнять это поручение, будет отсутствовать по меньшей мере полгода. Мои обязанности вынуждают меня оставаться здесь.

– Ей-богу, сэр, не вынуждайте упрашивать себя! – Голос Хайда звучал скорее весело, чем сердито. – Уверен, вы уже набросали проект королевского указа и выяснили название ближайшего корабля, отплывающего в Бостон.

Нэйлер не ответил. Оба документа лежали на столе в его кабинете.

– Должен заметить, – проговорил Эннесли, – что лучшего плана не придумаешь, если мистер Нэйлер готов взяться за выполнение этой миссии, конечно.

Нэйлер смиренно поклонился:

– Я исполню все, что повелит мне Совет.

Итак, решение было принято: Нэйлеру предстояло отплыть как можно скорее в Америку и лично передать королевский приказ губернатору Эндикотту. Затем он должен будет остаться в Новой Англии и проследить за его исполнением.

Хайд попросил его задержаться, после того как все выйдут.

– У вас есть особый зуб на этих парней, Уолли и Гоффа.

– Нет, сэр Эдвард.

– Есть, мистер Нэйлер, и еще какой. Я наблюдал за вашим лицом всякий раз, когда произносились их фамилии. Хотел бы предупредить вас на этот счет – это просто совет на основании большого опыта: одержимость и трезвый рассудок редко ходят рука об руку.

Следующие несколько дней Нэйлер посвятил подготовке. Он попытался убедить капитана Бридона поплыть с ним в Бостон, но Бридона удерживали в Лондоне дела, и даже перспектива заполучить двести фунтов награды не подвигла его совершить еще один вояж через Атлантику в такой скорой последовательности после предыдущего. Зато он назвал Нэйлеру имена «двух добрых людей, верных королю». Это были жители Массачусетса, на помощь которых можно было положиться. Нэйлер заказал одно место на корабле «Принц Гарри», отплытие которого из Грейвсенда было намечено на четверг, 7 марта. Он положил в сундук одежду, некоторый запас хорошего твердого сыра, три бутылки французского коньяка, «Историю мира» сэра Уолтера Рэйли, а также два пистолета и мешочки с порохом и пулями. От Казначейства он получил двести фунтов золотом и расписку, что любые понесенные подателем сего расходы будут возмещены правительством его величества.

Дело оставалось только за мандатом от короля. К несчастью, двор отправился в Хэмптон-корт на недельную охоту, и его величество не желал, чтобы его беспокоили. В ночь на пятое, во вторник, король вернулся в Уайтхолл. Весь следующий день Нэйлер обивал пороги королевских апартаментов в ожидании, когда мандат будет составлен, подписан и скреплен печатью. Он лелеял даже фантазию, что его могут позвать и пожелать доброго пути. Но когда Хайд вернулся из присутствия, то сообщил, что его величество отправился только что на Кинг-стрит навестить миссис Палмер.

В итоге документ Нэйлеру передал младший клерк из конторы государственного секретаря. Адресован он был «Нашему преданному и возлюбленному действующему губернатору или же иному магистрату и магистратам Наших плантаций в Новой Англии».

«Карл R. Преданный и возлюбленный, приветствуем тебя. До Нас стали доходить сведения, что полковник Уолли и полковник Гофф, повинные в подлом убийстве царственного Нашего отца блаженной памяти, прибыли недавно в Новую Англию, где питают надежду укрыться от суровости закона Нашего. Согласно воле и желанию Нашему сим повелеваем и наказываем тебе, как получателю сего письма, принять меры к задержанию обоих вышеупомянутых персон и при первой возможности отправить их к Нам под строгой охраной. Мы уверены в готовности твоей и рвении исполнить свой долг и на том желаем тебе всего хорошего. Подписано при дворе Нашем в Уайтхолле, марта в пятый день…»

Нэйлер едва пробежал по мандату глазами, прежде чем сунуть в кожаную папку. «Помни, что ты служишь делу, а не человеку». Он вышел из дворца, не попрощавшись.

Той ночью он спал плохо. Наутро, после того как оделся, снял со стены миниатюру Сары и положил на ладонь. Он подумывал сунуть ее в карман. Но потом вспомнил предупреждение Хайда. Возможно, его трезвый рассудок действительно затуманен. Так не годится. Он отправляется исполнять официальную миссию, а не вершить личную месть. Он снова повесил портрет на стену.

Слуга ждал в коридоре вместе с мальчиком, чтобы доставить багаж. Нэйлер запер апартаменты и последовал за ними через сад к Темзе, где у причала стояла лодка, на которой им предстояло отправиться вниз по течению в Грейвсенд. День выдался приятный для путешествия: в ветре ощущалось теплое веяние, намек на весну. Прежде чем они выгребли на середину реки и течение подхватило их, город уступил место сельской округе и настроение у Нэйлера улучшилось.

Часам к трем он находился на борту «Принца Гарри», в своей крохотной каюте на полубаке, над самым трюмом, и наблюдал, как матросы задвигают его сундук под койку. Палуба располагалась буквально в футе у него над головой. Нэйлер слышал, как поднимаются на борт пассажиры, как моряки перекрикиваются друг с другом, как перекатывают по доскам бочки. Веревки гамака натянулись под ним, парусина обняла тело; он смежил веки и мгновенно уснул.

Проснулся Нэйлер много часов спустя, в темноте. Покачиваясь в своей люльке, он прислушивался к скрипу деревянного корпуса. Сколько сейчас времени, он не представлял.

Чтобы вылезти из гамака, пришлось изогнуться, свесив сначала одну ногу, потом другую. Затем он опустил их и встал, покачиваясь от движения корабля. Они были в море. Должно быть, в эстуарий Темзы пришел прилив. Судно отчалило, пока он спал.

Он открыл дверь каюты и на ощупь двинулся по проходу. Ему приходилось пригибаться – до потолка было едва ли пять футов. Со всех сторон доносился густой храп. У него возникло смутное представление о висящих в темноте рядах продолговатых белых тюков, похожих на готовые мутировать коконы. Он добрался до трапа и ухватился за поручни, чтобы утвердиться на ногах. Через открытый люк виднелся квадрат звездного неба. Нэйлер осторожно поднялся по ступенькам на палубу, навстречу холодному ночному воздуху, ветру и тьме: ни огонька, ни единой души из членов команды в поле зрения. Было только ощущение качки, по мере того как корабль, вспарывая гладь моря, прокладывал путь над бездной к краю земли.

Часть II. Погоня. 1661 г.

Глава 14

Даже в то самое первое утро, когда их маршрут пролегал прямо по заснеженной массачусетской равнине – то была плоская местность с вкраплениями могучих дубов и буков, не сложнее для ходьбы, чем английский парк в середине зимы, – Неду с трудом удавалось поспевать за более молодыми попутчиками. Ноги, проваливающиеся в снежную кашу, ныли, капли пота застывали на лице, борода покрылась изморозью, сердце чугунным ядром бухало в груди. К полудню, когда они добрались до края поросших лесом гор, идти стало гораздо труднее. Тропа шла вверх меж здоровенных сосен, голые стволы которых уходили к небу, а кроны образовывали сумрачный шатер, высокий, как своды собора.

Гукин первым вошел в лес, ведя в поводу лошадь. За ним следовал Уилл. Последним пыхтел Нед, стараясь наступать в оставленные товарищами следы. Слишком часто им приходилось останавливаться и ждать его. Подойдя, Уолли, отдуваясь, заверял их, что не испытывает никаких трудностей. На четвертый раз он бросил попытки притворства и согласился на предложение Уилла ехать верхом. Двое спутников закинули на плечи часть навьюченных на лошадь мешков, а Нед взгромоздился в седло, униженный и проклинающий свои старые кости.

Тропа была узкой – повозка не проедет. Время от времени где-то среди безмолвного леса срывался с ветвей и падал на землю густым водопадом снежинок пласт снега. Хотя Гукин уверял, что они следуют старинной индейской тропой от Бостонской бухты внутрь континента и ему она хорошо знакома, путникам приходилось, похоже, описывать широкие петли, и Нед заподозрил, что они заблудились. Но со временем сидящий в нем старый солдат стал улавливать смысл хитрых маневров: они то следовали по берегу реки, преодолевая, казалось, ненужное расстояние, но выходили к месту, где поваленное дерево служило мостиком через поток. Или же оказывались среди больших валунов, расположенных так, что они образовывали ступеньки, позволяющие перебраться через низменный участок, который, если бы не мороз, был бы топким. Мудрость и труды столетий, если не тысячелетий, нашли свое выражение в этом замысловатом торге с препятствиями, воздвигнутыми природой.

Когда начало смеркаться, Гукин распорядился разбить стоянку на берегу озера. Пока полковники собирали хворост, он достал из багажа сеть, нашел крепкую ветку и осторожно вышел на лед. Офицеры остановились, чтобы посмотреть. Когда лед начал потрескивать, Гукин отступил на полшага назад, пробил при помощи ветки широкую лунку, потом забросил сеть. Минут десять спустя он вернулся на берег с шестью рыбинами, серебристыми в гаснущем свете, трепыхающимися в тонких ячейках. Гукин торжествующе поднял улов.

– Господь создал край столь изобильный, что человеку стоит лишь протянуть руку, чтобы обеспечить себе пропитание.

Путники разожгли костер. Уилл, впечатленный озером и пустынностью мест, поведал им поучительную историю про Иону, три дня проведшего в чреве кита.

– «И помолился Иона Господу Богу своему из чрева кита и сказал: к Господу воззвал я в скорби моей, и Он услышал меня; из чрева преисподней я возопил, и Ты услышал голос мой»[16].

– Аминь.

– Аминь.

«Из чрева преисподней я возопил…» Вот это верно, подумал Нед. При всей своей красоте именно такой казалась ему эта холодная, безлюдная страна.

Они завернули рыбу в листья, запекли на горячих углях и согласились, что в жизни не пробовали ничего вкуснее. Затем настал черед трубки табаку, потом Гукин показал, как устроить постель на индейский манер. Он сгреб сухую листву и мох, расстелил слой на земле, остальное набил в сеть – вышло толстое одеяло, под которым они улеглись вместе, чтобы согревать друг друга. Получилось на удивление тепло и сухо. Красные искры поднимались от костра к небу. Где-то кричали звери, невидимые в темноте. Слышался волчий вой, а иногда между деревьями проходил кто-то большой, и Гукин сказал, что это, должно быть, медведь. Оружие путники держали под рукой.

Таким выдался первый день.

Утро дня второго ушло в основном на дорогу в обход озера. Они взобрались на вершину холма, спустились с другой его стороны, ближе к вечеру вышли из леса и оказались перед еще одной похожей на парк равниной. Нед снова ехал верхом, двое других пригибались под ношей. Пелена облаков не разрывалась с рассвета – небо было серым и пустым, дул пронзительный и холодный северо-западный ветер, плоская равнина выглядела ровной, как спокойное белое море. Она тянулась на мили вдаль, расчерченная линиями звериных следов.

Гукин опустил вещи, вынул компас, махнул рукой налево, показывая курс прямо на запад. Ветер стал задувать сильнее. Примерно через час в нескольких милях впереди на заснеженной равнине показалось размытое темное пятно. Путники остановились. Нед достал из внутреннего кармана подзорную трубу, и смутные очертания превратились в три похожих на длинные амбары строения, крытые тростником. Из крыши каждого из них поднимался дымок. Уолли сошел с коня и предложил трубу Гукину.

– Индейцы, – сказал Гукин, припав к окуляру. – Живут лагерем в вигвамах у реки, чтобы ловить рыбу, которая поднимается к поверхности в конце зимы.

– Стоит нам сменить курс?

– Напротив – я намеренно искал их. – Гукин вернул подзорную трубу. – Мы попросим у них приюта на ночь. – Заметив выражение лица Неда, он рассмеялся. – Не пугайтесь так! Они такие же создания Божьи, как вы или я, которым мы обязаны помочь выбраться из теперешнего их состояния варварства и указать путь к спасению.

Тем не менее Нед настоял, что пойдет пешком, чтобы удобнее было пустить в ход шпагу и пистолеты, если понадобится.

– Как могла столь дикая раса попасть в Америку? – размышлял вслух Гукин, пока все трое шагали в ряд по направлению к стоянке. – Вот загадка, в поисках ответа на которую я перерыл все Писание. Согласно туземным легендам, тысячу лет назад на берег вышли две женщины. Морская пена коснулась их тел, отчего они понесли. Одна родила мальчика, другая девочку. Потом две женщины умерли и оставили землю, а сын и дочь стали прародителями их расы.

– Какое языческое суеверие, – заметил Уилл.

– Верно. Но отсюда возникает вопрос: от какого именно из сыновей Ноя происходят индейцы? По моему разумению, они потомки одного из десяти колен Израилевых, о которых мы читаем в Книге Царей, – изгнанного ассирийским тираном Салманасаром в качестве пленников из Самарии и переселенного в Азию. Истину мы узнаем в Судный день, когда все тайное станет явным во славу Божию. А пока мы обратили уже в добрых христиан множество индейцев и обратим еще больше. Мой друг Джон Элиот, проповедник из Роксбери, переводит сейчас Библию на вампаноаг – язык племени, населяющего Массачусетс.

– Великую вы поставили перед собой задачу.

– И тем не менее наша обязанность – привести их ко Христу, как побуждает нас псалом: «Проси у Меня, и Я дам народы в наследие тебе и пределы земли во владение тебе»[17].

С этими словами он прибавил шагу, и больше они не обменялись ни словом, пока не дошли почти до самого индейского становища.

Вигвамы оказались на удивление большими: футов тридцать в длину и пятнадцать в высоту – и имели округлую продолговатую форму, похожую на корпус опрокинутого вверх килем корабля. Но вид у них убогий, подумал Нед: унылые лачуги без окон, сделанные из серых полос потемневшей от времени коры, снег вокруг превратился в вонючую жижу. Учуяв приближение англичан, в лагере залаяли собаки. Несколько тощих псов скачками пробрались через снег и присели, рыча, на тропе. Лошадь попятилась, вынудив путников остановиться.

Шкура, закрывающая вход в одну из хижин, поднялась, и на улицу высыпало с полдюжины одетых в меха мужчин с луками и стрелами. Они построились в линию, натянув тетивы и нацелив стрелы на трех путешественников.

– Господи, помоги, – проговорил Нед. – Поглядите на них.

– Ждите здесь, – сказал Гукин. – Я пойду и поговорю с ними.

Он снял с лошади один из мешков и направился к становищу, вскинув в знак приветствия руку. Нед нашарил под плащом пистолет.

– Не надо, – возразил Уилл. – Всех нам не одолеть. Их слишком много.

Гукин подошел к индейцам, поставил на землю мешок и воздел обе руки. Он обращался к самому рослому из туземцев. Луки опустились. Дэниел поднял мешок и последовал за индейцем в хижину.

Нед снял руку с пистолета. Он обернулся, оглядывая местность. По контрасту с пасмурным небом снег казался сверкающим, неестественно белым. Слышно было, как где-то за рощицей, росшей сразу за лагерем, шумит река – судя по всему, полноводная и слишком быстрая, чтобы замерзнуть. Бежать было некуда.

– Милый Уилл, – проговорил Нед. – В какую же страну я нас завел?

Они долго ждали на пронизывающем ветру, и, когда полог поднялся снова, стало уже слишком темно, чтобы рассмотреть Гукина. Обрисовываясь силуэтом на фоне красного огня костра за спиной, он помахал им и крикнул, что здесь безопасно. Полковники подошли к нему.

– Я все устроил. Купил зерна для лошади и провизии на два дня пути. У нас есть ночлег и ужин. Заходите, обогрейтесь.

Дэниел поднял полог. Нед и Уилл переглянулись, потом пригнулись и осторожно пролезли в теплое нутро хижины. Гукин опустил шкуру у них за спиной.

Эффект воздействия на их окоченевшие тела и привыкшие к темноте глаза был неожиданным и сокрушительным: жар от огня, пылающего в центре вигвама, мягкий желтый свет на лицах двух десятков индейских мужчин, женщин и детей, внимательно наблюдающих за ними, дым, поднимающийся к отверстию в крыше, аромат жарящихся рыбы и маиса. Стены были увешаны медвежьими и оленьими шкурами. Пол был земляной, но сухой и плотно утоптанный. На нем размещались шесть деревянных платформ, одинаково застеленных шкурами и одеялами. Гукин проводил двух офицеров к огню.

– Признайтесь, Нед, разве это не самое теплое место из всех, где вам приходилось бывать за всю зиму?

– Верно, – согласился Нед, протянув руки к огню и осматриваясь вокруг. – Теплее любого дома в Кембридже, это уж точно.

Гукин сказал что-то на туземном языке высокому индейцу, бывшему, судя по всему, предводителем группы. Это был внушительного вида мужчина с резкими чертами лица, черными волосами, забранными со лба и перехваченными сзади лентой, и глубоко посаженными угольно-черными глазами. На плечи его была наброшена шкура, чресла прикрывало нечто вроде передника, в остальном он был голый. Вождь указал на настил в дальнем конце хижины, где молодая женщина кормила грудью ребенка, и произнес несколько быстрых слов.

– Он говорит, что мы будем спать там и нам дадут еды.

Когда они подошли, женщина прикрыла грудь и проскользнула к остальным. Уилл смотрел ей вслед, не мог удержаться. «Этой язычнице, кормящей своего ребенка в этом диком месте, живется лучше, чем мне. Как такое возможно? – Он смежил на миг веки. – О Господь, помоги мне принять стезю, уготовленную Тобой для нас, и лучше понять ее».

Нед опустил мешок и лег на постель. Он подложил руки под голову, вытянул ноги и испустил удовлетворенный вздох.

– Это нам очень даже подходит. Для троих здесь места больше чем достаточно.

Старуха принесла им еду в деревянных мисках: куски рыбы, смешанные с кашей из маиса, фасоли и дробленых орехов. Варево было очень горячим, есть его приходилось руками, в рыбе было полно мелких костей, которые нужно было выуживать изо рта, прежде чем сделать глоток. Вкус был непривычный и не слишком приятный, но угощение получилось сытное и, как пришлось признать Неду, более питательное, чем хлеб и сыр, служившие обычным ужином для Армии нового образца на марше. Неудивительно, что эти язычники выглядят такими крепкими и поджарыми. Доев, полковник облизнул пальцы и спросил у Гукина, как по-массачусетски будет «рыба» и «хорошо». Он поупражнялся в произношении, потом крикнул, обращаясь к внимательно наблюдавшим за ними индейцам: «Намас! Вюньне!» Ему пришлось повторить несколько раз, прежде чем его поняли.

Некоторые из аборигенов засмеялись и покачали головами. Утолив любопытство, они вернулись к еде – с развлечением в виде наблюдения за тремя чудны́ми англичанами на этот вечер было покончено.

Не прошло и нескольких минут, как уставшие, угревшиеся и сытые Гукин и полковники погрузились в сон. Они спали, раскрыв рты, а их зычный храп доносился до самого дальнего конца вигвама, вновь изрядно позабавив хозяев.

Следующие четыре дня все трое шли пешком. Чем дальше проникали они на запад, тем мягче становилась погода и тем быстрее таял снег. Это вовсе не облегчало путешествие, поскольку грязь засасывала сапоги, а уровень воды в реках поднимался. Питались они рыбой, пойманной во время остановок на ночевку, а также припасами нокехика, индейской сушеной кукурузы, которые Гукин выменял на зеркальце и четыре унции табака. Пригоршни зерна, залитой горячей водой, хватало каждому, чтобы держать в узде холод и голод. Когда задувал сильный ветер или шел дождь, они, как научил их Гукин, делали укрытие на индейский манер, собирая сосновые ветви и строя из них миниатюрный вигвам.

Утром в пятницу Гукин поднял вдруг руку и остановил их в лесу.

– Мы приближаемся к цели. – Он указал на огромный плоский валун рядом с тропой.

Офицеры не могли придумать никакого объяснения его присутствию здесь, разве что он упал с неба. Это, как сообщил Дэниел, Кафедральная скала. С нее священники обращались с проповедью к поселенцам, торившим путь внутрь страны, или поощряли окружающих дикарей обрести новый мир (Иезекииль, глава 37: «И узнают народы, что Я Господь, освящающий Израиля, когда святилище Мое будет среди них вовеки»).

– Вы только подумайте, – продолжил Гукин, – какой пламенной должна была быть вера этих мужчин и женщин, чтобы они пришли сюда из самой Англии, понятия не имея, что их тут ждет, и поселились в непокоренной стране! Только избранникам Божьим хватило бы духу завоевать этот край.

На следующий день он указал им на новые приметы: Черный пруд, где из-за сосновых и кедровых болот вода была черной как уголь; и Хрустальный пруд, где по контрасту она была такой прозрачной, что на отмелях видно было стоящую у дна рыбу – чудеса, достойные Эдемского сада.

В воскресенье утром, на шестой день пути, пройдя около часа, они услышали вдалеке, за опушкой леса, шум воды. Ускорив шаги, они вышли из-под сени деревьев, и перед ними открылась река, шириной ярдов в сто. Она была величественной в своей дикости, бурой от талых вод и быстро неслась в теснине берегов. Ветки и сучья, кружась, проплывали мимо путников в пенящемся потоке со скоростью скачущего всадника и исчезали вдали.

Беглецы благоговейно смотрели на реку.

– Джентльмены, – провозгласил Гукин, совершив несколько неуклюжий пасс рукой, – перед вами Коннектикут.

Казалось благоприятным знаком, что путники добрались до цели в посвященный Господу день. Они преклонили колени и вознесли благодарственную молитву. Затем Уилл и Гукин снова взвалили на плечи мешки, Нед опять взгромоздился на кобылу, и они пошли на юг, вниз по течению реки. Примерно через милю на противоположном берегу, в отдалении, стали видны крыши английского поселения. Гукин сообщил, что это Виндзор, только тот, который на Коннектикуте, а не на Темзе. Когда они поравнялись с городком, Нед оглядел его через подзорную трубу: пара дюжин унылых бревенчатых хижин, дом собраний с колокольней и на речном берегу паром. Ему казалось невероятным, что переправа через разлившийся Коннектикут возможна, но Гукин заверил его в обратном, пояснив, что паром следует по проложенной по дну реки цепи и построен с таким расчетом, чтобы обеспечивать связь с бостонской стороной даже в самую плохую погоду. И действительно, спустя несколько минут на другом берегу появился человек и начал перетягивать паром к ним.

Это был первый англичанин, которого они встретили почти за неделю. В отличие от молчаливого паромщика на реке Чарльз, этот был молод и склонен поговорить. Но Гукин заблаговременно предупредил полковников, чтобы они не раскрывали, кто такие или куда идут. «Я не знаю, что за люди в здешних краях и как они настроены. Помните о цене за ваши головы. Лучше вам снова стать просто мистером Ричардсоном и мистером Стивенсоном, как на „Благоразумной Мэри“». Поэтому на все вопросы паромщика: издалека ли они идут, куда направляются, приходилось ли им бывать в Коннектикуте, офицеры отвечали односложно. Наконец парень сдался и ограничился тем, что движением сильных рук тянул их к берегу. Течение бурлило по бортам, иногда волна захлестывала на платформу. Кутаясь в кожаную армейскую куртку, в промокших сапогах, Нед впервые вдруг осознал, что такой отныне и будет их жизнь: подозревать каждого встречного, не забывать скрывать настоящее имя, отвечать на любые вопросы коротким «да», «нет» или молчанием. Долго сумеют они это вынести?

Они причалили к западному берегу и уплатили паромщику запрошенную цену: восемь пенсов за лошадь и по два за каждого пассажира. По настоянию Гукина в Виндзоре путники задерживаться не стали и в течение пары часов следовали по накатанной телегами тропе вдоль реки. Наконец часа в три дня они пересекли луг и оказались в предместьях Хартфорда. Поселение выглядело очень похожим на Кембридж, только было больше, и бревенчатые дома стояли гуще, теснясь на грязных улицах с побуревшими сугробами из слежавшегося снега. Из дверей никто не показывался. Ответвление от проложенной вдоль берега дороги повело их вверх по холму к обширному свободному пространству перед домом собраний, из которого доносились громкие звуки исполняемого псалма. Создавалось впечатление, что там собрался весь город.

– Вот бы нам к ним присоединиться! – воскликнул Уилл.

Гукин покачал головой:

– Слишком рискованно.

Он повел их прочь от дома собраний по узкой дороге к большому зданию на перекрестке. Принадлежало оно, по его словам, Уинтропу.

– У него есть еще ферма на побережье под Новым Лондоном, но бо́льшую часть времени он проводит здесь, занимаясь государственными делами. Надеюсь, что сегодня один из таких дней.

Устройство усадьбы было привычным: обнесенный забором участок в несколько акров с садом и загоном для скота, дом с двором и хозяйственными постройками. Гукин завел спутников в сарай, чтобы они ожидали не на виду. Пока он ходил проверить, кто дома, полковники в очередной раз расположились отдыхать на соломе в окружении дюжины коров. Нед стянул сапоги, снял чулки и попытался выжать их насухо. Ступни онемели.

– Ты не против, мой мальчик? – обратился он к зятю.

Уилл опустился перед ним на колени, стащил перчатки и стал массировать тестю ноги в стремлении немного их согреть.

Через некоторое время до них донеслись звук отпираемой калитки и девичьи голоса со двора. Оба офицера подошли к двери сарая и припали к щелям. Взрослая пара – мистер и миссис Уинтроп, надо полагать, – вернулась домой с пятью юными дочерьми, старшей из которых было лет пятнадцать. Все кутались в одежду от холода. Уинтроп пожимал руку Гукину. Что он говорит, расслышать не получалось. Потом он обнял гостя за плечи и повел к дому. Семья потянулась следом. Дверь закрылась.

Прошла, казалось, вечность. Свет дня начал меркнуть. В сарае сгущались сумерки. Нед натянул сырые чулки и сапоги и улегся на солому. Он закрыл глаза, но слишком устал, чтобы спать. Уилл стоял у двери. Спустя какое-то время Нед услышал его шепот: «Кто-то идет». Гофф прошел на середину сарая и помог тестю встать.

Нед еще отряхивал с куртки солому, когда вошел Гукин, а следом за ним плотного сложения мужчина лет пятидесяти с лампой в руке. Он поднял ее, осветив лица цареубийц, а заодно и свое: вытянутое, узкое, говорящее о недюжинном уме и проницательности. Крупный нос, кажущийся еще более мясистым в свете фонаря, сразу навел Неда на мысль о Кромвеле.

– Губернатор, позвольте вам представить Эдварда Уолли и Уильяма Гоффа, – сказал Гукин и обратился к полковникам. – Похоже, нет нужды притворяться, что вы не те, кем на самом деле являетесь.

Нед отметил, что Уинтроп не протянул им руку.

– Мы сожалеем, сэр, что поставили вас в такие условия.

Уинтроп не ответил, продолжая внимательно разглядывать их.

– Я изложил губернатору ситуацию, – сказал Гукин. Он нервно потирал ладони. – К несчастью, он не считает для вас возможным оставаться в Коннектикуте.

В отчаянии Уилл положил руку Неду на плечо.

Уинтроп поставил лампу и прокашлялся.

– Простите меня, джентльмены. Касайся риск только меня, я бы не колебался. Но на мне лежит ответственность за народ этой колонии. Многие тут сочувствуют вашему делу. Но даже так я не могу поручиться, что какой-нибудь иуда не польстится на награду в двести фунтов. В итоге мы навлечем на наши головы гнев английского правительства. Вы можете остаться здесь на ночь – Дэниел заверил меня, что никто в городе вас не видел, – но с рассветом должны уйти. Мне жаль.

– Уйти? – переспросил Нед недоуменно. – Уйти куда?

– Вот в этом вся соль, – вмешался Гукин. – Губернатор предлагает Нью-Хейвен.

– И как далеко он расположен?

– Еще сорок миль.

Уилл застонал.

– Почему в Нью-Хейвене для нас будет безопаснее, чем в Коннектикуте? – поинтересовался Нед.

– Это независимая колония, основанная двадцать лет назад на принципах, взятых строго из Писания, – сказал Уинтроп. – Ее обитатели не признают власти короля. Говоря точнее, они никакой власти не признают, кроме Бога. Я знаком с тамошним священником, Джоном Девенпортом. Мне в любом случае нужно послать ему лекарства. Я договорюсь с человеком из местных, чтобы проводил вас.

Уилл удивленно повернулся к Гукину:

– Вы не идете с нами, Дэн?

– Я дорогу не так хорошо знаю. – Гукин выглядел смущенным. – К тому же я обещал Мэри вернуться через две недели домой. Со здешним проводником вы будете в надежных руках, поверьте.

Уинтроп не пригласил их ночевать в дом, но вернулся с хлебом, сыром, пивом, одеялами и лампой. Гукин, хотя его и звали в гости, отказался и остался с полковниками, отклонив все попытки его переубедить.

– Я до сего дня делил с вами все трудности. И не оставлю вас до конца, – сказал он.

Уилл предложил им поразмышлять над текстом из Евангелия от Матфея, глава 6: «Взгляните на птиц небесных: они не сеют, и не жнут, и не собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их».

В последний раз улеглись они все трое вместе, для тепла. Двое других уснули быстро, но Нед с час или больше лежал с открытыми глазами. Хотя Уинтропу он не сказал, но Джон Девенпорт был ему известен по меньшей мере по репутации. Сестра Неда Джейн много лет прожила в тамошней колонии. Ее муж, Уильям Хук, состоял при Девенпорте помощником. И хотя слова она подбирала осторожно, а сам Хук неизменно отзывался о преподобном как об истинном человеке Божьем, он улавливал некоторую ее холодность по отношению к основателю Нью-Хейвена. Теперь, размышляя об этом, Нед вспомнил, что именно Джейн настояла на возвращении в Англию. Он и так и сяк раскидывал мозгами, так и не придя к окончательному выводу, за исключением факта, что выбора у них нет и им следует быть благодарными Господу, который в неизмеримой своей мудрости направляет их к единственному во всей Америке человеку, готовому их защитить.

В предрассветный час Неда разбудил бьющий в лицо свет лампы. Над ним склонялся Уинтроп. С собой он привел человека лет тридцати, невысокого роста и широкоплечего.

– Это Саймон Лобделл, житель Хартфорда, хорошо знающий Нью-Хейвен. Саймон, вот люди, которых тебе предстоит вести.

Имен губернатор не назвал, и то, как Лобделл поджимал губы, заставляло предположить, что ему строго запретили приставать к путникам с расспросами.

Нед поднялся на онемевшие ноги и занялся приготовлениями к отъезду: скатал одеяло и закинул мешок на спину лошади Лобделла, потому как твердо решил пройти оставшийся путь пешком. Потом пришло время прощаться. С Уинтропом процедура носила формальный характер, но, обняв Гукина, Нед ощутил выступившие на глазах слезы и постарался говорить как можно меньше, чтобы открыто не расплакаться.

– Господь да хранит вас, Дэн, и спасибо. А если нам не суждено свидеться… – Голос изменил ему. Пришлось расцепить объятия и отвернуться.

– Мы встретимся снова, друг мой, – сказал Гукин. – Не сомневайтесь. На этом свете или на том.

Нед не повернулся. Вскинув в знак согласия руки, он вышел на двор. Потом утер глаза и стал слушать, как Уилл произносит слова прощания. Вскоре зять присоединился к нему, затем появился Лобделл и взял лошадь под уздцы, под перестук копыт они миновали калитку и вышли на улицу, не оглядываясь назад.

В темноте было сложно что-либо разглядеть. Грязь в колеях замерзла за ночь, превратившись в твердые, как железо, гребни, о которые при неосторожности можно было сломать лодыжку. Путники плелись по неровной дороге мимо неясных очертаний домов по обе стороны. Залаяла собака. В окне на верхнем этаже одного из зданий загорелся свет, и беглецы инстинктивно, несмотря на ночную мглу, надвинули поглубже шапки и опустили головы. Где-то в городе запел петух. Они спустились с холма. В воздухе ощущалась холодная сырость. Коннектикут они не видели, но слышали, как поток шумит поблизости. Дорога шла рядом с рекой, удаляясь от города.

Спустя час небо стало сереть, слева смутно обозначилась похожая на пилу гряда сосен. «Это означает, что мы идем строго на юг», – подумал Нед. В остальном же он понятия не имел, где они находятся. Впереди обрисовывалась широкая, коренастая фигура Лобделла. Кто знает, куда ведет их этот человек. Приходится на него полагаться. А стоит ли? Нед прибавил шагу и поравнялся с Уиллом.

– Возможно ли, что он на самом деле не знает наших имен? – шепотом спросил он.

– С какой стати Уинтроп стал бы раскрывать наши личности?

– Даже если так, проводник наверняка догадывается. Объявление о награде за наши головы развешано в Новой Англии на каждом углу.

– Думаешь, он может нас предать?

– Почему нет? Человек он едва ли богатый, иначе не согласился бы сразу на такую работу. Двухсот фунтов такому на всю жизнь хватит.

Уилл отозвался не сразу.

– Нас несет по бескрайнему морю. Нам следует полагаться на Бога.

– Да, на Бога-то мы полагаемся. Всегда и везде. А вот можем ли мы положиться на мистера Лобделла?

На этот вопрос ответа не было. Некоторое время спустя Нед поотстал и занял обычное место в хвосте. Они шли в молчании, пока дорога не свернула от реки Коннектикут, увлекая их через равнину.

Глава 15

Следующие три дня были очень похожи на предыдущие шесть, за исключением того, что тропа стала шире и ровнее и снег таял. Еще они были теперь лишены приятного общества Дэниела Гукина, способного скрасить путешествие. Первую ночь беглецы провели в индейском вигваме с четырьмя молодыми мужчинами из племени куиннипиак, продавшими им рыбу и показавшими, как ее ловить: аборигены соорудили на мелкой речке, впадающей в озеро, плотину из камней, постепенно сужающуюся в форме конуса, куда и заплывала идущая вниз по течению рыба.

На вторую ночь они обнаружили рядом с тропой пустой вигвам и доели остатки нокехика, выторгованного Гукином у массачусетских индейцев. К исходу третьего дня стало ясно, что они приближаются к побережью, потому как над головами у них слышались крики морских чаек. Однако Лобделл настоял, что не стоит пытаться дойти сегодня до Нью-Хейвена, потому как предстоящий отрезок тропы в темноте очень опасен – это была самая многословная из обращенных к ним его речей. Поэтому, вместо того чтобы продолжить путь, они занялись строительством шалаша из веток. Уилл попробовал свои силы в рыбном промысле и поймал четыре форели. Потом офицеры сделали одеяло, набив в сеть листву и мох, как показывал Гукин, и уснули возле костра.

На следующее утро они в очередной раз поднялись чуть свет и пошли вверх по каменистой тропе через сосновый бор. Со временем тропа стала ровной, потом пошла круто вниз, так что им приходилось идти боком и осторожно ставить ноги, чтобы не сорваться и не покатиться кувырком. Путники обогнули поворот, затем между колоннами сосновых стволов вдали показалась вдруг обширная равнина, а за ней серое море, пестрящее белыми грядами волн и уходящее до самого горизонта.

– Это Нью-Хейвен? – окликнул Нед ушедшего вперед Лобделла.

Лобделл обернулся, буркнул что-то и кивнул, подтверждая, что так и есть.

Нед достал подзорную трубу. До города оставалось еще несколько миль. Но даже отсюда вполне отчетливо виден был упорядоченный, похожий на решетку узор широких улиц и скоплений домов, жмущихся к гавани. Это было не похоже на все другие поселения, которые им доводилось видеть в Новой Англии. Как там выразился Уинтроп? «Это независимая колония, основанная двадцать лет назад на принципах, взятых строго из Писания». Неду нравилась такая характеристика. Он со щелчком собрал трубу и заспешил по склону вдогонку за остальными.

Едва оказавшись на равнине, они ясно поняли, чем привлекло это место основателей колонии. С юга оно граничило с морем, а с запада, востока и севера его обступали гряды красновато-бурых утесов. Уилл заявил, что это напоминает ему долину Иудеи с возвышающейся над ней священной горой. Здесь шумели рощи кустарниковых дубов, изобилующие индейками и куропатками. Прозрачные ручьи струились через плоскую равнину, пестрящую коровами, овцами, свиньями и козами, пасущимися между свежевспаханными и подготовленными к посеву полями. Свежий ветер задувал с моря, принося запах соли.

Полчаса спустя путники пересекли бревенчатый мост с устроенными под ним воротами шлюза и вошли в город. Лобделл повел их кружным путем: сначала налево, потом направо, мимо позорного столба и колодок к большому угловому дому на краю поселения, выходящему на луг и ручей.

– Вот дом мистера Девенпорта.

Это был настоящий особняк с по меньшей мере шестью кирпичными трубами, возвышающимися над вторым этажом. Проводник снял с седла их мешки и еще один, в котором, по его словам, хранились лекарства, передаваемые губернатором Уинтропом преподобному Девенпорту, сложил на обочине, попрощался с полковниками и, не произнеся больше ни единого слова, ускакал.

Офицеры смотрели ему вслед, пока он не скрылся за углом.

– За наградой поехал, не думаешь? – спросил вполголоса Нед.

– Если так, мы с этим ничего поделать не можем.

Они подобрали вещи, прошли через калитку и направились к парадной двери. Во дворе копошились куры. Из-за луга доносился шум разбивающихся о берег волн. Место казалось покинутым.

– Стоит нам сразу раскрыть, кто мы такие? – произнес Уилл.

– А есть выбор? Если преподобный откажется нас приютить, останется только самим пойти и сдаться королю. Потому как я, например, не выдержу даже еще одного дня странствий по этой дикой стране.

Нед повернулся, вытер ладони о куртку, расправил плечи и громко постучал. Судя по размерам дома, он ожидал увидеть служанку, но полминуты спустя дверь открыл пожилой мужчина, каковым мог быть только сам Девенпорт: черное одеяние с белыми лентами проповедника на воротнике, черная шапочка на гриве волнистых седых волос, тонких, как пух чертополоха. Лицо у него было круглое, бледное и рыхлое, со вздернутым носом; глазки навыкате прятались за зелеными стеклами миниатюрных очков. Мужчина оглядел цареубийц, их багаж, потом молитвенно сложил руки.

– Наконец-то, – сказал он.

Нед снял шапку:

– Преподобный Девенпорт? Мы…

– Да-да, я уже догадался, кто вы такие. Шесть месяцев я ждал, когда вы найдете ко мне дорогу. – Девенпорт заключил руку Неда в обе свои ладони. – Добро пожаловать! – Потом бросил поверх его плеча: – Добро пожаловать вам обоим!

Преподобный запрокинул голову и рассмеялся:

– Хвала Господу, что я дожил до этого дня!

Для человека преклонных лет Девенпорт был удивительно энергичным. Он настоял, что сам понесет их вещи, крикнул жене: «Элизабет, смотри, кого привел к нам Господь!» – сообщил гостям, что они могут пробыть здесь сколько душе угодно: «Хоть до Второго пришествия, которое случится через каких-нибудь пять лет, вот бы мне дожить!» – и проводил их наверх. На лестничной площадке их встретила у открытой двери миссис Девенпорт с полотенцем и тазиком в руках. За спиной у нее виднелся молодой человек, распростершийся на кровати с подложенными под голову подушками. Шторы были задернуты. Свеча освещала мертвенно-бледное лицо.

– Элизабет, Джон, это полковник Уолли и полковник Гофф, посланные нам в дар Богом, за что мы должны вечно благодарить и молить Его! – Потом Девенпорт добавил доверительно: – Мой сын Джон часто болеет.

Джон поднял в знак приветствия дрожащую руку.

– Губернатор Уинтроп попросил нас передать вам какие-то лекарства, – сказал Нед.

– Очень любезно с его стороны. Очень любезно. Он прямо-таки аптекарь. Так вы, значит, из Хартфорда пришли? Пойдемте, дайте покажу, где вы будете размещаться.

Девенпорт повел их по коридору.

– Здесь будет ваша комната, полковник Уолли. – Он открыл дверь. – А ваша следующая, полковник Гофф. Я скажу слугам, чтобы подняли ваш багаж наверх, а разобрать его вы сможете на досуге.

Офицеры не успели еще освоиться с такой немыслимой роскошью – каждому по комнате, впервые за целый год! – а Девенпорт уже повел их дальше, мимо супруги, не проронившей еще ни слова, вниз по лестнице.

– Я обязан показать вам город, пока погода стоит.

Возражать казалось невежливо, хотя путешественники ни о чем так не мечтали, как отдохнуть часок-другой на собственной постели. Они последовали за ним из дома и смотрели, как он шествует по широким улицам, здороваясь с горожанами, обнажавшими головы при встрече с ним. Шагая, преподобный говорил о плане нового Иерусалима, каким он описан в книге Апокалипсиса: решетка из девяти квадратов, воспроизведенная здесь в точности, кварталы по полмили в ширину с дюжиной или около того домов в каждом. И в каждом квартале свой духовный наставник, выбранный лично им.

– Ибо сказано в Книге Чисел: «Сыны Израилевы должны каждый ставить стан свой при знамени своем, при знаках семейств своих; пред скиниею собрания вокруг должны ставить стан свой». – Священник остановился и простер руку. – А вот и наша скиния.

К тому времени они несколько минут двигались быстрым шагом вверх по склону со стороны моря, и Нед запыхался. В центре города был оставлен нетронутым девятый квадрат – это было поросшее травой пространство, размеры которого совпадали, как пояснил Девенпорт, с размерами святилища, описанного в главе сорок третьей Книги Иезекииля. Посредине него возвышался бревенчатый дом собраний: квадрат со стороной в пятьдесят два фута, или тридцать локтей, в точности как у скинии из Книги Исхода. Он имел два этажа, островерхую крышу и дозорную башню.

– С нее мы можем наблюдать за индейцами, когда собираемся, – пояснил преподобный. – Не то чтобы они сильно досаждали нам, бедные дикари. Им известно, что наша милиция сильна.

Следом он собирался показать гостям гавань, но небо начало темнеть, и, к облегчению Неда, Уилл спросил, нельзя ли отложить это удовольствие до другого раза. Девенпорт, явно не привыкший слышать возражения, был раздосадован.

– Ну хорошо. Впрочем, есть здесь еще кое-что, что вам следует увидеть, раз уж мы так близко.

Он повел их через лужайку к дому собраний. Ярдов через сто Девенпорт остановился и указал на плиту из серого камня. Перед ней лежали букетики подснежников.

Офицеры наклонились, чтобы прочесть выгравированную надпись.

Теофилус Итон, эск-р. Губ-р. Поч-л янв 7, 1657, возр 67.

Своею премудростью праведной был он прославлен в мужах.

Под этой плитой упокоился Феникса нашего прах,

Имя его в Новой Англии не будет забыто в веках.

– Именно вместе с мистером Итоном основал я эту колонию. Этот человек обладал благочестием и великим достатком, который целиком посвятил служению Богу. Наши с ним дома были тут первыми и стояли бок о бок к востоку от скинии, в точности как по Библии Моисей и Аарон разбили свои шатры. – Девенпорт раскинул руки. – Нью-Хейвен – это тысячелетнее царство Христа. Сюда Он придет в лето Господне 1666, когда восстанут святые, и отсюда будет править тысячу лет.

– И кто из вас был Моисеем? – не удержался от вопроса Нед.

Глаза у Девенпорта от удивления расширились так, что стали видны из-за зеленых стекол очков.

– Само собой разумеется, что Моисей – это я.

С самого начала у Неда зародились некоторые опасения по поводу их нового хозяина, но он держал их при себе. В 1620-е годы Девенпорт был пуританским проповедником в Лондоне, потом в Голландии, но был изгнан из гаагского прихода за строгие взгляды на крещение младенцев – он полагал, что эта привилегия должна быть предназначена только для детей избранных, кроме которых никто не мог попасть в Царствие Небесное. В тридцатые годы он эмигрировал в Бостон, где тоже рассорился с церковными властями и вкупе с Итоном и прочими их приспешниками отплыл вдоль побережья, чтобы основать Нью-Хейвен. Однако Нед видел, что Уилл считает взгляды проповедника истинными: подобно Девенпорту, Гофф был милленарием и верил, что в 1666-м, в Год Зверя, как предсказано в Книге Откровения, Христос вернется на землю. Сам Нед под этой доктриной вряд ли подписался бы, но он слишком слабо разбирался в теологии, чтобы спорить.

Помимо прочего, он чувствовал себя обязанным Девенпорту за проявленное гостеприимство. По его прикидкам, в доме имелось две дюжины комнат, а может, и больше, и половина из них, насколько он мог судить, пустовала. Проповедник утверждал, что библиотека в его кабинете насчитывает около тысячи томов. Окно занимаемой Недом комнаты выходило на просторную гавань и далекое море. Хворый Джон, никогда не покидавший своей комнаты, был единственным ребенком в семье, – по крайней мере, про других никогда не упоминалось. Элизабет Девенпорт, сухонькая и седовласая, металась как проклятая между кухней, комнатой сына и собственной спальней, которую не делила с мужем, как подметил Уолли. Имелись двое слуг – пожилая супружеская пара. Они жили в отдельной части дома и жались в тень, потупив взгляды, стоило появиться кому-нибудь из полковников. Кормили скверно. В помещениях было холодно. В них стоял какой-то непонятный, неприятный запах. Вопреки обилию труб, огонь в очагах разводили редко. Если сложить все это вместе, домохозяйство выглядело странным.

Три дня спустя после их приезда, в воскресенье, Девенпорт повел их в переполненный дом собраний, где, к удивлению Неда, представил их под настоящими именами. Священник процитировал Послание к евреям, глава 13: «Страннолюбия не забывайте, ибо через него некоторые, не зная, оказали гостеприимство Ангелам». А затем прочитал проповедь, исполненную страха и ужасов: «Муки диавольские, и кары обреченных в аду, и все несчастья обрушатся на проклятых на земле, исходящие от праведных и сурового правосудия Господня, и приемлет Он сии казни как истинное дело свое». Позже он собрал на лугу влиятельных горожан, чтобы познакомить их с важными гостями. Среди приглашенных были Николас Стрит, сменивший Уильяма Хука в качестве помощника преподобного и директора городской школы, а также Уильям Джонс – серьезный молодой человек, плывший вместе с полковниками на «Благоразумной Мэри», отец которого был казнен в минувшем октябре за подпись, поставленную под смертным приговором королю. Они близко сошлись с Джонсом за долгие недели в море. Он недавно женился на Ханне Итон, дочери сооснователя Нью-Хейвена, и поселился в доме Итонов – единственном здании, превышавшем размерами владение Девенпортов. Когда Нед попытался выразить соболезнования по поводу утраты отца, Джонс вскинул руку, останавливая его.

– Не стоит печалиться. – В говоре его, как у Гоффа, проскальзывала валлийская напевность. – По слухам, его арестовали, когда он совершенно открыто прогуливался по Финсбери-парку. Отец не пытался сбежать. Мать пишет, что он смирился с судьбой и пошел на плаху, как жених под венец, и теперь среди святых. Я непременно свижусь с ним в свое время.

В разговор вступил Стрит:

– Как долго собираетесь вы пробыть в Нью-Хейвене, полковник Уолли?

– Столько, сколько вы нам позволите, мистер Стрит. Планов у нас нет, только спастись самим и послужить Господу. Во мне до сих пор жива надежда на политические перемены в Лондоне.

– Мы готовы работать, разумеется, – добавил Уилл.

– У вас были занятия до того, как вы поступили в армию?

– Были, – сказал Нед. – Портной и засольщик. Хотя единственное, чем мы занимались в последние двадцать лет, – это военная служба.

– Но это ремесло тут очень востребовано, – заявил Девенпорт. – Нам очень нужны опытные солдаты. Вы можете готовить нашу милицию.

Везде вокруг Нью-Хейвена существовали стоянки племени куиннипиак: среди холмов к северу; вдоль восточного побережья широкого залива, образовывавшего естественную городскую гавань, где у туземцев находилось древнее место для погребений; и у мыса Ойстер-Пойнт к западу. В качестве предосторожности против нападения каждому мужчине колонии в возрасте от шестнадцати до шестидесяти – таких в городе насчитывалось около трехсот – выдавались ружье, порох, огниво, четыре сажени фитиля, двадцать четыре пули и шпага. В доме собраний хранились четыре пушки и сундук с пиками. Каждому мужчине полагалось шесть дней в году посвящать военной подготовке. По случайности очередные сборы были намечены на среду грядущей недели.

Два полковника естественным образом вернулись к прежней своей роли в Армии нового образца. Уилл надзирал за пикинерами и мушкетерами, обучал их строевой подготовке и стрельбе по мишеням. Нед преподавал тактику кавалерии на лугу за городом. Снова оказаться на коне, строить шеренги всадников, проезжать мимо них, заглядывая каждому кавалеристу в глаза… Это навевало на него воспоминания о первой зиме Гражданской войны.

В тот хмурый октябрьский день 1642 года он копался на своей ферме, расположенной на равнине Эссекса, спускающейся к эстуарию Темзы. Земля тут была скверная, никогда не давала хорошего урожая. На затянутом тучами горизонте появились всадники. Ими оказались Оливер Кромвель, старший его сын, тоже Оливер, а также Валентайн Уолтон, зять. Они стали убеждать Неда поступить в кавалерийский полк, который Кромвель собирал в Кембриджшире для войны с королем.

Помнил Нед и то, как молила его Кэтрин не ехать – ходила за ним с ребенком на руках, пока он собирал сумку, и причитала: «Тебе уже сорок два, ты ничего не смыслишь в военном ремесле, тебя наверняка убьют, оставишь меня вдовой с четырьмя маленькими детьми на руках и без средств к существованию. Кроме того, твой кузен Кромвель полоумный, ты сам частенько об этом говорил», – добавила она тихо, глянув через окно на Оливера, нетерпеливо ожидающего, сидя в седле.

Месяцы подготовки в Или, где он жил в доме Кромвелей с Оливером, Бетти и шестью их детьми; серьезный подход к делу и в то же время много веселья; дважды в день молитвы и изучение Писания; бесконечные разговоры с рекрутами. И пламенные речи Кромвеля: «Я не собираюсь вас обманывать, внушая, что вы будете сражаться „За короля и Парламент“ или тому подобную чушь. Предупреждаю сразу: если случится, что король будет среди вражеского войска, которое нам предстоит атаковать, я выстрелю в него из пистолета, как выстрелил бы в любого другого противника. И если ваша совесть не позволяет вам поступить так же, не советую вам записываться в мой отряд или в любой другой под моим командованием». Оливера не заботило, если поступающие к нему на службу не знали, как сражаться, – этому можно научить. А вот чего нельзя достичь тренировкой и чего хотелось ему больше всего – это чтобы его рекруты были людьми благочестивыми, истинно верующими и дисциплинированными, готовыми умереть, если надо, «ибо человек, готовый к смерти, всегда хозяин самому себе».

Нед обводил взглядом луг близ Нью-Хейвена и видел перед собой сейчас именно таких людей. Он познакомил их с тактикой атаки кавалерии железнобоких, разработанной Кромвелем. Наступление производилось в три линии. Всадники первой следовали в плотном строю, правое колено солдата слева должно было касаться ляжки его соседа справа. Шли быстрой рысью. Стрелять из пистолета запрещалось до тех пор, пока не окажешься на расстоянии длины конского туловища от врага. Выстрелив, бросаешь пистолет в противника и обрушиваешься на него со шпагой. А затем – вот маневр, изменяющий расклад сил на поле боя: прорвавшись сквозь строй противника, останавливаешься, разворачиваешься и атакуешь снова.

Нед понимал, разумеется, что подобная тактика не подходит для Новой Англии, где кавалеристов так мало, а в качестве противника, скорее всего, будут выступать простые индейцы. Но он был настолько захвачен прошлым, что все равно выполнил эти маневры, и фермеры, кузнецы и пастухи Нью-Хейвена восхищенно наблюдали за ним, этим легендарным седым ветераном, вспоминающим молодость. Когда он закончил, они разразились троекратным «ура» в честь полковника Уолли.

– Милостью Божьей, – сказал он, весьма тронутый, – будь у нас две сотни таких товарищей, как вы, нам никто не был бы страшен ни в Старой Англии, ни в Новой.

Вероятно, именно так им и следует поступить, размышлял он тем вечером, покуривая в своей комнате трубку и глядя на сверкающую лунную дорожку, пролегшую по водам гавани: перестать убегать, собрать в Америке свою Армию нового образца, провозгласить здесь республику и дать бой королю. И таково было ложное ощущение защищенности, навеянное атмосферой Нью-Хейвена, в окружении одинаково мыслящих с ним людей и вдали от опасностей Бостона, что Нед стал обдумывать эту идею всерьез, вплоть до того, что сел набрасывать перечень требуемых сил. И лишь позднее осознал, что поддался свойственной людям слабости и ответ известен ему давно: одно желание поверить во что-то еще не делает эту вещь реальной.

Как-то вечером за ужином Девенпорт описал им, как устроено управление колонией. Согласно Моисееву закону, только те, кому предопределено спастись, достойны стать членами церкви. Только члены церкви имеют право голосовать и занимать должности. И поскольку именно Девенпорт решал, кто входит в число предопределенных, и имел непререкаемую власть изгонять не оправдавших свое предназначение, все правительство находилось в его руках.

– Государство у нас теократическое, – заявил он. – Это единственная колония в Америке, где власть мирская отступает перед властью духовной.

– Нужно нам было ввести такие же строгости в Англии, когда была возможность, – сказал Уилл. – Мы бы тогда здесь сейчас не сидели.

Нед подумал, что это, наверное, самое глупое из суждений зятя, какое ему приходилось слышать. Даже Оливер не рискнул бы проводить такую политику. Но, следуя принятому решению избегать дискуссий, он лишь вежливо заметил, что есть, видимо, разница между сообществом в несколько тысяч душ, эмигрировавших именно в стремлении разделить общую долю, и целой нацией в несколько миллионов человек.

Тем не менее номинальный губернатор в колонии Нью-Хейвен имелся, и во вторник, 26 марта, примерно три недели спустя после прибытия полковников в город, мистер Уильям Лит, которому выпало влачить эту незавидную долю, пожаловал в дом Девенпортов с неприятным известием. Лит был унылого вида законник, не достигший еще пятидесяти лет. Он прискакал из своей резиденции близ городка Гилфорд и привез копию ордера, который губернатор Эндикотт вынужден был наконец издать в Бостоне. Ордер приказывал взять под стражу «презренных цареубийц Уолли и Гоффа». Они в смятении передавали бумагу один другому.

– Юрисдикция Эндикотта на Нью-Хейвен не распространяется, – заявил Девенпорт. – Мы не будем исполнять приказ. Пусть Массачусетс и Коннектикут преклоняют колени перед королем, если им угодно. Мы признаем одного только Бога.

Лит беспокойно сцеплял и расцеплял пальцы.

– По сути, вы, как всегда, правы, мистер Девенпорт. Но те колонии образованы на основании королевской хартии, тогда как мы на данный момент ее пока не получили. И если станет известно, что мы укрываем двух человек, подписавших смертный приговор королю, то вряд ли когда получим.

– Мы просуществовали здесь двадцать лет без всяких хартий.

– Бо́льшую часть этого времени Англия была республикой, а ее правительство симпатизировало нам. Теперь, боюсь, все обстоит совсем иначе.

Девенпорт взял ордер, медленно разорвал его и бросил обрывки на пол.

– Вот что я думаю про Эндикотта и его приказы, а также о Карле Стюарте, коли на то пошло, что о первом, что и о втором. Бостон послал людей, чтобы осуществить аресты?

– Пока нет.

– Вот видите? Они не смеют!

– Но они придут, мистер Девенпорт, – возразил Лит тихо. – Рано или поздно. Если не люди из Бостона, так люди из Лондона. И пусть наша милиция отважна и хорошо вооружена, ей не под силу противостоять им.

– Эх, Уильям. – Девенпорт печально покачал головой. – Уильям, я начинаю опасаться за состояние вашей души.

Нед вскинул руку:

– Позвольте мне сказать слово как одному из тех, кто стал источником всех этих неприятностей? – Осознание собственной глупости было для него в тот миг почти столь же острым, как понимание опасности положения, в котором они оказались. – Наша ошибка – моя ошибка – состоит в том, что мы так свободно разгуливали по Нью-Хейвену. Нам следовало вести себя более осмотрительно: использовать не настоящие имена, а лучше вообще не показываться на улице, пока вся эта суматоха не уляжется.

– И ты говоришь это теперь! – воскликнул Гофф.

– Да, Уилл, я говорю это теперь, хотя согласен, что об этом нужно было сказать раньше. Нам обоим. Но мы устали после путешествия, инстинкты наши не были так остры, как следовало. Нам определенно нельзя дольше оставаться здесь. Возникает старая проблема: куда идти?

Еще не договорив, Нед почувствовал, что в уме у него забрезжил план. Он сомневался.

– Сейчас, поразмыслив, я могу сказать, что у меня появилась идея. Некий намек на идею, во всяком случае. Хотя она таит определенный риск – как для вас, джентльмены, так и для нас. – Он замолчал.

– Риска мы не боимся, – сказал Девенпорт. – Продолжайте.

На следующее утро полковники покинули Нью-Хейвен на паре одолженных у Девенпорта лошадей, на которых были навьючены все их пожитки. Прежде чем покинуть город, они решили проехать вокруг центрального луга, благодаря и желая всего доброго всем, кого узнали. Некоторые спрашивали, куда лежит их путь. Офицеры не отвечали прямо, говорили только, что пришла пора перебираться, «возможно, к другим берегам». Когда несколько позднее их заметили на дороге, проложенной вдоль западного побережья, то логично предположили, что они направляются в голландскую колонию, возможно, чтобы сесть в Новом Амстердаме на корабль до Голландии.

Путешествовали они без проводника – чем меньше людей посвящено в тайну, тем лучше, да и дорога, хотя и извилистая, была несложной, следуя линии берега. Слева от них постоянно слышался шум разбивающегося о камни прибоя, а справа тянулся темный сосновый лес. Спустя десять миль они въехали в город Милфорд, часть колонии Нью-Хейвен. Офицеры остановились у главной лавки и купили у ее хозяина Майки Томкинса кое-какие товары: сеть, нож, топорик, котелок. Они осведомились о расстоянии до Нового Амстердама, перекинулись с прочими посетителями парой слов насчет погоды и состояния дорог, потом вышли. Выходя, они заметили, что к доске пришпилен плакат с предложением награды за их поимку. Судя по тому, как некоторые покупатели в лавке смотрели на полковников, облачившихся в старые армейские кожаные куртки, их узнали. Хорошо.

Они проехали немного по дороге в обратном направлении, спешились и вели лошадей по лесу примерно с милю, пока не нашли небольшую лужайку у ручья. Здесь набрали хвороста, развели костер, поджарили кусочки баранины, набили сеть листьями и мхом, улеглись и стали ждать. Уилл читал Библию. Нед курил трубку.

Часов в семь, когда солнце стало садиться, полковники свернули лагерь и затоптали тлевшие в костре угли. Их путь обратно к дороге сопровождался звуками готовящегося к ночи леса: жутковатым криком козодоя и ревом лягушки-быка. Следовать по извилистой прибрежной тропе в темноте оказалось не так-то просто. Ничего не видя, лошади отказывались идти, так что в итоге офицерам пришлось спешиться и вести их. Волны бились о скалы. Даже Нед, твердый характер которого был устойчив к подобным суевериям, чувствовал, что дьявол словно повсюду подстерегает их.

Ко времени, когда они достигли Нью-Хейвена, уже наступила полночь. Тоненький серп луны едва освещал широкую, поросшую травой улицу. Полковники миновали тринадцать домов, все темные, и наконец добрались до усадьбы Девенпорта, где в окне наверху горела свеча. Никто не заметил, как беглецы входили внутрь, и в течение следующих пяти недель они не высовывали носа за порог. В городе царила уверенность, что офицеры уехали.

Глава 16

Ричард Нэйлер оказался в Бостонской бухте солнечным вечером в последний день апреля, после восьми недель плавания через Северную Атлантику.

До этого момента в промежутках между приступами морской болезни, донимавшей его все бесконечное и отвратительное путешествие, он представлял себе место назначения как некую примитивную торговую факторию с бревенчатыми домами, дощатой пристанью и голой церковью, полной постнолицых пуритан. И посему удивился, проплывая мимо охраняющей вход в гавань каменной крепости с батареей из тридцати орудий и далее по фарватеру мимо стоящих на якоре больших кораблей, пока перед ним не открылся вид на череду причалов, кранов и складов, растянувшихся на добрых полмили. За портом появились в поле зрения красивые дома из красного кирпича, две большие церкви и еще одна крепость, расположенная на господствующем над поселением холме. А за всем этим, уходя, как казалось, в бескрайнюю даль, простирались равнины, леса и реки колонии. Нэйлер вцепился пальцами в планширь «Принца Гарри» и в первый раз покрылся холодным потом при мысли о задаче, которую на себя взвалил.

Но мучения его еще не вполне закончились, так как, едва сойдя на берег, он вынужден был расставить пошире ноги, чтобы не потерять равновесия при встрече с неподвижной землей. Плавание не прошло бесследно. Новый Свет раскачивался и танцевал под ним. Нэйлер согнулся, упершись ладонями в колени, и его вырвало прямо на причал. Через полминуты, сплюнув горечь, он выпрямился, утер губы тыльной стороной ладони и огляделся – не видит ли кто. Но в деятельной суматохе разгрузки никто не глядел в его сторону.

Он прищурился и попытался определиться, куда идти.

Погожий день. Непривычная яркость света, отражающегося в покрытой рябью воде. Насыщенные зеленые и голубые краски. Крики незнакомых морских птиц. Разливающийся в воздухе аромат, определить который до конца не удавалось, – странная, сладковатая пряность.

Англия, и в то же время не Англия.

«О, Америка моя! Мой край вновь обретенный…»

Окончательно удостоверившись, что его не стошнит снова, Нэйлер достал из внутреннего кармана блокнот и сверился со списком имен, сообщенных капитаном Бридоном в Лондоне. Разыскав нужный адрес, он назвал его матросу, согласившемуся послужить носильщиком. Дом с комнатами внаем располагался в средней части узкой улочки неподалеку от гавани. В многолюдном общем зале висел табачный чад. Двадцать человек, очень похожих на Бридона, – купцы, судя по внешнему виду, капитаны и судовладельцы – сидели сгрудившись за столами с кувшинами пива и вина. Когда он вошел, некоторые повернулись посмотреть – открытие двери приводило в движение слои табачного дыма, вытягивая их на улицу, – потом вернулись к своим трубкам и делам.

Хозяин, косой коротышка по фамилии Шедбрик, заявил поначалу, что свободных комнат нет. Но стоило Нэйлеру обмолвиться, что его прислал капитан Бридон и положить на прилавок золотой, как Шедбрик, попробовав монету на зуб, припомнил вдруг, что у него есть-таки незанятый уголок. Располагался он высоко, на чердаке, но дверь закрывалась, и его не приходилось ни с кем делить. Имени у него не спросили. Матрос на спине втащил чемодан по витой узкой лестнице. Нэйлер сунул ему шиллинг, запер дверь и улегся на жесткую деревянную койку.

Простыни были грязные и воняли застарелым потом. Слышно было, как крысы шуршат по крыше. Ему не было дела. Нэйлер чувствовал, как силы и уверенность возвращаются к нему. Этих людей можно купить – такое открытие он совершил за день. Пусть это обширная страна, чужая и по большей части пуританская, но в ней через край бьют энергия и алчность. А деньги у него есть, много денег. Он поймает свою добычу в золотые силки.

В течение следующих нескольких дней Нэйлер оставался в комнате, еду и питье ему приносили наверх. Нужно было оправиться после путешествия. Еще он не хотел показываться на людях, порождая тем самым слухи, которые могут предупредить губернатора Эндикотта о появлении таинственного гостя из Англии. Он заплатил слуге, чтобы тот носил ему обеды, и передал два письма, написанные по его настоянию капитаном Бридоном в Лондоне к паре рекомендованных им же бостонских знакомых. К каждому из писем Нэйлер приложил собственноручную записку с приглашением встретиться в доме, где он остановился, в четыре часа дня в пятницу. Оба ответили, что почтут за честь прийти.

Нэйлер понимал, что создаст превратное впечатление о серьезности своей миссии, если станет принимать гостей в своей жалкой каморке, поэтому к назначенному часу запер дверь, спустился на первый этаж и занял стол в углу, поближе к огню, откуда мог наблюдать за дверью. В зале было сумрачно и тихо по сравнению с днем его приезда. Он попросил принести горящую свечу, три кружки и кувшин вина.

Бридон рассказал ему кое-что о людях, с которыми предстояло встретиться. Младшим из двоих был Томас Келлонд. Родившийся в состоятельной семье в Девоне, он перебрался в Америку с целью приумножить родовое богатство. Томас владел кораблем водоизмещением в девяносто тонн, которому дал название «Карл», что откровенно говорило о его политических пристрастиях. Келлонд пришел первым. Нэйлер узнал его по возрасту – «лет двадцати пяти», согласно Бридону, – по дорогой одежде и по факту, что он явился один. Нэйлер встал и помахал молодому человеку.

– Мистер Келлонд, если не ошибаюсь?

– Именно. А вы, полагаю, мистер Нэйлер? – Келлонд слегка картавил, как уроженец западных графств.

– Он самый, сэр. – Они пожали друг другу руки. – Присаживайтесь, пожалуйста. Выпьете чего-нибудь со мной?

– Как-то рановато, ну да ладно, почему нет. – Его взгляд остановился на третьей кружке. – Вы еще кого-то ждете?

– Капитана Томаса Керка. Вы с ним знакомы?

– Да. А вот и он, кстати.

Келлонд мотнул головой в сторону пожилого мужчины, который только что вошел и остановился на пороге, оглядывая зал. Он был лет шестидесяти, высокий, плотного сложения, слегка кривоногий и с грубоватым, обветренным лицом. По сведениям Бридона, Керк сражался на войне на стороне короля и дослужился до полковника, а когда Кромвель взял власть, бежал в Новую Англию. «Это парень надежный и страну знает хорошо – лучше, чем Келлонд, – говорил Бридон. – Двух более преданных сторонников роялистской партии не найти».

Взгляд Керка вычленил Келлонда, и капитан направился к ним. Трое обменялись рукопожатиями.

– Садитесь поближе к огню, капитан Керк, – сказал Нэйлер и закончил разливать вино. – Предлагаю тост. – Он поднял кружку. – За короля!

– За короля!

Они выпили. Нэйлер поморщился. Вино оказалось кислым.

– Ладно, перейдем прямо к делу. – Он огляделся, чтобы убедиться, не подслушивает ли кто. – Как объяснил в своих письмах наш общий друг капитан Бридон, я чиновник Тайного совета, уполномоченный привлечь к ответу преступников, до сих пор разыскиваемых за убийство отца государя. Я приехал из Лондона с подписанным его величеством указом, повелевающим губернатору Эндикотту незамедлительно разыскать и арестовать полковника Эдварда Уолли и полковника Уильяма Гоффа. Вы о них слышали?

Оба его собеседника кивнули.

– Их присутствие здесь навлекает позор на всю колонию, – сказал Келлонд.

– Вам также несомненно известно, что мистер Эндикотт и главный маршал Мичелсон были – как бы это поточнее выразить? – менее чем ревностны в попытках схватить изменников. Вместо того чтобы пойти прямиком к губернатору и предоставить ему лишний шанс затянуть дело, а быть может, даже отправить на поиски беглецов отряд, состоящий из людей, симпатизирующих их делу, я решил набрать группу надежных парней и самому выследить убийц. – Он склонился ближе к собеседникам. – Я хочу, джентльмены, чтобы вы организовали и возглавили погоню.

Глаза у Керка вспыхнули, кулак громыхнул по столу.

– Богом клянусь, эти псы должны заплатить сполна!

Ближайший из соседей обернулся и посмотрел на них.

Нэйлер понизил голос:

– Для этой службы мне даны полномочия предложить вам в уплату по пятьдесят фунтов на каждого, премию в пятьдесят фунтов, если цареубийц поймают, и пожалование в размере двухсот пятидесяти акров хорошей плодородной земли.

Двое переглянулись. Керк отхлебнул вина и облизнул губы.

– Знаете, мистер Нэйлер, нелегкую вы предлагаете работенку, пусть и за такую плату. Позволительно ли вносить поправки? Допустим, чтобы нам не приходилось делить премиальные деньги?

– Я сюда не торговаться приехал, капитан, – отрезал Нэйлер. – Таково мое предложение, принимайте либо отказывайтесь. Если плата мала, я уверен, что найду других, кто согласится за цену, вполовину меньшую. Мне говорили, что шотландцы очень озлоблены, особенно по отношению к Уолли.

– Не так быстро, сэр, – проговорил Керк с улыбкой. – Не так быстро. Нет нужды обижаться. Не забывайте, что мы люди деловые, торг у нас в крови. – Он снова переглянулся с Келлондом, и тот коротко кивнул. – Ну хорошо, исходя из нашей верности и преданности королю, мы согласны на ваше предложение. Но нам должны быть возмещены все расходы.

– Принимается.

– А они будут немалые.

– Понимаю.

В разговор вступил Келлонд.

– А где искать этих полковников?

«Этот малый болван, что ли?» – подумал Нэйлер.

– Если бы я это знал, мистер Келлонд, то не сидел бы сейчас здесь и не делал бы вам щедрые предложения. По моим сведениям, в последний раз их видели живущими, не скрываясь, в Кембридже, но это было довольно давно. Наверняка они с тех пор переехали.

– Переехали, я точно знаю, – сказал Керк. – Однажды ночью в феврале была предпринята попытка схватить их – глупое, непродуманное предприятие, которому мерзавцы положили конец, открыв пальбу из пистолетов. Когда наши вернулись, чтобы попробовать снова, то их и след простыл. Гукины, естественно, отрицают, что им что-либо известно.

– Гукины?

– Дэниел и Мэри Гукин. Это в их доме квартировали полковники, неподалеку от Гарвардского колледжа. Гукин – человек в тех местах уважаемый. При Кромвеле он занимал официальную должность в Англии.

Нэйлер достал блокнот и записал имя. Ему вспомнились слова Нокса о том, что Гукин отплыл из Англии на одном корабле с полковниками.

Керк допил вино и подставил кружку для добавки.

– По моим прикидкам, они двинули на запад. Пуритане очень сильны в Коннектикуте.

– Коннектикут. – Нэйлер сделал еще одну пометку. Ему не нравилось, что Керк так много пьет. Кто эти двое: пропойца и простофиля? И это лучшее, что смог предложить Бридон? – Как насчет Нью-Хейвена? Мне известно, что Уолли связан с этой колонией через своего зятя.

– Туда непременно стоит заглянуть – в Нью-Хейвене гнездо фанатиков-антироялистов. Еще изменники могли попытать счастья в голландской колонии в Новых Нидерландах – тамошним кальвинистам нет дела ни до Англии, ни до короля.

Нэйлер попросил Керка нарисовать в его блокноте карту с расположением упомянутых мест и расстояниями между ними. После этого дискуссия перешла к практическим деталям. Сколько нужно человек, чтобы одолеть двух профессиональных военных, вооруженных и отчаянных? Керк настаивал по меньшей мере на шести.

– Вы сказали, что поиски возглавим мы, мистер Нэйлер, – сказал он. – Вы пойдете с нами?

– Разумеется. Но буду держаться на заднем плане. Это предприятие должно носить исключительно новоанглийский характер.

– Позвольте осведомиться, сэр: вы умеете обращаться с оружием?

– Я сражался под Нейзби. Был ранен. Но до сих пор способен управиться со шпагой и пистолетом.

Керк с уважением посмотрел на него:

– Я сам был при Нейзби. Скверный выдался день для Англии.

– Верно, капитан. И Уолли, и Гофф оба тоже были там. Так давайте отомстим за наших павших друзей.

В итоге они сошлись на охотничьей партии из восьмерых: трое они сами, проводник («Я как раз знаю нужного человека, – сказал Керк. – В нем есть индейская кровь») и еще четверо, каждому из которых полагалось за услуги по пять фунтов. Нэйлер предложил нанять шотландцев, которые, судя по всему, будут не против драки. Охотники поедут верхом, чтобы покрывать расстояния как можно быстрее. Келлонд взялся добыть лошадей и оружие, но Нэйлер просил сделать это, не привлекая внимания, – важно было, чтобы слухи не дошли заранее до цареубийц, дав им время уйти. Другая причина заключалась в том, что он не хотел вступать в общение с губернатором прежде, чем будет готов выступить.

К шести с делами было покончено. Они подняли последний тост за гибель врагов короля и договорились встретиться на том же месте и в тот же час в следующий понедельник. Перед тем как Керк и Келлонд ушли, Нэйлер осведомился, где он может найти дом Гукинов.

На следующее утро Нэйлер отрядил слугу в конюшни, чтобы нанять лошадь, и час спустя выехал из Бостона по дороге, идущей вдоль реки Чарльз. Он отдавал себе отчет, что нарушает им самим установленное строгое правило не показываться на людях, но рассудил, что среди тысяч обитателей города и сотен прохожих на улице его вряд ли кто заметит. Помимо прочего, любопытство оказалось слишком сильным. Ему хотелось побывать в том месте, где останавливались Уолли и Гофф. Дом Гукинов был первым доказанным звеном в соединяющей его с беглецами цепи, и его удалось разыскать после почти года поисков.

Когда он подъехал к мосту через Чарльз, пробило полдень. На середине моста он остановился. Его взгляд привлекла длинная узкая лодка с шестью гребцами, идущая по направлению к нему вниз по течению. Индейская пирога. Он узнал ее по описанию из книги Рэйли – челн, выдолбленный из единого бревна. Она пронеслась под ним так стремительно, что он лишь мельком успел разглядеть бронзовые мускулистые фигуры – нагие, как ему показалось, – а несомая быстрым потоком лодка удалилась уже на пятьдесят ярдов.

Нэйлер перевел взор на противоположный берег, на поселение из бревенчатых домов, над которыми господствовало более величественное здание. Видимо, это Гарвардский колледж, готовящий аскетичных юных сектантов, чтобы те распространяли затем свою мрачную религию по Новой Англии. Чудная это страна, подумал Нэйлер. Здесь две противоборствующие расы и философии – язычники и фанатики – вынуждены уживаться друг с другом. Способно ли выйти из этого что-то путное?

Он миновал оставшуюся часть моста, затем пойменный луг, пересекаемый ручьем, и далее проехал вверх по дороге до первого дома по правую руку, где, по словам Керка, жили Гукины. План Нэйлера состоял в том, чтобы медленно проехать на лошади мимо, потом сделать круг по городку и вернуться в Бостон. Но когда он поравнялся с усадьбой, из сарая вышел крепкого сложения мужчина в рубахе с закатанными рукавами и в кожаном жилете поверх нее. Человек нес охапку сена и остановился поглядеть на проезжего. Взгляды их встретились.

– Вы заблудились, друг?

Нэйлер натянул поводья, не в силах воспротивиться шансу.

– Я разыскиваю двух моих знакомых, мистера Ричардсона и мистера Стивенсона.

– Здесь таких нет.

– Вы мистер Гукин?

– Да, сэр.

– Тогда вам они скорее известны как полковник Эдвард Уолли и полковник Уильям Гофф.

Гукин покачал головой:

– Эти двое давно уехали.

– Как давно?

– В декабре, кажется.

– В декабре? Так это ведь спустя добрых шесть месяцев после того, как Парламент объявил их в розыск.

– Новости из Парламента доходят до нас очень не быстро.

– А если точнее, то разве не находились они здесь еще в феврале? Мне говорили, что тут произошла схватка.

– Нет доказательств, что это были они. Многие полагают, что это бродяги прятались в сарае. Мне про это дело ничего не известно.

– Бродяги, вооруженные пистолетами? Ну же, мистер Гукин, разве ложь не есть оскорбление вашей религии?

Гукин улыбнулся и приподнял свою ношу, как бы указывая на нее Нэйлеру.

– Как видите, мне нужно идти. Доброго вам дня.

Нэйлер почувствовал, как внутри закипает гнев. Он пытался обуздать его, но стерпеть эту снисходительную улыбку оказалось выше его сил.

– Вам бы лучше сообщить, где они, сэр, иначе вас самого признают виновным в измене за укрывательство беглецов. И наказание будет суровым, поверьте мне на слово.

– Кто вы такой? Вы говорите, знакомы с полковниками. Когда это случилось?

– Однажды на Рождество несколько лет назад. Меня они не помнят, но при следующей с ними встрече передайте, что я-то их не забыл. И обязательно их найду.

Нэйлер сказал слишком много. Он резко натянул поводья, развернул коня и рысью поскакал по склону обратно к мосту, проклиная себя за несдержанность.

После этого Нэйлер затворился в комнате, а слугу послал к книгопродавцу купить у того что-нибудь про историю Америки. Тот вернулся с «Краткой историей Новой Англии» Мэверика, оказавшейся в высшей степени полезной. Затем Нэйлер принялся писать разные письма, необходимые, чтобы начать экспедицию. Время от времени он встречался с Келлондом и Керком, проверяя, как продвигаются дела с набором людей и заготовкой припасов, и утверждая разные отчеты. Еще он набросал текст объявления для обнародования с предложением награды тому, кто доставит цареубийц «живыми или мертвыми». Ему это выражение очень нравилось – он попросил, чтобы его напечатали особенно жирным шрифтом. Объявление было направлено к Стивену Дею, колониальному типографу, с наказом изготовить двести экземпляров.

Немногим более недели спустя, утром во вторник, 7 мая, когда все наконец было готово, Нэйлер облачился в лучший свой костюм, извлек из-под постели королевский мандат и отправился с визитом к губернатору Эндикотту. Остановив прохожего, он выяснил, что губернатора можно найти в Стейт-хаусе, новом большом общественном здании близ бостонской Первой церкви. Первый его этаж представлял собой огороженный рынок, полный прилавков, остро пахнущий свежей рыбой, травами и специями. Кудахтали в клетках куры. Лестница с деревянными ступенями вела в палату, где заседал Государственный совет. Наверху секретарь спросил, как его зовут и какое у него дело. Нэйлер ответил, что прибыл из Лондона и желает переговорить с губернатором с глазу на глаз. Секретарь ушел, затем вернулся и сказал, что мистер Эндикотт примет его, но ненадолго.

Комната была большой и просторной, с высокими окнами, выходящими на все четыре стороны и впускающими прозрачный утренний свет. В конце длинного стола в окружении бумаг, чернильниц, перьев, сургуча и горящей свечи, облаченный в привычный елизаветинский кружевной воротник и черную шапочку восседал Эндикотт.

Нэйлер снял шляпу.

– Доброго вам дня, губернатор. – Он поклонился. – Меня зовут Ричард Нэйлер, я секретарь личной канцелярии его величества, недавно прибыл из Англии на борту «Принца Гарри» с поручением от лорд-канцлера и государственного секретаря вручить вам именем короля этот мандат.

Положив бумагу на стол, он сделал шаг назад.

Эндикотт поддел королевскую печать облаченным в перчатку указательным пальцем. Он явно был выбит из колеи.

– Прошу, садитесь, мистер Нэйлер.

– Спасибо, сэр, но я предпочту постоять.

Эндикотт подслеповато воззрился на гостя. Со своими впалыми, покрытыми щетиной щеками и беззубым ртом он выглядел столетним.

– Как изволите.

Он поднес документ очень близко к глазам.

– «Нашему преданному и возлюбленному действующему губернатору или же иному магистрату и магистратам Наших плантаций в Новой Англии…» – Эндикотт покачал головой вперед-назад. – Это касается полковника Уолли и полковника Гоффа? – Он прищурился, вглядываясь более пристально. – «Согласно воле и желанию Нашему сим повелеваем и приказываем тебе как получателю сего письма принять меры к задержанию обоих вышеупомянутых персон и при первой возможности отправить их к Нам под строгой охраной». Весьма царственный стиль, сэр. Весьма царственный. Но мы уже уладили упомянутое дело.

Нэйлер бесстрастно наблюдал, как губернатор рылся в стопе бумаг на столе до тех пор, пока искомый документ не был найден.

– Я издал указ об их аресте два месяца назад. – Эндикотт передвинул лист через стол.

Нэйлер прочел заголовок: «Протокол Совета Новой Англии, поручающий секретарю подготовить Эдварду Мичелсону приказ произвести тщательный розыск Уолли и Гоффа, Бостон, 1661 года, марта 8 дня».

Он положил бумагу на стол и передвинул обратно.

– Позвольте осведомиться, сэр, каков был результат оного приказа?

– Эти люди пока не найдены.

– Сколько человек задействовано в поисках?

– Я разослал посыльных по всем городам Новой Англии.

– Посыльных? Едва ли стоит рассчитывать, что посыльные способны арестовать этих людей. – Нэйлер открыл свою папку. – Я взял на себя смелость подготовить новый приказ, придающий этому делу несколько бо́льшую важность.

Он подошел и положил перед губернатором другой документ. Рука Эндикотта замерла на миг, словно он боялся даже прикасаться к этой бумаге, но затем все-таки взяла ее.

«Эта история с глазами – всего лишь притворство, – подумал Нэйлер. – Этот старик видит не хуже других. Просто таким образом тянет время».

Его терпение начало истощаться.

– Как видите, приказ назначает капитана Керка и мистера Келлонда, двух обитателей колонии Массачусетского залива, руководителями поисковой партии. Вам знакомы эти джентльмены?

– Знакомы и не внушают особого доверия.

– Что ж. Я переговорил с ними и нашел пригодными.

– Вы переговорили с ними, сэр? Помилуйте, сколько вы уже в Бостоне? Вы обмолвились, что прибыли на «Принце Гарри», но он стоит на якоре уже по меньшей мере неделю.

– Это верно.

– И за все это время вы не удосужились известить меня о своем присутствии?

– Прочтите приказ, мистер Эндикотт. Он адресован всем магистратам Новой Англии. Он лучше меня способен объяснить положение дел.

На миг Нэйлеру показалось, что губернатор сунет ему бумагу назад и велит выйти вон. Вместо этого Эндикотт, возмущенно пошамкав беззубой челюстью некоторое время, стал перечитывать бумагу, в голосе его звучали сдерживаемый гнев и недоумение.

«Оным лицам поручается произвести тщательный розыск Уолли и Гоффа, а в случае поимки передать их под юрисдикцию Массачусетса, для выполнения коей надобности им следует нанять достаточное количество хорошо экипированных людей, а также лошадей. Поручается также установить, где находились Уолли и Гофф и что делали, дабы король мог получить о сем правдивый доклад. Им дается право выписывать квитанции о понесенных расходах, кои будут погашены казначеем. Всем военным командирам, констеблям, прочим чиновникам и поселенцам велено оказывать им всяческую помощь и содействие, под страхом понести суровое наказание. В случае если Уолли и Гофф перейдут под голландскую юрисдикцию, означенным в приказе лицам предписывается довести до сведения губернатора письмо с приложением, потребовав выдать беглецов…» – Губернатор поднял взгляд. – Это вы написали?

– Я, властью Тайного совета.

Эндикотт положил приказ и уставился поверх плеча Нэйлера.

– Нам следует повиноваться, разумеется, – проговорил он наконец. – Но на организацию подобного мероприятия потребуется время.

– Не потребуется. Все уже готово.

– Готово?

– Мы обеспечены людьми, лошадьми, припасами и оружием. Все, что нам нужно, – это ваша подпись.

– И когда вы собираетесь начать?

– Сегодня. Мое намерение состоит в том, чтобы весть о нашей экспедиции не достигла Уолли и Гоффа прежде нас.

– А если я не подпишу?

– Тогда мы все равно выступим. Я отправлю доклад в Лондон, и его величество сам сделает выводы о лояльности данной колонии и управляющих ею должностных лиц.

Нэйлер извлек из папки пачку писем.

– На них также необходимо поставить вашу печать и подпись. Вас не затруднит пригласить своего клерка? – Он улыбнулся. – Теперь, я полагаю, пришло время воспользоваться вашим любезным предложением и присесть.

Когда он вернулся в доходный дом, Келлонд и Керк сидели в общей зале.

Нэйлер похлопал по папке с документами:

– Я все устроил. Приказ подписан и принят к исполнению. Здесь письма от Эндикотта к губернаторам Коннектикута, Нью-Хейвена и Плимута с приложением копии королевского мандата. Всем им приказано оказывать нам помощь. Он даже подмахнул письмо к Стейвесанту, директору Новых Нидерландов, с просьбой о содействии голландцев. – Не в силах удержаться, Нэйлер рассмеялся – таким комичным выглядело нежелание старика. – Он сообщил всем, что «не сомневается, что они преданно исполнят свой долг, как того желает его величество». Клянусь, он прямо кровью истекал, когда писал это. Ну, пошли, не будем терять время.

Нэйлер забрал наверху деньги, шпагу и пистолет, заплатил Шедбрику полсоверена, чтобы сохранил за собой комнату до приезда – сколько продлится его отсутствие, он сказать не брался, – и направился вместе с остальными к гавани.

Уже перевалило за полдень. Охотничья партия ждала весь день, расположившись вместе с лошадьми, оружием и припасами на принадлежащем Келлонду складе. Когда Нэйлер вошел, люди лежали, развалившись на тюках с шерстью, и играли в кости. То была первая его встреча с ними. Керк представил будущих спутников, начиная с проводника, Джона Чейпина – человека худощавого, с острым лицом, угольно-черными волосами и глазами. Нэйлер понял, почему ходят слухи о наличии в его жилах индейской крови. Четверо шотландцев, все попавшие в плен после битвы при Данбаре в 1650 году, были возрастом лет под сорок. Джон Стюарт, который несколько лет провел на принудительных работах на железоделательном заводе в Линне, затем был продан и стал кузнецом в Спрингфилде. Уильям Макуотер, тоже выходец из железоделательных мастерских Линна. Нивен Эгнью, отправленный на лесопилку в Мэне, где лишился двух пальцев левой руки. И Джон Росс, девять лет надрывавшийся в графитовой шахте близ Старбриджа.

Нэйлер пожал руку каждому. Ему понравились эти жилистые парни, их мозолистые ладони и особенно выражение ненависти в глазах. Они были как стая голодных псов.

– Так, значит, вы, ребята, горите желанием поохотиться? – спросил он.

– Так точно, сэр, – раздался в ответ нестройный хор голосов.

– Отлично. Потому что я и сам такой.

Нэйлер ощутил прилив жизненных сил. Его обуревало веселье. Он запрыгнул на лошадь. Керк распахнул ворота. Первым выехал Чейпин, затем Келлонд, Нэйлер и шотландцы. Келлонд запер склад и погнал коня вдогонку за остальными. Под стук копыт, вызывая любопытные взгляды прохожих, они выехали из порта, проследовали по улицам Бостона, а выбравшись за пределы города, повернули на запад – «Жизнь всегда ведет меня на запад», – подумал Нэйлер – и поскакали через равнину к темной полосе леса навстречу светящему в глаза солнцу.

Глава 17

Только восемь человек были посвящены в тайну возвращения полковников в Нью-Хейвен: три члена семьи Девенпортов, двое слуг, помощник священника Николас Стрит, сын цареубийцы Уильям Джонс и губернатор Лит.

Однако душевный покой беглецы потеряли, и первые несколько дней оказались даже хуже, чем зима в Кембридже, которая прошла хотя бы тихо. Теперь же они слышали отдаленные выстрелы – наверняка это какой-нибудь охотник бил в лесу дичь – и воображали, что это начинается рейд. При топоте копыт больше чем одной лошади полковники хватались за пистолеты. По большей части они сидели в своих комнатах и на прогулку выбирались в коридор в одних чулках, чтобы не производить шума. Девенпорт предложил им осмотреть книжные полки в своем кабинете, расположенном на том же этаже. Но там хранились в основном религиозные трактаты, отвечавшие больше вкусам Уилла, чем Неда.

По причине высокого статуса Девенпорта в колонии в доме бывало слишком много посетителей, чтобы офицеры рисковали спускаться вниз днем. Единственным временем, чтобы высунуть нос, была ночь, особенно вторая ее половина. Тогда беглецы выходили на двор Девенпортов, чтобы ощутить на лице веяние свежего ветра, вдохнуть аромат весенней жимолости, послушать щебет ночных птах и мерный рокот волн, накатывающих на берег. Но постепенно скука от заточения пересилила чувство опасности, и после первой недели они осмелели. Иногда полковники отваживались в предрассветные часы перебежать через улицу – она имела ровно шестьдесят футов в ширину, то ли по некой библейской причине, то ли по иной – этого Нед не решался спросить из страха нарваться на очередную лекцию от Девенпорта. Там они могли погулять по просторному лугу, выйти на берег и посмотреть на огни крабовых ловушек.

Теперь они, сами того не сознавая, вели наполовину ночную жизнь: возвращались в постель перед рассветом и спали до полудня, когда им в комнату приносили обед.

Нет способа лучше выяснить характер человека, чем вынужденно пожив с ним бок о бок; чем ближе Нед узнавал Девенпорта, тем меньше он ему нравился. Настроение у священника менялось по три раза за день, а то и за час: от мрачной замкнутости до маниакального воодушевления и деспотической ярости, когда его вопли оглашали всю усадьбу от края до края. Неотъемлемой частью своих обязанностей он считал наказания. Это Нед понимал, так как и сам частенько отдавал людей под плети в армии. Но Девенорту, похоже, доставляло особое удовольствие чинить расправу над провинившимися: назначать штрафы и заключение, приговаривать к позорному столбу и порке. Согласно Моисееву закону, которому строго следовали в колонии, Шаббат начинался с заходом солнца в субботу и продолжался до рассвета в понедельник, и в течение этого времени работа и прогулки – за исключением посещений дома собраний – запрещались. Было легко нарушить это правило непреднамеренно, а недостатка в доброжелателях, готовых донести на соседа, не ощущалось. И словно этого было мало, Девенпорт неизменно выискивал колдовство в случаях болезни или неурожая – дважды в его дом приводили женщин для допроса.

По меньшей мере раз в неделю Стрит и Джонс навещали полковников ближе к исходу дня, и они вчетвером вкупе с Девенпортом молились в его кабинете или обсуждали тексты из Писания. Во время одной из таких встреч Нед обнаружил, что неприятный запах, зачастую ощущающийся в доме, исходит от самого Девенпорта. Больше этого никто вроде как не замечал, поэтому Уолли просто старался садиться от проповедника подальше и склонялся над Библией, прикрыв ладонью нос и рот, изображая предельную сосредоточенность.

Ум его все более настоятельно искал убежища в прошлом. Он валялся на кровати, положив на грудь непрочитанный богословский трактат или книгу проповедей, и вспоминал эпизоды своей бурной жизни, так непохожей на теперешнее унылое существование. Чего он только не повидал! Сражения и осады, королевские пиры в Хэмптон-корте, затем суд над его величеством и казнь, разгон Парламента под дулами ружей, роскошь во дворцах лорд-протектора в Уайтхолле и Хэмптон-корте, смерть Кромвеля…

Именно во время одной из таких грез наяву его осенила мысль, что можно скрасить бесконечное течение времени, если записывать свои воспоминания. Вот только не впадет ли он в греховное тщеславие? Кому интересна жизнь Эдварда Уолли, помимо самого Эдварда Уолли? Мемуары должны содержать что-то полезное.

И тут ему в голову пришла идея получше.

Хорошенько все обмозговав, он прошел по коридору к кабинету Девенпорта и постучал. В комнате было пусто. Стол у окна был в точности такой, каким пользуются учителя в школах. Нед поднял крышку, взял один из листов бумаги, на которых священник излагал свои мечущие молнии проповеди, извлек из подставки перо, окунул в чернильницу и вывел:

Некоторые воспоминания о жизни его высочества,

покойного лорд-протектора Оливера Кромвеля,

написанные двоюродным братом оного полк. Эдв. Уолли.

Дальше ему продвинуться не удалось. Едва он оторвал перо от бумаги, чтобы собраться с мыслями, как ощутил, что Оливер стоит у него за спиной, склонившись через его плечо, и спрашивает, что это еще за белиберда.

– Люди постоянно просят рассказать о тебе, – пролепетал Нед.

– Ну и пусть эти чертовы идиоты просят, но меня оставь в покое!

Голос был таким реальным, что у Неда волосы зашевелились на голове. Он свернул лист и вышел из кабинета, пытаясь понять, не сходит ли он с ума.

Но на следующий день он вернулся и на этот раз не колебался, а понесся к цели во весь опор, как если бы вел кавалерийский отряд в атаку на врага.

Родился я в лето Господа нашего 1598, будучи вторым сыном сэра Ричарда Уолли из Керктон-холла в Нортгемптоншире, от коего графства являлся мой отец членом Парламента, и был воспитан в пуританской вере. Мать моя, урожденная Фрэнсис Кромвель, младшая дочь сэра Генри Кромвеля из Хинчингбрука в Хантингдоне, приходилась сестрою Роберту Кромвелю, родителю Оливера, появившегося на свет в один год со мною.

Нед помедлил. Пока неплохо. Здесь изложены конкретные факты, неоспоримые. Ему нравились факты. Покуда он имел дело с фактами, он был спокоен. Нед окунул перо в чернильницу. Кончик его заскрипел по листу.

Близость наших семей, общие религиозные воззрения и сходство возраста сделали возможным тесную дружбу, начавшуюся в детстве и продлившуюся пятьдесят с лишним лет.

Снова факты. Но дальше становилось труднее. Рассказывать про долгие летние дни в Хинчингбруке – про то, как они ходили на рыбалку, лазали по деревьям, играли в мяч и в прятки с двоюродными братьями и сестрами – показалось ему не стоящим внимания, и он решил их опустить. Прошло некоторое время, прежде чем Уолли смог продолжить.

Меня часто спрашивают, каким он был. Телесно он был высоким, всего без двух дюймов шести футов росту, хорошо сложенным и крепким. Мне доводилось видеть, как он переносит наковальню на двадцать шагов и поднимает засевшую в колее телегу – ему нравилось показать таким образом свою силу в молодые годы. К книгам в те годы он тяготел весьма умеренно. О лошадях Оливер знал больше, чем любой другой из известных мне людей. Характер у него был резкий, но притом он выказывал неожиданное сочувствие любому попавшему в беду существу, будь то животное или человек. Он часто плакал и был подвержен приступам меланхолии.

Так сойдет. Теперь снова к фактам.

Приближаясь к шестнадцати годам, в лето Господа нашего 1614, я был послан отцом учиться в Эммануил-колледж в Кембридже, славном своей пуританской наукой, а Оливер в следующем году сделался студентом Сидни-Сассекс-колледжа, расположенного едва в полумиле от нашего и тоже весьма благочестивого. Я часто виделся с братом.

В уме у него всплывали разные сцены: Оливер дерется с городскими ребятами на рынке; Оливер играет в карты в верхних комнатах таверны «Роза»; Оливер возлежит с местной девчонкой на берегу реки Кем, пока Нед стоит на стреме… Вот только обо всем этом упоминать нельзя, иначе он проделает за борзописцев, сочиняющих роялистские памфлеты, их работу.

К наукам не всегда выказывал он похвальное стремление. Спустя год Оливер покинул Кембридж, не получив степени, но вовсе не из-за недостатка способностей. Дело в том, что отец его умер, и ему пришлось вернуться к семье, чтобы поддерживать мать и сестер. Я остался в Эммануил-колледже и получил степень. Лишь несколько лет спустя я узнал, что мой отец, мотовство и неосмотрительность которого расточили достояние нашей семьи, одолжил у Роберта Кромвеля шестьсот фунтов и не смог выплатить их. Из-за этого долга и недостатка средств в имении Роберта Кромвеля вынужден был Оливер бросить учебу и заняться родовой фермой. Однако Оливер никогда об этом не упоминал, а когда я узнал правду и поклялся, что уплачу ему всю сумму, он отказался наотрез, заявив, что это долг не мой, а моего отца.

Нед никому не рассказывал прежде эту историю. Даже теперь, сорок лет спустя, водя пером по бумаге, он чувствовал, как лицо его горит от стыда. Но если читатель хочет понять характер Оливера, понять, почему люди шли за ним, несмотря ни на что, этот эпизод слишком показательный, чтобы его исключать.

Следом он намеревался описать, как после Кембриджа, в двадцать с небольшим, они с Оливером жили на соседних улицах в одном лондонском приходе. Но, окунув перо в чернильницу, обнаружил, что она пуста. Где найти еще чернила?

В небольших отделениях, идущих вдоль задней части стола, их не оказалось. Пара выдвижных ящиков у него над коленями была заперта. По счастью, проходя как-то вечером мимо открытой двери кабинета, он стал свидетелем того, как Девенпорт прячет ключ, вкладывая его меж двух томов на соседней полке. Неду показалось неуместным беспокоить хозяина ради пузырька с чернилами, поэтому он достал ключ. В первом ящике не нашлось ничего, кроме бумаг и сургуча. Зато звук звякнувшего стекла во втором, когда он стал его открывать, был более обещающим. Ящик был полон цветных бутылочек, темно-зеленых и темно-синих, с аккуратными ярлычками. Еще там обнаружилась маленькая деревянная шкатулка с очень тонкой медной трубкой дюймов шести в длину, с крошечной воронкой на одном конце. Неужели это катетер? Заинтригованный, Уолли поднес склянки к окну. В них оказались не чернила. Некоторые названия были ему незнакомы, но два он знал: ртуть и гваяк. Едва ли в любой европейской армии нашелся бы офицер, вынужденный иметь дело с беспутными солдатами в течение военной кампании, который не был бы знаком с общепринятыми средствами лечения гонореи.

Нед смотрел на бутылочки. Больной сын, отсутствие других детей, отдельные спальни – все вдруг стало понятно. Должно быть, Девенпорт давно подхватил заразу, еще до приезда в Америку – в Лондоне или в Гааге.

Полковник поставил склянки на место, запер ящик и убрал ключ. Он собрал исписанные листы, проверил, свободен ли путь, и поспешил к себе в комнату.

Человек рождается во грехе. Он борется. Он оступается. Он падает. Все это Нед понимал.

И зачастую, это он тоже понимал, тот, кто громче всех обличает дьявольские искушения, оказывается на поверку тем, кто сам глубоко погряз во грехах. На самом деле такие люди так вопиют именно потому, что на своем опыте прочувствовали человеческую слабость. Подобные случаи, думается, нечто более сложное, чем просто лицемерие. Так или иначе, ему слишком много чего довелось повидать, чтобы долго пребывать в шоке.

Тем не менее ему непросто оказалось встретиться с Девенпортом взглядом, когда на следующий вечер они собрались для изучения Библии. И он обнаружил подобную неловкость в самом священнике. Не положил ли он в спешке ключ не на его привычное место или, быть может, расставил склянки с лекарствами не по порядку? Девенпорт определенно подозревал, что его тайна раскрыта, потому как вскоре заговорил о необходимости скорого отъезда полковников.

– Вы здесь уже почти восемь недель, – пояснил он, несколько смущенным, но твердым голосом. – И хотя мы были бы счастливы давать вам кров, сколько вам самим угодно, но в лавке начинают задавать вопросы насчет количества еды, которую мы заказываем, – почти в два раза больше, чем прежде. Я переговорил с Уильямом Джонсом – он будет рад приютить вас до поры. Ханна тяжело носит их первенца, но у них много неиспользуемых комнат. Потом сможете вернуться сюда или пожить какое-то время у мистера Стрита.

Вот тебе и предложение жить хоть до Второго пришествия.

– Мы поняли, – сказал Уилл, хотя не сумел скрыть удивления. – И благодарим за гостеприимство. Мы в неоплатном долгу перед вами. Когда вы хотите, чтобы мы съехали?

– Сегодня ночью, по нашему мнению.

Вид у Уилла сделался еще более изумленным.

– Так скоро?

– Если уж нужно что-то сделать, то делай быстро. Да и сегодня новолуние, меньше риска, что вас заметят при переходе через улицу.

На Неда Девенпорт не смотрел.

– Он, похоже, сильно спешит, – сказал Уилл, когда священник вышел. – Мы чем-то обидели его?

– Однако в словах его есть логика, – заметил Нед. Он не жалел, что съезжает. Ему не хватало сил рассказать Уиллу о своем открытии – его зять в меньшей степени склонен был прощать человеческие слабости. – И насчет луны Девенпорт прав. Через две недели она будет светить ярко, да и если слухи уже расползаются, то чем дольше мы здесь пробудем, тем больше риск.

Солнце заходило в восемь, но сумерки тянулись почти до десяти, как раз к этому времени явился Джонс. Никто в доме не вышел проводить их, за исключением Девенпорта, который пожал полковникам руки и пообещал заглянуть через пару дней. Офицеры взяли вещи и вышли за порог. Дверь за ними закрылась. «Прощание получилось совсем непохожим на прием», – подумал Нед.

– Это очень любезно с твоей стороны, Уильям, – прошептал Уилл.

– Не стоит благодарности. Вы готовы? Тут совсем рядом, всего несколько сот шагов.

Они побрели в темноте по дороге и повернули налево. Массивная резиденция Итона с ее изобилием печных труб смутно обрисовывалась в свете серповидной луны. Внезапно Джонс остановился. Навстречу им двигалась, раскачиваясь, лампа. Джонс предостерегающе шикнул, пересек дорогу, открыл калитку ближайшего дома и затолкал в нее полковников.

– Затаитесь!

Офицеры присели в траву за изгородью и слушали, как Джонс приветствует несущего фонарь человека.

– Деннис Крэмптон, да?

– Мистер Джонс! Что-то вы припозднились.

– Был у мистера Девенпорта.

– Правда? – Крэмптон отхаркался и сплюнул. – У такого в гостях не засидишься! – Судя по разговору, он был пьян.

– Далековато тебя занесло от дома, Деннис. Ты способен ехать?

– Я у Джона Торпа приютился. Хотите посвечу? Провожу вас до ворот.

– Спасибо, не надо. Я тут постою немного, подышу свежим воздухом.

– Как хотите.

Крэмптон пошел дальше. Минуту спустя Джонс заглянул через забор.

– Вот ведь не повезло.

– Ему не сильно по нраву мистер Девенпорт, – сказал Уилл.

– Он приказал высечь его за пьянство. Я полагал, что Крэмптон переселился в Гилфорд.

Они вышли на дорогу. Нед обернулся через плечо и снова заметил раскачивающийся фонарь.

– Он возвращается. – Джонс выругался и схватил один из мешков Неда. – Лучше нам поторопиться.

Наполовину шагом, наполовину бегом, едва не падая, они добрались до ворот усадьбы. Джонс затолкал их во двор. Нед запыхался, в боку кололо, он согнулся пополам, хватая воздух.

– Он нас видел?

– Думаю, нет, – ответил Джон. – Но это не важно. Это дурак и пьяница, и никто не обращает на него внимания. – Он распахнул дверь. – Здесь вам ничего не грозит.

Глава 18

Бывали моменты, особенно в начале путешествия, когда Нэйлеру казалось, что необъятные просторы Америки обрекут их на поражение. Едва они успевали оставить позади одну бесконечную череду лесов, горных отрогов, равнин и озер, как перед ними открывалась другая. Как разыскать двух людей, спрятавшихся в такой безмолвной и безлюдной глуши? Однако на второй день мнение его переменилось: перед ним лежала не столько страна, сколько океан с архипелагом разбросанных по нему поселений – островков цивилизации в окружении враждебной природы. Если только полковники не намерены жить среди индейцев, а это наверняка немыслимо, то число мест, где они могут укрыться, на редкость ограниченно и риск обнаружить себя значительно выше для них, чем можно подумать. Христианское население Новой Англии составляет каких-нибудь тридцать тысяч душ – в одном Лондоне их почти полмиллиона. Для цареубийц, возможно, было бы лучше остаться дома.

Если он хочет достичь успеха, то важнее всего фактор внезапности. Больше всего Нэйлер боялся, что Эндикотт успел отправить гонца с предупреждением к беглецам за несколько часов до выхода его отряда. Эта мысль не давала ему покоя, хотя Джон Чейпин, проводник, уверял его, что нет до реки Коннектикут дороги, кроме той, по которой едут они, и что никто из встреченных ими индейцев не говорил про опережающего их одинокого всадника. Тем не менее Нэйлер настаивал, чтобы охотники скакали каждый день даже после заката солнца, чтобы покрыть как можно больше миль, вопреки возражениям капитана Керка, что уже слишком темно и ехать дальше опасно. Где бы они ни останавливались, пусть даже в самых отдаленных местах, Нэйлер вывешивал экземпляр плаката с объявлением награды – ЖИВЫМИ или МЕРТВЫМИ – в надежде, что какой-нибудь охотник или путник увидит и разнесет весть. На рассвете он всегда поднимался первым, обходил лагерь и будил остальных. Он отдавал себе отчет в зреющем недовольстве среди шотландцев, которые роптали, что променяли одно рабство на другое, и даже сдержанные Келлонд и Чейпин сетовали на усталость лошадей.

И все-таки они повиновались, а иного ему не требовалось. Ближе к вечеру в пятницу, 10 мая, всего три дня спустя после выезда из Бостона, проскакав сто с лишним миль, они достигли Коннектикута. Вместо того чтобы дать людям немного отдохнуть и порадоваться своему достижению, Нэйлер посовещался с Чейпином насчет дальнейшего маршрута и объявил, что им следует немедленно следовать к паромной переправе в Виндзор. Охотники устало расселись по коням. Час спустя они перебрались через реку и хлебали из деревянных кружек эль в нижней комнате маленькой гостиницы близ главной лавки. Все, за исключением Келлонда и Керка, которых Нэйлер отослал разыскать хоть каких-нибудь представителей власти и расспросить про цареубийц. Дожидаясь их возвращения, он пришпилил по плакату на стены лавки и гостиницы и раздал еще несколько посетителям.

Келлонд и Керк вернулись к шести и доложили, что ни священник, ни церковные старейшины не признаются, что видели Уолли или Гоффа, но говорят, будто, по слухам, эта парочка объявлялась в Хартфорде.

– Как давно?

– Месяца два назад, – сказал Келлонд. – Или около того.

– Вы им верите?

– Верю, – ответил Керк.

– А вы, мистер Келлонд?

– Я тоже.

– Хорошо. – Нэйлер допил эль и встал. – Пусть будет Хартфорд.

Шотландцы разразились громкими протестами, особенно Джон Росс, бывший рабочий из графитовых шахт и самый озлобленный из четверки.

– Но здесь есть комнаты, мистер Нэйлер, – возразил Керк, искоса поглядывая на кувшин с пивом. – Да и до темноты всего пара часов осталась. Вместо того чтобы провести еще одну ночь под открытым небом, мы могли бы дать отдых лошадям и выехать на рассвете.

– Надо выступать сейчас. В противном случае какой-нибудь пуританский шпион наверняка опередит нас.

С минуту никто не двигался с места, и Нэйлер пытался понять, не с мятежом ли имеет он дело. Если так, он не был уверен, как следует поступать, находясь так далеко от дома в этой чужой стране. Но тут в его поддержку выступил Чейпин.

– Нам следует вести коней шагом, мистер Нэйлер, – сказал проводник. – Еще одна скачка их прикончит.

– Ну хорошо, поведем шагом, – с благодарностью подхватил он. – А переночуем в Хартфорде, где я обещаю вам еду и постель. И вино, – добавил он, посмотрев на Керка.

Капитан глядел какое-то время ему в глаза, потом кивнул. Кризис миновал. Через пять минут отряд снова выехал на дорогу.

Джон Уинтроп-младший – пятидесяти пяти лет от роду, человек сведущий в науке, делах, а также в вопросах религии, трижды избиравшийся на год губернатором колонии Коннектикут, – сидел за кухонным столом в своем доме в Хартфорде в обществе жены Элизабет и пяти младших из девяти своих детей: Мерси, Сары, Маргарет, Марты и Энн. Они только что закончили ужинать, и Уинтроп читал вслух текст из Нового Завета, когда с улицы послышался стук копыт, замерший у их дома. Губернатор выглянул в окно. Неяркие багровые отблески заката. Сумерки.

В дверь громко постучали.

– Кто бы это мог быть в такой час? – произнесла Элизабет.

– Кто знает? – ответил ее муж. Но он знал кто. Догадался еще до того, как встал из-за стола. Он вот уже несколько недель ждал этой минуты. – Почему бы тебе не отвести девочек наверх?

Открыв дверь, Уинтроп убедился, что был прав: двое стоящих на крыльце мужчин уважительно сняли шляпы, третий стоял чуть сзади – полукровка, судя по его виду, – и держал под уздцы коня, еще пятеро сидели в седлах, глядя на него сверху вниз, все грязные и неопрятные после долгих дней путешествия, все вооружены.

– Добрый вечер, губернатор, – произнес старший из двоих. – Меня зовут капитан Томас Керк, а джентльмен рядом со мной – мистер Томас Келлонд. Нам искренне жаль беспокоить вас в столь поздний час, но мы прибыли из Бостона по неотложному делу.

Уинтроп тянул время.

– Ну не настолько же срочному, чтобы оно не могло подождать до утра? – спросил он. Двое на пороге заколебались. – Приходите завтра, так рано, как только встанете. Тогда и поговорим. Я как раз собирался уже ложиться.

Но когда он повернулся, чтобы уйти, один из всадников окликнул его:

– Мы поговорим сейчас, мистер Уинтроп. Если вы будете так любезны.

– И кто вы такой, сэр?

– Меня зовут Ричард Нэйлер.

– Вы тоже из Бостона, мистер Нэйлер?

– Нет, губернатор. Я приехал из Лондона.

– Из Лондона? – Уинтроп уловил властность в голосе и поведении неизвестного, а также намек на угрозу. Настал его черед колебаться. – Ну что ж, капитан Керк и мистер Келлонд, можете войти, – проговорил он с неохотой и открыл пошире дверь. – И вы тоже, мистер Нэйлер.

Гости разложили на кухонном столе документы: ордер, королевский приказ с государственной печатью, письмо Эндикотта. Дело обернулось серьезнее, чем ожидал Уинтроп. Он обдумывал ситуацию два с лишним месяца, просил у Господа наставить его на путь истинный и наметил, как себя вести.

– Так, значит, вы преследуете полковника Уолли и полковника Гоффа? – спросил он.

– Нам сообщили, что их видели в начале марта в Хартфорде, – сказал Керк.

– Мне об этом неизвестно.

– Они могли путешествовать под чужими именами: Ричардсон и Стивенсон.

Уинтроп сделал вид, будто пытается вспомнить.

– Ричардсон и Стивенсон… Да, теперь я кажется припоминаю, что слышал такие фамилии.

– Вы встречались с этими людьми?

– Как будто.

– Они останавливались в Хартфорде?

– Нет, были здесь только проездом.

– Проездом… куда?

«Да простит меня Господь», – взмолился Уинтроп.

– В Нью-Хейвен вроде бы.

Человек из Лондона, Нэйлер, который долгое время порывался заговорить, не смог больше сдерживаться.

– Ну же, губернатор. – Он недобро улыбнулся. – Вы думаете, будто мы поверим, что вы не догадывались, кто это такие? Самые разыскиваемые люди в Америке, за голову каждого из них назначена награда в сто фунтов. Они, избегая правосудия, обратились к вам, и вы позволили им проследовать своей дорогой? Вольно или невольно, но вы оказали помощь изменникам и повинны в соучастии.

– Мне очень жаль, сэр. У меня в обычае верить людям на слово. К примеру, вы представились как Ричард Нэйлер, и я вам верю, хотя не вижу никаких доказательств, что это правда. – Уинтроп порадовался, видя, как улыбка стерлась с лица чужака, и продолжил более мягким тоном: – Те люди спросили, как добраться до Нью-Хейвена, и я рассказал. Мне не составит труда отдать приказ обыскать Хартфорд на рассвете, если вы настаиваете, но я убежден, что вы их здесь не найдете. На этом участие Коннектикута в этом деле кончается.

– Очень в этом сомневаюсь, сэр, – возразил Нэйлер, не выглядевший больше любезным. – Были они одни или с проводником?

– Одни.

– Два человека, незнакомые с Америкой, одному из них за шестьдесят, сами по себе зимой путешествуют через этот негостеприимный край из Бостона? Это совершенно невероятно. Как они нашли дорогу?

– С трудом, надо полагать. Насколько понимаю, они остановились, чтобы спросить, как пройти.

– Пройти в Нью-Хейвен, имеете вы в виду? Речь о городе или о колонии как таковой?

Ответом стала еще одна заранее обдуманная ложь.

– Насколько припоминаю, это я объяснил им, как добраться до Гилфорда, ближайшего города.

– Припоминаете? Когда мы их схватим, то с пристрастием допросим насчет того, кто оказывал им помощь в Новой Англии, и посмотрим, совпадет ли их рассказ с вашим. – Нэйлер обратился к младшему из спутников: – Соберите бумаги, мистер Келлонд. Нет смысла пробыть здесь хотя бы одну лишнюю минуту. Похоже, нам следует ехать в Гилфорд.

– Спасибо за уделенное время, губернатор, – сказал Керк. – Более мы не намерены лишать вас сна. – Он бросил настороженный взгляд на Нэйлера, потом снова посмотрел на Уинтропа. – Вас не затруднит посоветовать нам подходящую гостиницу?

После того как они уехали – Нэйлер оставил ему с дюжину плакатов с назначением награды и с приказом развесить их по городу, – Уинтроп остался сидеть один за кухонным столом. Руки его лежали на семейной Библии, перешедшей к нему от отца. Губернатор спрашивал свою совесть. Как поступил бы на его месте родитель? Ложь – тяжкий грех. Но выдавать друзей – грех еще более тяжкий. И тем не менее ради блага Коннектикута и его будущего он совершил оба этих греха в один вечер. Подобные уловки, решил он, есть неотъемлемая часть государственной деятельности. Как еще мог он защитить свой народ от гнева короны и при этом дать полковникам еще немного времени, чтобы сбить погоню со следа? Вскоре ему предстоит ехать в далекий Лондон и унижаться ради Коннектикута, выпрашивая королевскую хартию.

«Пилат, видя, что ничто не помогает, но смятение увеличивается, взял воды и умыл руки перед народом…»[18]

Он подумал про Нэйлера с его щетиной, неискренней улыбкой, взглядом усталых цепких глаз и запачканными грязью лице и одежде. Этот человек наполовину безумен. При этой мысли Уинтропу стало жалко Уолли и Гоффа. Не позавидуешь людям, которых преследует такая беспощадная Фурия.

Взяв плакаты, он подошел к кухонному очагу и стал по одному бросать их в огонь.

Нэйлер провел бессонную ночь в единственной гостинице Хартфорда, зажатый на узкой кровати между Келлондом и Керком. Каждый час промедления был для него пыткой. Вскоре после пяти встало солнце, и он вместе с ним, а в шесть он уже повел своих людей дальше. Отправляясь в путь в такую рань, Нэйлер был твердо уверен, что никто в городе не сможет их опередить. Была суббота, 11 мая.

Дорогу до Гилфорда Чейпин знал. Поселение лежит на побережье, сказал проводник, милях в тридцати пяти к югу. Дорога оказалась трудной, ее загромождали всяческие естественные препятствия: густой лес, болота, выходы красноватого камня, широкий поток, вдоль берега которого они продвигались с милю, прежде чем нашелся брод. Всадникам пришлось спешиться и вести лошадей в поводу, бредя в холодной, быстрой воде выше колена. Лошади вызывали беспокойство – они нездорово дышали, мотали головами, иногда пьяно сбивались с тропы, врезаясь в заросли кустарника. Первая пала под Макуотером около полудня, пуская пену изо рта. Чейпину пришлось взять пистолет и пристрелить ее. Второй конь, Нивена Эгнью, рухнул как подкошенный часом позже. После этого всем пришлось спешиться, и в итоге в Гилфорд они прибыли уже ближе к вечеру.

Это был маленький городок, вовсе не такой процветающий, как Кембридж, – с пяток приличных каменных домов ютились в окружении строений, представлявших из себя по преимуществу жалкие бревенчатые лачуги. Едва ли, подумалось Нэйлеру, цареубийцы стали бы останавливаться в подобном месте, где они будут слишком заметны. Тем не менее он распорядился достать и зарядить пистолеты и с удовольствием отметил, что предвкушение драки заставило шотландцев наконец встрепенуться. Охотники провели лошадей по грязной улице к дому собраний, внимательно вглядываясь в лицо каждого прохожего, и Керк потребовал у стоявшего на лугу старика, чтобы их проводили к городскому магистрату. В шесть часов Келлонда и Керка с маячащим за их спинами Нэйлером ввели в гостиную губернатора Нью-Хейвена, мистера Уильяма Лита.

Нэйлер сразу распознал по склонности к казуистике коллегу-законника. Не успев толком прочесть ордер и письма, Лит отрядил слугу пригласить городских старейшин, чтобы держать совет. Это заняло добрую часть часа. Когда ближе к семи с полдюжины пуритан с высеченными из гранита лицами собрались, все в строгой черной одежде и одинаковых черных шляпах с плоской тульей, Лит занял место за столом, достал очки, аккуратно нацепил их на нос и начал медленно зачитывать вслух королевский мандат: «Нашему преданному и возлюбленному действующему губернатору или же иному магистрату и магистратам Наших плантаций в Новой Англии». – Он остановился и наморщил лоб.

– Ну, для начала, это совершенно неверно. Нет такой должности, как губернатор Новой Англии. Данный мандат не имеет законной силы.

Келлонд и Керк озадаченно поглядели на Нэйлера.

– Дайте-ка взгляну. – Он наклонился поверх плеча Лита.

Определенно, грамматика в документе хромала, но намерение выражено совершенно ясно. Это не более чем крючкотворство мелкого городского чиновника.

– Вы ошибаетесь, мистер Лит. Обращение к «действующему губернатору» подчеркнуто отделено от слов «Новой Англии».

– Это не меняет смысла.

– Категорически меняет. Вы читаете документ так, как если бы после словосочетания «магистрату и магистратам» стояла запятая. Будь это так, я готов был бы признать ошибку в документе. Но запятой нет, посмотрите.

В течение следующих нескольких минут они с разных позиций юриспруденции обсуждали значимость запятой, пока Нэйлер не хлопнул наконец по столу ладонью.

– Бога ради, сэр! Я не для того три тысячи миль проделал, чтобы вести дискуссию про синтаксис! Прочтите до конца мандат и прочие бумаги, и давайте покончим с этим делом прежде, чем завершится день.

– Ну хорошо, я продолжу оглашать документ, – уступил Лит. – Но это не означает, что я снимаю свои возражения. Повторяю, «губернатора Новой Англии» не существует. Наша колония является независимой.

Он снял очки, тщательно протер, снова водрузил на нос и стал читать дальше.

Время шло, монотонно гудел голос губернатора. Когда начало смеркаться, он послал слугу за свечами. Нэйлер обвел глазами переполненную комнату. Теперь в ней собралось по меньшей мере с дюжину наблюдателей, еще одна толпа из угрюмых женщин во дворе разглядывала вооруженных пистолетами шотландцев. Люди входили и выходили, как кому заблагорассудится. Любой мог без труда улизнуть и предупредить цареубийц. Шансы охотников застигнуть полковников врасплох таяли с каждой минутой.

– Довольно, мистер Лит, – заявил наконец Нэйлер устало. – Довольно. Это вам не публичное увеселение. Или прикажите этим людям уйти, или давайте удалимся в такое место, где можно поговорить наедине.

– Нет ничего, что я стал бы обсуждать с вами наедине и утаивать от своих друзей.

– И тем не менее на пару слов с глазу на глаз, губернатор, с вашего разрешения.

Лит вздохнул:

– Ну хорошо, раз вы так настаиваете.

Он собрал документы и проводил Нэйлера в маленькую смежную комнату, стены которой были уставлены полками с книгами юридического и религиозного содержания. Нэйлер закрыл дверь и прислонился к ней спиной.

– Давайте говорить начистоту, мистер Лит. Наши взгляды могут в целом расходиться, но в данном конкретном деле они совпадают. Мне нужно найти цареубийц, а вам, если вы человек благоразумный, в чем я не сомневаюсь, хочется избежать гнева моих лондонских хозяев. Я понимаю, почему вы демонстрируете нежелание общаться с нами перед собравшимися здесь джентльменами, но вы должны принять в расчет, что времена изменились, и, если Нью-Хейвен желает стать колонией, признанной короной, ему следует склониться перед волей короля.

– Все не так просто, мистер Нэйлер.

– Так просто, что дальше некуда. Мы оба – слуги его величества. Я требую предоставить мне восемь свежих лошадей, за которых сполна уплачу, и вашего разрешения провести в колонии розыск, и мы поедем своей дорогой.

– Вы должны дать мне больше времени.

– Я и так уже потратил его слишком много. – Нэйлер открыл дверь и вернулся в людную гостиную. – Мы уходим, – бросил он Келлонду и Керку.

– Не так быстро, мистер Нэйлер, – сказал Лит. – Позвольте мне закончить. Я не вправе давать разрешения на обыск какой-либо части этой колонии без одобрения моих коллег-магистратов.

– И долго это займет?

– Два дня.

– Два дня?!

Лит позволил себе сухую улыбку и указал на темное окно.

– Солнце село. Шаббат начался. Запрещено заниматься какими-либо делами до утра понедельника.

Нэйлер зажмурил глаза и слегка покачнулся.

– В таком случае попрошу вас о самой малости – дайте свежих лошадей.

– Невозможно, сэр. По закону Моисееву никакие мирские хлопоты не дозволяются до восхода солнца в понедельник. В любом случае любые путешествия протяженностью свыше двух миль запрещены, если только они не предпринимаются с целью поклонения Богу.

– Что это за Моисеев закон? Королевское правительство не признает иных законов, кроме принятых Парламентом. Разве не ради этого развязали ваши единоверцы войну?

– Война шла за свободу совести, сэр, – изрек сидящий у окна суровый мужчина. – И здесь, в Нью-Хейвене, мы пользуемся этой свободой, соблюдая закон Моисеев, как начертано в Книге Исхода: «Оставайтесь каждый у себя в доме своем, никто не выходи от места своего в седьмой день»[19]. В Писании рассказывается о человеке, которого забили камнями только за то, что он собирал хворост в день субботний. Даже если присутствующий здесь губернатор издаст указ, не найдется в Гилфорде ни одного человека, который согласится иметь с вами дело до понедельника.

Собравшиеся поддержали его одобрительным гулом:

– Правильно! Хорошо сказано!

Нэйлер прикусил язык, боясь сказать лишнее. Он протиснулся из гостиной во двор, чтобы посмотреть самому. Вечернее небо было еще совсем светлым, но красное зарево заката уже коснулось крыш жалких лачуг напротив. Нэйлер сжал кулаки. Эти чокнутые пуритане обвели его вокруг пальца! Будь его воля, он арестовал бы их всех за измену и сжег бы этот поганый городишко дотла. За спиной у него Керк уже расспрашивал у собравшихся на дворе местных, есть ли в Гилфорде гостиница.

Глава 19

В Нью-Хейвене полковники только что закончили ужинать и проводили оставшийся час перед сном в своих комнатах, каждый сам по себе: Уилл читал Библию, Нед курил последнюю за день трубку. К этому субботнему вечеру они гостили под кровом у Джонсов ровно двенадцать дней.

Домочадцев было очень мало для такого просторного особняка, число оных складывалось из Уильяма, его жены Ханны, которая была десятью годами моложе мужа и готовилась вот-вот родить, слуги и служанки – их сочли заслуживающими доверия и посвятили в тайну личности гостей. Полковникам пришлось отказаться от практики ночных вылазок: дом Джонсов стоял несколько дальше от моря, чем усадьба Девенпортов, и с трех сторон жили соседи, из окон верхних этажей которых просматривался двор. В остальном рутина не претерпела изменений: чтение, упражнения в коридоре и два раза в неделю обсуждение текстов из Писания.

Было около девяти, когда раздался резкий стук в парадную дверь. Оба офицера вскинулись, но подобные посетители не были редкостью, поэтому спустя какое-то время они вернулись к своим занятиям. Минуту спустя послышался топот шагов Джонса на лестнице. Он ворвался прямиком в комнату Неда, запыхавшийся и перепуганный.

– В Гилфорде поисковая партия, прибыла из Бостона, чтобы арестовать вас.

Позади него в дверях появился Уилл. Нед поднялся. Хотя они ожидали подобного вот уже много месяцев, когда час настал, опасность казалась какой-то нереальной.

– Сколько человек?

– Восемь. Все хорошо вооружены. У них мандат, подписанный самим королем, и письма от Эндикотта с требованием оказывать содействие.

– Когда они приехали?

– Часа два или три назад. Лит попытается задержать их. Но гонец говорит, что по виду это дикая шайка, способная на все. Нельзя терять времени. Ваши вещи собраны?

Полковники кивнули. С момента возвращения в Нью-Хейвен эта предосторожность была обязательной.

Джонс подошел к окну и взглянул на вечернюю улицу.

– Вопрос в том, куда вам ехать?

– Пойдем к горам, – сказал Нед. – Под открытым небом мы спать привыкли.

– Сегодня вам не уйти. До утра понедельника нельзя путешествовать далее чем на две мили.

Нед забыл про это правило. В Англии ему с таким обычаем встречаться не приходилось, какой бы строгой ни была община.

– Две мили?! – Он не договорил и сокрушенно покачал головой. – Две мили трудно назвать безопасным расстоянием.

– Тем не менее таков закон.

– И мы обязаны соблюдать его?

– Разумеется, обязаны, – вмешался Уилл. – Как ты мог подумать иначе?

– Но это же наверняка еврейская норма. С какой стати нам ее придерживаться?

– Мне сдается, есть одно место, – сказал Джонс. – Разрушенная мельница на другой стороне города. До нее едва ли больше двух миль. Я покажу вам дорогу и помогу донести мешки.

– А нельзя ли спрятать вещи где-нибудь здесь? – Нед понял вдруг, к чему все клонится.

– Дом наверняка обыщут. К тому же я опасаюсь, что вы можете не вернуться. – Джонс вышел в коридор, остановился и обернулся. В глазах у него стояли слезы. – Простите меня. Я обязан думать о Ханне и ребенке.

Уилл коснулся его руки:

– Мы понимаем. Ты и так уже сильно рисковал.

Джонс сбежал по лестнице. Уилл вернулся в комнату. Нед сунул в мешок трубку и собрал свои мемуары о Кромвеле. Будь здесь огонь, он бы их сжег, а оставлять врагам не хотел, поэтому не было иного выбора, как взять листы с собой. Он в последний раз обвел комнату взглядом. Едва ли им удастся снова жить с такими удобствами, только не когда восемь человек идут по их следу. Накатила волна жалости к себе, но Нед сразу ее подавил. Бог дал, Бог взял. Не ему роптать.

Несколько минут спустя они проскользнули через калитку и зашагали по широкой травянистой улице.

Джонс освещал фонарем путь. Луна то причудливо скрывалась за завесой облаков, то проглядывала сквозь слои тумана чередой отражающихся кругов, как если бы факелом освещали колодец. С моря дул ветер, но дождя не было, хоть на том спасибо. Они прошли с полмили к лугу, никого не встретив, затем пересекли его по диагонали, миновали надгробие Итона и попали на улицу, отделяющую северо-западный сектор города от северо-центрального. В некоторых окнах по обе стороны улицы мерцали свечи, но большинство домочадцев уже спали. Когда они вышли за черту Нью-Хейвена, остались только ветер и темнота да причудливый свет луны, мягко опускающийся на округу.

Они двинулись по неровной, извилистой тропе через открытую местность и примерно через полчаса достигли леса. Среди деревьев ухали совы, одну из них они заметили – большая белая тень бесшумно, как призрак, пересекла тропинку. Нед слышал журчание бегущего поблизости потока. Джонс остановился и поднял фонарь.

– Это здесь.

Им не сразу удалось его разглядеть – маленькое каменное строение, заброшенное много лет назад и с тех пор оказавшееся во власти природы. Оно заросло плющом и ежевикой, длинные ветки змеились из разбитых окон. Сломанная дверь болталась на петлях. Пол внутри был усеян мусором. В дырявой крыше завывал ветер. Джонс поставил фонарь и при помощи свечки зажег другой.

– Не обессудьте, – сказал он. – По крайней мере, проведете в сухости пару ночей. В понедельник я вернусь.

Когда он ушел, беглецы собрали немного веток и отсыревшие обломки мебели и разожгли в очаге огонь. Но труба была забита, видимо, птичьими гнездами, и помещение наполнилось вскоре густым дымом, от которого у них заслезились глаза. Пришлось выйти наружу, пока чад не рассеялся.

– Какое заброшенное, унылое место, – сказал Нед.

Он представлял, как они прячутся внутри, выставив пистолеты через зияющие в окнах дыры, а преследователи крадутся среди деревьев. Ему подумалось, что это место как раз подходит для того, чтобы пара загнанных преступников приняла свой последний бой.

Глава 20

Гилфордская гостиница, если можно ее так было величать, представляла собой, по сути, бревенчатый сарай в центре поселения – одна комната со столом и стульями в углу и расстеленными на земляном полу соломенными матрасами. Приняв их, ее владелец Гудмен Бишоп с прискорбием известил, что готовить или подавать еду после захода солнца в субботу запрещено, и процитировал Книгу Исхода: «Господь дал вам субботу, посему Он и дает в шестой день хлеба на два дня»[20]. В соответствии с этим он поставил на стол блюда с холодной едой и кувшины с водой, объявив, что этого должно им хватить до утра понедельника, когда он вернется с парой коней на замену двум павшим. В обмен на такие услуги он заломил несуразную плату, причем полностью и вперед.

Когда он ушел, Стюарт и Макуотер развели во дворе костер и зажарили последних рыбин, пойманных два дня назад в пруду близ старой Коннектикутской тропы. За едой говорили мало. Керк прикладывался к фляжке с бренди, угоститься из которой никому не предлагал. Поужинав, шотландцы сели играть в карты, Нэйлер расположился в сторонке от остальных, привалившись спиной к стене лачуги, закурил трубку и насупился. Наконец он подошел к Чейпину, сидевшему неподалеку от Келлонда и Керка.

– Сколько отсюда до Нью-Хейвена, мистер Чейпин?

– Шестнадцать миль.

– Недалеко. Если выступить на рассвете, к полудню дойдем.

– Дойдем, – согласился Келлонд. – Но мы нарушим их закон, а когда окажемся на месте, не будем иметь законных оснований для обыска.

– Пистолеты – вот наше основание.

– Там сильная милиция, – возразил Керк. – У них стволов по двадцать против каждого нашего. И Нью-Хейвен – это настоящий город, в отличие от этой вонючей дыры. С чего начнем?

– С дома Джона Девенпорта, священника.

– Девенпорт нас на порог не пустит. Да и какие у нас доказательства, что эти Уолли и Гофф вообще были там?

– Господи, ну что за сборище недотеп, – пробормотал Нэйлер достаточно громко, чтобы сидящие у костра шотландцы оторвали взгляд от карт. Он встал и вернулся на свое место, где и расположился, куря трубку и пытаясь придумать, как действовать дальше, а остальные тем временем потянулись в комнату спать. Хуже всего было сознавать, что виноваты не они, а только он сам. Он не предвидел столь упорного сопротивления. Может статься, государственный секретарь Морис был прав, и, чтобы решить эту задачу, придется организовать военную экспедицию. Вот только для нее понадобится не пятьдесят солдат, а пятьсот. Он содрогнулся, представив, как явится к Хайду докладывать о неудаче.

Вечерний ветер снес облака. Проступили звезды. Костер превратился в груду рдеющих углей. Единственным звуком был треск оставшегося еще куска дерева, который занимался огнем, выбрасывая в темноту фонтанчик искр. Из хижины слышался храп. Входить внутрь Нэйлеру не хотелось. Он расстелил на земле плащ, улегся и вскоре после полуночи уснул.

Поутру он пробудился с готовым планом. План был так себе, но все же лучше действовать, чем провести целый день в вынужденном безделье.

Вопреки обычаю, он не будил остальных до тех пор, пока со стороны дома собраний не донесся барабанный бой, сзывающий горожан на первую дневную службу. Тогда он обошел отряд, разбудил и вручил каждому по паре плакатов с объявлением награды, несколько гвоздиков и велел развесить на самых заметных местах: на углах улиц, на стене гилфордской лавки, на столбах ворот усадьбы Лита – где угодно, лишь бы было видно. Один плакат Нэйлер взял сам и отправился через опустевший город к дому собраний. Он слышал, как пуритане внутри распевают гимн, и с особым удовольствием повесил плакат прямо на двери, потихоньку забив гвозди каблуком сапога.

Вскоре после его возвращения в гостиницу Келлонд извлек Библию и предложил ему почитать им молитву.

– Я не священник, – отрезал Нэйлер. – Пусть каждый проводит время, как подсказывает ему совесть.

Он вошел в комнату и улегся на один из тюфяков. Много прошло времени с тех пор, как он ходил в церковь. В последний раз это было, когда выкапывали тело Кромвеля в часовне Вестминстерского аббатства. В Бога он не верил – ни в пуританского, ни в англиканского, ни в католического, но был не настолько глуп, чтобы признаваться в этом. Чтобы сохранять положение в обществе, ему приходилось произносить необходимые слова вместе с остальными. Он слушал, как Келлонд начал читать «Отче наш», и удивился, когда остальные подхватили молитву, включая шотландцев, которые, по его представлениям, должны были вернуться к игре в карты. Нэйлер ощутил вдруг гордость от осознания своей обособленности. Будь проклят мир со всеми его суевериями! Он забавлялся, представляя себе лица пуритан, когда те выйдут с собрания и обнаружат, что кто-то нарушил их воскресный закон, разместив плакаты. Их религия позволит им растерзать святотатцев на клочки или подобные действия подпадают под запрет на работу?

– Просите, и дано будет вам, – вещал Келлонд. – Ищите, и обрящете…

Покончив с молитвами, молодой роялист подошел к нему:

– Вы не присоединились к нам, мистер Нэйлер. – В его голосе звучал упрек – он был человек набожный.

– Предпочитаю сосредоточить свои помыслы на непосредственной задаче.

– И вы в самом деле верите, будто ваше предложение награды принесет плоды, даже в таком сообществе, как это?

– Почему нет? За этими постными лицами и черным сукном скрываются такие же алчность и похоть, как в любом другом человеке. Хотите, побьемся об заклад, или ваша совесть не позволяет заключать пари в день воскресный?

– Я сомневаюсь, что кто-либо, а особенно в этой колонии, захочет выставить себя Иудой.

– Согласен. Выставляться такой человек не захочет, а это значит, что он придет, когда его едва ли заметят: или сегодня после полудня, пока в городе будет идти второе молитвенное собрание, или вечером, когда стемнеет. А может, и не придет. Я вовсе не уверен. Вам стоит принять ставку.

Келлонд промолчал.

– Вы циник, мистер Нэйлер, – сказал он наконец и вышел.

Нэйлер задремал. Часа в три его разбудил снова раздавшийся бой барабана. Немного погодя до него донеслось звяканье открываемой в ограде калитки, затем голоса на дворе. Он встал, когда вошли Келлонд и Керк в сопровождении мужчины лет тридцати с чем-то, очень худого и похожего на пугало в своем ветхом воскресном костюме. Неизвестный снял с головы шляпу с плоским верхом и сунул ее за спину, теребя руками поля.

– Этот малый утверждает, что у него есть сведения для нас, – сообщил Керк.

– Вы благоразумный человек, сэр, – сказал Нэйлер. – Можно узнать ваше имя?

– Он отказывается его назвать, – заявил Келлонд.

– Боюсь, так не пойдет. – Нэйлер покачал головой. – Если вы хотите, чтобы мы доверяли вам, нам следует знать, кто вы такой.

Посетитель боязливо оглянулся через плечо на людей во дворе.

– Даю слово чести, все вами сказанное не уйдет дальше нас троих, – заверил клерк.

Наконец неизвестный произнес тихо:

– Деннис Крэмптон.

– Хорошо, мистер Крэмптон. – Нэйлер отодвинул от стола стул. – Прошу, присаживайтесь и подкрепитесь. Осталось немного, но мы охотно поделимся всем, чем богаты.

Редко доводилось ему видеть такого голодного человека. Он дал ему время набить живот. Пусть почувствует себя уютно в их обществе. И постепенно, между порциями хлеба с холодным мясом, Крэмптон поведал свою историю: родился в Девоне, переехал в Новую Англию в двадцать лет, обосновался в Нью-Хейвене, был женат, но детей нет. Его бесплодную супругу обвинили в колдовстве из-за ее предполагаемой зависти к имеющим чад соседкам, и она умерла от лихорадки, все еще находясь под подозрением («молва свела ее в могилу»). Рассказал о том, как сбился с пути («говорю все как на духу, джентльмены»), как его высекли по приказу преподобного Девенпорта за то, что был пьяным в день воскресный (это обвинение он яростно отрицал), и как затем он уехал в Гилфорд в расчете заняться делом, но обнаружил, что это новое место ничуть не лучше прежнего.

Крэмптон утер рот рукавом.

– Мне очень нужны эти наградные деньги, сэр. Благодаря им я снова встану на ноги и смогу оплатить дорогу обратно в Англию.

– И вы их получите, мистер Крэмптон, – заверил его Нэйлер, стиснув ладонью костлявое колено собеседника. – Получите, если отведете нас к Уолли и Гоффу. А теперь… – Он извлек блокнот и огрызок карандаша. – К делу.

– Так вот, сэр, я их собственными глазами видел. Они обучали милицию в Нью-Хейвене. А полковник Уолли тогда еще сказал, что, будь у них с Гоффом две сотни таких людей, им нечего было бы бояться ни в Старой Англии, ни в Новой.

– Так и сказал?

– Я смотрел, как он строит кавалеристов, и собственными ушами все слышал.

Нэйлер заставил его в точности повторить слова и записал их.

– «…Две сотни таких людей…» Вы это слышали? – обратился он к Келлонду и Керку. – Они замышляют новый мятеж против короля. – Он снова повернулся к Крэмптону. – И полковники до сих пор в Нью-Хейвене?

– Тамошний народ болтает, что нет, да только я думаю иначе.

– Продолжайте.

– Они прожили несколько недель у Девенпорта, с самого начала марта, а потом уехали в Новый Амстердам, чтобы сесть на корабль до Голландии. По крайней мере, так говорят. Да только я уверен, что они вскоре вернулись и снова поселились у него под крышей.

– Есть у вас доказательства?

– В апреле слуги Девенпортов закупили в нью-хейвенской лавке провизии на десять фунтов больше обычного заказа. – Гордый собой, Крэмптон откинулся на спинку стула.

Нэйлер сделал пометку.

– Так, значит, они могут до сих пор жить у Девенпортов?

– Этого я не берусь утверждать. Точно знаю лишь одно: они иногда переходили через улицу к дому мистера Уильяма Джонса, сына цареубийцы, потому как однажды ночью я видел их, когда останавливался у Джона Торпа. Час был поздний, когда никого нет.

– Вы видели их после того, как они якобы уехали в Новый Амстердам? – Нэйлер наклонился вперед. – Это установленный факт? Выкладывайте только правду, никаких домыслов!

– Да, сэр. Полагаю, что я видел их, хотя при моем приближении они спрятались.

– Когда это было?

– Меньше двух недель назад.

Нэйлер захлопнул блокнот. Это было умно – создать ложный след. Эти парни хитры. Но он хитрее.

– Джентльмены, – заявил он. – Думаю, мы их поймали.

Глава 21

Устроившись в углу разрушенной мельницы, полковники проводили день воскресный вдали от всех, молились и читали Библию. Время от времени Нед подходил к окну, вроде как проверить, не рыщет ли кто поблизости, но также чтобы хоть как-то развеять скуку. Пчелы вились между алыми бутонами на оплетающих стену цветах и улетали, собрав янтарные крупинки пыльцы. Неду страшно хотелось закурить трубку, но он знал, что Уилл не одобрит. К исходу дня он намекнул, что неплохо было бы размять ноги.

Уилл с укором посмотрел на него:

– Но мы уже прошли дозволенные две мили. Это будет оскорблением.

– И кого мы оскорбим? Бога или Девенпорта? Мне сдается, что это две очень разные субстанции, даже если мистер Девенпорт склонен не замечать сей факт.

– Теперь ты кощунствуешь. – Уилл снова обратился к Библии. – Пройдись, если хочешь. Я не сдвинусь с места до рассвета.

С минуту или две Нед оставался на месте, потом, ворча себе под нос, вышел за порог. Уилл живет не в реальном мире, вот в чем его проблема. И никогда не жил. Нед как сейчас видел его: худой, бледный, похожий на Христа, Гофф, не достигший тогда еще тридцати, с длинными темными волосами и бородой, яростно вещал с кафедры на собрании армии в Патни в сорок седьмом году. Его речи, всегда пользовавшиеся популярностью у слушателей, были наполнены видениями и пророчествами. Ему хватило даже духу поставить генерал-лейтенанту Кромвелю на вид несовершенное понимание им Бога, причем настолько, что он потребовал от Кромвеля повиниться (что тот и сделал перед всем собранием, весьма смиренно).

Но Кромвель с присущей ему странной ноткой сентиментальности питал к Уиллу слабость. «В этом молодом человеке присутствует сила Духа Святого», – говаривал он. И вот Нед совершил ошибку: примерно с год спустя, вскоре после казни короля, когда оба их полка были расквартированы в Лондоне, пригласил Уилла на обед после церкви. И в награду наблюдал, как Фрэнсис, которой едва исполнилось шестнадцать, весь вечер не сводит глаз с красавца-офицера. Кэтрин считала его вполне приличной партией – Уилл к тому времени уже стал полковником, – но Нед не горел желанием заполучить в зятья сторонника Пятого царства[21]. И когда Уилл попросил у него руки дочери, поставил условие подождать два года, пока не закончится кампания против шотландцев. И вот теперь, десять лет спустя, они оказались здесь, и это не Фрэнсис предстоит делить с Уиллом тяготы, «пока смерть не разлучит нас», но ему, Неду Уолли!

Он прошел немного по тропе, потом спустился к ручью. Снял сапоги, закатал штанины, зашел в воду и остановился, вбирая в себя тишину леса, аромат сосновой смолы, воркование голубей, журчание потока на каменистом перекате. Над поверхностью роились мошки, похожие на пыль в солнечном луче, иногда раздавался плеск рыбы, выпрыгнувшей за поденкой. Глупо было торчать в этом месте, всего в часе ходьбы от Нью-Хейвена, когда в окрестностях рыщет поисковая партия. Самое меньшее, что им следует предпринять, – это укрыться среди гор, начинавшихся в какой-нибудь миле. Там они получат преимущество высоты и смогут наблюдать за приближением врага. Нед какое-то время покрутил в голове идею отправиться туда в одиночку, но отринул ее – совестно было даже допускать такую мысль.

Он вышел на берег, дал ногам обсохнуть, натянул сапоги и зашагал обратно к мельнице. Но зять все еще дулся, и пока солнце не село и беглецы не легли спать, они не обменялись ни словом.

На рассвете в понедельник Гудмен Бишоп, хозяин гилфордской гостиницы, явился, как обещал, и привел двух свежих лошадей, за которых заплатил Нэйлер, – деньги есть деньги, в конце концов. Часом позже поисковая партия была уже в пути. Крэмптон пытался уклониться от обязанности ехать с ними, но Нэйлер настоял – он обязан указать им дома Девенпорта и Джонса, иначе награды не будет. После чего в резком тоне посоветовал ему перестать ныть и усесться на коня за спиной у Макуотера, самого малорослого из шотландцев.

Тропа вилась через заросли сосен и карликовых дубов (слева между деревьями поблескивала гладь моря), вела путников через крутые подъемы и мелкие речушки, бежала вдоль болотистых озер. Они миновали пару крупных индейских поселений, где толпа туземцев стояла на берегу, наблюдая за забросом сетей. Часов в девять на противоположной стороне эстуария реки открылся вид на гавань Нью-Хейвена. Охотникам пришлось с полчаса подождать, пока придет паром, но, переправившись, они построились на пристани, приготовили оружие и поскакали резвой рысью к городу. Люди смотрели на них с тревогой. Едва отряд добрался до первого перекрестка, Крэмптон дал знак остановиться. Он слез с коня и подошел к Нэйлеру.

– Вот дом Девенпорта, – сказал гилфордец, указывая на большой особняк, обращенный фасадом к гавани. – А тот, здоровенный, дальше по улице справа, это Джонса. Ну что, сэр, можно мне получить свои деньги?

– Вы получите награду, когда изменники будут мертвы или окажутся в цепях. Ждите здесь и стерегите лошадей. Вы тоже, мистер Чейпин.

Нэйлер слез с седла и передал поводья Крэмптону. Остальные тоже спешились и собрались вокруг него. Клерк обвел взглядом обширную усадьбу. Ей-богу, эти преуспевающие пуритане хорошо устроились, живут как лорды.

– С какого начнем, хотел бы я спросить.

– Разве нам не следует получить от губернатора ордер, прежде чем начать обыск? – спросил Келлонд.

– Нет времени дожидаться.

– Дом Девенпортов ближе, – заметил Керк.

Нэйлер кивнул. Это было такое же хорошее основание для выбора, как и любое другое.

– Тогда к Девенпортам. Мистер Стюарт и мистер Росс, вы не против обойти дом с тыла и позаботиться, чтобы никто не сбежал? – Он взвел курок пистолета.

Со шпагой в левой руке и с пистолетом в правой Нэйлер повел Келлонда, Керка, Макуотера и Эгнью через дорогу к калитке. Сердце колотилось, но он был холоден и спокоен.

– Капитан Керк, не окажете любезность? – спросил он возле двери, потом отступил на шаг и навел оружие на вход.

Керк стал колотить рукояткой пистолета по массивной, обитой гвоздиками двери. Когда полминуты спустя никто не появился, Нэйлер приказал капитану открыть дверь.

Он отодвинул его и вошел первым, держа палец на спусковом крючке. Он был так возбужден и так уверен, что загнал добычу в угол, что едва не пальнул в спускающуюся по лестнице фигуру в черном одеянии. Но в последний миг увидел, что это священник, и опустил пистолет. Он помчался вверх по лестнице, перепрыгивая по две ступеньки зараз. Девенпорт сердито окликнул его. Нэйлер плечом оттеснил преподобного с дороги, добрался до площадки и стремительно зашагал по коридору, распахивая двери по обеим сторонам. В первой из комнат он всполошил пожилую женщину, обратившую к нему испуганное бледное лицо, в следующей – молодого человека в ночной сорочке. Остальные спальни были пусты. Нэйлер прошел по коридору обратно, останавливаясь, чтобы заглянуть под кровати. Ничего. Он вернулся к лестнице.

– Как у вас, мистер Келлонд?

– Внизу все чисто, мистер Нэйлер! – крикнул в ответ Келлонд.

Нэйлер схватил Керка под локоть и развернул.

– Мы не в том доме!

Они промчались вниз по лестнице, мимо Девенпорта, который стоял на коленях в холле и, сцепив руки, громко молился, на улицу. Бегом обогнули угол. Им потребовалось меньше двух минут, чтобы добраться до дома Джонса. На этот раз Нэйлер даже не утруждался формальностями и не стал стучать. Распахнув дверь, он устремился вверх по лестнице, а Керк и Макуотер мчались за ним по пятам. Но, еще взбегая по ступенькам, он ощутил царящую в доме пустоту, и надежда его таяла с каждым шагом. Здесь было все, как у Девенпортов: пустые спальни, нетронутые кровати, никаких улик, что цареубийцы вообще тут были, если не считать одной комнаты, где в носу защекотало от едва заметного застарелого запаха табачного дыма. Стиснув с досады зубы, он побрел вниз. Нивен Эгнью держал на мушке пожилую пару и молодую женщину на позднем сроке беременности. Росс и Стюарт шли навстречу друг другу из разных концов холла.

– Нашли кого-нибудь?

– Только этих троих.

Нэйлер повернулся к беременной женщине:

– Где Уильям Джонс?

Ее била крупная дрожь.

– Его нет дома.

– Это я вижу. Где он?

Женщина охнула и привалилась к стене. Глаза у нее закатились, остались лишь мраморного цвета белки. Если бы Нэйлер не бросился инстинктивно вперед и не подхватил ее, она замертво рухнула бы на каменный пол.

Джонс в этот миг бежал через лес так, словно на хвосте у него сидел сам Вельзевул.

Нед, сидевший внутри мельницы на расстеленной куртке и строгавший перочинным ножом палочку, услышал треск веток снаружи. Они с Уиллом схватились за пистолеты, но не успели толком подняться, как на порог влетел Джонс, раскрасневшийся, запыхавшийся настолько, что не сразу смог промолвить:

– Они пришли за вами. – Отдуваясь и согнувшись почти пополам, он прислонился к разбитой дверной раме. – Они сейчас у Девенпортов.

– Кто-нибудь видел, как ты уходишь? – спросил Нед.

– Не могу сказать, но вроде бы нет.

Полковники взвалили на плечи мешки.

– Куда теперь? – поинтересовался Уилл.

– В горы, больше некуда, – ответил Нед, а потом обратился к Джонсу. – Спасибо за предупреждение. Лучше тебе вернуться поскорее, пока не хватились.

– Я тут одного фермера знаю, он неподалеку живет.

– Ему можно доверять?

– Думаю, да. Я вас отведу.

Это конец, думал Нед, пока они быстрым шагом шли по тропе. Вот так им и суждено встретить смерть: убегая от одного столба до другого, доверяясь чужим людям, о каждом новом из которых знаешь меньше, чем о предыдущем. Но что еще остается?

Утро становилось жарким. Подъем делался все круче, и, взбираясь в своих армейских куртках к утесам, офицеры покрылись потом. Впереди появился сложенный из камня коттедж, перед ним мужчина в белой безрукавке колол дрова. Ритмичные удары топора смешивались с трелями дятла и чириканьем птиц.

– Подождите тут, я с ним переговорю, – сказал Джонс.

Нед скинул мешок и с облегчением опустился на лесной грунт, вытянув ноги. Поверх плеча он бросил взгляд на тропу, по которой они пришли. Она вилась среди деревьев, исчезая из виду. Он навострил уши, но никаких звуков предполагаемой погони не услышал.

– Мужайся, – сказал Уилл. – Нам доводилось бывать в переделках и похуже.

– Если так, буду признателен, если ты укажешь, в каких именно.

Уилл в ответ рассмеялся, а вскоре к нему присоединился и Нед. Он лежал, растянувшись во весь рост, и ощущал на лице тепло солнца, радуясь, что хотя бы находится под открытым небом. Он гадал, кто те восемь человек, что идут по их следу. Ей-богу, если уж смерти не избежать, ему хотелось бы захватить с собой парочку.

Джонс вернулся вместе с фермером. Закатанные рукава обнажали мускулистые руки, коричневые, словно оленья шкура, длинный шрам шел по правому предплечью от локтя до запястья. Вид парня говорил, что ему довелось поучаствовать в схватках. Полковники встали.

– Это Ричард Сперри, – представил фермера Джонс. – Ричард, это два друга, о которых я говорил.

Сперри кивнул, но руки не предложил.

– Он покажет вам место, где можно укрыться, – продолжил Джонс. – Я вернусь, как только минует опасность.

Уильям обнял обоих офицеров и с прощальным «Да будет с вами Бог» зашагал обратно в Нью-Хейвен.

– Мы… – начал было Уилл, но Сперри оборвал его.

– Мне известно, кто вы такие. Не будем об этом. Чем меньше я знаю, тем меньше придется врать, когда спросят.

Не говоря больше ни слова, он двинулся в путь. Полковники вскинули на плечи мешки и последовали за ним: сначала на двор его коттеджа, где фермер захватил топор и изрядный моток веревки, затем еще с милю по тропе, поднимаясь все выше, пока Сперри не сошел вдруг с нее, свернув в сумрак леса. Слышался странный рокочущий звук, который постепенно становился все громче, и вскоре за деревьями открылся вид на водопад, обрушивающийся с добрых сорока футов с края утеса ржавого цвета в озерцо, из которого брал начало поток.

– Оставайтесь здесь, – сказал Сперри.

Он накинул моток веревки на шею, сунул топор за широкий кожаный пояс и начал взбираться на утес, переставляя ноги с уступа на уступ и наклоняясь назад и вперед, чтобы сохранить равновесие при восхождении по голой скале. Нед, прикрыв от солнца ладонью глаза, наблюдал за продвижением Сперри.

– Святые небеса, – пробормотал Нед. – Неужто нам придется карабкаться за ним?

Сперри добрался до вершины и скрылся за краем. Минуту спустя он появился и спустил веревку.

– Начну с мешков! – крикнул он.

Первой обвязали поклажу Неда, и Сперри проворно втащил мешок, стукавшийся иногда о скалу. Подняв второй мешок, фермер велел Уиллу опоясаться веревкой.

– Не бойся, я держу.

Неду страшно было смотреть, но он заставил себя, чтобы понять, как это делается. На этот раз не было тщательного поиска опоры для ног. Уилл поднимался по прямой; наклонившись к поверхности утеса и держась руками за веревку, он шагал, как по ровной земле. Недалеко от вершины сапог его соскользнул, и Нед вскрикнул, уверенный, что зять неминуемо упадет. Но веревка выдержала, и, покачавшись некоторое время, Уилл снова двинулся вперед и закончил подъем. Сперри снова спустил веревку. Неду казалось, что ему ни за что не подняться. Уж если на то пошло, он предпочитает умереть сражаясь, прижавшись спиной к скале, чем разбиться при падении.

– Нет, я не смогу, – крикнул он, задрав голову. – Я слишком старый и слишком тяжелый.

– Мы удержим тебя, Нед, – отозвался Уилл. – До тех пор, пока ты крепко привязан, ты не упадешь.

– Ну же, полковник, смелее, – подхватил Сперри. – Я сражался при Марстон-Муре. Если вы сумели победить короля, то и кусок камня победите.

Ветеран, подумал Нед. Это объясняет шрам – след от пики, вероятно. Это меняет дело. Полковник Уолли никогда не терял лица перед своими людьми. И будь он проклят, если потеряет его сейчас.

Он обмотал вокруг живота веревку, стянул ее тройным узлом и проверил натяжение. Потом ухватился обеими руками, подтянулся и начал взбираться. На каждом третьем или четвертом шаге подошвы сапог соскальзывали с гладкой скалы, но каким-то образом ему удавалось снова найти опору и продолжить свое предприятие. Завершающая часть оказалась самой скверной – приходилось лезть по почти отвесному участку, раскачиваясь под порывами ветра. Нед допустил ошибку, посмотрев вниз, и это едва не погубило его. Но потом он зажмурил глаза, осилил последние несколько шагов, а Уилл наклонился, ухватил его за запястье и втащил наверх.

Уолли отполз на четвереньках подальше от края. Потом встал, стряхнул грязь с куртки и оглядел это место. Широкий уступ, шагов тридцать в ширину, простиравшийся словно дорога в обоих направлениях, загроможденный камнями, кустами и небольшими деревьями, к одному из которых была привязана веревка. Позади них в каменной стене – расселина шириной с человеческий рост и вдвое выше в высоту, похожая на вход в пещеру. Водный поток, падающий в прозрачное озерцо. И вид, от которого захватывало дух, на лес и равнину, на которой ясно была видна решетка улиц Нью-Хейвена, гавань, а за ней простирающееся до горизонта море.

– В пещере сухо, хотя ветер завывает, когда дует с моря, – сказал Сперри. – На вершину есть тропа, но найти ее сложно. Здесь вы будете в безопасности.

– Укромно, вода есть, вид отличный, – заметил Нед. – Идеальное убежище.

– Я оставлю веревку и попозже пришлю своего мальца с корзиной, которую вы втянете наверх. Не показывайтесь – лучше не попадаться никому на глаза.

Прежде чем они успели толком поблагодарить его, фермер исчез, соскользнув вниз по веревке.

– Это то, что нам надо, – сказал Нед. – По крайней мере на ночь или две, а то и дольше, если понадобится. – Он взобрался на валун. – Здесь можно устроить отличный наблюдательный пункт.

Он достал подзорную трубу и навел ее на Нью-Хейвен. Группы людей целеустремленно стекались по улицам в юго-восточный угол города, где жили Джонс и Девенпорт. Нед какое-то время смотрел на них, пытаясь понять, что происходит. Что бы это ни было, оно очень походило на неприятности.

К исходу утра миссия Нэйлера увязла в трясине, и ситуация, вместо того чтобы улучшаться, приобретала скверный оборот.

У Ханны Джонс отошли воды и начались схватки, ее перенесли наверх. По городу разлетелся слух, что имело место некое возмутительное насилие, и десятка два с лишним горожан, некоторые из мужчин были вооружены выданными им как ополченцам шпагами и пистолетами, собрались на дворе. Девенпорт созвал на улице молитвенное собрание и обратился к Господу с просьбой защитить мать, дитя и общину. («…И устроят они Мне святилище, и буду обитать посреди их…»)[22]

В разгар всех этих событий прибыл губернатор Лит с еще одним суровым магистратом колонии, мистером Джозефом Крейном из близлежащего города Бренфорда, и сердито потребовал объяснений.

Нэйлер, Келлонд, Керк и остальные члены поисковой партии расположились на обочине дороги, между домами Джонса и Девенпорта. Нэйлер приказал своим людям убрать оружие, чтобы избежать дальнейших провокаций. Крэмптон исчез. Нэйлер пытался успокоить Лита.

– Мы получили достоверные сведения, что Уолли и Гофф находятся в одном из этих особняков. Нам необходимо было действовать быстро.

– Вы не имели законных полномочий.

– Разве власть короля не имеет силы в этой части его владений? Если честно, мистер Лит, я вынужден заявить: вы сделали все, что в ваших силах, чтобы помешать нам.

– У меня тоже есть ответственность – перед законами этой колонии.

В разговор вмешался Девенпорт, подошедший послушать спор:

– Единственная власть в Нью-Хейвене – это Бог.

Нэйлер уже составил для себя характеристику преподобного: благочестивый в одну минуту, властный – в другую. Худший из типов лицемерных религиозных деспотов. Терпение его кончилось.

– Вы намерены отрицать, сэр, что цареубийцы жили под вашим кровом? Не получится! Весь город об этом знает. Эти люди обучали милицию и проповедовали измену.

– Они действительно жили у меня краткое время, и, если бы вы вежливо расспросили меня, я бы все объяснил. Я понятия не имел ни о каком ордере на их арест, а когда узнал об этом, они уже уехали.

– Чтобы сесть на корабль в Новом Амстердаме?

– Так говорят!

– Разве это ответ? Эти люди разыскиваются за убийство короля. – Нэйлер резко повернулся к Литу. – Я требую права обыскать город.

– Прежде чем я смогу дать разрешение издать подобный ордер, мне следует получить согласие присутствующего здесь мистера Крейна, а также двух других магистратов, мистера Гилберта из Нью-Хейвена и мистера Трита из Милфорда.

– И где эти господа?

– За ними послали.

– Клянусь, в этой колонии магистратов больше, чем людей. – Нэйлер посмотрел поверх плеча Лита на человека, быстрым шагом идущего по улице из северной части города. Он казался важной фигурой. Горожане снимали перед ним шляпы, приветствовали его и хлопали по плечу. – Это что за особа?

– Это Уильям Джонс, над женой которого вы так жестоко надругались, – сказал Девенпорт.

– Джонс? Сын цареубийцы? И где он был все это время? – Отделившись от группы, Нэйлер вышел на улицу. – Мистер Джонс! На пару слов, сэр, с вашего позволения.

Джонс остановился у своей калитки.

– Я поговорю с вами после того, как увижусь с женой.

Из дома послышался плач младенца. Оба посмотрели на открытое наверху окно. Нэйлер ощутил неожиданный прилив облегчения. Ему вовсе не хотелось взвалить на свою совесть выкидыш – это было бы самой горькой иронией. Он ухватил Джонса за руку.

– Я требую, чтобы вы ответили на мои вопросы немедленно.

– Не имеете права, сэр. – Джонс высвободился и скрылся в доме, а когда Нэйлер попытался последовать за ним, дорогу ему заступили два дюжих молодца в пуританской одежде.

Он развернулся, вышел на улицу и подозвал к себе Келлонда и Керка.

– Этот Джонс, отца которого, предателя, я поймал и повесил прошлым летом, только что спрятал цареубийц, я уверен в этом.

– Но мы обыскали дом, – возразил Керк. – Там их и следа нет. Как могли они сбежать так быстро?

– Вероятно, они съехали раньше, пока мы торчали в Гилфорде, а он как раз вернулся домой после того, как предупредил их. – Тут у него забрезжила догадка насчет того, что должно было случиться. – Этот их запрет путешествовать по воскресеньям… Он ведь обязан применяться также к Уолли и Гоффу, разве нет? Им не позволили уйти дальше чем на две мили. Джонс пришел сейчас с севера. – Он посмотрел на утесы за городом. – Они там. Я нутром чую. Мистер Чейпин! – Нэйлер повернулся к проводнику. – Вам здешние горы знакомы?

– Немного.

– Проводите нас туда.

– А как же город? – спросил Келлонд. – Мы не станем его обыскивать?

– Тут, наверное, сотня домов, а нас только восемь. Обыск займет несколько дней и ничего не даст, а преследуемые окажутся уже далеко и будут потешаться над нами. – Нэйлер ощущал, как цареубийцы утекают у него сквозь пальцы. Он обернулся к шотландцам. – По коням! Мы выдвигаемся.

Когда четверо направились к лошадям, Лит бросился им наперерез.

– Вы не должны ничего обыскивать, пока я не переговорю с магистратами.

– Говорите со своими магистратами, сэр, а я, когда вернусь в Лондон, буду говорить с Тайным советом, и тогда мы посмотрим, чья речь окажется весомее для этой колонии.

Он взобрался на коня, ударил его пятками в бока и выехал на улицу, сопровождаемый остальными. Собравшиеся у дома Джонсов горожане попытались было преградить им путь, но Нэйлер направил скачущего галопом коня прямо на них и разметал, как кегли, а дальше путь был свободен – к лугу, дому собраний и дороге к далеким холмам.

Глядя в подзорную трубу, Нед заметил скачущий через город отряд всадников. Он продолжал наблюдать, пока они не скрылись в лесу. Потом опустил трубу.

– Я насчитал восемь человек, и они явно едут в нашу сторону.

– Едва ли они нас здесь найдут.

– И все же… – Уолли неуклюже слез с валуна. – Нам стоит убрать веревку и спрятать наши мешки.

Чейпин ехал впереди. Иногда он спешивался и осматривал тропу. Охотники останавливались и смотрели, как проводник трогает листок или веточку или опускает лицо до самой земли. Но всякий раз он поднимал глаза и качал головой. Остановился он и у разрушенной мельницы и зашел внутрь.

– Тут горел костер, – сообщил он, выйдя.

– Как давно? – спросил Нэйлер.

– Остыл. Не могу сказать.

Нэйлер окинул взглядом оставшуюся позади тропу.

– Как думаете, мы уже отъехали на две мили?

– Ага, около того.

Нэйлер снял шляпу и утер пот с лица. Почувствовав укус на шее, он прихлопнул комара, после чего посмотрел на ладонь: пятнышко его крови расплывалось вокруг расплющенного трупика насекомого. Он вытер руку о штанину.

– Выходит, они отдыхали тут в течение Шаббата, а этим утром двинулись дальше? Видит Бог, они опережают нас всего на два или три часа – они так близко, что я почти чую их, клянусь!

Охотники поскакали дальше и спустя какое-то время добрались до каменного коттеджа. Нэйлер спрыгнул с коня, достал пистолет, подошел к двери и постучал. Открыла женщина с младенцем на руках, другой ребенок цеплялся за ее юбку. Она выглядела унылой и изможденной, в ее вьющихся каштановых волосах уже пробивалась седина.

– Мужчина есть в доме? – спросил он.

– Охотится вместе с нашим мальчиком.

– Моя фамилия Нэйлер. Мы служители короны, преследуем злодеев. Вы позволите нам наскоро осмотреть дом, чтобы убедиться в вашей безопасности?

Он вошел, не дожидаясь ответа. Макуотер и Келлонд последовали за ним, а Керк и остальные шотландцы остались снаружи. Обыск не потребовал много времени. Тут не было ничего, кроме свидетельств трудной жизни: грубая самодельная мебель, деревянные тарелки, побеленные стены. На колышке за дверью висела старая куртка из буйволовой кожи, такие носили в Армии нового образца. Нэйлер потер кожу между большим и указательным пальцем, отметил ее толщину.

– Ваш муж сражался на стороне Кромвеля?

Она не ответила.

– Как его зовут?

– Ричард Сперри.

Нэйлер сделал пометку, потом вышел наружу, к остальным.

– Полковники проходили здесь – иначе быть не могло, если они направлялись к утесам. Обитающий здесь фермер – старый круглоголовый. Я предполагаю, что он, должно быть, помогает им.

На лицах его спутников появилось скептическое выражение. Он видел, что они устали и пали духом.

– Выше нос, ребята! Нужно поспешить. Мистер Чейпин?

Они поехали дальше по тропе. День тем временем становился все жарче, тропа все круче, а комары все назойливее. У Нэйлера зародилось ощущение, будто мирная пустота леса дразнит его. Чейпин не утруждался более тем, чтобы останавливаться и искать подсказки. Опасно узкая тропа, петляя по склону утеса, вела их на запад до тех пор, пока они не оказались на вершине возвышенности и вся нью-хейвенская равнина раскинулась под ними. Не дожидаясь приказа Нэйлера, люди спешились и расположились в тени карликовых дубов, передавая по кругу флягу с водой. В этом поступке угадывается неповиновение, подумалось ему. А может, даже бунт.

– Ну, вот мы и здесь, мистер Нэйлер, – сказал Керк. – Наверху, как вы велели. Что вы намерены предпринять дальше?

Нэйлер выбрался из седла, но остался стоять.

– Отдохнем немного, затем продолжим.

Керк обвел взглядом остальных, как бы ища поддержки.

– Чего ради, позвольте спросить? Если даже пошлете сюда целую армию и заставите прочесывать эти места целую неделю, все равно ничего не найдете.

– В таком расположении духа к нашему предприятию подходить нельзя, капитан Керк. Нам дано поручение, мы обязаны его выполнить.

– Да, но при настоящем положении дел мы гонимся за тем, что поймать нельзя.

– Точно, – подхватил Стюарт, спрингфилдский кузнец. Его земляки закивали.

– Если полковники укрываются в диких местах, то их арест – это дело уже совсем иное, нежели то, на которое мы подряжались в Бостоне, – продолжил Керк, тон его стал более вызывающим. – Можно сказать, невыполнимое. – Шотландцы снова одобрительно закивали. – Не будет ли более выгодно вернуться в Нью-Хейвен, раздать ваши плакаты, собрать возможные сведения, а затем отправиться по следу беглецов в Новый Амстердам? Девенпорт утверждает, будто их видели в Милфорде. Вот там и должна быть следующая наша остановка.

– Но разве этот след не ложный? Если бы их план действительно заключался в том, чтобы сесть на корабль до Голландии, то не кажется ли вам, что они должны были держать его в тайне? Вместо этого они растрезвонили о своих намерениях всему городу, а затем позаботились, чтобы их заметили в Милфорде.

В этот момент Нэйлеру все казалось таким ясным, таким очевидным, что его удивляло, почему спутники этого не видят.

– Можете устроить охоту на гусей, где вам заблагорассудится, капитан Керк, если вам угодно, но я намерен искать беглецов здесь.

Делать подобное предложение было ошибкой. Он тут же пожалел о вылетевшем слове. Но он был разгорячен и раздосадован, нога болела, и он слишком поздно сообразил, что, по сути, дал им повод бросить погоню.

– Вот и славно, – произнес Керк поспешно. Купеческая жилка побуждала его хватать выгодное предложение, пока оно не уплыло из рук. – Так мы и поступим, если все остальные согласны.

Согласны были все, даже молодой Келлонд, самый исполнительный из отряда. Даже упрямый Чейпин, горестно признавший, что, по его мнению, след уже остыл.

Они стали усаживаться на коней, чтобы вернуться в Нью-Хейвен.

– Увидимся позже в городе, мистер Нэйлер, – бросил Керк, забравшись в седло. – Или по дороге в Новый Амстердам, если сочтете нужным за нами последовать. В противном случае будем ждать вас в Бостоне. Бог в помощь.

Нэйлер сел в тени, подпер голову руками и слушал, как его спутники уезжают: всхрапывают лошади, камни сыплются по склону, тихий звук голосов. Затем тишина горного склона обрушилась на него, и он ощутил себя полностью покинутым. Ему потребовалась вся сила воли, чтобы не ринуться следом за ними.

Ну и ладно – в одиночку так в одиночку.

Он встал, проверил пистолет, сунул его за пояс, сел на коня и медленно поехал вдоль склона. Время от времени он останавливался, доставал подзорную трубу и вглядывался в гущу деревьев ниже утеса. Двигался он осторожно, понимая, что, если по небывалому капризу фортуны обнаружит сейчас цареубийц, соотношение сил теперь категорически не в его пользу. Несмотря на это, он не боялся. Смерть его не страшила – Нэйлер поймал себя на мысли, что, когда последний миг придет, это его почти обрадует.

Он набрел на источник, питавший ручей, и остановился напоить лошадь. Потом спустился сам и зачерпнул ладонями свежую холодную воду, глотнул, ополоснул лицо и смочил голову. Ручей пробежал небольшое расстояние, затем перелился через край хребта. Он прошел вдоль ручья к обрыву и посмотрел вниз на широкую террасу, где футов с двадцати вода падала в озерцо.

Понаблюдав несколько минут, он привязал лошадь к одному из карликовых дубов и пробрался среди валунов и кустарников к месту, которое показалось ему многообещающим. Он сел и осторожно придвигался к краю, пока ноги не повисли в воздухе. Затем развернулся и начал спускаться. Через пару минут он оказался на террасе.

Нэйлер вытащил из-за пояса пистолет, взвел курок и двинулся вперед. В скале обнаружилась расселина, отчасти прикрытая кустами. Поначалу он прошел мимо, сочтя ее не более чем трещиной, потом спохватился и вернулся. Расселина оказалась более глубокой, чем ему казалось, но узкой – ему пришлось извернуться, чтобы протиснуть тело в проем. Он полез дальше, повернув голову и касаясь грудью скалы. Постепенно трещина расширялась, и он оказался в проходе. Впрочем, это ему мало помогло. Проход уходил вправо, и как только Нэйлер удалился от входа, то вообще перестал что-либо различать в темноте. Свод пещеры находился высоко – вытянув руку, Нэйлер не смог его нащупать. Он замер, прислушиваясь. Тишина тут была такой же полной, как темень.

Он поднял пистолет и держал его в вытянутой руке, целясь в черную пустоту по мере того, как осторожно продвигался внутрь пещеры. Она казалась теперь бесконечной. Стен он больше не мог нащупать. Нэйлер остановился и прислушался, но слышны были только удары его собственного сердца. Медленно он описал полный круг. Он полностью утратил ориентацию, потерялся в пространстве. Ему вдруг нечем стало дышать. «Я умер и лежу в могиле, – подумал он. – Ах, Сара, Сара! Я сошел с ума, и вот куда завело мое безумие».

Размахивая руками, он в панике бросился в ту сторону, где ожидал найти стену. Он врезался в нее плечом, припал к камню на несколько секунд, пока не взял себя в руки, потом побрел, придерживаясь скалы, за угол и дальше к узкому выходу и слепящей полосе света.

За спиной у него, в дальнем конце пещеры, держа перед собой пистолеты со взведенными курками, неподвижно стояли в полной темноте полковники.

Глава 22

Чтобы выбраться с уступа, Нэйлеру потребовалось гораздо больше времени, чем спуститься. Подобно крабу карабкался он на скалу, ища опору для ног, впиваясь пальцами в узкие трещины и цепляясь за выступающие корни, иные из которых обрывались у него в руке. Однако сила его была сосредоточена в мощном торсе и плечевом поясе борца, которые компенсировали больную ногу, и постепенно, обливаясь потом, он влез-таки на вершину утеса. Посидев немного и отдышавшись, он отвязал лошадь и взобрался в седло. Кобыла, похоже, сама знала дорогу домой, что было к лучшему, и понесла его вдоль гребня, а затем вниз по крутой тропе к лесистому подножию. Нэйлер едва заметил ферму Сперри, когда проезжал мимо, как и разрушенную мельницу. Черная собака фермера увязалась за ним.

Ко времени, когда он добрался до Нью-Хейвена, солнце уже садилось, тень дома собраний глубоко легла на лужайку. После утренних перипетий само поселение выглядело тихим. Прогуливалась под ручку парочка, дыша вечерним воздухом. Нэйлер спросил у них, как проехать к гостинице.

Как он и предполагал, члены его поисковой партии собрались внизу заведения и пили вино и эль.

– Мистер Нэйлер! – вскричал капитан Керк, поднимая стакан. – Хорошо повеселились? – Он ухмылялся.

– Не будем об этом. Вы обыскали город? – Тех, кто знал Нэйлера в прежние времена, наверняка насторожил бы этот его невозмутимо спокойный тон.

– Ордера до сих пор нет. – Капитан отхлебнул еще вина.

– Неужели?

– Вот именно.

– Вы уже достаточно выпили, как мне кажется.

– Сколько хочу, столько и пью.

– Нет, пока я вам плачу. – Нэйлер сделал шаг вперед и выбил стакан из его руки. Керк выругался и начал было подниматься. Нэйлер размахнулся и ударил его кулаком в скулу. Ударил сильно – достаточно, чтобы капитан растянулся на полу. Он застонал, попытался сесть, но повалился снова.

Облизнув разбитые костяшки, Нэйлер обвел взглядом остальных, приглашая вмешаться, и, когда никто не встретился с ним взглядом, поднялся в спальню и улегся на первую попавшуюся кровать. Он отвернулся лицом к стене и лежал так до наступления ночи, пока не услышал шаги.

– Мистер Нэйлер? Сэр? – Голос Келлонда звучал боязливо, уважительно. – С вами пришел поговорить губернатор Лит.

– Передайте ему, пусть убирается.

– Он говорит, что у него новости насчет ордера.

– Я уже отошел ко сну.

– Он очень настаивает.

Нэйлер застонал, перекатился и опустил ноги на пол. Внизу он обнаружил Керка, который согнулся над столом, положив голову на сложенные руки, и, очевидно, спал. Нэйлер не сомневался, что новых затруднений с этой стороны ожидать не стоит – даже шотландцы сидели поодаль от капитана, сторонясь его как чумного. Лит стоял в дверях.

– Губернатор Лит, – поприветствовал его Нэйлер. – Вы хотели переговорить?

– С глазу на глаз, если вам угодно.

– Что-то вы запели по-другому, сэр. Помнится, вам нечего было сказать мне такого, чего не могут слышать другие люди?

– Тем не менее.

Они вдвоем вышли на улицу. Тишина казалась какой-то сверхъестественной. Нэйлер недоумевал, как здешние жители способны ее выносить. Неудивительно, что они тут все полоумные.

– Хотел бы я быть смиренным пахарем, избавленным от этих забот. – Лит вздохнул.

– Уверен, никто не навязывает вам их силой. Ордер у вас?

– Я рассчитываю получить его завтра.

– Значит, не у вас. – Нэйлер повернулся, чтобы уйти, но Лит схватил его за руку.

– Это не от меня зависит, мистер Нэйлер. От магистратов. Они находятся под влиянием преподобного Девенпорта. Но я питаю надежды, что поутру здравый смысл возобладает. Большие надежды.

– Поздно, сэр. Слишком поздно. У меня нет больше желания обыскивать это место. Нет смысла. Пташки упорхнули. Вы обвели меня вокруг пальца, сэр. – Нэйлер почувствовал, что ярость снова обуревает его. – И теперь вам придется заплатить за это. Можете быть уверены в одном: когда королевские хартии будут подписаны, в них будет указан штат Массачусетс, найдется там место для штата Коннектикут, но никогда – никогда, покуда король восседает на троне Англии, – не будет штата Нью-Хейвен. С вашим маленьким царством Моисея покончено. Доброй ночи.

Поисковый отряд выехал из города на следующее утро – не рано, поскольку необходимости спешить уже не было, а когда солнце высоко стояло в небе, – и поскакал вдоль берега в Милфорд. По прибытии туда Нэйлер подождал у дверей главной лавки, пока Келлонд и Керк (капитан сделался отныне покорным, как ягненок) допрашивали ее владельца Майку Томкинса. Тот подтвердил, что цареубийцы заезжали в марте и купили кое-что из вещей и провизии перед тем, как отправиться в Новый Амстердам. Торговец уверял, что понятия не имел, кто это такие, пока они не уехали. По настоянию Нэйлера, вопреки отсутствию ордера, лавку обыскали: как складские помещения, так и стоящий поблизости дом, но ничего не нашли. Нэйлер иного и не ожидал и приказ отдал только потому, что Томкинс чересчур громко кричал о своих правах и наверняка состоял в заговоре, а уж шотландцы непременно постараются и попортят кое-что из его имущества.

После напряженной двухдневной скачки отряд прибыл в Новый Амстердам и направился прямиком к генеральному директору Петеру Стейвесанту. Это был человек лет шестидесяти, он обладал скверным характером – ему в Индиях оторвало ногу испанским ядром, – но не имел достаточных военных ресурсов, чтобы отказывать в удовлетворении требования англичанам, намного превышавшим голландцев численностью. Он проковылял через весь кабинет на деревянной ноге, чтобы поприветствовать гостей, изучил с присущей дельцам дотошностью королевский мандат и письмо Эндикотта и на правильном, хотя и с сильным акцентом, английском объявил, что все корабли в гавани будут обысканы. Также директор издал приказ, запрещающий отъезд лицам, путешествующим под фамилиями Уолли и Гофф или Ричардсон и Стивенсон. Большего, добавил Стейвесант извиняющимся тоном, он сделать не может без согласования со своими хозяевами в Голландии, а поскольку правительство Нидерландов отклонило запросы на арест укрывающихся в его пределах цареубийц, надежды на одобрение мало.

– Вы получали сведения, что Уолли и Гофф или лица под другими именами, которыми могли оказаться они, прибывали на вашу территорию? – спросил Нэйлер.

– Нет, сэр. Не получал.

– Вот видите? – обратился Нэйлер к Келлонду и Керку с улыбкой горького торжества. – Мы на ложном пути.

После встречи они направились из форта в порт Монхатос с рекомендательным письмом от Стейвесанта. Пока остальные переходили с корабля на корабль, расспрашивая капитанов, Нэйлер, считавший эти формальности пустой тратой времени, сидел на тумбе у входа в гавань, покуривал трубку и вполуха внимал грубоватому голландскому говору вокруг. Вторая половина дня выдалась погожей: прозрачное голубое небо, крики чаек над водой, бакены, обнажившиеся благодаря отливу. За стоящими на рейде кораблями виднелись серая плоская лента Лонг-Айленда, несколько домов и ветряная мельница на фоне неба. Форт, как он подметил, был по сравнению с Бостоном вооружен очень слабо. Не более двадцати орудий. Нужно отразить это в докладе.

Крики чаек и блики на воде напомнили, как он прибыл в Америку, полный несбыточных надежд. Каким же он был дураком. Клерк подумал вдруг с тоской о Лондоне с его роскошными зданиями, о своих комнатах в Эссекс-хаусе и кабинете во дворце Уайтхолл, о родной английской глубинке с ее часто разбросанными деревнями, каменными церквями и узкими земельными участками в обрамлении живых изгородей. Ему вспомнилась с нежностью даже вонь, источаемая Темзой во время отлива и сточными канавами по Стрэнду.

Несколько минут спустя появились Келлонд, Керк и молодой человек с гроссбухом. К удивлению Нэйлера, вид у них был торжествующий.

– Вы что-то нашли?

– Нашли, – сказал Керк. – Быть может, это не такой уж и ложный след.

Келлонд вручил ему переплетенный в кожу том. Зажав трубку между зубами, Нэйлер пристроил книгу на колене. Потом открыл на странице, заложенной клочком бумаги.

– Что здесь?

– Грузовой манифест корабля «Флигенде дрек», «Летящий дракон» то есть. Начальник таможни разрешил нам позаимствовать его журнал, чтобы показать вам. Судно отплыло третьего апреля в Роттердам с грузом табака по преимуществу и двенадцатью пассажирами. Седьмое и восьмое имена интересны.

Нэйлер пробежал глазами по списку.

«Эдв. Ричардсон. Уим. Стивенсон».

Он хмыкнул и тряхнул головой.

– Как-то все очень складно, а? – проговорил Нэйлер, держа гроссбух и хмуро глядя на фамилии.

– Верно, – согласился Керк. – Однако какие у нас есть доказательства, что они не сели на «Летящего дракона», а вернулись вместо этого в Нью-Хейвен? Никаких, кроме слов Денниса Крэмптона, единственного, кто их якобы видел, при этом общеизвестного негодяя, обиженного на весь город. И где этот Крэмптон? Исчез, как только Лит приехал в Нью-Хейвен.

– Однако Лит и магистраты вели себя не как люди, которым нечего скрывать.

– Им очень даже было что скрывать, – сказал Келлонд. – Их соучастие в организации побега очевидно. Вероятно, им хотелось уничтожить все следы пребывания в городе цареубийц до того, как мы начнем обыски. А быть может, они не были уверены, что Уолли и Гофф успели уехать, и хотели выиграть для них время.

Нэйлер поразмыслил.

– Это возможно, – признал он и вернул гроссбух. – Но я не убежден. Вся эта затея очень похожа на трюк с целью заставить нас отказаться от поисков.

– Вы намерены продолжать?

– Непременно. Я не успокоюсь, пока не наложу на них руки или пока не буду точно знать, что они мертвы.

Келлонд и Керк переглянулись.

– Простите нас, мистер Нэйлер, – заговорил Келлонд, – но в гавани стоит корабль, отплывающий завтра в Бостон.

– Ну и что?

– Мы тут подумали, что можно сесть на него – это удобнее, чем возвращаться домой по суше. Здесь-то нам делать уже нечего.

Нэйлеру бросилось в глаза, какой у Келлонда лукавый вид. Тут его осенило.

– А этот корабль, случайно, не называется «Карл»? – спросил он.

– Вообще-то, это так, да.

– Точно так, как судно вашей семьи? Надо же, еще одно удачное совпадение. Теперь мне понятно ваше стремление попасть в Новый Амстердам. – Он выбил трубку о боковую сторону кабестана и продул чубук. Приходилось признать поражение. – Я согласен, тут дорога кончается. Вы вполне можете сойти с нее. Но при одном условии: вы никому не расскажете про этот манифест. Я не хочу, чтобы эти пуританские губернаторы получили новый предлог ничего не предпринимать. Согласны?

– Согласны.

Назавтра после полудня, предоставив Чейпину и шотландцам самим добираться с лошадьми домой, трое мужчин отплыли в Бостон. «На этот раз вы от меня ускользнули, – думал Нэйлер, стоя у гакаборта и глядя на тающий вдали берег. – Но я устрою такую бучу, что, если вы еще здесь, ваша жизнь превратится в пытку. Вы не сможете прятаться вечно. Наступит день, когда я вас достану».

В его не знающем покоя уме уже брезжила идея визита в Голландию, а если он окажется безуспешным – очередной экспедиции в Новую Англию.

Нэйлер не ошибся. Со времени их почти что случившегося столкновения в пещере жизнь полковников превратилась в пытку, как если бы на их головы пало проклятие. Опасаясь, что чужак может рыскать снаружи и пристрелить их, стоит им высунуться, они сидели в темноте, лишь изредка переговариваясь шепотом.

– Сколько их было?

– Только один вроде бы…

– Он ушел?

– Я не уверен…

– Тут поблизости могут быть и другие…

– Он мог услышать нас и побежать за подмогой…

Ко времени, когда они отважились протиснуться через расселину на свежий воздух, уже темнело. Если сын Сперри приносил еду, то их не застал. Озерцо в основании верхнего водопада хотя бы вдоволь обеспечивало их питьем. Собирая в сгущающихся сумерках хворост, Нед нашел топорик, индейский, судя по виду, и в его честь они назвали свое убежище Гавань Томагавка и вознесли хвалу Господу за спасение. Но радость их оказалась недолгой. Они решили не разжигать костра, так как огонь был бы виден из города, как комета, горящая на ночном небе. Пещера с ее узким входом напоминала ловушку, поэтому они предпочли спать под звездами.

Сын Сперри появился, как и было обещано, после полудня следующего дня и позвал их писклявым голоском. Офицеры скинули веревку и втянули наверх корзину. Но, открыв ее, обнаружили лишь скудный рацион хлеба и сыра, который проглотили тотчас же. На третье утро до них донесся оклик взрослого мужчины. Они спустили веревку, и Сперри вскарабкался по скале. Он сразу спросил, проходил ли кто мимо, и полковники рассказали про человека, который заглядывал в пещеру и прислушивался в темноте. Уилл предположил, что их разделяли каких-нибудь двадцать шагов. Они слышали его дыхание.

– Наверняка это был Нэйлер, – сказал Сперри. – Он из самого Лондона приехал, чтобы найти вас. По крайней мере, так он говорит.

– Кто он такой?

– Ужас, вот что я вам скажу. Он вселил страх Господень в мою жену.

– Он еще в городе?

– Повел свой поисковый отряд в Новый Амстердам. Но мистер Джонс говорит, что Нэйлер всю Новую Англию сделал для вас небезопасной, грозя наказаниями и расклеивая плакаты о награде. Джонс просил вам передать, чтобы вы держались подальше от городов, пока он не разрешит.

– Но мы не можем торчать здесь вечно, – воспротивился Нед.

– Не здесь. Мне известно место получше.

Полковники собрали пожитки и последовали за фермером вдоль скалы, пока он не нашел нужное место. Там они проделали ту же процедуру, что и раньше: Сперри взобрался на утес, скинул веревку, втащил мешки, затем помог беглецам каждому по очереди подняться наверх.

Это второе место оказалось несколько удобнее первого. Оно представляло собой не столько пещеру, сколько скопление полудюжины больших камней, похожих, как подумалось Неду, на языческий храм, природный Стонхендж. Они образовывали примитивное укрытие площадью примерно сорок на сорок футов и двадцать футов в высоту, в которое вел узкий тоннель между двумя громадными валунами с уступом выше уровня почвы, на котором можно было спать. Окрестные деревья хорошо укрывали его, но когда беглецы вскарабкались на вершину, то обнаружили, что с нее открывается еще более захватывающий вид, чем с предыдущей. Теперь они видели не только город и море, но и уходящую к северу полосу леса.

– Немного дальше есть ручей, где можно ловить рыбу, – сказал Сперри. – И хвороста в изобилии. Если будете жечь костер с другой стороны, из города вас не увидят. Индейцы называют это место скалой Мертвеца и верят, что тут живут злые духи, поэтому вас не побеспокоят. Пистолеты у вас есть?

Нед похлопал по карману.

– Советую держать их при себе. Здесь водятся волки, медведи и горные львы, которые могут вас потревожить. Выстрел их отпугнет. Я пришлю своего мальца с едой, когда смогу. Он оставит корзину, которую вы разгрузите после его ухода и потом выставите снова, чтобы он мог забрать. Не попадайтесь никому на глаза. Мистер Джонс обещает, что придет и заберет вас, как только можно будет безопасно перемещаться.

– И когда это произойдет? – спросил Уилл.

Сперри пожал плечами – кто знает, мол.

Офицеры с самого начала поняли, что, если они хотят есть досыта, не стоит полагаться на доставляемую сынишкой Сперри еду – ее семье фермера явно самой едва хватало. Поэтому им пришлось применять кое-какие индейские методы, с которыми они познакомились по пути в Коннектикут. Они ловили в ручье рыбу при помощи купленной в Милфорде сети, потом жарили завернутую в листья добычу на углях, как показывал Гукин, а когда улов оказывался маловат, сооружали из камней туземную вершу, направлявшую рыбу в узкую заводь. Полковники собирали съедобные растения, знакомые по былым походам по Англии: одуванчик, белую горчицу, пастушью сумку, а также американские грибы и ягоды. Их свойств они не знали, поэтому проверяли их на ядовитость, положив на язык маленький кусочек. Однажды, несмотря на все предосторожности, с Недом приключились страшные колики, и Уилл приготовил рвотное из угля и воды. Бо́льшую часть того дня Нед провел, извергая содержимое желудка в отхожую яму, выкопанную им при помощи томагавка в пятидесяти шагах от их убежища.

По ночам они слышали, как совсем рядом воют волки, и без сна лежали на матрасе из сети, держа пальцы на спусковых крючках пистолетов.

Однажды на рассвете, в середине второй недели такого их существования, Нед проснулся и увидел олениху, обнюхивающую землю вокруг кострища. Очень тихо он поднял ружье и выстрелил ей в бок. Олениха сделала, шатаясь, несколько шагов, затем рухнула, и Нед добил ее топором. Офицеры выпотрошили тушу, разрубили мясо на кубики, которые сварили. Затем соорудили из веток раму и повесили на нее шкуру сушиться.

В июне выдавались иногда невыносимо жаркие дни, и им приходилось жечь сырые поленья, чтобы отогнать дымом комаров. Иногда по ночам ветер свистел в дырах их убежища, а дождь с моря налетал с такой силой, что невозможно было найти сухое место. Полковники снимали мокрую одежду, а Нед нарезал из шкуры оленихи широкие ремни, которые они носили на манер передника. С течением времени этот индейский стиль одежды стал казаться им более удобным; нагие их тела сначала обгорели на солнце, потом покрылись бронзовым загаром. Волосы и бороды отросли – Уилл шутил, что седая грива придает Неду сходство с Мафусаилом. Однако, как бы часто они ни купались в ручье, полностью избавиться от вшей так и не удавалось.

«Господи боже, – подумал Нед однажды вечером, наблюдая, как Уилл стоит в воде почти нагой и неподвижный, как статуя, готовясь нанизать на острогу рыбу, – никакие мы больше не христианские джентльмены. Мы превратились в дикарей, вот только лишены их физической грации и сноровки».

Они бесконечно обсуждали бедственное положение, в котором оказались, и способы выбраться из него. Не попытать ли счастья в другом городе? Но если в Нью-Хейвене больше не безопасно, то где лучше? К тому же офицеры имели весьма смутное представление о местной географии. Можно было направиться к побережью и следовать по дороге в Новый Амстердам. Но именно туда, по слухам, уехали загадочный Нэйлер и его поисковый отряд. Голландцы могли оказаться более гостеприимными, но полковники не знали языка и имели мало денег – будучи настолько чужаками, они неизбежно будут выданы за вознаграждение, это только вопрос времени. Быть может, робко предложил Уилл, им самим следует сдаться. Нед эту идею возмущенно отверг.

– Бог послал нам это испытание с определенной целью. Наш долг – выдержать его.

Они молились сразу поутру и с наступлением вечера. Уилл тщательно вел подсчет дней, выцарапывая метки на одном из камней, и в воскресенье они уделяли молитве больше времени. Уилл читал вслух тексты из Библии; одновременно раскачиваясь, он говорил, что это помогает ему сконцентрироваться. Он часто обращался к истории пребывания Христа в течение сорока дней и сорока ночей в пустыне, – истории, изложенной в Евангелиях от Луки и Матфея: как Иисус постился и голодал и как дьявол приходил Его искушать.

Как-то вечером на шестой неделе их уединения Уилл слез со скалистой полки, сжимая Библию. Темно-карие глаза, казавшиеся на похудевшем лице еще больше прежнего, горели несвойственным для них возбужденным огнем. Нед ворошил угли в костре, собираясь готовить ужин.

– Думаю, я наконец-то понял смысл, Нед.

– Смысл чего, Уилл?

– Бог поместил нас в эти дебри среди камней и высоких гор в точности, как Он это сделал с Христом, чтобы проверить, способны ли мы жить одной верой, не поддаваясь мирским надобностям. – Он стал цитировать по памяти: – «Тогда Иисус говорит ему: отойди от меня, сатана, ибо написано: „Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи“. Тогда оставляет его диавол, и се, Ангелы приступили и служили ему»[23].

Гофф пересчитал царапины, сделанные им на камне.

– Наши сорок дней и ночей истекут послезавтра, двадцать третьего июня, в день Господень. – Он проверил подсчет. – Да, я уверен. Сегодня пятница, так что он придет в воскресенье.

– Что придет?

– Конец нашему испытанию – тот день, когда мы оставим пустыню, как это сделал наш Спаситель, и вернемся в мир людей.

– И куда мы пойдем?

– В дом собраний в Нью-Хейвене, чтобы провозгласить нашу веру.

Нед привык к внезапным приступам религиозного рвения у зятя. Он всегда старался относиться к ним с уважением – разве не сам Оливер заявил, что в Уилле помещается дух Христов? Но это было слишком.

– Поступить так будет безумием. Нам следует дожидаться от Джонса известия о том, что можно безопасно выходить.

– Нет, ты заблуждаешься. Что, если Джонс никогда не придет? Нам следует верить в план, предначертанный для нас Богом.

– А еще Бог дал нам разум, чтобы мы не совали руки в огонь, исходя из одной только веры, что не обожжемся.

Они проспорили до ночи – то была их первая серьезная размолвка за все время жизни в глуши. И когда пришло время спать, Нед, к досаде своей, понял, что Уилл намерен отправиться в город вне зависимости от того, пойдет ли он с ним. Мысль остаться в полном одиночестве приводила его в ужас. Он долго лежал без сна, пытаясь решить, что делать, а когда наконец уснул, то спал беспокойно. Ему снилось, что за ним пришел дьявол – зверь с желтыми глазами, издающий звуки, подобных которым он никогда не слышал прежде: жуткий утробный рык, отчего волосы на голове вставали дыбом.

Нед открыл глаза и обнаружил взобравшегося на уступ зверя, чей силуэт обрисовывался в бледном свете серпика луны и россыпи звезд. Зверь присел на лапах не далее как в шести футах и, судя по подрагиванию задней части, готовился к прыжку. На миг Уолли слишком перепугался, чтобы пошевелиться, но затем голова у него вдруг прояснилась, и он потянулся к краю матраса за пистолетом.

Это осторожное движение, видимо, спровоцировало хищника. Как раз когда рука полковника легла на оружие, зверь прыгнул. Нед ощутил, как тяжелое тело приземлилось ему на грудь, его обдало зловонным дыханием, и в тот же миг он уткнул ствол в шерсть и мускулы и нажал на спуск. Выстрел полуоглушил его. Он слышал крики Уилла, чувствовал лежащую на нем тварь – живую или мертвую, сказать трудно, – затем с трудом сел и заорал, зовя на помощь. Уилл ухватился за зверя, они вместе сбросили его с утеса, и тело тяжело шлепнулось на землю.

Нед снова лег, отдуваясь. Уилл спросил, не ранен ли он, и Нед ответил, что вроде бы нет. И тем не менее полковник не мог пошевелиться, а просто лежал с широко открытыми глазами, положив на грудь второй пистолет, заряженный и со взведенным курком. Уилл поступил так же.

При первых лучах рассвета они слезли с уступа и обследовали труп. Это был не дьявол, а горный лев, самка. В глазах Неда зверь представал огромным, но при сером свете утра пума оказалась совсем небольшой, не больше ярда в длину, и очень тощей, с выпирающими ребрами и маленькой головой. Шерсть на спине у нее была темно-рыжей, на животе светлой и запачканной высохшей кровью в том месте, где вошла пуля, – судя по виду, выстрел угодил прямо в сердце. «Полудохлая от голода, – подумал Нед. – Как и мы». Его обуял вдруг приступ жалости.

– Ты ранен. – Уилл указал на его правое плечо.

Нед посмотрел. Красные рваные отметины, причиненные то ли клыками, то ли когтями. Крови немного, но шрамы останутся – маленькое прибавление в его коллекции. Полковник спустился к ручью, чтобы омыть раны. Он знал, Уилл скажет, что это знак от Господа, и приведет цитату из Библии как доказательство. И Уилл привел, из Книги Притчей: «Скимны[24] бедствуют и терпят голод, а ищущие Господа не терпят нужды ни в каком благе»[25]. Но убедило его не это. Уолли осознал теперь, что не сможет выжить в этой глуши с ее трудностями и опасностями без зятя. Они зашли вместе так далеко и вместе должны идти дальше, как сказано в Библии, «во все дни до скончания века».

Чтобы соблюсти Моисеев закон, на чем Уилл продолжал настаивать, им необходимо было к заходу солнца оказаться в пределах двух миль от дома собраний. Самым очевидным решением было снова переместиться на заброшенную мельницу. Спускаться по двум отвесным утесам было для них делом непосильным, особенно с учетом раненой руки Неда, а это означало долгий обходной путь. Нед разделал пуму, затем порубил ее скудное мясо на куски и сложил в котел. Пока оно варилось, он содрал шкуру и растянул ее сушиться на раме, на тот случай, если им придется вернуться.

Как выяснилось, мясу пумы все равно сколько вариться. Оно оставалось жестким и жевалось с трудом, хотя имело довольно выраженный вкус дичи, как у кабанины. Недоеденное Нед сложил в сумку, оставив на ужин. Затем они облачились в английскую одежду, затоптали костер и пустились в путь.

Они шли вдоль гребня на запад на протяжении нескольких миль, пока местность не пошла под уклон, затем свернули на юг и двинулись через лес, держа направление по солнцу. Когда лес закончился, полковники повернули на восток. Идти по жаре было трудно, особенно в кожаных армейских куртках. Тропа была неровной, донимали насекомые, здоровенные мухи, кусавшие так, что выступала кровь. Но недели жизни на природе закалили беглецов, а месяцы странствий выработали упорство. К исходу дня они добрались до фермы Сперри. Офицеры посовещались немного, стоит ли зайти, но решили, что не стоит, тем более что место в любом случае выглядело необитаемым.

На мельницу они пришли перед самыми сумерками. Нед так устал, что ему хватило сил проглотить несколько кусочков мяса пумы, после чего он подстелил себе куртку и уснул.

На следующее утро они взвалили мешки на плечи и снова тронулись в путь. Пройдя с милю, они услышали, как вдалеке на доме собраний звонит колокол, и, когда пятнадцать минут спустя вошли в город, обнаружили его широкие улицы пустыми – все жители собрались на молитву. Пока Нед шагал через лужайку вслед за Уиллом, у него возникло предчувствие, что они совершают ужасную ошибку. И когда они вошли в дом собраний и вся паства воззрилась на них, он в этом убедился.

Их появление, как по причине своей неожиданности, так и из-за внешнего вида полковников после почти шести недель жизни в лесу, вызвало изумленные восклицания. Девенпорт стоял за кафедрой, читал проповедь и, наверное, впервые за долгую свою карьеру на какое-то время лишился дара речи. Спустя несколько секунд под все более громкий ропот аудитории он спустился с кафедры и направился к офицерам, махая руками так, словно они были парой диких животных, забредших в храм. Губернатор Лит и Уильям Джонс встали с мест в первом ряду, и все втроем они выпроводили полковников наружу. Джонс закрыл за собой дверь, потом резко повернулся.

– Бога ради, – тихо проговорил он. – Я же говорил, чтобы вы оставались в укрытии, пока я не пришлю весть. Зачем вы вернулись?

Уилл вызывающе вздернул подбородок:

– Мы провели в пустыне сорок дней и сорок ночей, и нынче, как сказано в Писании, испытание наше завершилось, и теперь приступят ангелы и будут служить нам.

– Где написано, что ваше испытание завершено? – осведомился Девенпорт.

– От Матфея, глава четвертая.

– Смысл того текста совсем иной.

– Я так не думаю.

– Вы меня Священному Писанию учить вздумали?

– Нет, сэр.

– Вы утверждаете, будто вы Христос, полковник Гофф? Если так, то это ужаснейшее кощунство.

Впервые Уилл смутился.

– Я не собираюсь утверждать, будто кто-то из нас Христос, мы просто смиренно следовали Его примеру, описанному в Библии.

Лит сокрушенно покачал головой:

– Ваше возвращение ставит нас в крайне опасное положение. Вся Новая Англия отвернулась от нашей колонии после вашего ухода. Присутствующему здесь мистеру Девенпорту всерьез угрожает арест. А вместе с ним мне и мистеру Джонсу.

– Нам жаль… – заговорил Нед.

– Мы заверили власти короны, что не имеем представления о вашем местонахождении. И вот вы тут. Весь город вас видел.

– Уходите, – сказал Джонс и тоже взмахнул руками. Это был тот самый ужасный жест, который Нед будет потом вспоминать, как миг, когда их изгнали из человеческого общества. – Уходите сейчас же. Мы объявим, что вы спустились с гор, чтобы сдаться, и теперь направляетесь в Бостон.

– Но это не по-христиански, – возразил Уилл.

Нед взял его за руку.

– Идем, Уилл, – сказал он мягко. – Это наши друзья. Мы не можем просить у них большего, чем они могут дать. – Он обратился к Джонсу: – Летом мы способны прожить под открытым небом. Но как только наступят холода… – Ему не хватило сил закончить предложение.

– Мы посмотрим, что можно сделать, – сказал Джонс. – Даем вам слово. Я приду, когда у нас родится план. А пока уходите, пожалуйста.

Уилл собирался спорить дальше, но Нед утащил его. Через несколько шагов зять перестал сопротивляться, и они вместе пошли через луг. Достигнув дороги, Нед обернулся. Трое мужчин по-прежнему смотрели на них. Но когда через минуту он бросил еще один взгляд, они уже скрылись внутри.

Полковникам пришлось провести в глуши еще пятьдесят шесть дней, и Уилл тщательно отмечал каждый из них на скале, наряду с датами полнолуний: 11 июля, 9 августа. Если бы не его скрупулезное ведение календаря, они бы понятия не имели о течении времени, так как дни сливались один с другим.

Они ставили силки на кроликов, смастерили лук из ветки гикори, тетиву к которому сплели из волокон, взятых из рыболовной сети. Вырезанные из березы древки стрел дополнили кремневым наконечником и оперили. Лук помогал сберечь порох, хлопоты с ним помогали скоротать время, и он оказался на удивление эффективным в охоте на оленей. Беглецы не голодали. Даже напротив – рацион из отварной и жареной дичи, запеченной рыбы, ягод и съедобных растений сделал их если не упитаннее, так по крайней мере здоровее, чем прежде. Только перспектива прихода осени и зимы пугала Неда – он был уверен, что им не пережить холодов в таком незащищенном месте. Они стали рыскать по округе в поисках более подходящей пещеры, всякий раз все глубже заходя в лес.

Во время одной из таких вылазок они столкнулись с индейцами. Первым их заметил Уилл: три фигуры, все мужские, совершенно неподвижно стояли среди деревьев. Спустя полминуты, в течение которой обе стороны разглядывали друг друга, Нед приветственно вскинул руку, а индейцы повернулись и исчезли в лесу. Больше они их не видели. Но с этого момента полковников не покидало ощущение, что за ними наблюдают. Это добавило им беспокойства. Как-то ночью они услышали звуки, как если бы медведь возился вокруг их кострища, неподалеку от хранилища провизии, и поутру обнаружили свою кладовую пустой. Именно чувство, что их выживание зависит от каждодневных усилий, начало сказываться на них. Они понимали, что находятся в окружении хищных зверей, а может, и людей, которые наблюдают за ними и ждут ошибки. И ошибка эта может стать последней. Заполненные делами дни казались не такими уж скверными, но, по мере того как ночи становились длиннее, головы полковников наполняли все более и более пугающие видения. Объятый тьмой край казался шумным, пустым, зловещим. Каждый крик птицы, вой или шорох наводили на мысль о злых духах. Нед опасался, не сходят ли они с ума.

После полудня в понедельник, 19 августа, согласно подсчетам Уилла, примостившийся на самом высоком из валунов Нед заметил в подзорную трубу четверых приближающихся к ним верховых. Нет, верховых было двое, еще две лошади шли без наездников. И это не были индейцы. Европейцы. Уолли понаблюдал за ними какое-то время, потом предупредил Уилла. Опустил трубу и утер заливший глаза пот. А когда снова прильнул к окуляру, то разглядел, что в седлах сидят Джонс и Сперри.

Времени переодеваться в английскую одежду не было, поэтому они вышли встречать гостей как есть: Уилл с луком за спиной, Нед в накинутой на плечи шкуре пумы. Он заметил удивление во взгляде Джонса. И не только удивление – отвращение.

Посетители обвели взглядом лагерь, где сушились рыба и оленьи шкуры, открытую яму, куда сваливали кости убитых животных. Дувший с северо-востока ветер слегка переменился и донес смрад отхожего места.

– Час пришел, – сказал Джонс. – И, судя по всему, очень вовремя. Мы нашли место, где вы сможете укрыться на зиму.

– Куда мы идем?

– Увидите. Собирайте вещи.

На сворачивание лагеря и сбор пожитков ушло полчаса. Нед не мог так просто бросить сделанные ими орудия: лук со стрелами, копье, рамы для сушки шкур и найденный томагавк. Он вырыл ямку и закопал их вместе с рыболовной сетью.

Выбранный Джонсом и Сперри маршрут вел вдоль гребня, затем сворачивал в лес, но не к югу – они описали широкую дугу в юго-восточном направлении, явно в намерении обойти стороной Нью-Хейвен. К исходу дня они остановились на опушке леса, дабы поесть, и дождались захода солнца, чтобы продолжить путь. «Куда бы они нас ни везли, – подумал Нед, – им важно, чтобы мы приехали под покровом темноты».

Путники пересекли еще одну из тех широких равнин, что напоминали английские парки с их разбросанными крупными деревьями, и постепенно становилось ясно, что они приближаются к побережью. В сумерках обрисовались очертания небольшого поселка, и только когда они вышли в ночи на идущую вдоль берега дорогу, Нед сообразил, что они в Милфорде, у лавки Майки Томкинса. Джонс постучал, вышел Томкинс с фонарем. В дом он их не пригласил, а, бросив взгляд через плечо и коротко пожав руки, проводил через двор к хозяйственной постройке. В царящей там мгле сложно было что-то разглядеть: бочки, мешки, штабели строевого леса. Лавочник передвинул несколько вещей, открыл люк и поднял над ним лампу.

– Тут, по крайней мере, сухо. Здесь вам ничто не грозит. Я вернусь утром.

Томкинс передал фонарь Уиллу, тот поблагодарил и начал спускаться. Нед всматривался в темноту – ему тут не нравилось, но жаловаться было едва ли уместно. После короткой заминки он спустился по лестнице на каменный пол.

Крышка люка над их головами захлопнулась.

Часть III. Логово. 1662 г.

Глава 23

Следующей весной – в восемь утра в воскресенье, 2 марта 1662 года, если быть точным, – четверо мужчин в возрасте лет пятидесяти пяти – шестидесяти, каждый с Библией и в приличествующей дню Господню строгой пуританской одежде, были замечены на улицах Лондона. В этом поступке было что-то вызывающее: по принятым правительством Карла II законам пуританам запрещалось собираться больше чем пятерым вместе – превышающее запрет количество считалось сходкой и наказывалось заключением в тюрьму. Так что появление означенных лиц не нарушало установлений, но только едва.

Под перезвон церковных колоколов четверо проследовали на север от реки по Колмен-стрит, свернули в Суон-Элли, где располагались купеческие особняки, и остановились перед высоким узким зданием, которое, словно спохватившись, втиснули в ряд домов.

Когда в дверь постучали, Фрэнсис Гофф наливала дяде Уильяму стакан воды. Старый священник, как обычно, корпел над своими бумагами.

– Скорее всего, это ко мне, – произнес он, не поднимая головы. – Тебя не затруднит впустить гостей? Эти люди могут показаться тебе интересными. Они недавно приехали из Америки.

Америка.

– Думаешь, у них могут быть новости об Уилле и отце?

– Весьма возможно.

Она помчалась по коридору, на бегу разглаживая юбку и убирая волосы, и открыла дверь. Старший из четверых смотрел на нее какое-то время, потом хмуро улыбнулся.

– Имею ли я честь обращаться к миссис Гофф? Миссис Фрэнсис Гофф?

В своем радостном возбуждении она не зашла настолько далеко, чтобы забыть об осторожности.

– А можно поинтересоваться, кто ее спрашивает?

– Прошу прощения. – Неизвестный коснулся полей шляпы с плоским верхом. – Я Джон Уинтроп, губернатор колонии Коннектикут. Это майор Роберт Томпсон из Гилфорда, что в Нью-Хейвене, капитан Скот с Лонг-Айленда и мистер Натаниэль Уайтфилд, также из Гилфорда. Мы пришли навестить преподобного Хука.

– Прошу вас, проходите. Мой дядя вас ждет.

Она отошла в сторонку, пропуская их, быстро окинула взглядом улицу, не следят ли за ними, затем проводила их в гостиную. Женщина помедлила на пороге в надежде задать несколько вопросов, но дядя Уильям отрезал:

– Спасибо, Фрэнсис. Можешь пойти к своей тете. И пожалуйста, закрой дверь.

Как это жестоко, подумалось ей, исключать ее из разговора. Почти два года минуло с тех пор, как она в последний раз видела Уилла и отца. За все время она не получала от них писем, если не считать записки, нацарапанной мужем. Ей запрещали писать им, вопреки слезным мольбам, даже после смерти матери – риск сочли слишком большим. Фрэнсис попыталась подслушать беседу, но не могла ничего разобрать, поэтому спустя какое-то время ушла наверх, к тете Джейн и детям.

Ричарду было уже почти два года, и в лице его проступали отцовские черты. Он топал ножками так шустро, что взрослым пришлось соорудить калитку наверху лестницы, чтобы не дать ему свалиться. Бетти и Нэн по-прежнему часто болели, но Джудит росла здоровенькой, а Фрэнки очень помогала с малышами, хотя это едва ли можно было назвать счастливым детством для девочки десяти лет, вынужденной жить в съемном доме и донашивать одежду, пожертвованную членами церковной общины. Впрочем, сама Фрэнсис жила не лучше. Люди были добры. Они не задавали вопросов. Однако она знала, что за спиной у нее перешептываются – вот не только жена, но и дочь цареубийц, беглецов, которых должны повесить, выпотрошить и четвертовать в случае поимки. Это был лишний повод не выпускать детей на улицу – ей хотелось оберечь их от правды на возможно более долгий срок. Денег не хватало. Чтобы сводить концы с концами, ей приходилось брать стирку и подрабатывать швеей.

Дикки сидел на коленях у тети Джейн. На столе лежала раскрытая Библия – тетя ждала Фрэнсис, чтобы начать чтение. Фрэнсис держала Джудит за руку и старалась сосредоточиться, особенно во время молитв, но мысли ее неуклонно возвращались к людям в гостиной. Когда спустя пару часов она услышала звук открывающейся двери и голоса, она не сдержалась и побежала вниз в расчете перехватить гостей.

Они как раз только что вышли. Она сразу поняла, что состоялся обмен резкими выражениями. Майор Томпсон и мистер Уайтфилд, люди из Гилфорда, повернулись спиной к мистеру Уинтропу, который беспомощно раскинул руки, как если бы призывал собеседников внять ему, а те отказывались слушать.

– Друзья, друзья! – примирительным тоном произнес дядя Уильям, выходя вслед за гостями в холл. – Нам нельзя ссориться между собой. Нетерпимость – это грех, приведший нас к теперешнему бедственному состоянию.

– Нет, сэр, – заявил Уайтфилд. – Скорее это излишняя терпимость привела нас к падению. Определенно, тут не о чем больше говорить. Да пребудет с вами Господь, мистер Хук. А вам, мистер Уинтроп, да поможет Он найти путь к более правильному пониманию вещей.

Уайтфилд, Томпсон и Скот ушли. Уинтроп смотрел им вслед, качая головой.

– Вот видите, как обстоят дела, мистер Хук, – совсем безнадежно. – Губернатор вздохнул. – Ладно, спасибо вам за ваши усилия. Теперь поглядим, что из всего этого выйдет.

Он уже направлялся к двери, когда Фрэнсис окликнула его с лестницы:

– Мистер Уинтроп, пока вы не ушли, умоляю: есть у вас новости о моих муже и отце?

Он остановился и повернулся.

– Мы рассказали все, что знаем, вашему дяде.

– Но не могли бы вы рассказать и мне, сэр? Простите, я так долго не получала весточки.

– Я все перескажу тебе после, дитя, – вмешался Хук.

– Вы их видели? Они в добром здравии?

– Фрэнсис!

– Ничего страшного, мистер Хук, – сказал Уинтроп любезно. – Да, миссис Гофф, я их видел. Год назад. Они проезжали через Хартфорд. И да, оба сильно устали после путешествия, но в остальном пребывали в хорошем расположении духа.

– А сейчас? Где они?

– Где-то в колонии Нью-Хейвен, как я полагаю. Точное их местонахождение держится в тайне и известно лишь горстке людей. Так безопаснее.

– Жизнь их очень тяжела?

– Они среди друзей, миссис Гофф, и, насколько мне известно, они живы. Это уже что-то. Остальное в руках Божьих.

– Если вы их увидите, то передадите, что со мной все хорошо и с детками тоже? Что мы молимся за них каждый день и надеемся свидеться снова?

– Если увижу, то обязательно передам. – Уинтроп улыбнулся и коснулся края шляпы. – Доброго вам обоим дня, и пребудет с вами Бог.

Улыбка его померкла, едва он вышел на улицу. Если он и знал что-то наверняка, так это то, что постарается никогда не встречаться снова с полковниками. Согласно последним слышанным им новостям, они обитали в какой-то пещере. Если так, то как они могли пережить зиму? «Несчастные парни, – подумал он. – Воистину несчастные, уж лучше бы они умерли».

Хук велел Фрэнсис пройти с ним в гостиную. Женщина принялась извиняться, но он словно не слушал. Он сел спиной к ней за столик, который использовал в качестве письменного и где сочинял свои «осведомители», – находясь под запретом проповедовать, преподобный все свои силы прилагал к составлению писем, бывших, по сути, миниатюрными газетами. В них он излагал факты и слухи, собранные по городу, и распространял среди пуританских общин за пределами Лондона, на континенте и в Америке. Жили они как бунтовщики, в подполье. Над последним своим посланием Хук трудился целую неделю. Перо его проворно чиркало по бумаге.

– Боюсь, – начал он, – что твои отец и муж стали причиной серьезного раздора между нашими друзьями в Новой Англии. Люди из Нью-Хейвена, мистер Девенпорт в особенности, открыто – похоже, чересчур открыто – проявили свое гостеприимство и чинили препятствия официальным розыскам. Теперь ходят слухи, что король упразднит колонию. В таком случае ее поселения, скорее всего, поглотит Коннектикут. Обитатели Нью-Хейвена просят от губернатора Уинтропа заверений, что он на это не пойдет. Меня попросили выступить в качестве незаинтересованного посредника между ними.

– И мистер Уинтроп не дал подобных заверений?

– Не дал. – Хук покачал головой. – Он приехал в Лондон хлопотать насчет новой хартии для себя. И утверждает, что отказ подчиниться решению короля навлечет на Коннектикут подозрения.

– А ты что скажешь?

– Я понимаю обе стороны. Это присущая мне слабость. Теперь… – Он закончил писать и подул на лист, подсушивая чернила. – Мистер Томпсон сказал, что один его знакомый, некто Сэмюел Уилсон, торговец, отплывает завтра в Бостон. Он наш единоверец и готов пойти на риск и доставить депеши. Я составил свод новостей для мистера Девенпорта и только что внес маленький постскриптум, касающийся сегодняшней встречи, осторожный, но он поймет смысл. Не окажешь ли ты любезность передать бумаги мистеру Уилсону? У него дом близ реки. Я бы сам сходил, но за мной зачастую следят, да и ноги не такие проворные. – Хук сложил исписанные листы в конверт и запечатал сургучом. – Вот адрес Уилсона. Я пойду и передам Джейн новости насчет ее брата.

Фрэнсис пошла за своим плащом на кухню, а когда вернулась, дяди уже не было. На толстом конверте значилась надпись: «Преп. Джону Девенпорту, Нью-Хейвен». Адрес Сэмюела Уилсона относился к приходу церкви у верфи Святых Петра и Павла. Она повертела конверт в руках. Он представлял собой нить, пусть и тонкую, способную связать ее с мужем. Искушение было необоримым. Фрэнсис села за стол, взяла лист бумаги и окунула дядюшкино перо в чернильницу, зачернив очиненный кончик. Это мог быть только едва слышный шепот любви – никаких подробностей об истинном их положении, ничего, способного выдать, где они живут, кто отправил это послание или даже кому оно адресовано. В последнем пункте ей приходилось положиться на проницательность мистера Девенпорта.

«Дражайшее мое сердце, – написала она. – Бог разлучил нас, но по милости Его дети все здоровы, и, полагаясь на бесконечную доброту Его, я не теряю веры, что однажды мы воссоединимся».

Фрэнсис помедлила, размышляя, не добавить ли еще строчку для отца, сообщить ему о смерти мачехи – то было избавление, хотела бы она ему сказать, – но не смогла подобрать слов, а желания усугублять его терзания у нее не было.

Она сложила листок вчетверо и запечатала каплей сургуча. Потом вскрыла конверт для преподобного Девенпорта. Внутри нашелся вексель на двадцать фунтов – деньги, собранные местными пуританами. Их семье этих денег хватило бы надолго, но Фрэнсис, разумеется, даже мысли не пришло сожалеть об этом. Она засунула свое письмо среди восьми исписанных убористым почерком страниц и снова запечатала конверт, приложив в четырех местах печатку дяди. Внимательно посмотрела, что получилось. Никто не заподозрит, что его вскрывали.

Сверху донесся звук. Это дядя спускался по лестнице. Фрэнсис проворно разложила все на столе по прежним местам, потом взяла конверт и адрес Уилсона и вышла на улицу.

Дом торговца находился чуть более чем в миле от них, у реки близ Блэкфрайарса. Она спросила дорогу у служки в соборе Святого Павла и полчаса спустя после того, как вышла из кабинета Хука, уже стучалась в дверь Уилсона. Торговец оказался моложе, чем Фрэнсис ожидала, и был одет в пуританское черное. Из-за спины у него доносился детский смех. По какой-то причине этот звук ее обнадежил.

– Мой дядя просил передать вам это для доставки в Америку.

Уилсон глянул на имя на конверте и поморщился.

– Мне придется спрятать этот груз особенно тщательно.

– Но вы его доставите?

– Доставлю. Обещаю.

– Да благословит вас Бог. Вы добрый человек.

Его, похоже, изумило чувство, вложенное ею в эти слова.

– Вы не зайдете на минуту?

– Нет. Спасибо, но мне пора возвращаться к моим собственным детям.

Фрэнсис проделала почти половину пути до дома, когда поняла вдруг, что дородная женщина в коричневом платье и зеленом чепце, бросившаяся ей в глаза в конце улицы, где живет Уилсон, находится не далее как в пятидесяти шагах позади нее. Фрэнсис нырнула в церковь Сент-Мэри-ле-Боу, быстрым шагом прошла по нефу и вышла через алтарную дверь, двинулась дальше по улице, потом налево на Олд-Джури. Женщина по-прежнему следовала за ней, но немного отстала. Фрэнсис свернула во двор, пробежала по мостовой, нашла незапертую дверь и спряталась в проходе за ней. Означает ли это, что за Уилсоном следили? Или их интересовал ее дядя? В этом случае не следует ли пойти обратно к Уилсону и предупредить, что она могла привести опасность к его порогу?

Фрэнсис прождала более получаса, пока церковные колокола не прозвонили двенадцать, затем решила, что риска нет. Женщины в узком переулке не было. Она кружным путем направилась к Суон-Элли, постоянно бросая взгляды через плечо, но, кажется, ей удалось избавиться от преследовательницы.

Едва придя домой, она рассказала дяде Уильяму о случившемся. Тот, похоже, не встревожился. Ему приходилось идти на большой риск, чтобы сохранить живой веру. Он принимал эту опасность, как и Уилсон.

– Всё в руках Божьих, – сказал он.

Глава 24

В то же воскресенье, когда Хук встречался с четырьмя мужчинами из Америки, Ричард Нэйлер отплыл в Роттердам.

Четыре дня спустя, вечером в четверг, 6 марта, он стоял, пригнувшись, у окна расположенной на верхнем этаже спальни в голландском городе Делфте, нацелив подзорную трубу на выбеленный известью дом с плоским фасадом, находящийся прямо напротив через канал. Было начало седьмого, солнце как раз садилось, тени крались по увешанным камчатной тканью стенам. Позади него в сделанном из лучшего дуба кресле с высокой спинкой восседал сэр Джордж Даунинг, посол его величества в Гааге. Этажом ниже расположились с полдюжины английских солдат, с оружием, но в цивильной одежде. Они незаметно, порознь прибывали всю вторую половину дня с «Арапа», корабля Королевской африканской компании, принадлежащей герцогу Йоркскому. Корабль стоял у причала в порту Роттердама милях в шести к югу.

– А если они не придут? – Даунинг зевнул.

– Придут, – сказал Нэйлер, немного подведя фокус, чтобы рассмотреть улицу. – Я читал их письма. Привязанность – вот их слабость, поверьте мне. Это для них как катехизис.

– Представьте себе человека, который соскучился по жене настолько, что готов жизнью рискнуть, лишь бы ее увидеть. – В тоне посла звучало недоверие. Он хохотнул.

Нэйлер его ненавидел.

Ричард вернулся в Лондон из Бостона в конце июля, полный решимости усилить поиски тех цареубийц, что еще разгуливали на свободе на континенте: если Уолли и Гофф в их числе, он достаточно скоро о них услышит. Когда он доложил Хайду, ныне графу Кларендону, о фиаско своей миссии в Америке и высказал предположение, что их добыча могла сбежать в Голландию, Хайд сообщил ему о недавнем переназначении Даунинга послом.

– Напишите ему. Он охотно поможет.

– Даунинг в Гааге? – удивился Нэйлер. – Но он представлял в Голландии Кромвеля.

– Вот именно. А теперь представляет государя. Между нами, он вышел на нас еще в бытность короля в изгнании и зарекомендовал себя весьма полезным шпионом. Это еще один из бывших сторонников Парламента, стремящийся теперь выказать свое рвение. Не принимайте такой оскорбленный вид, Нэйлер, – щепетильность вам не к лицу.

И Даунинг действительно доказал свою эффективность в выслеживании цареубийц, против этого не поспоришь. Причем именно благодаря своему прошлому. Уроженец Салема, что в Массачусетсе, он был одним из первых выпускников Гарварда, а перед тем как поступить на государственную службу, состоял капелланом в Армии нового образца. После Реставрации он поддерживал дружеские связи с находящимися в изгнании бывшими соратниками, по-прежнему доверявшими ему. Переданные им в следственный комитет Нэйлера донесения пестрили именами и явками. Из тринадцати до сих пор остающихся на свободе подписантов смертного приговора королю Даунинг собрал достоверные сведения о шести. Бывший сапожник Джон Хьюсон, лишившийся глаза во время похода армии Кромвеля в Ирландию, недавно умер в Амстердаме – его фамилию можно вычеркнуть из списка. Майлз Корбет, престарелый законник, обитал в Голландии между Зволле и Кампеном. Остальные четверо: Валентайн Уолтон, зять Кромвеля, сэр Джон Баркстед, бывший лейтенант лондонского Тауэра, Джон Диксвелл и полковник Джон Оки, являвшийся прежде командиром Даунинга, все жили в городе Ханау близ Франкфурта.

Находясь в Германии, они были недостижимы. Но, заманив в Голландию, их можно схватить.

Даунинг обеспечил имена, а кто придумал ловушку, так это Нэйлер. Жил в Делфте торговец Абрахам Кикке, служивший цареубийцам в качестве почтальона: он помогал обмену письмами между Баркстедом и Оки и их женами в Англии. Нэйлер прочитывал письма перед тем, как их вручат, и поразился нежности их тона. По его совету Даунинг предложил Кикке награду в двести фунтов за голову, если ему удастся заманить беглецов в свой дом на вроде бы как тайную встречу с их женами.

– Надежда увидеть снова своих супруг будет для них слишком заманчива, джентльмены, – заверил Нэйлер следственный комитет.

Чтобы рыба вернее клюнула на наживку, Даунинг пообещал Оки безопасный проезд по Голландии.

Рандеву было назначено на первую неделю марта, хотя миссис Оки и леди Баркстед ничего о нем не знали и оставались в Англии.

В семь вечера колокола огласили Делфт мелодичным звоном, и полчаса спустя дом Кикке погрузился в темноту, за исключением лампы, горящей в окне нижнего этажа. Может, они и не придут, предположил Даунинг. В таком случае, ответил Нэйлер, он вернется на следующий день и на следующий, и так сколько понадобится. Сидящий сзади посол поерзал в кресле и вздохнул.

Внезапно от угла улицы справа отделились две тени: двое плотного сложения мужчин, держатся вместе, идут быстро, несомненно вооружены. Двое миновали освещенное окно и остановились. Несколько секунд спустя их силуэты обрисовались на миг в вытянутом прямоугольнике желтоватого света. Оба шагнули через порог, и дверь закрылась.

– Они здесь, – сказал Нэйлер, глядя, прищурившись, в подзорную трубу. – Вошли внутрь.

– Сколько их?

– Двое.

Даунинг подошел, встал рядом и положил руку на плечо Нэйлера. У посла было мясистое лицо и объемистое брюшко, от одежды исходил запах жареной баранины. Нэйлеру пришлось сделать над собой усилие, чтобы не скривиться. Пару минут спустя в окне на верхней лестничной площадке появилась свеча.

– Это сигнал, – сказал Даунинг. – Пойду предупрежу солдат.

Он уже повернулся, чтобы уйти.

– Подождите, – окликнул его Нэйлер, подстраивая фокус на трубе. – Тут третий.

По указанию Нэйлера Кикке расширил список приглашенных, включив в него живущего в окрестностях Амстердама Майлза Корбета. Кикке спросил у него, не хочет ли он повидаться с товарищами. И, судя по всему, Корбет пришел, как того и ожидал Нэйлер, – не смог больше выносить тяжести одиночества. Его согбенная фигура появилась с противоположного направления. Шел он медленно, как подобает человеку почти семидесяти лет. Дверь открылась, впуская его, и он тоже растворился во тьме.

– Пора? – спросил Даунинг.

Эта готовность предать бывших друзей и еще что-то неуловимое делали его общество невыносимым для Нэйлера.

– Пусть избавятся от плащей и пистолетов, сэр Джордж, и выпьют по стакану вина. Он как-никак станет для них последним.

Они выждали еще полчаса, потом спустились к собранным ими людям. Один из солдат держал мешок с ручными и ножными кандалами, другой – палку с прикрепленным на конце фонарем. Даунинг достал пистолет, Нэйлер сделал то же самое. Вместе они вывели отряд на пустынную улицу. Пока они шли по мостику через канал, Нэйлер ощутил в груди знакомое чувство радостного трепета.

По уговору Кикке оставил незапертой парадную дверь. Даунинг протолкался в первый ряд группы, идущей арестовать цареубийц. «Хочет пожать лавры, – подумал Нэйлер. – Наверняка черновик его донесения Кларендону уже готов». Даунинг обернулся и приложил к мясистым губам палец. Солдаты тихонько пробрались в холл. Из комнаты справа доносились голоса. Когда все собрались, Даунинг повернул ручку и распахнул дверь.

Цареубийцы сидели в обществе Кикке у пылающего огня, пили пиво и курили трубки. Выражение шока и ужаса на их лицах при появлении солдат и знакомой физиономии Даунинга надолго останется в памяти Нэйлера. Пожилой Корбет рухнул на пол в некоем подобии припадка. Его костлявое тело дергалось и выстукивало дробь по полированным доскам, словно марионетка, – даже надеть на него наручники удалось с трудом. Пять минут спустя все было кончено. Глядя им вслед, Нэйлер ощутил, что на некоторое время, хотя бы на эту ночь, получит передышку от невыносимой пытки при мысли, что ему так и не удалось проделать то же самое с Уолли и Гоффом.

Минуло несколько дней, прежде чем Нэйлер получил возможность допросить пленников.

Когда весть об их аресте распространилась, у тюрьмы собралась толпа местных сочувствующих. Суду представлена была петиция об их освобождении. Даунингу пришлось задействовать все свои силовые рычаги и сунуть несколько щедрых взяток, чтобы грамота об экстрадиции была подписана и заключенных передали под надзор Нэйлера. В два часа дня во вторник их под конвоем английских солдат провели по пустынным улицам, посадили в шлюпку и доставили на стоящий в Роттердаме корабль «Арап», где заковали в железо и поместили в трюме в отдельных каютах. На следующее утро корабль поднял якорь, и Нэйлер спустился под палубу, чтобы проинспектировать добычу.

Меньше всего его заботил Майлз Корбет: верткий адвокат, член комитетов, он не сражался на полях Гражданской войны и провел бо́льшую часть правления Кромвеля чиновником правительства в Ирландии. Законник утверждал, что не встречался с Уолли или Гоффом, если не считать заседания в Вестминстер-холле во время суда над королем и позднее в Расписной палате при подписании смертного приговора. Нэйлер склонен был ему верить.

С Баркстедом и Оки дело обстояло иначе.

Как лейтенант Тауэра, Баркстед снискал печальную известность за свои жестокость и алчность, а в качестве заместителя мэра Лондона насаждал суровые пуританские порядки. Он разрушил театр «Глобус», задержал во время облавы сотни проституток, многие из которых отправлены были потом в Америку, снес все майские шесты, закрыл «Медвежий сад»[26] в Бэнксайде и запретил традиционные увеселения во вторник на Масленице. Солдаты про все это знали и потому обошлись с ним грубо: лицо у него распухло от побоев, а нос, видимо, был сломан.

Нэйлера больше интересовал тот факт, что Баркстед дослужился в Армии нового образца до чина полковника и сражался вместе с Уолли при осаде Колчестера летом 1648 года, когда сдавшихся роялистских командующих, сэра Чарльза Лукаса и сэра Джорджа Лайла, предали военно-полевому суду. Баркстед, Уолли и Генри Айртон вместе добились вынесения смертного приговора. Когда генерал Лукас стал возражать: «Неслыханно было прежде, чтобы людей убивали без зазрения совести», Уолли, по слухам, сказал: «Я вам отвечу на эти слова, сэр» – и напомнил про тысячу четыреста солдат круглоголовых, которых повесили под Вудхаузом в Уилтшире. Эту перепалку широко освещали в роялистской прессе. «После чего шесть драгун с мушкетами произвели залп. Когда Чарльз Лукас упал, сэр Джордж Лайл поцеловал его, а затем был расстрелян сам». Баркстед утверждал, что не помнит об этом инциденте.

– Но Уолли ведь был вашим другом? – Нэйлер принес трехногий стул, чтобы сесть на него и вести допрос с комфортом. Баркстед был прикован цепью к корпусу корабля.

– Был.

– Когда вы в последний раз с ним виделись?

– Не могу сказать.

– Не можете или не хотите?

– Не могу.

– У меня есть сведения, что он в минувшем году прибыл в Голландию.

– Если так, мне об этом неизвестно.

– Возможно, вы забыли. Я могу пригласить пару моих людей, чтобы они освежили вашу память.

В глазах Баркстеда промелькнул страх, но потом под истерзанной оболочкой проснулся старый солдат.

– Можете избить меня, если вам так угодно. Мой ответ не изменится. Местонахождение полковника Уолли мне неизвестно. Я только рад слышать, что он все еще на свободе.

У Нэйлера возник соблазн самому его отделать, но он решил, что это того не стоит. Клерк взял стул, лампу и перешел в следующую камеру, где сидел, забившись в угол, полковник Оки. Он командовал при Нейзби драгунским полком, и его удар помог решить исход битвы в пользу Парламента. Он наверняка близко знал Уолли. Нэйлер попробовал зайти с другой стороны.

– Ну, полковник Оки, как поживаете? – спросил он, поставив лампу на пол и усевшись на стул.

– Хорошо, насколько может хорошо поживать человек, которого подло предал один из тех, кому он доверял.

– Я вполне понимаю ваши чувства. Даунинг – это негодяй с моралью шлюхи. Мне жаль, что он так поступил с вами.

– Способны ли вы «вполне понять»? Сомневаюсь. Этот малый был у меня капелланом. Жил в моем доме. Я возвысил его из ничтожества.

– Печально видеть вас в таком положении. – Нэйлер склонился ближе. – Я могу облегчить условия содержания, – быть может, вам дозволят выходить на палубу подышать воздухом.

– Хотите заключить со мной сделку? Пожалейте свои силы. Мне нечего предложить вам взамен.

– Всего лишь немного сведений, вот все, что мне нужно. Полковник Уолли и полковник Гофф – эти люди ваши друзья?

– Гофф – едва ли: чересчур радикал и мистик, на мой вкус. А вот с Недом Уолли я был хорошо знаком.

– Расскажите о нем.

– Толковый офицер. До мозга костей человек Кромвеля. Это было одновременно и благословение, и проклятие для него.

– В каком смысле проклятие?

– Он променял свое мнение на положение. Стал креатурой Кромвеля. Вам известно, что он был среди тех, кто побуждал Оливера стать королем? Вот до какой степени прогнила республика.

– Он в Голландии, насколько мне известно.

Оки смотрел на него какое-то время, потом разразился хохотом.

– Теперь я раскусил вашу игру. Даунинг стал Иудой по отношению ко мне, а я должен буду сыграть эту роль для Уолли. И за это я всего лишь получу возможность подниматься на палубу и сохранить румянец на щеках до поры, когда меня повесят и четвертуют.

– Но говорят, что он на континенте. Если так, он наверняка должен был попробовать связаться с вами.

– Когда я в последний раз видел Неда Уолли, он прятался в канаве близ Давентри. В тот день арестовали генерала Ламберта и республика умерла. Это было почти два года тому назад. С тех пор ничего. Хотя скажу вам честно, мистер Нэйлер, я бы не выдал его, даже если бы повстречал на прошлой неделе, так что можете толковать мой ответ как угодно. А теперь вы, быть может, оставите меня наедине с моими молитвами. Мне предстоит долгое путешествие к моему Господу, а времени подготовиться не так уж много.

Нэйлер почувствовал к нему невольное уважение. Такие люди не утратили присутствия духа даже в своем плачевном положении. Неудивительно, что они победили в войне. Он снова поднял стул, но на этот раз путь его лежал на верхнюю палубу, где он приказал начальнику стражи выводить каждого из пленников на полчаса на свежий воздух под строжайшим караулом.

«Арап» бросил якорь в эстуарии Темзы под Грейвсендом утром в воскресенье, 16 марта. Мистер Пипс из военно-морского департамента выслал по распоряжению Хайда навстречу кораблю адмиральскую барку, и трех цареубийц перевели в расположенную на корме суденышка закрытую каюту. Позолоченные скамьи внутри были для удобства офицеров Адмиралтейства некогда обиты алым бархатом. Корбет, Баркстед и Оки в цепях выглядели в этой обстановке совершенно неуместно. Караульные разместились в открытом отсеке впереди, вместе с сидящими на веслах матросами. Лопасти погрузились в воду. Барка тронулась с места. Спустя несколько минут Нэйлер ощутил такое уныние, глядя на пленников, а тем более слушая звяканье кандалов при любом их движении, что предпочел выйти наружу.

К Тауэру они подошли в сумерках. Цареубийц вытолкали из каюты и погнали по покрытым зеленой слизью ступеням под воротами Предателей. Когда Баркстед проходил мимо, Нэйлер не удержался и заметил, что для бывшего лейтенанта это как возвращение домой, «хотя размещаться, боюсь, вам придется в апартаментах не таких комфортабельных, как вы привыкли». Затем барка доставила Нэйлера к пристани у Эссекс-хауса, и он зашагал через сад, чтобы провести ночь в своих комнатах.

На следующее утро Нэйлер отправился прямиком во дворец Уайтхолл, где принял поздравления от замещавшего его Сэмюела Нокса.

– Добыли вы какие-нибудь сведения касательно Уолли и Гоффа? – осведомился Нокс после того, как Нэйлер уселся за стол и описал, как произошли аресты.

Ему показалось или его секретарь слегка издевается?

– Нет, мистер Нокс, не добыл. А вот вы, судя по улыбочке, что-то разузнали.

Нокс раскрыл папку.

– Помните торговца по имени Сэмюел Уилсон, который подозревался в передаче секретных сообщений между пуританами в Лондоне и Америке?

– Разумеется. Это я приказал установить за ним слежку.

– Пока вы были в Голландии, я выяснил, что его корабль готовится к отплытию, и организовал на нем обыск. Среди груза мы обнаружили великое множество подпольных газет, религиозных трактатов и тому подобного. Уилсон сейчас под стражей и клянется, что понятия не имел об этих вещах и откуда они взялись.

– И как это касается Уолли и Гоффа?

– Среди бумаг нашли вот это. – Секретарь положил перед Нэйлером пухлый конверт.

– Преподобный Девенпорт, – проговорил Нэйлер. – Тот еще тип. – Он пробежался глазами по страницам: список жалоб на преследования пуритан правительством и разные порочащие короля сплетни. И добрался до конца. – Подписано «Д. Дж.». Кто это?

– Принадлежность этих инициалов не установлена. Но, судя по содержанию, это пуританский проповедник преклонных лет, некоторое время живший с Девенпортом.

– Уильям Хук?

– Так я полагаю. Он описывает встречу с губернатором Уинтропом и несколькими видными представителями Нью-Хейвена, которая состоялась два воскресенья назад и приняла, похоже, неудачный оборот. И будьте любезны более внимательно взглянуть на самую последнюю часть.

Почерк был бисерным, строчки сливались одна с другой ради экономии бумаги, но вполне разборчивым. «Прошу, передайте привет моим родственникам, упомянутым в одном из ваших последних посланий, и ознакомьте их с содержанием сего, насколько сочтете нужным. Скажите, что их друзья здесь в здравии».

Нэйлер поднял глаза на Нокса:

– Его родственники? Уж не Уолли и Гоффа имеет он в виду?

– Почти наверняка. Уолли – его шурин, Гофф – муж племянницы. В числе «друзей» определенно присутствует Фрэнсис Гофф. Внутри конверта нашлось еще одно послание.

Секретарь передал ему записку жестом, в котором, что необычно для него, присутствовала некая вычурность. Написана она была совсем другой рукой – нетренированной, почти детской.

– Один из наших агентов доложил, что дом Уилсона за день до намеченного отплытия корабля навещала женщина. Она описала ее как особу лет двадцати с чем-то, худощавую, бедно одетую. Но при этом неизвестная была явно не дура – сумела уйти от нашей шпионки, затерявшись в городе.

– Фрэнсис Гофф, – промолвил Нэйлер. Он поднес записку к носу и понюхал. У Сары была привычка опрыскивать любовные письма духами, но от бумаги Фрэнсис не пахло. Но это вполне естественно, она же добрая пуританка. – Нам известно, где она живет?

– Жила в Суон-Элли вместе с Хуками. Но они явно проведали про арест Уилсона и снова переехали.

Нэйлер грохнул по столу кулаком с досады.

Быстро разобравшись с корреспонденцией, накопившейся за время его отсутствия, он отправился в Вустер-хаус, чтобы повидать лорд-канцлера и доложить о событиях в Делфте.

– Еще у нас есть новые сведения, подтверждающие, что Уолли и Гофф все еще находятся в Америке, – добавил он, закончив. – Почти наверняка в Нью-Хейвене, живут под крылышком у Девенпорта и его друзей.

– Вы же говорили, что они должны быть в Голландии?

– Я допускал такую возможность. Но мне сдается, что нам снова следует сосредоточить свои усилия на Америке.

– Что предлагаете?

– Я пришел к выводу, что государственный секретарь Морис был прав. Задача требует организации настоящей экспедиции. Больше никаких ставок на местные поисковые отряды. Нам следует двинуться прямиком на Нью-Хейвен и разрушать этот городишко до тех пор, пока его жители не согласятся выдать преступников.

– Нам? Кто будет руководить этим предприятием?

– Я бы снова предложил себя, если позволите. Но на этот раз я не вернусь, пока не достигну цели.

– Уолли и Гофф, – простонал Хайд. – Уолли и Гофф. Я уже предупреждал вас. Вы рискуете допечь всех своей настойчивостью в этом деле. Когда с тремя арестованными в Голландии цареубийцами будет покончено, получится, что мы казнили тринадцать человек. – Клерк порывался было возразить, но Хайд вскинул руку. – Этого достаточно, мистер Нэйлер. Дух времени переменился. Народу начинают надоедать кровавые зрелища. Нам грозит опасность сотворить из убийц мучеников. Если Уолли и Гофф попадут к нам в руки, им, разумеется, придется заплатить определенную законом цену. Но я категорически запрещаю вам тратить всё новые государственные ресурсы ради этой бесплодной затеи. Я ясно выразился?

– Разумеется, милорд.

Но пока Нэйлер раскланивался, прежде чем выйти из комнаты, его изворотливый ум уже вращался вокруг Уолли и Гоффа, ища новые способы заманить их в ловушку.

Дата тройной казни была намечена на 19 апреля, субботу, чтобы собрать наибольшее количество зрителей. Рано утром склоны вокруг Тайберна заполнили тысячи зевак и обычная для таких зрелищ публика: продавцы пива, рома, устриц, пирожков и тому подобного. Взрослые сажали детей на плечи, чтобы было видно лучше. Нэйлер наблюдал, и ему не показалось, что лондонская толпа существенно утратила интерес к потрохам и крови.

Народу собралось столько, что куски плетня, на которых волокли осужденных, не могли проехать, и приговоренным пришлось проделать последнюю часть пути пешком: Оки был первым, за ним полчаса спустя последовал Баркстед, удостоившийся самых громких насмешек, замыкающим шел Корбет. Пленников завели на установленную под эшафотом телегу, сняли с них парики и накинули на шеи петли. Жаровни, на которых калились железные щипцы, весело пылали под весенним солнцем. Каждый из приговоренных произнес последнее слово; Оки метнул стрелу в Даунинга («тот, кто был прежде моим капелланом, преследовал меня до самой могилы») и призвал толпу поддержать короля. Затем Баркстед выкрикнул: «Господи Иисусе, прими наши души!» Лошадь стегнули по крупу, телега двинулась вперед, а приговоренные повисли в ряд на веревках.

Но толпа – причудливая тварь, каждая со своим характером, двух одинаковых не бывает, как подсказывал Нэйлеру опыт. Когда палач приступил к потрошению, над Тайберном повисла странная тишина, и клерк убедился в правоте Хайда – людям это зрелище действительно опротивело. Они начали расходиться задолго до четвертования и помещения голов в кипяток. А когда на следующий день части тела Оки в качестве награды за раскаяние были переданы его семье для христианского погребения, на похороны в Степни собралась такая куча народа, что церемонию пришлось прервать из опасения уличных беспорядков, и останки втайне предали земле в пределах Тауэра.

В следующий понедельник, когда Нэйлер вошел в коридор Тайного совета, Хайд его уже ждал.

– Разве я не предупреждал вас, что это могло случиться? Вчера нам пришлось перевести его величество в Хэмптон-корт из соображений безопасности. Больше никаких казней. Посему, если мы обнаружим некоего цареубийцу, с ним следует разделаться иными методами.

Нэйлер удивленно посмотрел на него:

– Вы хотите, чтобы я отправил за океан наемных головорезов, чтобы они их убили?

– Почему нет? Главное, чтобы в этом не могли обвинить нас.

В течение весны и лета Нэйлер продолжал собирать свой поисковый отряд. Весть о поимке Баркстеда, Корбета и Оки заставила беглецов испуганно затаиться. Даунинг сообщил о смерти еще двоих. Валентайн Уолтон, женатый на сестре Кромвеля, коротал свои последние дни, зарабатывая на жизнь в качестве садовника, и раскрыл истинную свою личность на смертном одре. Томас Челлонер, как оказалось, скончался в Мидлбурге год с лишним назад. В живых оставались лишь семеро подписантов смертного приговора; Эдмунд Ладлоу, живущий в швейцарском Веве под псевдонимом Эдмунд Филлипс, и Уильям Сэй, тоже в Веве, находились под защитой швейцарского кантона Берн; Майкл Лайвси, по слухам, обретался где-то в Роттердаме; Дэниел Блегрейв был замечен в немецком Ахене; Уолли и Гофф в Америке. Про местонахождение Джона Диксвелла, бывшего губернатора Дуврского замка, никто не знал.

Пятьдесят два из пятидесяти девяти были казнены, умерли от естественных причин или подверглись пожизненному заточению, и только один человек, Ингольдсби, получил помилование. Недурной счет. И все-таки Нэйлера глодала мысль о не полностью выполненной пока работе. Он просиживал часы над своей таблицей цареубийц, испещренной теперь черными полосами вычеркнутых имен. Лорд-канцлер прав – убийство оставалось единственной реалистичной мерой удаления остальных. Но если такое было вполне возможно в Европе, кишащей английскими агентами и бывшими солдатами в поисках куска хлеба, то как найти подобных людей в Америке? Чем глубже он погружался в проблему, тем сильнее убеждался в том, что добиться успеха в деле с Уолли и Гоффом можно только путем военной экспедиции. Но Хайд ни за что не передумает и не пойдет на организацию столь дорогостоящего мероприятия исключительно ради поимки двух полковников. Так что делать?

Ответ пришел к нему одной июльской ночью, когда он лежал в кровати, не в силах уснуть из-за жары.

Герцог Йоркский.

Брат короля, не достигший еще тридцати, всегда пытался найти способ набить мошну, а если при этом удастся сыскать и военную славу, тем лучше.

Нэйлер подстроил их встречу на следующий день в Палате лордов, где герцог любил сидеть вразвалку на Шерстяном мешке, позевывая во время дебатов. У него было лицо сластолюбца – длинное и бледное, как полуночная луна, с широкими мягкими губами и неизменным выражением скучающего презрения. Когда он встал, чтобы выйти из зала, Нэйлер занял позицию у двери и низко поклонился.

– Ваше королевское высочество…

Герцог помедлил и вперил в него взгляд отягощенных мешками глаз.

– Ах да, мистер…

– Нэйлер, ваше королевское высочество.

– Нэйлер? – Вид у герцога стал такой, словно его разбудили посреди ночи. Венценосный ум работал с трудом. – Наш главный охотник за цареубийцами?

– Именно, сэр. – Очередной поклон.

– И как продвигается дело?

Королевская особа двинулась дальше в сопровождении привычной свиты из прихлебателей. Нэйлер проскользнул и занял место рядом с ним.

– По большей части завершена, сэр. На свободе осталась всего горстка преступников. Несколько на континенте и двое в Америке…

За время, потребовавшееся на путь по коридору, Нэйлер ухитрился вкратце описать свой визит в Новую Англию и пережитое разочарование.

– Ужасно, – заявил герцог безразличным тоном.

– Ужасно, сэр, сталкиваться с подобными препятствиями со стороны королевских подданных. И вдобавок есть еще голландцы.

Герцог остановился у ведущей во двор двери. Проблеск интереса в глазах.

– А что голландцы?

– Похоже, их гаванью в Новом Амстердаме пользовались цареубийцы. Но голландские поселенцы думают только о деньгах. Колония в целом весьма процветает и препятствует расширению наших владений. Но при этом слабо защищена.

– Вы это видели?

– Во время визита к губернатору тамошнего форта я насчитал всего двадцать орудий. Милиция у них крайне малочисленная.

– Любопытно. – Герцог одарил его легкой улыбкой, словно монету подал. – Ну, доброго вам дня, мистер…

– Нэйлер, ваше высочество.

Пока герцог пересекал внутренний двор, Нэйлер смотрел ему вслед. Зерно брошено, осталось дождаться всходов. Тем временем он продолжит собирать сведения о местонахождении Фрэнсис Гофф и Хуков, хотя они снова исчезли, оберегаемые пуританской сетью, опутавшей Лондон.

Фрэнсис предстояло запомнить жаркие месяцы этого лета как худшие для нее и ее семьи за все время со дня бегства Уилла.

Едва прослышав об аресте Сэмюела Уилсона, они погрузили пожитки на пару тачек, и Фрэнсис, ее дети и Хуки в спешке покинули Суон-Элли ради другого потайного места, расположенного на Вест-Хардинг-стрит в Холборне, что сразу к северу от Флит-стрит. Их новое жилище было еще более убогим, чем прежнее: две спальни на восьмерых в сыром доме на мрачной улочке, имеющей всего шагов пятьдесят в длину. Пьяницы из близлежащих пивных использовали ее в качестве отхожего места. С наступлением жары сточная канава начала вонять. Бетти и Нэн снова разболелись. Оставив тетю Джейн сидеть с детьми, Фрэнсис устроилась на работу резчицей табака в мастерскую на реке. Непросто было бодриться перед малышами, тем более что Фрэнсис чувствовала себя отчасти виноватой в навлеченных на них страданиях.

Она сразу призналась дяде, что подложила свое послание в его письмо к Девенпорту. Он рассердился, но ненадолго. Хук заставил ее в точности повторить написанное.

– Если ты не употребляла имен, то не вижу ничего страшного. – Он даже пошутил на этот счет. – Только представь, Фрэнсис, твоя любовная записка в руках Тайного совета.

Внешне Хук никак не переменился. Пока Фрэнсис работала, а тетя Джейн присматривала за детьми, он продолжал сочинять свои «осведомители». Но, опасаясь адресовать их напрямую Девенпорту, человеку отмеченному, отправлял их другому старому другу, преподобному Инкризу Мэзеру из бостонской Северной церкви.

Как-то августовским вечером, после того как Фрэнсис усталая вернулась домой из табачной мастерской, он отвел ее в сторону. Преподобный заложил руки за спину, вид у него был непривычно суровый.

– Дядя? – вскинулась Фрэнсис, испугавшись, что что-то приключилось с кем-то из детей. – Что стряслось?

– Ничего плохого. – Лицо его расплылось в улыбке. – Тебе письмо.

Он выпростал руки из-за спины и протянул ей сложенный листок бумаги.

– Это от Уилла? – Она едва осмелилась задать вопрос.

Хук кивнул.

Фрэнсис ждала этого мига так пылко и так долго, что в течение нескольких секунд отказывалась поверить. Она сознавала, что ей нужно уединиться. Женщина схватила письмо и выбежала на улицу. Руки ее так тряслись, что ей не сразу удалось раскрыть письмо. Написанные знакомым почерком буквы плясали перед глазами.

Мая 29-го, 1662 г.

Дражайшее сердце мое, столь многое случилось со времени нашей разлуки и так много выпало на мою долю приключений, что я и не знаю, как все их описать, к тому же времени у меня мало, так как посланец не может ждать, а шанс предоставился мне неожиданно. Знай только, что я здоров и твой любезный батюшка тоже. Он сидит сейчас рядом со мной и шлет тебе самые лучшие пожелания. Ах, любовь моя ненаглядная, планы Господа относительно нас – величайшая загадка, и разлуку с тобой и малышами очень трудно перенести. Но притом я твердо верю и знаю, что в сем есть смысл.

Милость Божья в том, что мы не впадаем в уныние, ибо сострадание его неизменно. «По милости Господа мы не исчезли, ибо милосердие Его не истощилось» (Плач Иеремии 3: 22). Пиши мне, если родичи сочтут это безопасным, потому как я жажду услышать все. Живу я лишь надеждой, что однажды мы соединимся и я увижу милое твое лицо. Тогда все объяснится, ибо воистину сказано, нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, чего не узнали бы[27].

Прощай, любовь моя.

Фрэнсис перечитывала письмо снова и снова и с той ночи впредь спала, положив его под подушку.

Глава 25

К тому дню, когда Фрэнсис получила письмо Уилла, два полковника прожили в подвале у Майки Томкинса ровно год. Как таковыми заключенными они не были, ибо могли выйти, когда заблагорассудится, однако Томкинс ясно дал понять, что они обязаны подчиняться его правилам, пока скрываются в его тайнике, и правила эти не сильно отличались от тюремных. Двадцать три часа из двадцати четырех им предписывалось сидеть под землей. Час, когда им дозволялось подниматься наверх, всегда приходился на темное время суток – после того как все домашние: Томкинс, его жена Мэри и две юные дочери, да, собственно говоря, и весь Милфорд, уснут. Тогда офицеры могли погулять по двору и иногда предпринять даже вылазку в сад. Изредка, особенно в погожие ночи, было выше их сил возвращаться, и они задерживались сверх положенного часа и прокрадывались в тайник только на рассвете.

Подвал находился под складом, стоявшим между домом и главной лавкой. Потолок в нем был достаточно высоким, чтобы Нед мог стоять не сгибаясь, а площадь двадцать на двадцать футов – это обитатели знали точно, поскольку частенько мерили расстояние шагами. Имелось тут подобие печки из железного ящика с дымоходом, которую Томкинс смастерил сам, и зимой они могли развести огонь. (Объясняя появление дыма, Томкинс говорил соседям, что коптит мясо.) Были еще стол, по простому деревянному стулу на каждого, одна кровать на двоих. В углу стояло помойное ведро, в которое они облегчались. Ночью они выносили ведро наверх и выливали в уборную. В одном конце погреб выходил на два фута за пределы стены склада, и там стояла решетка, пропускавшая немного света и свежего воздуха. Правда, ее приходилось закрывать ставней снаружи во время дождя или снега. У офицеров вошло в привычку сидеть под решеткой и любоваться через нее в солнечные дни голубым небом, в ясные ночи звездами.

Томкинс был мужчина серьезный, неулыбчивый почти до мрачности, и было очевидно, что он не испытывает удовольствия, играя роль хозяина. Каждый день он приносил им еду и питье, рассматривая это как долг христианина. Ему как владельцу городской лавки хотя бы не составляло труда скрыть возросшие потребности в провизии. К счастью, его лицо не было единственным, которое им доводилось видеть. Девенпорт и Джонс оба наезжали по временам из Нью-Хейвена, чтобы посетить дом собраний и поведать новости из большого мира, которые по большей части приходили от Уильяма Хука из Лондона и передавались теперь через Инкриза Мэзера.

«Торжественная Лига и Ковенант»[28] были сожжены руками палача… Маркиз Аргайл был обезглавлен, выказав во время казни недюжинные решимость и мужество… Приказано Парламентом, чтобы лорда Монсона, сэра Джеймса Харрингтона и сэра Генри Милдмея (кои были судьями над покойным королем) лишили всех почестей и титулов и каждый год в годовщину казни монарха протаскивали на плетне с веревкой на шее от лондонского Тауэра до виселицы в Тайберне с перепачканными кровью лицами. Там полагается им простоять шесть часов, после чего их отволокут обратно в Тауэр, где и будут держать в заточении до скончания жизни…

Такое вот милосердие выказано было тем, кто добровольно сдался властям и раскаялся.

Кое-кто из милфордского сообщества был осведомлен о тайне присутствия полковников: священник Роджер Ньютон, а также магистраты Роберт Трит и Бенджамин Фенн. Все они иногда навещали беглецов. Жену и дочерей Томкинса они никогда не видели, хотя у девочек на складе стояли прялки и офицеры часто слышали, как они поют за работой. От детских песен у Уилла наворачивались на глаза слезы. Еще они слышали приходивших в лавку покупателей, которые останавливались снаружи и болтали. Возможность подслушать разговор о мелочах повседневной жизни отвлекала, хотя беззаботные голоса не подозревающих о двух беглецах горожан одновременно подстегивали в них ощущение оторванности от мира.

Время они коротали, обращаясь к прежним своим занятиям. Нед кроил ткани и сшивал звериные шкуры, скупленные Томкинсом у местных индейцев. Уилл коптил и засаливал мясо и рыбу. Изделия их продавались в лавке, и Томкинс, вычтя затраты на еду и топливо, настоял на выплате разницы, так что у полковников начали даже скапливаться небольшие деньги.

Тем, кому не выпало несчастья оказаться в длительном заточении в маленьком пространстве, склонны считать, что дни там должны тянуться медленно. Но пережившие подобный опыт знают, что все обстоит как раз наоборот. Когда каждый новый день похож на предыдущий, уму не за что ухватиться. Время утрачивает форму. Дни проходят, неотличимые один от другого, сливаются в недели и месяцы. Зато по странной прихоти природы более оживленными становятся ночи. Их наполняют яркие сны, которые в случае с Недом неизменно были обращены к прошлому. Он просыпался измученный, весь в поту и обнаруживал, что лежит на постели один – Уилл ложился спать на полу, расстелив одеяло, не в силах вынести, как тесть постоянно брыкается и ворочается.

Удивительно, но ссорились они редко. Каждый настолько изучил повадки другого, что легко замечал предостерегающие сигналы и прикусывал, когда нужно, язык. Поэтому, когда Уилл становился раздражительным, Нед понимал, что он думает о Фрэнсис и детях, и избегал тем, способных задеть зятя. А когда Нед замыкался в своих мыслях, Уилл догадывался, что он вспоминает про Кромвеля и размышляет про обстоятельства, которые некогда вознесли его так высоко, а теперь низвергли в такую пучину.

Все общественные собрания запрещены настрого, за теми же, кто собирается тайно, ведут слежку и многих бросают в тюрьмы, и, когда бросят и меня, я сказать не берусь… Век славы миновал, и зло снизошло на народ Божий, страшное зло. Ярость врага и страдания мучеников становятся все больше и больше… Наши друзья в Англии в больших сомнениях и блуждают в потемках относительно того, как им быть: бежать ли, сопротивляться или пережидать беду… Принц Руперт назначен констеблем Тауэра…

Полковники узнали о гибели Баркстеда, Оки и Корбета, об их мужестве на эшафоте, и это вызвало очередной приступ горьких жалоб Уилла по поводу того, как глупо было бежать в Америку.

– Посмотри на нас, заточенных в камеру, в неволе и в позоре, тогда как если бы проявили храбрость подобно нашим друзьям-мученикам, то были бы уже с Господом…

Неду хотелось сказать, что те трое тоже бежали в надежде избежать наказания и мучениками сделались исключительно по своей беспечности, а это ему казалось не слишком-то почетным, но он сумел придержать язык.

Размышляя о казнях, Уилл провалился в меланхолию, продлившуюся не одну неделю и закончившуюся к исходу ноября, когда Девенпорт прибыл с очередным визитом. Преподобный приехал один и выглядел сильно постаревшим и угнетенным. Из Лондона пришла депеша с известием, что королевская хартия согласована с Уинтропом и вся территория Нью-Хейвена переходит под юрисдикцию Коннектикута.

– Неужели Бог в самом деле хочет, чтобы закон Моисеев был изгнан с этой земли?

Девенпорт был настолько сбит с толку деяниями Всевышнего, что, только когда они закончили богословские занятия и он занес уже ногу на лестницу, собираясь уходить, вспомнил про еще одну причину своего визита.

– Простите, полковник Гофф, начисто вылетело из головы. Вам письмо из Англии.

Уилл дождался, когда Девенпорт уйдет, потом унес письмо в часть погреба под решеткой, где бледного зимнего света как раз хватало, чтобы разобрать неумелый почерк Фрэнсис. Подобно ему, она осознавала, что не получила достойного образования. То была одна из связей, соединяющих их.

Дражайшее сердце мое! Я была чрезвычайно обрадована твоим драгоценным письмом. По милости Божьей я и малыши вполне здоровы, только Бетти и Нэн слабы и, боюсь, растут несколько квелыми, остальные же весьма веселы.

Искренне желаю я быть с тобой, но, боюсь, это даст возможность тебя поймать, как то случилось с полковниками Баркстедом и Оки, и посему удерживаюсь до поры от попыток сие сделать в надежде, что Господь в свое время вернет тебя нам. Будем утешаться сею мыслью, и, даже если нам не суждено свидеться вновь на этом свете, я надеюсь, что милостью Божьей встретимся мы на небесах. Милый мой, я знаю, что ты уверен в моей к тебе привязанности, однако позволь сказать, что ты дорог мне, как только муж может быть дорог жене, и, если есть что-нибудь, что могу я сделать ради твоего счастья, я, с позволения Божьего, это сделаю, пусть даже ценой собственной жизни.

Что до новостей, то мой дядя Баркет умер и моя матушка вместе с ним. Брат мой Джон отправился за море, но я не знаю куда. Генри и Эдвард тоже.

Милый мой, тетя, дядя и многие другие очень добры ко мне, так что, по милости Божьей, я не испытываю недостатка в пище и одежде, пусть и скромной. Хотя невыразимое облегчение знать, что с тобой все хорошо, я все же умоляю тебя не писать слишком часто, как бы не обернулось к худшему. Здесь очень бдят.

А теперь, мой любезный, с 1000 слез прощаюсь я с тобой и прошу за тебя Бога, который никогда не спит и не дремлет, который, уповаю, обережет тебя и моего дорогого друга с тобой вместе от всех врагов и в свое время вернет тебя к твоей семье. Об этом каждодневно молится любящая и покорная жена твоя до гроба, Ф.

Многие наши друзья здесь желают передать тебе привет. Ричард и остальные твои милые малыши, которые умеют говорить, много говорят о тебе и желают видеть. Нижайший поклон моему дорогому батюшке, скажи ему, что я молюсь за него всем сердцем, но сочинитель из меня такой скверный, что писать ему я не решаюсь. Прошу, будь осторожен и осмотрителен по части тех, кому доверяешься.

Он перечитал письмо еще раз, потом вернулся к словам: «мой дядя Баркет умер и моя матушка вместе с ним». То был весьма сдержанный способ сообщать такие ужасные новости почти мимоходом, но Уилл видел в этом доказательство веры Фрэнсис: после долгих лет болезни Кэтрин Уолли обрела покой Божий, и не стоит об этом плакать.

Он бросил взгляд в другую сторону погреба на Неда, который, подавшись вперед на стуле, жадно наблюдал за ним.

– Ну же, Уилл, – произнес тесть. – Что она пишет?

– Лучше тебе прочесть самому, Нед.

Он передал ему письмо и сочувственно похлопал по плечу. Нед бросил на него острый взгляд, на лице его проступила вдруг тревога.

Закончив читать, Уолли откинулся на спинку стула, глядя в пустоту и зажав письмо в руке.

– Мои соболезнования, – сказал Уилл. – Она была прекрасной женщиной, исполненной благодати Божьей. Она много страдала, но теперь все кончено.

Тишина.

– Да, это так, – промолвил наконец Нед.

Той ночью, когда они выбрались на обычную прогулку, Нед зашагал в направлении сада. Уилл не стал увязываться за ним.

Морской туман наплывал со стороны пролива Лонг-Айленд. В сырой ноябрьской мгле яблони и груши простирали к небу голые ветви в скорбной мольбе, или так казалось Неду. Образ жены, так долго оттесняемый вдаль, витал в тумане вокруг него: юная Кэтрин Мидлтон в свои девятнадцать, когда он взял ее второй женой после смерти Джудит при родах; обескураженная Кэтрин, которую он оставил на ферме в Эссексе с четырьмя детьми на руках – двое от Джудит и двое их общих, – когда отправлялся на войну; сияющая Кэтрин на обеде у короля в Хэмптон-корте, когда Карла взяли в плен и сделка казалась еще возможной; Кэтрин в роли почтенной матроны, управляющей домохозяйством на Кинг-стрит в дни благоденствия, в пору их принадлежности к близкому кругу Кромвеля, когда они стали богатыми и уважаемыми; сокрушенная Кэтрин, обнаружившая, что неожиданно забеременела на двадцатый год замужества. Она почти истекла кровью во время выкидыша и так никогда уже не оправилась полностью, ни умственно, ни телесно. Так много разных Кэтрин, и ни одну из них он не сможет никогда увидеть, обнять, прошептать ей ласковые слова. Какое неизбывное горе.

Нед опустился на колени на мерзлую землю сада в Новой Англии и заплакал.

Та зима – их вторая в Милфорде и третья в изгнании – выдалась столь же суровой, как первая в Кембридже. Валил снег, и ставень над решеткой приходилось держать закрытым. В полумраке беглецы жались к печурке и пытались при свете свечи работать окоченевшими пальцами. Письма больше не приходили. Кораблям опасно пускаться через Атлантику в сезон штормов. К тому же от Девенпорта пришла весточка, в свою очередь полученная им от Инкриза Мэзера, что Уильям Хук вынужден был залечь на дно после одного из перехваченных писем и не может больше писать в Нью-Хейвен напрямую.

Уилл продолжал подсчет дней, делая отметки, и однажды утром объявил, что сегодня Рождество.

– В Англии теперь наверняка снова разгул пьянства и безбожных игрищ, – мрачно заметил он. Потом просветлел. – А помнишь тот день в пятьдесят седьмом, когда мы накрыли тайную мессу в Эссекс-хаусе?

Нед посмотрел на него поверх нитки с иголкой. Он хорошо помнил тот случай. Государственный совет встревожился, что его эдикт, запрещающий подобные папистские празднества не соблюдается, и приказал армии железной рукой навести порядок. Это Уилл придумал нагрянуть в частную часовню маркиза Хартфорда и застать католиков на месте преступления. Нед особого восторга не выказал, но пошел из стремления угодить зятю.

– Ну и навели мы на этих надутых кавалеров страху! Помнишь нахального малого, который пытался спорить с нами? – спросил Нед. – Того самого, кого мы приказали арестовать?

– Секретарь Хартфорда, – с готовностью подсказал Уилл. – Нэйлер.

– Точно, Нэйлер. – Уолли вернулся к шитью, потом снова поднял глаза. – Разве не так звали правительственного агента, который, по словам Сперри, вел охоту на нас?

– Ну и что? – Уилл пожал плечами. – Имя распространенное. Едва ли это один и тот же человек.

– Верно, – согласился Нед.

И все же мысль засела у него в мозгу. Не у жены ли этого человека кровь пошла из чрева так, что ее пришлось вынести из церкви? Ему вспомнился разительный контраст между алыми пятнами крови на каменных плитах пола и смертельной бледностью ее лица – она выглядела в точности как Кэтрин, страдавшая в предыдущем году от кровотечения. Интересно, что потом с ней сталось. Нэйлер. Да, это правда. Он – это ужас, как выразился Сперри.

Тем вечером было слишком холодно, чтобы выходить на улицу. После ужина Нед зажег еще одну лампу и, пока Уилл лежал на матрасе, читая Библию, уселся за стол, открыл старый армейский мешок и достал свои бумаги.

Некоторые воспоминания о жизни его высочества,

покойного лорд-протектора Оливера Кромвеля,

написанные двоюродным братом оного полк. Эдв. Уолли.

Года полтора с лишним не притрагивался он к своим записям. Но теперь его ум настолько заполнили картины прошлого, что он чувствовал, будто голова вот-вот лопнет, если не излить ее содержимое на бумагу. К тому же он знал, кому его воспоминания могут быть интересны, – Фрэнсис, на которую его карьера навлекла такие несчастья. Мысль, что дочь не отваживается писать ему, так как стыдится своего плохого почерка, устрашила его. Он всегда был слишком суров с ней. Нужно это исправить. Он не станет писать ей письмо – она получит книгу.

Хотя родился и воспитывался я как джентльмен, ко времени совершеннолетия имение моего отца пошло по ветру по причине его мотовства. Жил он целиком на занятые деньги. К одиннадцати годам надежды мои растаяли, и я был отправлен в Лондон обучаться ремеслу портного.

Семь лет провел я в подмастерьях, обучаясь делу, к которому не питал склонности, но в утешение получил трезвого и набожного хозяина. Он, в свой черед, был благословлен красивой и разумной дочерью. То была твоя мать Джудит, на которой я, с сердечного одобрения ее отца, женился. Мне жаль, что ты ее не помнишь. Была она мягкой, доброй и скромной, дух ее продолжает жить в тебе. По одному из совпадений, отмечающих жизни наши, Оливер в тот же год женился на Элизабет, дочери сэра Джеймса, торговца кожами из Лондона, и мы часто виделись с ним до его возвращения на ферму в Хантингдон.

Вопреки счастливому браку с Бетти, вскорости благословленному детьми, Оливер был подвержен сильным приступам меланхолии и зачастую слегал с хворями, скорее воображаемыми, чем настоящими. С глубокой убежденностью он нередко говорил мне, что наверняка умрет, не дожив до тридцати. Он слишком много пил, делал ставки на петушиных боях, всегда был готов устроить драку в таверне и был менее чем прилежен в молитве. Вскоре после того, как я закончил ученичество и был принят в Гильдию торговцев Тейлоров и завел собственное дело, он вдруг пропал из дома. Друзья в волнении несколько дней разыскивали его, опасаясь худшего, но все тщетно.

Однажды, спустя неделю, по милости Божьей он объявился у нашей двери в Лондоне – это был тот же самый Оливер, но преобразившийся. (Это случилось до твоего рождения.) Глаза его сияли ярким, жгучим пламенем – я не подберу иного слова, как это описать. Господь наш и Спаситель явился к нему и помог выбраться из адского омута, в который его затянуло. «О, я жил и любил в темноте, – сказал он мне. – Я был предводителем грешников. Я был слеп, но теперь прозрел. Я предаю себя в руки Господа и отныне буду следовать за светом Божьим, куда бы он меня ни направил».

Что это было за откровение и где и как явилось оно ему, я так и не узнал, но Оливер не солгал. Он возродился и с того времени процветал. Он изменился сам, и, хотя мы тогда даже не догадывались об этом, огнем своей веры ему предстояло изменить Англию.

Нед потратил не один день на написание этих нескольких абзацев, постоянно что-то исправляя и зачеркивая. Но какое это имело значение? Время было единственной роскошью, которую он мог себе позволить. Нередко он откладывал рукопись в сторону на дни или недели, прежде чем возвратиться к ней. Часами сочинял одно предложение. Но одно записанное воспоминание пробуждало дюжину, а то и сотню других. Про свои неудачные коммерческие авантюры Уолли предпочитал забыть. Торговля шерстью шла плохо, цены упали. Голландцы отказывались покупать готовые материи. Дважды пришлось ему сбегать от кредиторов. Он арендовал ферму под названием Лонгхаус-Плейс на эссекских болотах близ эстуария Темзы и попытался сделать близлежащие земли пахотными посредством осушения, однако не преуспел и в этом. Но зачем рассказывать потомкам про все это? Ему стыдно было вспоминать.

Он часто думал про Джудит. Отец ее умер рано. Приданое скоро кончилось, поглощенное неудачными предприятиями Неда. Она родила двоих детей, Джона и Фрэнсис, и скончалась при попытке принести ему третьего отпрыска. Вскоре он повстречался с Кэтрин. Она была дочерью его эссекского соседа, местного джентри – ее дед, сэр Томас Мидлтон, занимал в свое время должность мэра Лондона. Кэтрин вышла за него по любви: благородных кровей статный вдовец на четвертом десятке, джентльмен, вынужденный в поте лица в одиночку растить двух маленьких детей. Но ее расчеты на благополучную жизнь, если таковые имелись, развеялись так же, как и его. Все, что он мог предложить ей, – это надел плоской земли, заложенный и неплодородный, с видом на болота и море. А когда король ввел Корабельные деньги – гнуснейший налог, призванный финансировать его папистскую политику, – Лонгхаус-Плейс обанкротился.

Вот так обстояли дела у Эдварда Уолли в начале Гражданской войны, когда на сорок четвертом году его жизни приехал кузен Кромвель и предложил вступить в его полк. Занимающий низкое положение в обществе, но имеющий образование выше тогдашнего статуса, разочарованный в своей судьбе, озлобленный на виноватый в этом мир, истинный пуританин, физически крепкий благодаря работе на ферме, пропитанный духом приключений, яростно недовольный королевским правительством, бесстрашный – вот вам революционер в зародыше.

– Что ты там пишешь, Нед? – спросил Уилл как-то вечером. – Что бы это ни было, дело подвигается очень медленно. Это не могут быть письма, так как у нас нет возможности их отсылать, да, если бы она и была, ты никогда не стал бы этого делать.

– Это всего лишь развлечение, чтобы скоротать время. Кое-какие воспоминания, ничего важного.

– Мне бы хотелось прочесть. Можно?

– Почему нет? Когда-нибудь. Когда закончу.

Но по какой-то причине ему не хотелось, чтобы Уилл видел рукопись, и он тщательно ее прятал – собирал листы каждую ночь и убирал на дно мешка.

Правда состояла в том, что имелось много эпизодов, которые ему не хотелось описывать, особенно для дочери. К примеру, ту первую зиму войны, когда они рыскали по восточным графствам, арестовывая сторонников роялистов и отбирая у них деньги, чтобы послать в Лондон. Они нагрянули в Лоустофт в Сафолке, где взяли в плен около тридцати злоумышленников и выдворили католических священников из их домов. Потом отправились в Кембридж, где Нед не бывал со времени выпуска, и потребовали отдать всю золотую и серебряную посуду колледжей. Не получив ее, солдаты заперли преподавателей и вице-канцлера в их комнатах. Они прямо на конях въехали в неф Сент-Мэри, университетской церкви, схватили Книгу общих молитв и разодрали в клочья, а Кромвель со шпагой в руке набросился на резные украшения из дерева, изломал их и сжег перед алтарем. Это было в марте. В апреле они разгромили собор в Питерборо: изрубили топорами орган, побили витражные стекла, разнесли алтарь вместе с ограждением, сожгли библиотеку и архив, бросили в огонь крестные перегородки, устроили для лошадей стойло в часовне Девы Марии… После них в громадном средневековом сооружении стало пусто, как в подвале у Майки Томкинса. Ему вспомнилось, как некоторые из драгун обрядились в найденные священнические облачения и разгуливали в них по городу. Они мнили себя крестоносцами, ведущими праведную священную войну, но, оглядываясь назад, Нед усомнился, что это воистину было угодное Господу дело. Однако Оливеру оно нравилось – Нед как сейчас видел перед собой его красное лицо, еще более красное в зареве горящих книг и старинного дерева, огоньки, пляшущие в темных глазах. Чего им хотелось на самом деле, это убить парочку роялистов. «Это наша работа, – говорил Оливер. – Уничтожать врага». И в мае им представилась такая возможность.

Это была не битва, а всего лишь стычка, без артиллерии, в двух милях от Грантема в Линкольншире. Противник силами в пару тысяч кавалерии, пехотинцев и драгун выступил из летних сумерек под бой барабанов, с развевающимися флагами. Под началом у Кромвеля было около тысячи солдат: примерно половину составлял его собственный полк, а остальное – жалкий и нищий сброд из местных. Полчаса две маленькие армии смотрели друг на друга, обмениваясь мушкетными выстрелами, затем с приближением темноты Оливер потерял терпение и, вопреки невыгодному соотношению сил, отдал приказ наступать.

Все прошло в точности так, как они отрабатывали всю зиму: атака быстрой рысью в три шеренги, Нед в первом ряду, ноги касаются ног соседей по обе стороны, пистолет наготове. Он не чувствовал ни малейшего страха, и только сила Божья струилась по его жилам. Набирая темп, круглоголовые затянули гимн, хотя сложно было расслышать песню сквозь топот копыт. И внезапно вражеская линия, выглядевшая такой далекой, оказалась совсем близко. Нед выстрелил из пистолета, швырнул его в голову ближайшего роялиста, затем выхватил шпагу и, когда они врубились в шеренги врагов, принялся вслепую наносить удары по фигурам справа от себя. По инерции конники пронеслись примерно на сотню ярдов вперед. Они остановились, развернулись – вот этого враг, заботившийся о раненых, совсем не ожидал – и обрушились на противника с тыла. То, что минуту назад было образцовым строем, обратилось в толпу перепуганных людей, помышляющих только о бегстве.

Нед пришпорил коня и ринулся в погоню, и вот тогда-то ему и довелось убить в первый раз. Он нагнал одного, наклонился в седле и взмахнул мечом. Клинок врезался беглецу в шею сбоку. Фонтаном брызнула кровь. Уолли не остановился поглядеть на противника – ему показалось, что тот был молодой и низкорослый, – и галопом мчался за остальными, пока они не растворились в темноте.

Он кропотливо писал в течение всего того года, 1663-го, и продолжил работу в следующем, истощив весь запас бумаги у Томкинса, которому пришлось посылать в Нью-Хейвен за новой партией. А меж тем за стенами погреба менялись времена года. За все это время Девенпорт получил от преподобного Хука только одно письмо, очень осторожное в выражениях, описывающее происшествие с одним из его «осведомителей» так, словно оно случилось с кем-то другим. «Вы наверняка догадываетесь, что письма его пришли не по адресу и в чьи руки они попали, и по сей причине он затаился и не может писать вам, как прежде… Я прознал также, что неподалеку от вас находятся некие родственники вашего друга, которые рады будут услышать, что он здоров и им того же желает». От Фрэнсис писем больше не было, хотя Уилл каждый день молился об их приходе. Было очевидно, что в Лондоне опасно. «Народ Божий в большой печали, не зная, что делать или куда идти…»

Нед переносил изоляцию легче, чем зять. Пусть тело его было заключено в стенах подвала, зато ум парил на просторах Англии двадцатилетней давности, оживляя в памяти славные дни войны, когда железнобокие Кромвеля сметали все перед собой, и, по мере того как победа сменяла победу, обретавшие уверенность в том, что исполняют Божью работу.

Спустя два месяца после Грантема было Гейнсборо в Линкольншире, где сражаться приходилось на песчаных холмах, изрытых кроличьими норами, – настоящий кошмар для конницы, однако с Божьей помощью им удалось сохранить строй. И когда юный Кэвендиш, генерал роялистов, спустился с возвышенного плато со своим полком и ударил вслед отступающим парламентским войскам, Кромвель отдал приказ и бросил железнобоких в контратаку, оттеснившую роялистов в трясину. Кэвендиш, юнец двадцати трех лет, сын графа Девонширского, оказался в ловушке. Уолли и майор Берри загнали его в угол. Берри, бывший клерк железоделательного завода в Шропшире, спешился, пробрался через болото и нанес юнцу смертельный укол под ребра, отчего тот завизжал, как свинья.

Потом, еще два месяца спустя, был Бостон, где под Кромвелем убили лошадь и он сам едва не погиб, но милостью Божьей спасся. Сотня вражеских солдат утонула в канавах, отводящих воду из линкольнширских болот. А на следующий год был Марстон-Мур в Йоркшире – величайшая из битв, разыгравшихся на английской земле. В ней участвовали сорок две тысячи человек. Там Уолли, уже полковник, командовал кавалерией, опрокинувшей строй принца Руперта. Грохот и вонь трех с половиной тысяч коней, несущихся по густой траве пустоши. Отточенность, с которой кавалеристы Кромвеля остановились после первой атаки, развернулись и ударили снова. Цвет королевской армии был порублен тогда – четыре тысячи врагов полегло, а со стороны Парламента погибло всего триста человек.

И наконец, на следующее лето грянула битва при Нейзби. Она разыгралась на равнинах Нортгемптоншира. Ранним июньским утром, под тревожные трели жаворонков в небе, Оливер подъехал к Неду с широкой ухмылкой на лице – он часто смеялся и улыбался перед боем, такова была его уверенность в победе – и оказал почет, поручив возглавить первую атаку против сэра Мармадьюка Лэнгдейла и его пятнадцати сотен конников-северян, уже начавших подниматься по склону к ним. «Господь явит чудо, Нед, для чад человеческих». То была жестокая рубка лицом к лицу, среди зарослей дрока и кроличьих нор, после того как они разрядили пистолеты и сошлись врукопашную на клинках. Он убил тогда столько врагов, что они слились воедино, и припоминал, что прикончил за день еще троих или четверых. К исходу сражения, изможденный и окровавленный, он впервые не ощутил радостного возбуждения, а только усталость от всего этого воинского ремесла.

Отвращение вызвала в нем не столько сама битва, сколько последовавшая за ней бойня, жертвами которой стали не только бегущие солдаты, но и сотни женщин, укрывавшиеся в лагере роялистов. Нед видел это. Изнасилований, слава Богу, не было – за всю войну не было известий, сообщающих о насилиях, совершенных Армией нового образца. Зато зверств хватало, как и убийств. Солдаты утверждали, что эти женщины – ирландские папистки, шлюхи, ведьмы или все трое разом, но Нед подозревал, что это были всего лишь жены роялистов, увязавшиеся за своими мужьями. Они были такими же, как Джудит или Кэтрин.

Нед поднял эту тему в разговоре с Оливером, но генерал Кромвель, как он теперь назывался, холодно заявил, что подобные вещи случаются на войне, что бабам не место на поле боя и что он больше не желает про это слышать. Армия короля разбита наголову, вот что важно, и есть веские основания верить, что войне конец. «Нейзби – это не что иное, как длань Господня, – сказал Кромвель. – И Ему одному принадлежит эта победа». Нед устроил так, чтобы женщин похоронили в братской могиле. Не в силах найти слов, чтобы описать свои чувства, он не включил этот эпизод в мемуары.

За стенами погреба стояло позднее лето: жаркое, душное, гнетущее. Раскаты грома над проливом Лонг-Айленд и проникающие сквозь решетку сполохи далеких молний казались вестниками приближающейся битвы.

Глава 26

Тот август 1664 года Нэйлер провел в бесконечных разъездах, выдавая себя за Ричарда Фостера, ювелира. Сначала он отправился в Париж, где передал несколько секретных посланий от Хайда английскому послу лорду Холлису, оттуда в Женеву, где провел ночь, прежде чем сесть в карету, следующую вдоль северного берега озера Леман к швейцарскому городу Лозанна, куда и прибыл после полудня в среду десятого числа и снял комнату в гостинице «Л’Оберж Сен-Габриэль» с видом на озеро.

Сам он, как правило, не влезал в такие рискованные дела, как убийство, но нанимаемые им убийцы до сих пор выказывали редкую несостоятельность. Они провалили предыдущую попытку устранить генерала Эдмунда Ладлоу в его доме в Веве, дальше по берегу озера. Находящийся под защитой кантона Берн, Ладлоу удвоил бдительность и оказался вне досягаемости. Не в силах смириться с еще одним провалом, Нэйлер решил взять руководство на себя. К тому же в Лондоне стояла небывалая жара, случилась вспышка лихорадки, двор уехал на лето, чтобы присоединиться к королю за городом, и Нэйлеру было скучно.

Трое будущих убийц объявились на постоялом дворе тем вечером: Джеймс Фиц-Эдмонд Коттер, Майлз Кроули и Джон Риэрден, или Риордо, как они его называли, – все они были офицеры-роялисты в возрасте тридцати с лишним лет, переживали не лучшие времена и цеплялись за любую службу, способную восстановить их благосостояние. Впечатление эта троица производила неважное: неуклюжие, обливающиеся потом от жары, с широкими веснушчатыми физиономиями и скверно говорящие по-французски, они сразу привлекали к себе внимание как иностранцы. Нэйлер застонал про себя, едва увидел, как они идут через террасу к его столу. Но он давно усвоил, что в подобных делах приходится работать с тем материалом, какой есть под рукой.

Жертвой их должен был стать сэр Джон Лайл, юрист пятидесяти четырех лет, который организовывал суд над королем, восседал рядом с председателем во время слушаний и составлял черновик вердикта. Теперь он жил под псевдонимом мистер Филд. Лично он не входил в число судей и не подписывал смертный приговор, но был обвинен в измене за свою роль в процессе. То была второстепенная в сравнении с Ладлоу фигура, но вполне стоящая усилий и риска.

Коттер, как вожак троицы, изложил план. После нескольких недель наблюдений за Лайлом они были уверены, что завтра утром он отправится в сопровождении двух телохранителей в церковь. Коттер и Риэрден займутся охранниками, тогда как Кроули застрелит Лайла из специально выбранного оружия. Кроули принес с собой некий завернутый в одеяло предмет, который положил теперь на стол, частично развернул и показал Нэйлеру, – это был короткий мушкет, известный как мушкетон, с раструбом ствола, похожим на трубу. Он выстреливал полдюжины пуль одновременно. Нэйлер с тоской посмотрел на оружие и обвел взглядом многолюдную террасу.

– Ради Бога, мистер Кроули, уберите отсюда эту штуковину. – После того как оружие снова засунули под стол, он продолжил: – Если вы собираетесь использовать мушкетон, вам следует подобраться к цели очень близко, иначе вы половину паствы покалечите.

– О, мы подберемся близко, мистер Нэйлер, – заверил Коттер. – На этот счет не беспокойтесь.

Однако Нэйлер беспокоился. Он полночи пролежал без сна и беспокоился. Задуманная убийцами засада была, по его мнению, слишком уж публичной. Он даже подумывал уехать на рассвете из города. Если выяснится, что чиновник Тайного совета организовывал преступление за границей в нейтральной стране, дипломатического скандала не избежать. В итоге он решил, что его долг – проследить за событиями до конца, и когда проснулся на следующее утро, зарядил пистолет и сунул его в карман.

Церковь Сен-Франсуа стояла в центре Лозанны, примерно в миле от постоялого двора. Чтобы дойти до нее, требовалось одолеть крутой подъем по многолюдным извилистым улицам. Зазвонил колокол. Нэйлер вышел из переулка на мощеную площадь, на одной стороне которой размещался храм, а на другой – лавки; у одной из них, принадлежащей цирюльнику, рыскали Коттер, Кроули и Риэрден. Вопреки жаре, они, как идиоты, все вырядились в плащи. Верующие целенаправленно стекались к церковным дверям. Нэйлер вглядывался в толпу, выискивая человека, подходящего под описание Лайла, и увидел его почти сразу – он был так же заметен, как и поджидавшие его убийцы. Это был дородный мужчина в парике и в мантии английского адвоката, по обе стороны от него шагало по дюжему молодцу.

Коттер и остальные двое опознали Лайла почти одновременно с Нэйлером. Покинув цирюльню, они быстрым шагом пересекли мостовую, пристроились позади жертвы, распахнули плащи и извлекли оружие как раз тогда, когда юрист достиг дверей церкви. Медный раструб мушкетона блеснул на солнце в каких-нибудь нескольких дюймах от спины Лайла. Раздался ужасный грохот, от которого голуби стаей поднялись в воздух и заметались над площадью. Руки Лайла вскинулись. Выстрелом его отбросило вперед, и он с маху упал ничком на ступени церкви. Телохранители попытались выхватить пистолеты, но Коттер и Риэрден были начеку. Они навели на них свои пистолеты и выкрикнули предостережение одновременно с тем, как сами попятились прочь. Завизжала женщина.

– Vive le roi d’Angleterre![29] – выкрикнул Коттер на своем жутком французском, после чего все трое развернулись и бегом устремились с площади к улице, где их ждали лошади.

Вокруг жертвы собралась толпа. Нэйлер пересек мостовую и поработал локтями, чтобы лучше видеть. Лайл лежал без движения на животе на каменных ступенях, парик съехал набекрень, рядом лужа крови. В нижней части спины была алая рваная рана размером с десертную тарелку. Как блюдечко с малиной. Из раны, пульсируя, вытекала кровь. Телохранители перевернули его. Послышались испуганные восклицания. Старый адвокат слепо пялился в небо, губы безвольно приоткрылись. Нэйлер простоял достаточно долго, чтобы убедиться, что он мертв, затем повернулся и протиснулся сквозь гущу возбужденных зевак.

Никто не пытался его остановить. Впервые за время приезда в Швейцарию он чувствовал определенную легкость в своей походке. Если все пошло по плану, Коттер, Кроули и Риэрден в этот момент должны садиться в лодку, которая перевезет их в Женеву. Еще одного из убийц короля постигла заслуженная кара. И направленная на захват Нового Амстердама экспедиция герцога Йоркского должна со дня на день отплыть в Америку. При удаче к концу лета он сможет вычеркнуть из списка еще два имени.

Глава 27

В ту же неделю в середине августа Нед и Уилл встретили третью годовщину своего заточения в подвале у Майки Томкинса. Жара стояла ужасная, и оба полковника были в одном исподнем. Нед провел день за столом, писал мемуары, стараясь расставить по порядку все осады, в которых принимал участие в два последующих за Нейзби года: Бриджуотер, Шерборн, Бристоль, Дартмут, Бэнбери, Эксетер, Оксфорд, Вустер… Хотя полевая армия короля была уничтожена, создавалось впечатление, что островкам сопротивления роялистов не будет конца. Уилл солил мясо на зиму. В тесном пространстве погреба висел смрад крови, жира, роем вились мухи.

Никто из них не отметил дату. Да и каким образом? Пойти они никуда не могли, ничего устроить – тоже. Оставалось только молиться о том, чтобы обстоятельства изменились.

Тем вечером, после того как Томкинс принес ужин, они дождались времени после полуночи, когда станет попрохладнее, поднялись по лестнице и прошли через склад во двор. Ночь была очень тихой и ясной, с сияющим как бриллиант полумесяцем и россыпью звезд. Офицеры без труда видели путь, идя сначала по дороге, потом по узкой тропинке, петлявшей на протяжении нескольких сотен ярдов между соснами в своем беге к морю. Пролив Лонг-Айленд раскинулся широко, похожий в свете луны на озеро из покрытого пятнами патины серебра. Волны накатывались на берег со звуком не громче вдоха, за которым следовал протяжный выдох отката. Полковники нашли полоску песка между скалами, сняли башмаки и одежду и вошли голыми в воду.

В течение следующего часа они купались, предусмотрительно не заходя слишком глубоко, чтобы не утянуло течением. Они не обменялись ни единым словом. Ночь казалась слишком священной, чтобы оскорблять ее болтовней, как если бы они находились в каком-нибудь громадном соборе, совсем близко к Богу. Потом они улеглись на песок и смотрели на звезды, пока не погрузились в сон. Когда Нед проснулся, то облизнул руку, ощутив соль, потом порылся в карманах, нашел подзорную трубу и навел ее на луну. Она была достаточной яркой, чтобы разглядеть на ней горные хребты и кратеры. Падающая звезда промелькнула на горизонте. Он проследил за ее траекторией, потом очень медленно повел подзорную трубу через темноту, справа налево.

И заметил темный силуэт корабля.

Нед в удивлении опустил трубу и сел прямо, затем снова поднес к глазу окуляр. Несколько секунд он ничего не мог разглядеть, потом снова нашел его. Примерно на расстоянии мили. Большой корабль с высоко поднимающимся над водой бортом, трехпалубный, трехмачтовый, с четырьмя широкими парусами на каждой мачте и громадным флагом, свисающим с кормы, медленно плыл сквозь тихую ночь, обрисовываясь в лунном свете. Это не купеческое судно. Военный корабль. И он не один. Сразу за ним появился второй, потом третий и – Боже милосердный! – еще один.

Он растолкал Уилла и сунул ему трубу.

– Четыре боевых корабля, – прошептал Нед. – Идут на запад. – Он указал на горизонт.

Все парусники были теперь хорошо видны. Уилл с полминуты смотрел на эскадру.

– Можешь разглядеть флаг? – спросил Нед.

Уилл прищурил глаз и подобрал фокус.

– Английский, тут никаких сомнений. – Он вернул трубу тестю. – Это военная экспедиция. – Лицо его в свете луны казалось бледным и угрюмым. – Неужто за нами прислали?

– Не исключено.

– Неужели мы им настолько нужны, чтобы сюда тащиться?

– Быть может. – («Мы можем добежать до самого края земли, и все равно они от нас не отстанут», – подумал Нед.) – Нам пора возвращаться.

Когда Томкинс принес утром еду, они рассказали ему про корабли. Известие привело торговца в такую панику, что он забыл даже рассердиться, выслушав покаянное признание полковников насчет вылазки к морю, благодаря которой и стало известно про корабли.

После обеда на следующий день он вернулся с преподобным Девенпортом.

– Экспедиция английских военных судов прибыла в Грейвсенд-Бей, – объявил гость без обиняков. – Четыре боевых корабля с четырьмястами солдатами на них.

– Где находится Грейвсенд-Бей? – спросил Нед.

– На дальней оконечности Лонг-Айленда.

– Нам известна их цель?

– Впервые они пристали в Бостоне три недели назад для пополнения запасов провизии. Командиры предъявили губернатору Эндикотту приказ. Герцог Йоркский поручил им заставить капитулировать Новый Амстердам. И захватить вас.

Офицеры предпочли бы получить немного больше времени на подготовку, но Томкинс настаивал. Он не мог поручиться, что за три минувших года никто в городе не заметил полковников однажды ночью, тем более раз те завели обычай нарушать его инструкции и выходить за пределы сада. Предложение насчет двухсот фунтов награды оставалось в силе. Если их найдут в его усадьбе, его повесят. Томкинс настаивал, чтобы они ушли поутру.

– И куда мы пойдем? – поинтересовался Нед.

– А вот это вопрос, – промолвил Девенпорт озабоченно.

После недолгого обсуждения они пришли к неизбежному выводу, что единственным выходом для них остается старое убежище в горах над Нью-Хейвеном.

– Я извещу Уильяма Джонса, – сказал Девенпорт, явно довольный, что беглецы не попросились обратно в его дом. – Мы постараемся обеспечить вас провизией, как только сочтем это безопасным, а я тем временем подыщу для вас новое укромное место на зиму. – Преподобный вздохнул и покачал головой. – Но кто именно сможет вас приютить, учитывая все эти обстоятельства, даже не знаю. Нужно искать где-нибудь подальше от моря.

После того как посетители ушли, Нед тяжело опустился на стул напротив Уилла. Перспектива снова невесть сколько жить в глуши страшила его. Ему было шестьдесят пять. Он просыпался от боли в старых ранах и засыпал с ней. Ему такие тяготы не пережить.

– Знаю, это я всегда выступал за наше бегство, – сказал он наконец. – Но теперь я подумываю, не лучше ли все-таки нам будет сдаться.

– Но ты же не допускаешь, что нас могут помиловать?

– Нет. Нас ждет та же судьба, что Оки и остальных. Но для казни нас отправят обратно в Лондон, где мы хотя бы сможем сказать последнее прости нашим семьям. И мы выкажем мужество и умрем смертью мучеников, о которой ты давно грезишь.

Уилл не ответил сразу. Он взял Библию и листал страницы, пока не нашел искомый текст.

– «Мы отовсюду притесняемы, но не стеснены; мы в отчаянных обстоятельствах, но не отчаиваемся; мы гонимы, но не оставлены; низлагаемы, но не погибаем». Послание святого Павла коринфянам. – Он положил ладонь на руку Неда и пристально посмотрел на него. – Еще год, от силы полтора, и все будет хорошо, это я тебе обещаю.

– Откуда ты это знаешь?

– Потому что я часто обсуждал это с мистером Девенпортом, и это предсказано. В лето Господа нашего тысяча шестьсот шестьдесят шестого Христос вернется, и власть святых установится здесь, в Америке. Ты был прав. Нам следует хранить веру, Нед, как и заповедует Павел: бежать, и дойти до конца, и дожить до того времени, когда Царствие Божие будет на земле.

Уилл говорил с такой убежденностью, что Нед на миг ощутил прилив сил. Уилл обладал присущим Оливеру даром всегда ткнуть пальцем в то место в Писании, какое отвечало его интуиции. Тем не менее, когда, набивая вещами мешок, Нед оказался перед выбором оставить ли мемуары или еще что-то, чтобы освободить для них место, он предпочел выложить Библию. Он сказал себе, что две Библии им ни к чему, так как они могут сообща пользоваться книгой Уилла.

Они уселись, поставив мешки между коленями, и стали в молчании ждать.

Как только небо за решеткой начало темнеть, люк поднялся и по лестнице спустился Томкинс, чтобы проводить их. Хотя Неду всегда хотелось сбежать из погреба, теперь, когда час пробил, он ощутил тяжесть внутри при мысли, что никогда больше его не увидит. Пугала не только идея о будущей жизни в дебрях – его страшил внешний мир. «Старый дурак, – выругал он сам себя, – живя в темноте, ты размяк и разнежился, как червяк». Отклонив предложение Томкинса помочь, он коротко поблагодарил его, взвалил мешок на плечо и поднялся по лестнице. Уилл задержался внизу, произнося более пространную прощальную речь и молитву за семью Томкинса. Минуту спустя полковники были уже на дороге и шагали при свете луны на восток, стараясь до рассвета проложить между собой и английскими кораблями как можно большее расстояние.

На их счастье, последняя неделя августа и начало сентября 1664 года в Новой Англии совпали с фазой растущей луны. Она заливала равнины и леса голубоватым светом, достаточно ярким, чтобы отбрасывать резкие тени. Беглецы шли, пока проснувшиеся птицы не начали петь, а солнце не встало над деревьями. Не дойдя примерно милю до Нью-Хейвена, они свернули с прибрежной дороги и при помощи клинков прорубили себе тропу через подшерсток густого леса. На окруженной вековыми соснами поляне они устроили привал и подкрепились хлебом и сыром, которые Томкинс дал им в дорогу, затем выспались, насколько способны выспаться люди, знающие, что за ними в погоню отправлены четыре сотни солдат. Когда стемнело, полковники снова пустились в путь.

Они обогнули Нью-Хейвен, крыши которого были хорошо различимы в свете луны, затем свернули на знакомую тропу, ведущую на север. Уставшие, рано поутру добрались они до заброшенной мельницы и улеглись на своих куртках среди зеленых побегов, обсуждая, стоит ли известить Сперри о своем появлении. С последней их встречи минули годы. Кто поручится, захочет ли он помочь и можно ли ему вообще доверять? Они решили ничего не сообщать.

На четвертый день беглецы пришли к своему старому убежищу среди камней. Они разведали окрестности, но не обнаружили никаких свидетельств пребывания здесь других людей. Верша так и стояла в ручье, точно там, где ее оставили. Нед полчаса скреб в затылке и рыл впустую ямы, пока не нашел наконец место, где закопал инструменты и сеть. Когда солнце село, они развели костер и зажарили пойманную Уиллом рыбу. Это была первая их горячая пища почти за неделю. Быть может, просто сказалась приятная наполненность в желудке, но, укладываясь спать на каменном уступе, Нед испытал вдруг странное чувство удовлетворения. Почти счастья. Они были по-прежнему вместе и в добром здравии. И оторвались от своих преследователей. С Божьей помощью им удастся спастись.

День спустя у них создалось ощущение, что они никуда и не уходили. Жизнь их вернулась к знакомому укладу из охоты, трапперства, рыбной ловли, собирания ягод, листьев и грибов. Они сдирали и сушили шкуры, спали с взведенными пистолетами, прислушиваясь к вою волков. На рассвете Нед взбирался на вершину скалы с подзорной трубой и обозревал необъятную панораму, начиная с Нью-Хейвена и моря в трех милях от них, затем по часовой стрелке: английские фермы на равнине, заросли, ведущие по направлению к коттеджу Сперри, гребень горы, громадный массив леса на севере, затем снова гребень и снова море.

Полнолуние наступило в понедельник, пятого сентября. По мере того как луна шла на убыль, погода начала меняться: резкие ветра, проливные дожди, дни становились короче, ночи холоднее. Нед сшил из шкурок пойманных в силки кроликов одеяло, которое они раскладывали на камнях просушиться, когда дождь прекращался. При помощи томагавка они срубили пару деревьев и устраивали костер из бревен, чтобы горел всю ночь. Девятнадцатого и двадцатого луна не показывалась вовсе, хотя небо было ясным. Двадцать первого Нед засиделся допоздна, ожидая, когда появится серпик молодой луны. И когда он наконец увидел его над горизонтом в направлении Лонг-Айленда, то поймал себя на том, что шепчет благодарственную молитву. Опомнившись, он замолчал. Если так дальше пойдет, недолго скатиться до поклонения солнцу и звездам.

Однажды поутру в начале октября, стоя на вершине скалы, Нед заметил струйку дыма, поднимающуюся из леса на севере. Было слишком далеко, чтобы различить какие-то детали. Он позвал Уилла, чтобы тот поднялся к нему.

Уилл посмотрел в подзорную трубу.

– Может, это солдатский лагерь?

– Скорее уж индейский.

– Деревья горят, посмотри.

Он вернул тестю трубу. Из-под полога листьев выбивались языки ярко-оранжевого пламени. Чуть дальше поднимался дым от второго пожара. Им доводилось слышать про индейский обычай жечь лес с приходом осени, но не видеть этого наяву. И в течение последующих часов они с ужасом наблюдали, как распространяется пожар. Море бушующего огня выбрасывало в небо громадные столбы дыма и пепла, отчего солнце превратилось сначала в бурый диск, а затем вовсе исчезло. Дующий в их сторону северный ветер доносил неестественный рев и запах горящей древесины.

Ближе к вечеру в небе вспыхнуло багровое зарево. Света хватало, чтобы и в полночь они могли разглядеть лица друг друга, и у полковников зародилось опасение, что пожар заставит их бежать из лагеря. Но ночью пошел сильный дождь, и к утру пламя по большей части погасло. Лишь несколько одиноко стоящих сосен продолжали пылать, словно факелы, среди почерневшего, усеянного пеплом пейзажа.

– Армагеддон, – вымолвил наконец Нед.

– Пока еще нет, – возразил Уилл. – Но уже скоро. – Он говорил не без некоторого облегчения.

Одним из последствий пожара стало то, что лесные обитатели хлынули на гребень холма и капканы и силки полковников наполнились кроликами и белками. Уилл при помощи самодельных лука и стрелы добыл ослабевшего от голода оленя.

Становилось холодно. Зима приближалась. Дважды они просыпались, обнаружив, что их куртки и одеяла покрыты инеем. Нед смастерил из оленьей шкуры две пары рукавиц. По его расчетам, запасов еды им должно было хватить месяца на два. Страшил его не столько голод, сколько холод. Уилл, скорее всего, выживет, а вот долго ли он сам сумеет протянуть среди снега, оставалось только гадать. Нед решил для себя, как поступит, когда придет его час: выберется из лагеря ночью, когда зять уснет, и будет идти до тех пор, пока не упадет и не замерзнет насмерть. Ему в избытке приходилось видеть солдат, сдавшихся морозу в шотландскую зиму. Это не такая уж скверная смерть, и Уиллу проще будет выжить одному, без старика, о котором нужно заботиться.

На третью неделю октября в бухте Нью-Хейвен появились два английских военных корабля.

Через подзорную трубу полковники по очереди наблюдали, как они проходят по фарватеру в гавань и бросают якоря. Полчаса спустя с обоих фрегатов спустили по паре баркасов, набитых солдатами. Шлюпки находились слишком далеко, чтобы подсчитать сидящих в них людей. Можно было лишь утверждать, что это солдаты, благодаря красным мундирам, сливавшимся в одно большое пятно, яркое среди темной воды.

– По сколько человек в каждой лодке, как думаешь? – спросил Уилл.

– По паре дюжин, наверное, – предположил Нед.

– Итого, выходит, около сотни. – Уилл сложил трубу. – Как бы ты поступил на их месте?

– Если бы действовал строго по уставу? Начал бы с города. Расставил на дорогах караулы, чтобы никому не давали ни войти, ни выйти, пока все дома не обыщут. Затем обшарил бы окрестности.

– А предположим, что ты парень не глупый?

– Тогда я бы действовал с точностью до наоборот. Закупорил бы постами город, но начал бы с округи, в надежде погнать нас к Нью-Хейвену.

– Так чего нам ожидать от них?

– Нам следует руководствоваться первым правилом военного искусства: исходить из предположения, что твой противник не дурак.

Остаток дня и все следующее утро они посвятили сворачиванию лагеря: засыпали отхожую яму, вернули инструменты в тайник, устроенный Недом три года назад, закопали вещевые мешки, провизию и поленья, уничтожили кострище. Когда они закончили, не осталось никаких следов их пребывания здесь, если не считать царапин на скале, которыми Уилл отмечал ход времени в их первое лето, – стереть отметины было невозможно. Затем они углубились в ближайший лес и при помощи старой веревки Сперри взобрались на могучий дуб, нижние ветви которого были достаточно толстыми и прямыми, чтобы на них можно было улечься во весь рост, с головы до пят. Клинки и пистолеты они захватили с собой на случай схватки.

Прошедшие за ночь дожди вымочили их до нитки. К утру Нед стучал зубами и ощутил признаки начинающейся простуды.

После полудня, несмотря на горячку, он различил мужские голоса. Подняв голову, он увидел, как четверо красномундирников выходят из-за гребня, неся мушкеты со штыками-багинетами, вставленными в их стволы. Они обогнули большие утесы, проверили их окрестности и ближайшие кусты. Потом остановились. Один из солдат взобрался на самый высокий из валунов, достал подзорную трубу и осмотрел близлежащие деревья. Его наблюдательный пост располагался выше укрытия полковников. Нед вжался щекой в шершавую кору и стиснул челюсти, чтобы зубы не стучали.

– Капитан, посмотрите сюда! – крикнул кто-то.

Нед снова приподнял голову и рискнул бросить осторожный взгляд. Офицер сложил подзорную трубу и стал спускаться вниз, чтобы обследовать находку. Похоже, они наткнулись на календарь Уилла. Разговор сделался более оживленным. Нед слышал, как солдаты извлекли багинеты из стволов и запалили фитили мушкетов. Развернувшись в шеренгу, они направились в их сторону и прошли прямо под дубом.

Звуки стали отдаляться.

– Думаешь, ушли совсем? – прошептал Уилл спустя несколько минут.

– Едва ли. До темноты осталось всего часа три. Скорее всего, они вернутся той же дорогой, чтобы не заблудиться.

– Может, нам на них напасть?

Идея была заманчивой. Но если отряд недосчитается четверых, искать их придут многие.

– Только если они нас заметят.

Среди деревьев прокатился ружейный выстрел. Нед инстинктивно снова вжал голову. В быстрой последовательности раздались еще два. Крики. Шум, производимый продирающимися через кусты людьми, потом долгое затишье. Нед боялся даже дышать. Наконец снова послышались голоса, на этот раз сердитые, препирающиеся. Солдаты прошли прямо под беглецами.

– Я тебе говорил, что видел что-то!

– Ага, привидение.

– Скорее всего, это был дух. Из вчерашней бутылки с ромом!

Кто-то засмеялся. Первый из говоривших продолжал настаивать. Голоса стихли.

Полковники оставались на дереве до наступления ночи. К тому времени Неда лихорадило так, что он едва смог слезть. Он улегся на уступ, а Уилл тем временем откопал несколько шкур, принес воды и немного холодного мяса. Разговаривали они по-прежнему шепотом и огня не разводили из опасения, что солдаты разбили неподалеку лагерь. «О Господи! – молился Нед. – Прости мне мою слабость. Я больше не вынесу. Пусть я умру этой ночью».

Но наступило утро, и он был еще жив.

Лихорадка не отступала три дня. Нед сознавал, что Уилл ухаживает за ним, как за ребенком. На четвертое утро он проснулся без жара. Рядом храпел зять. Нед с трудом встал, доковылял до ближайших деревьев и облегчился. Вскоре ему стало значительно лучше – это была упоительная эйфория, которая приходит вслед за отступившей болезнью. Уолли взял подзорную трубу и осторожно взобрался на вершину скалы. Над равниной стелился молочно-белый туман, но над залитым восходящим солнцем морем было ясно.

На рейде в гавани было пусто. Военные корабли ушли.

После обеда в тот день их впервые за два месяца навестил друг.

Уильям Джонс привез еды: свежеиспеченного хлеба, сыра, ветчины, пива и табаку. Валлиец как будто удивился, обнаружив, что они все еще живы. Он извинился, что так надолго покинул их. Сказал, что слишком опасно было выходить из города, когда в округе столько солдат. Джонс уселся на нижний валун вместе с полковниками и, пока те ели, рассказывал им о произошедших событиях.

Стейвесант без боя сдал голландскую колонию английскому экспедиционному корпусу. Новые Нидерланды перестали существовать. Новый Амстердам получил новое имя в честь брата короля. Теперь он стал Нью-Йорком. Покончив с военной миссией, солдаты обшарили в поисках полковников Нью-Хейвен, Милфорд, Гилфорд и округу. С ним самим, преподобным Девенпортом, мистером Литом и магистратами они обращались довольно грубо, и это наводило на мысль, что у них имеются достоверные сведения. Однако поиски ничего не дали. Обескураженные вояки отплыли накануне обратно в Бостон.

– Тем временем мы не сидели в отношении вас сложа руки. Среди ваших друзей в Америке объявлен был сбор. А мистер Хук прислал деньги, собранные в Лондоне. Для вас обоих приготовлено новое убежище.

Нед покуривал трубку, с наслаждением вдыхая дым.

– Убежище на зиму?

– Нет. На этот раз наконец постоянное.

– В погребе? В пристройке?

– Нет. В доме, с семьей. Ричард Сперри приедет завтра с лошадьми и проводит вас.

– С лошадьми? – Нед предполагал, что им предстоит пешком отправиться в Нью-Хейвен. – Куда нам предстоит ехать?

– В Хедли, это в Массачусетсе.

Нед посмотрел на Уилла, тот пожал плечами.

– Мы про такой не слышали.

– Так никто не слышал, и в этом вся прелесть. Хедли – новая община, в восьмидесяти милях отсюда на реке Коннектикут – это самое удаленное из английских поселений во всей Америке. Все устроено. Вам предстоит жить у священника Джона Рассела, старого друга мистера Девенпорта. Во всем городке насчитывается от силы пятьдесят семейств. Никто вас там не потревожит. Что до внешнего мира… – Джонс улыбнулся и раскрыл ладони, как если бы выпускал на волю птичку в кульминации фокуса. – …то для него вы перестанете существовать.

Глава 28

Сперри прибыл с лошадьми вскоре после рассвета на следующее утро, и путники уехали сразу, захватив из своих пожитков все, что могли увезти, а остальное бросили, не утруждаясь сооружением тайников. Нед дал себе зарок, что, как бы ни сложилась судьба, в каменное логово они больше не вернутся.

Через полосу сгоревшего леса они пробирались, закрыв рот и нос платками, чтобы не надышаться взлетающим из-под копыт коней пеплом. Местами струйки дыма поднимались от тлеющего еще под землей огня. Удивляло то, как много деревьев уцелело. Из почерневшей земли уже пробивались зеленые побеги. Теперь полковники начали понимать, почему пейзажи Новой Англии так схожи с английскими парками. К наступлению ночи они достигли реки Коннектикут.

В течение следующего дня их путь лежал на север. В прозрачном воздухе поздней осени леса пламенели пурпуром и золотом; местами чернели крупные пятна черного цвета, похожие на дыры, прожженные в турецком ковре. Иногда вдалеке они замечали индейское становище. Совершив петлю, чтобы не попасться на глаза обитателям Хартфорда, беглецы вернулись к реке у Виндзора. Это был первый за годы случай, когда они показались на глаза. Вид дюжины с лишним персон, собравшихся у станции паромщика, внушал беспокойство. Нед не убирал руки с рукояти спрятанного под курткой пистолета. Никто не обращал на них внимания. Едва паром перевез их на другую сторону, они двинулись по тропе, держась постоянно справа от реки, и к концу дня встали лагерем в пяти милях к югу от Спрингфилда.

На закате третьего дня они достигли наконец крутой излучины реки Коннектикут, в петле которой угнездился крошечный поселок. Это, как объявил Сперри, должен быть Хедли, хотя он не уверен, потому как никогда не бывал тут прежде. Фермер велел им подождать и не высовываться, пока он тем временем поищет преподобного Рассела.

Красивое место. Это было видно даже в сгущающихся сумерках: пойма с соснами, громадные ивы вдоль берега реки, поросшая лесом гора за ними, пара орлов, описывающих круги в вышине. Но сама отдаленность этого края, царящая в нем тишина, придавали ему пугающий, меланхоличный характер. Нед осмотрел поселок в подзорную трубу.

– Поселение очень маленькое, – сказал он. – Они тут наверняка живут в постоянном страхе нападения.

– В такой дали от остального человечества, стоит ли этому удивляться? – отозвался Уилл.

Часом позже, когда почти уже стемнело, вернулся Сперри.

– Мистер Рассел готов принять вас. Город почти уснул, так что вас едва ли кто увидит.

– Что он за человек? – поинтересовался Нед.

– Добрый христианский джентльмен, полковник. Он вам понравится.

– Хорошо бы, раз уж нам предстоит провести с ним остаток жизни. – Нед хотел пошутить, но в словах его прорезалась нотка отчаяния.

– Всего лишь год, – поправил Уилл. – До тысяча шестьсот шестьдесят шестого. А тогда все мы попадем в рай.

Офицеры снова сели на коней и поехали вслед за Сперри по тропе через пойменный луг к городу.

Света как раз хватало, чтобы различить очертания бревенчатых домов по обе стороны широкой, поросшей травой улицы. Каждый дом стоял на собственном, обнесенном оградой участке, на большом расстоянии от соседнего. Они ехали несколько минут, миновав с дюжину усадеб, в окнах которых кое-где горели свечи, пока не добрались до большого дома на углу. Сперри спешился и открыл ворота. Полковники слезли с коней и завели их под уздцы во двор, где ждал человек с фонарем – высокий и широкоплечий, с длинными волосами, в расцвете лет. Он пожал им руки крепко, скорее как солдат, чем как священник.

– Джон Рассел, – представился он. – Хвала Богу за ваше благополучное прибытие.

В ночь их приезда преподобному Джону Расселу исполнилось тридцать восемь лет. Родился он в английском Ипсвиче и оказался в Массачусетсе еще ребенком вместе с великой волной эмиграции религиозных индепендентов, не приемлющих политику Карла I. Он был всего лишь четырнадцатым по счету выпускником Гарварда. Подобно своему другу и наставнику Девенпорту, Рассел рассорился с более умеренными пуританами в Новой Англии, в особенности по вопросу крещения младенцев, родители которых желали это сделать, – он осуждал недостаток строгости – и увел свою паству из Уэтерсфилда в Коннектикуте, чтобы основать новую колонию в Массачусетсе, подальше от вмешательства церковных властей.

Однако на этом, как с удовольствием подметил Нед, сходство их нового хозяина с Девенпортом заканчивалось. У него было четверо юных сыновей – первенец Джон четырнадцати лет от первой жены Мэри (умершей, как это бывало со многими первыми женами, при родах) и еще три мальчика от второй супруги, Ребекки: Джонатан девяти лет, четырехлетний Сэмюел и совсем еще младенец Елеазар – ему не было еще года, и он до сих пор питался материнским молоком. Число домашних дополняли два черных раба, Авраам и Марта, лет двадцати пяти, супружеская пара. Рассел купил их на аукционе в Род-Айленде и научил догматам христианской веры. Спали они в надворной постройке, их невольничий статус хозяин без зазрения совести оправдывал тем, что Библия мирится с обращением в рабство язычников. «Уверяю вас, – говорил преподобный, – что в Англии было бы куда больше рабов, если бы там испытывали такую же нужду в рабочих руках, как мы здесь». Расселу был совершенно несвойственен мечтательный фанатизм Девенпорта. Он одинаково ловко управлялся с ружьем, топором, молотком, плугом и Библией. Он построил дом собственными руками и за минувший месяц надстроил его с учетом размещения ожидаемых гостей.

Основная часть жилища, где находились комнаты семьи, была обращена к северу. С южной стороны было пристроено новое крыло, двадцать на сорок футов, с холлом и гостиной на первом этаже, расположенными по обе стороны от лестницы и большого очага. Как только полковники сгрузили свои мешки, Рассел увлек их вверх по ступенькам. На втором этаже он показал им две просторные спальни, в которых горели свечи.

– Комнаты в полном вашем распоряжении, – сказал он гостям. – А теперь я покажу вам вот что. Закончил только на прошлой неделе.

Он открыл дверь, ведущую в узкий коридорчик позади очага между двумя спальнями. Оттуда пахнуло свежей краской и опилками. На половине прохода Рассел поднял пару незакрепленных досок и предложил полковникам подойти ближе и заглянуть внутрь. Свет лампы выхватил из темноты уходящую вниз лестницу.

– Там на первом этаже маленький чуланчик за печкой. Если кто-то придет вас искать, вы там спрячетесь.

– Очень изобретательно, – сказал Нед и добавил про себя: «В эту нору я заползу умирать».

После того как Рассел отправился к себе спать, пообещав утром познакомить их с остальными членами семьи («Можете быть уверены, они не проболтаются о вашем присутствии»), два полковника присели на одну из кроватей.

– Вот воистину человек Божий, – сказал Уилл. – Этого нельзя не почувствовать.

– Воистину так, – согласился Нед устало. – Нет сомнений.

– Так, значит, чего нам еще желать? У нас есть крыша над головой, пища, общество, простор, убежище, по комнате на каждого. Даже окна.

– Все верно.

– И все-таки ты недоволен.

«Доволен? – хотелось закричать Неду. – Чему нам радоваться? Мы на самом краю цивилизации! Неужели ты этого не понимаешь? Здесь кончается наше путешествие. Никогда не увидим мы снова Англии». Он скучал по своему дому в Уайтхолле, по Кэтрин и по сестре Джейн, по Фрэнсис и внукам, по шумной Кинг-стрит, по друзьям и товарищам, по Кромвелю и по армии, по своей прежней жизни в центре событий.

– Ты меня прости, – сказал он. – Я просто очень устал.

Договорились, что полковники будут находиться у себя в комнатах и есть отдельно от прочих домашних, чтобы свести к минимуму контакты с детьми и избежать расспросов о том, кто они и что тут делают. В сумерках им разрешалось выходить на участок Рассела площадью в восемь акров, чтобы поразмяться, но с условием не попадаться никому на глаза. Поскольку дома стояли далеко друг от друга, а с наступлением зимы немногие люди имели желание торчать на улице, риск оказаться замеченными был невелик. Первый снег выпал в ноябре, ветер дул с гор, пересекая замерзшую реку, и Нед был уверен, что никогда не знавал такого холода.

Единственным другим обитателем Хедли, посвященным в тайну присутствия офицеров, был городской магистрат, дьякон местной церкви и деятельный заместитель Рассела Питер Тилтон. Родом он был из Уорикшира, несколькими годами старше Рассела, более спокойный по характеру, но слепленный из того же теста. Он дважды в неделю, в четверг и в день воскресный, приходил в дом, чтобы помолиться с полковниками и вместе читать Библию.

Поначалу беглецы много спали, восстанавливая силы. В декабре Уилл попросил дать ему полезную работу и стал колоть в амбаре дрова, освободив Авраама для работы в поле. И Нед, и Уилл находили идею рабства антихристианской – на любую цитату из Библии, призванную оправдать этот институт, Уилл мог привести две или три против. Поэтому вскоре, желая избавить Авраама от трудов на холоде, Гофф изъявил желание вернуться к прежней профессии засольщика мяса. Лавки в Хедли не было, как не было даже дома собраний. Семьи вели меновую торговлю: полотно меняли на дрова, дрова на мясо, мясо на муку… Если кто и удивлялся, откуда у Расселов взялся вдруг избыток солонины, то вопросов не задавал. В этом дальнем краю зимой главным было одно – выжить.

Нед проводил дни, усевшись поближе к огню и закутавшись в одеяло. На коленях у него стоял поднос с рукописью мемуаров. За исключением сочинительства, дел у него не было, и его томило смутное предчувствие, что времени ему отпущено немного. И тем не менее он той зимой часами просто смотрел на горящие поленья, прислушиваясь к тому, как сынишки Рассела играют в снежки во дворе. Сражаться в битвах Гражданской войны больше соответствовало его характеру, чем писать про них. Но ведь справедливо, что если он нашел силы рассказать об одной из них, то ему хватит решимости и на остальные? Он смотрел в окно, на подоконнике которого лежал снег, и думал про те бесконечные зимы в середине сороковых, когда победа казалась несбыточной мечтой. Как объяснить их Фрэнсис – те шаги, что привели к неотвратимой казни короля и одновременно разрушили их собственную жизнь? Наконец перо его снова задвигалось по бумаге.

В зиму 1646/1647 года генерал Кромвель слег с такой жестокой лихорадкой, что все ожидали фатального ее исхода. Он позже говорил мне, что охотно принял смертный свой приговор и что с тех пор научился полагаться на Господа, ибо все вещи плотские суть ничтожнее суеты.

Той весной я находился в армии, стоящей лагерем под Сафрон-Уолденом, когда пришла весть о решении Парламента распустить половину полков. Люди мои, не получавшие много месяцев жалованья и подозревающие, что дело их предано, составили гневную петицию. Подобное настроение царило во всех частях, и в церкви Сент-Мэри состоялось большое собрание делегатов, куда пришли генерал Кромвель и другие военачальники, чтобы выслушать жалобы солдат.

Нед остановился. Это на переполненных скамьях в Сафрон-Уолдене он впервые увидел Уилла, тогда капитана в пехотном полку полковника Прайда. Молодой человек был в числе самых рьяных протестующих и чередовал требования отставки их оппонентов в Парламенте с апокалиптическими описаниями Господа, который явился ему во сне и приказал не вести переговоры с королем, но уничтожить оного. Нед слышал сейчас, как зять колет дрова в сарае. Как хорошо быть человеком, никогда не ведающим сомнений.

Выслушав в Сент-Мэри мнение армии и пообещав поддержать ее требования, генерал Кромвель вернулся в Лондон. В конце мая он пригласил меня на маленькое частное собрание в своем доме на Друри-лейн. Король жил под надзором Парламента в Холденби-хаусе в Нортгемптоншире. Опасаясь, что противники могут прийти к соглашению с королем и воспользоваться им как новым предлогом к сокращению армии, генерал Кромвель высказал предложение, что армии следует взять его величество под собственную опеку.

Кто там присутствовал? Айртон, конечно, к тому времени уже женатый на дочери Кромвеля Бриджит. Проповедник Хью Питер. Джон Турлоу, секретарь Оливера. С полдюжины офицеров в соседней комнате молили Господа направить их по верному пути. Ему вспомнилась Бетти Кромвель, сновавшая взад-вперед с тарелками еды и кувшинами пива. Дымили трубки. Бунтовщические, опасные разговоры.

Под началом корнета Джорджа Джойса имелось пятьсот человек близ Оксфорда. Он принадлежал к их единомышленникам. И мог захватить короля.

Набросали приказ.

Нед отвел Кромвеля в сторону.

– Ты не можешь так поступить, Оливер.

– Почему?

– Потому что у тебя нет полномочий.

– Ты молокосос. Какой смысл выигрывать битву за битвой, если Парламент сдает нашу победу?

– Главнокомандующий – Фэрфакс, не ты.

– На поле боя Фэрфакс лев, я за ним хоть в ад пойду. Но в политике он рохля. Он меня благодарить будет за то, что я вынудил его принять решение.

По окончании собрания я вернулся к армии, стоящей теперь под Ньюмаркетом. Несколько дней спустя меня вызвали к генералу Фэрфаксу. Он только что получил донесение, что корнет Джойс силой забрал короля из Холденби и перевез в Ньюмаркет.

– За этим стоит ваш кузен.

Стоя навытяжку перед главнокомандующим, держа в руках шлем, Нед чувствовал себя неуютно.

– Пусть генерал Кромвель отвечает сам за себя, ваше превосходительство.

Он приказал мне выступить с моим полком со всей поспешностью на перехват и обеспечить его величеству подобающее обращение и по возможности возвращение в Холденби.

Колонну Джойса он нагнал назавтра после полудня, примерно в четырех милях от Кембриджа. Джойс был горячей головой, юнцом, не достигшим еще тридцатилетнего возраста, и раздувался от гордости при мысли, что под стражей у него находится король Англии. Нед предъявил ему приказ Фэрфакса.

– Теперь он поступает под мое попечение, корнет.

– Его это порадует, полковник.

– Вы бы представили меня ему.

Пока они шагали вдоль остановившейся колонны, Нед осведомился:

– Как он себя ведет?

– Вполне вежлив, если не давать ему поблажек.

Неду никогда прежде не приходилось встречаться с королем. Невзрачный по виду мужчина в окружении свиты сидел на коне и печально озирал окрестный летний пейзаж с живыми изгородями, покрытыми кремовыми цветками боярышника и розовыми шиповника.

– Это полковник Уолли, ваше величество, – без обиняков заявил Джойс. – Генерал Фэрфакс прислал его, чтобы обеспечить вашу безопасность.

Нед снял с головы шлем и поклонился. Какое-то время король смотрел на него свысока, потом протянул руку. Нед замялся. Он не любил этого человека, однако Карл оставался его королем. А еще Нед нервничал, хотя и старался этого не показать. Он сделал шаг вперед, принял монаршую руку – очень гладкую, белую и нежную, как у дамы, – и поцеловал. Сидя сейчас в этой заметенной снегами комнате на границе цивилизации, он с трудом убеждал себя, что это было на самом деле.

Дорогая Фрэнсис, ты можешь представить себе мои чувства. Я представился королю, передал наилучшие пожелания от генерала Фэрфакса и сказал, что я в его распоряжении и готов препроводить его величество обратно в Холденби. На это он твердо возразил, что предпочитает отправиться в Ньюмаркет, как обещал ему корнет Джойс, и встретиться с предводителями армии. Такой ответ был неожиданным и поставил меня в затруднительное положение. День клонился к исходу, и передо мной встала задача подыскать королю подходящее место для приюта, пока я буду ожидать новых распоряжений.

Он в нерешительности стоял на дороге.

– Вы позволите высказать одно предложение, полковник Уолли? – Короля, похоже, забавляла его растерянность.

– Ваше величество?

– Тут совсем неподалеку расположен Чилдерли-холл. Сэр Джон Кутс умер несколько месяцев назад, но мы уверены, что леди Кутс сочтет за честь принять нас.

Честь или не честь, но вдова Кутс ничего не возразила, когда кавалерийский полк заполонил ее усадьбу. Тем вечером Нед стоял у окна своей комнаты и глядел на олений парк, в котором встали бивуаком пять сотен его конников. Лошади щипали куцую траву, часовые стояли у ворот и каждых дверей дома, где расположился в своих апартаментах король.

На следующий день, в воскресенье, после того как Нед провел молитвенное собрание среди деревьев парка со своими людьми – король тем временем уединился со своим капелланом, – его пригласили на аудиенцию.

Король подтвердил желание как можно быстрее попасть в Ньюмаркет – он предпочитал вести переговоры с армией, а не с Парламентом. Нед попросил его подождать, пока не придет ответ на его запрос к Фэрфаксу с дальнейшими указаниями.

В понедельник в имение прибыли Фэрфакс, Кромвель и Айртон в сопровождении телохранителей. Фэрфакс приложился к руке государя, Кромвель и Айртон нарочито не стали этого делать. После разговора – вежливого, но холодного – Кромвель увел Неда в сад.

– Видишь, какой он хитрый? – сказал Оливер. – Изображает покорность, а сам постоянно стремится вбить клин между нами и Парламентом. Будь рядом с ним больше. Выражай почтительность. Но, во имя Господа, не дай ему сбежать.

Дитя мое, тебе наверняка трудно вообразить своего старого отца-республиканца в обществе короля Англии, однако в течение последующих семи месяцев я виделся с ним почти каждый день – значительно чаще, чем любой другой сторонник Парламента в течение всей войны. Что за причудливо смешанной натурой обладал он: доброжелательный в одну минуту, надменный в следующую. На мир он смотрел словно через панель из толстого стекла, отделенный от прочих смертных. Могу припомнить только один неприятный случай. Произошел он, когда его посетил офицер, желающий вернуть знаки отличия ордена Подвязки, принадлежавшие покойному принцу Оранскому. Пока эти двое прогуливались взад и вперед, мне показалось, что они вовлечены в нечто вроде тайных переговоров, но, когда я попробовал вмешаться, король оттолкнул меня обеими руками и занес трость, как если бы хотел ударить по голове.

Полученные мною приказы требовали постоянно содержать его поблизости от армии, чтобы облегчить переговоры и во избежание возможной попытки его освободить. Наконец, когда армия переместилась в окрестности Лондона, король вернулся в прежнюю свою резиденцию в Хэмптон-корте. Здесь ему разрешали принимать друзей и младших детей, содержать штат старых слуг и кататься верхом в королевском парке сколько угодно. Он часто встречался с Кромвелем, чтобы обсудить долговременное соглашение, способное сохранить мир, – оно должно было оставить за ним трон, гарантировать права Парламента и установить свободу вероисповедания. Некоторые из черт характера короля нравились Оливеру: его любовь к детям, глубокая набожность, даже отказ поступаться принципами любой ценой. На деле…

Нед остановился.

На деле…

На деле что?

На деле его величество тайно намекал, что может сделать Оливера графом и назначить командующим всей армией страны, как только конституционное соглашение будет подписано. Представьте себе: Кромвель – граф Илийский, а Бетти – графиня!

На деле отношения сделались столь опасно дружескими, что как-то вечером в сентябре, после того как король поиграл с детьми и Нед провожал его обратно в апартаменты, Карл снизошел до личного разговора с ним.

– Есть у вас жена, полковник Уолли?

– Да, ваше величество.

– А дети?

– Четверо, сэр.

– Вам следует забрать их сюда. У нас полторы тысячи комнат, а двор стал таким маленьким, что и говорить не стоит, поэтому для них определенно найдется место. Переговорите с сэром Джеком.

Под сэром Джеком подразумевался сэр Джон Эшбернем: красивый, богатый, недалекий, бывший постельничий и самый близкий из придворных короля.

Разумеется, Нед ничего подобного не сделал. Но пару дней спустя Эшбернем разыскал его и сказал, что его величество предлагает миссис Уолли и ее детям поселиться в Хэмптоне, «если вас это устроит». Также Эшбернему велено было пригласить полковника и его жену, «генерала Кромвеля, миссис Кромвель и генерала Айртона с супругой» отобедать с королем.

И вот невообразимое случилось – невообразимое тогда и уж тем более сейчас, по прошествии почти двух десятков лет: после многих месяцев разлуки Нед и Кэтрин воссоединились на свежевыстиранных, источающих аромат лаванды простынях в бывшей комнате какого-то придворного в заброшенном крыле дворца, а потом он и создатель железнобоких восседали за официальным ужином у короля. Величественный стол с креслами по одну его сторону был обращен к большому залу, где стояли и наблюдали за зрелищем придворные. Бетти Кромвель сидела по правую руку от его величества, Кэтрин по левую. Бриджит Айртон, старшая дочь Оливера, занимала место дальше по столу, по соседству с Недом. Оливер сидел рядом с Кэтрин. А вот с другой стороны от Неда кресло стояло пустым – Генри Айртон отказался прийти.

Твоя мать выглядела прекраснейшей из женщин, король был очарован ею, вино и яства подавались лучшего качества, беседа была оживленной…

Когда новость достигла армии, квартировавшей в Патни на берегу Темзы, всего в семи милях от Хэмптона, там вспыхнуло недовольство, подстегиваемое не в последней степени молодым и радикальным теперь уже подполковником Уильямом Гоффом.

Той ночью после ужина беглецы сидели перед огнем в комнате Неда и курили трубки, а в темноте за окном падал снег. Царила тишина.

– Мне вспомнились сегодня армейские дебаты в Патни, – сказал Нед.

– А ты на них присутствовал? Мне казалось, ты все время торчал в Хэмптоне со своим приятелем-королем.

Даже теперь, спустя столько лет, в тоне Уилла угадывалась легкая язвительность.

– Был, в начале. И помню твою речь в тот первый день.

– Тебе понравилось?

– Я был… в ярости.

– Я говорил так, как велел мне Господь.

Предводители армии собрались в расположенной в Патни церкви Святой Марии, чтобы определить, какой должна быть их политика. Председательствовал Кромвель. Уилл прошествовал к кафедре словно воин, идущий на битву. Как он заявил, их победы свидетельствуют, что Бог «сокрушил славу всякой плоти», что ему было видение во сне о недопустимости негоциаций с королем. А еще был «глас с неба, объявивший, что мы согрешили перед Господом, идя на сговор с врагами Его». Эти слова были встречены ревом одобрения. Именно в тот раз от Кромвеля потребовали принести извинения. И он их принес.

В конце той первой сессии Нед вышел с Оливером из церкви пройтись и посетовал на недовольство людей.

– Недовольство? Клянусь Богом, так и есть! И еще озлобленность – и, наверное, не без причины. Глупое тщеславие подтолкнуло нас публично сесть за стол с королем. Генри был прав, не захотев иметь с этим ничего общего. Ты слышал, что мне угрожали отставкой? Меня предупредили даже об умысле левеллеров на мою жизнь. – Нед никогда не видел кузена таким встревоженным. Кромвель продолжил: – Армия – это орудие Господа. В ее негодовании мы слышим отзвук Его голоса. Если мы не можем убедить армию в своей правоте, нам остается принять ее правду. Тебе лучше вернуться в Хэмптон сегодня, а я посмотрю завтра, что можно поделать с нашими друзьями здесь.

Нед наклонился и поворошил поленья в очаге.

– Я не хотел тебя обидеть, Уилл. Оливер всегда уважал тебя за набожность.

– Но мы были правы, – яростно заявил Уилл. – Мы никогда бы не смогли прийти к соглашению с Карлом Стюартом. Не стоило даже пытаться. – Он с подозрением посмотрел на тестя. – Мне любопытно иногда, что ты там пишешь в этой своей книжке.

Он докурил трубку и ушел к себе в комнату.

В течение двух недель армия дебатировала в Патни, ища наставления от Господа, а я тем временем оставался в Хэмптоне. Почти каждый день до меня доходили сведения о том, как сильны настроения против короля. По завершении прений, ноября одиннадцатого дня, генерал Кромвель прислал мне письмо с приказом явиться к нему. У меня имелась причина запомнить точно его слова: «Дорогой куз. Уолли, за границей ходят слухи о готовящемся покушении на особу его величества. Посему прошу нести охрану еще бдительнее, ибо, если подобное случится, оно будет истолковано как ужаснейшее из злодеяний».

Я незамедлительно, в тот же день, показал письмо королю. И дал слово чести, что прислан охранять, а не убивать его и он может быть уверен, что ничего подобного под моей охраной с ним не случится и что, если понадобится, я паду мертвым, защищая его. За это он меня поблагодарил.

– Вы всегда обращались с нашей особой весьма уважительно, полковник Уолли.

Я усилил стражу, как было приказано, но, по правде говоря, чтобы перекрыть все выходы и входы такого большого дворца, требовалось четыреста или пятьсот солдат, тогда как у меня имелась едва четверть от этого числа.

В обычае у короля было проводить четверг – а был именно этот день недели – в сочинении писем в зарубежные страны, и выходил он из своей опочивальни между пятью и шестью часами вечера, после чего обращался к молитве и шел на ужин, а затем отходил ко сну. Вечер был ветреный и дождливый, непогода разыгралась не на шутку. В пять я вошел в комнату по соседству с его спальней и осведомился у слуг про короля. Они сказали, что он еще пишет. В половине шестого, а затем в шесть я спрашивал снова. В семь, чувствуя нарастающее беспокойство, я выразил одному из прислуживающих в спальне придворных, мистеру Моулу, опасение, что король мог заболеть, и попросил его зайти в опочивальню. Тот ответил, что государь строго-настрого велел его не беспокоить и он не может ослушаться и к тому же дверь заперта. Я посмотрел в замочную скважину в расчете увидеть короля, но ничего не разглядел.

Ближе к восьми я отправился к мистеру Смитби, хранителю личных покоев государя, и по моей просьбе мы с ним прошли черным ходом через сад, в котором у меня стояли караульные, поднялись по лестнице, а далее проследовали сквозь череду палат, пока не оказались в комнате, соседней с опочивальней его величества, где мы обнаружили лежащий посреди пола плащ короля, что меня сильно удивило.

Тогда я приказал мистеру Моулу войти. Он сказал, что сделает это, но мне следует оставаться в дверях. Я согласился и сдержал слово. Мистер Моул почти сразу вернулся и сообщил, что короля в опочивальне нет. Мы все вошли в комнату, и кто-то сказал: «Он ушел, но оставил для вас письмо».

Нед помнил, как пересохло у него во рту в тот миг; как он читал послание от короля, где тот благодарил его за службу («Уверяю вас, что не показанное вами сегодня письмо заставило меня принять сие решение. Должен признаться, я ненавижу, когда меня держат в заточении под предлогом опасения за мою жизнь»). Помнил, как отправил конные и пешие партии обыскивать парк в сырой и ветреной тьме ноябрьской непогоды и как сразу послал донесения Фэрфаксу и Кромвелю, предупреждая, что король сбежал.

Оливер приехал из Патни в полночь. К удивлению Неда, генерал был спокоен, даже весел. Выслушав подробный доклад, он сочувственно обнял его за плечи.

– Не убивайся слишком сильно, кузен. Мы возложили на тебя непосильный труд – удерживать его в плену и одновременно позволить ему свободно перемещаться по этому громадному зданию. К тому же этот побег может оказаться нам на руку. Король обманул наше доверие, выказал, что он за человек, и снял с нас бремя этих переговоров. Теперь в отношении Карла Стюарта мы все можем стать левеллерами.

– А что, если ему удастся бежать за границу?

– Так это еще лучше – избавимся от него. Только я сомневаюсь, что он так далеко зайдет.

Разумеется, Кромвель оказался прав. Бегство короля, как и слишком многие предприятия его правления, было смелым по замыслу и провальным по исполнению. Сбежав из Хэмптон-корта, он встретился в условленном месте с Эшбернемом и еще двумя преданными соратниками: сэром Джоном Беркли и Уильямом Леггом. Эти четверо без промедления поскакали через королевский лес на юг к побережью. Король клялся, что знает дорогу. Но в ту ненастную ночь они заблудились и к рассвету успели добраться только до Саттона. Тогда его величество предложил ехать в Саутгемптон, но Эшбернем признался, что корабль, готовый перевезти их во Францию, не зафрахтован. Вследствие этого они свернули на Лаймингтон и послали весточку губернатору острова Уайт Роберту Хэммонду, которого король считал своим преданным сторонником. Хэммонд согласился принять их, но, как только король прибыл, заточил его в замке Карисбрук и сообщил о своем пленнике в Лондон.

Позднее нам стал известен весь размах коварства Карла Стюарта. Он заключил тайный договор с шотландцами, которые должны были вторгнуться в Англию и восстановить его на престоле. Он также писал королеве Франции, что не считает себя обязанным исполнять обещания, данные под нажимом, и что «разберется в свое время с негодяями и те удостоятся вместо шелковой подвязки куска пеньковой веревки».

Вот такого сорта он был человеком. Стоит ли удивляться, доченька, что мы убили его? Не могло быть никакого мира, пока он жив.

Нед поднял взгляд. День переходил в ночь. Тени сгущались в углах комнаты.

Писать больше не хотелось. Боязно было ворошить осадок от прошлого, поднимать со дна былые страхи и подозрения. Взять, к примеру, то письмо Кромвеля, которое он велел показать королю. Неду теперь казалось, что приказ этот мог проистекать из желания не предупредить Карла о грозящей опасности, но подтолкнуть его к попытке бегства. Но это означает, что Кромвель готов был подвергнуть кузена унижению, а быть может, необходимости предстать перед военным трибуналом, а то и расстрельной командой исключительно из расчета прервать свои сношения с королем и оправдаться перед армией.

Нед подул на чернила, чтобы подсушить их, сунул толстую стопку листов в мешок и улегся на кровать. Закрыл глаза. С Оливером никогда нельзя быть твердо в чем-то уверенным. Амбиции и набожность, эгоизм и служение высшему идеалу – сплав черного металла с чистым золотом.

Глава 29

Спустя несколько дней произошло событие, изменившее отношения Неда и Уилла. День клонился к вечеру – самый суровый из дней той зимы: пронзительный ветер гнал мелкие и твердые, похожие на крупу снежинки, хлеставшие с силой мушкетной дроби через мертвые белые поля. Холод загнал Уилла домой, и он был в своей комнате. Нед сидел у окна. Оно выходило на юг, как у Уилла, на двор, улицу и далекие дома. Нед смотрел на снег, и голова у него была такой же чистой, как этот пейзаж, когда появилась бредущая по обочине дороги фигура. Это явно был мужчина, он втянул голову, прячась от ветра, а на плече тащил какую-то ношу. Он остановился у ворот Расселов и окинул взглядом дом. Нед подался назад, прячась из виду. А когда выглянул снова, человек вошел уже в калитку и подходил к двери.

Нед схватил спрятанный под подушкой пистолет и выскочил в коридор. Уилл лежал на постели и пялился в потолок. При появлении тестя он сел. Нед приложил палец к губам, призывая молчать.

– Человек пришел, – прошептал он. – Чужак.

Уолли сделал зятю знак следовать за собой.

Они вышли в коридор и подняли доски. Нед спустился по лестнице на земляной пол. Уилл сошел на несколько ступенек, потом потянулся, приладил на место доски, а затем присоединился к товарищу. Впервые пришлось им воспользоваться укрытием. Свечи у них не было. Прижавшись друг к другу в темной теплоте за печкой, они стояли и прислушивались к звукам голосов, невнятных из-за толстой каменной кладки. Вскоре послышались поднимающиеся по лестнице шаги. Тяжелые ноги протопали у них над головой и остановились. Доски поднялись. Появилась голова Джона Рассела.

– У вас гость, – сказал Нед. – Кто это?

– Он говорит, что его зовут Джеймс Дэвидс и он якобы знаком с вами обоими. Заявил, что больше ничего не скажет, пока вас не увидит.

– Не врет?

– Думаю, нет. Утверждает, что прибыл из Голландии.

– Из Голландии? – воскликнул Нед.

– Откуда он узнал, что мы здесь? – удивился Уилл.

– Ему сообщили наши друзья в Бостоне, и это заставляет меня думать, что он говорит правду. Они, должно быть, ему поверили, хотя переданное с ним письмо от них составлено, понятное дело, в осторожных выражениях. Ему дали проводника.

– Что скажешь, Нед?

Уолли задумался.

– Если ему известно, где мы, то хуже уже не будет. Вот только я не припомню никого по имени Джеймс Дэвидс.

– Я тоже. Имя смахивает на вымышленное.

Они выбрались из каморки, отряхнули пыль с одежды и спустились за Расселом вниз. Уилл, сгорающий от любопытства, был первым. Нед, более осторожный, шел за ним с пистолетом.

Чужак стоял и грелся у очага, потертая кожаная сумка лежала у его ног. Он походил на бродягу: узкое, изможденное лицо, покрытое пятнами от мороза, длинные спутанные волосы и борода, слегка подернутые сединой. Он снял шляпу.

– Полковник Уолли! Полковник Гофф! Как я рад видеть вас обоих живыми! – И он двинулся к ним, раскинув руки.

– Сдается, я припоминаю ваше лицо, – проговорил Уилл удивленно.

Спустя пару секунд и Нед смутно различил под маской, оставленной шестью нелегкими годами, знакомые черты: полковник армии круглоголовых, состоятельный джентльмен, член Парламента, судья на процессе над королем и товарищ-подписант смертного приговора его величеству – Джон Диксвелл.

Тем вечером, после того как Диксвелл почистился и переоделся в кое-что из старых вещей преподобного Рассела, четверо мужчин уселись ужинать в гостиной, и гость поведал им о некоторых из своих приключений. Когда летом 1660 года была восстановлена монархия, он поначалу обещал сдаться на условиях Закона забвения. Но оттягивал срок явки, ссылаясь на болезнь, и воспользовался временем, чтобы распродать часть имущества. Затем, захватив достаточно денег на безбедную жизнь, сумел ускользнуть из Англии в Роттердам. Оттуда он перебрался в Ханау в Германии, где прожил пару лет, поселившись в пяти минутах ходьбы от Валентайна Уолтона, Джона Баркстеда и Джона Оки. Он едва не попался в ту же ловушку, что Баркстед и Оки, но что-то в приглашении в Делфт показалось ему подозрительным.

– Я сказал им, что они дураки, раз решили поехать, но Оки поверил этой змеюке Даунингу. Услышав, что произошло, я совсем не удивился. И понял, что пора убираться из Ханау.

Он поехал сначала в Швейцарию, в Лозанну, чтобы повидаться с Эдмундом Ладлоу, который его заверил, что тут совершенно безопасно. Но потом Ладлоу едва не похитили какие-то ирландские авантюристы, а жившего в соседнем городе Джона Лайла застрелили прямо на улице. Поэтому Диксвелл покинул Швейцарию и вернулся в Голландию. Но тут произошел захват Нового Амстердама, и все разом заговорили о войне между Англией и Голландией. Поняв, что при таком раскладе его как англичанина сочтут подозрительным, он сел на корабль до Бостона, прибыл туда в декабре, и вот теперь он здесь.

– Сдается, куда бы вы ни пошли, за вами всюду следует несчастье, – заметил Нед.

Уилл рассмеялся и покачал головой.

– Да брось, Нед, это нечестно. Джон просто выказывал осторожность.

Джон…

Диксвелл с самого начала не понравился Неду. Было в нем что-то неприятное: самодовольная манера говорить, некая снисходительность в тоне, но Уилл этого не замечал, ловя каждое его слово. По прикидкам Неда, Диксвелл был лет на десять моложе его и лет на десять старше Уилла. К началу войны он являлся членом Парламента от Дувра и получил чин полковника, хотя ни разу не участвовал в настоящей битве, по крайней мере, насколько Нед мог припомнить. Зато он помнил, что Диксвелл голосовал в Палате общин за предание короля суду и заседал в жюри, но затем, подобно многим другим, пытался избежать необходимости поставить подпись под смертным приговором. Он был одним из членов Парламента, которых Кромвель вытащил из зала в день накануне казни, завел в комнату, где лежал на столе приговор, и сунул в руку перо.

Тем не менее Нед постарался взять более дружелюбный тон.

– Как долго вы собираетесь пробыть с нами, полковник Диксвелл?

– Это зависит от доброй воли мистера Рассела.

– Можете гостить, сколько вам угодно, – сказал преподобный.

Диксвелл сменил тему.

– Я убежден в решительной перемене нашего положения в шестьдесят шестом, когда Господь придет во славе и наше дело снова победит.

– И вы намерены пробыть здесь до этих событий? – спросил Нед.

– Если мне позволят. – Диксвелл поглядел на Рассела, тот кивнул. – Здорово будет всем вместе встретить этот день.

– Аминь, – подхватил Уилл. – Прошлой ночью Бог приходил ко мне и открыл видение: мир охвачен был огнем, огромное пламя нисходило с небес и сквозь это пламя невредимым шел человек, облаченный в белое с головы до пят. Наш Господь и Спаситель пришел спасти нас.

Они помолчали, осмысливая сказанное.

– Неужели это и вправду так определенно? – выпалил Нед. – Я не знаток Писания, но пророчество кажется мне притянутым за уши. Если число шестьсот шестьдесят шесть действительно означает конец дней, разве не должно было произойти Второе пришествие во времена саксов? Сдается, долгонько придется вам ждать того, что может и не случиться.

– Простите моего тестя, – сказал Уилл. – Мне иногда кажется, что у него пресвитерианская закваска.

Оскорбленный – назвать его пресвитерианцем! – Нед резко распрощался и поднялся к себе в спальню. Он понимал, что повел себя глупо, почти по-детски, что он превращается в одного из тех капризных стариков, которых так презирал в юности. Нужно извиниться. Он пролежал часа два без сна, рассудив, что, когда Уилл поднимется наверх, он переселится к нему в комнату, а свою уступит Диксвеллу. Вместо этого, когда на лестнице раздались наконец шаги, оба прошли к Уиллу вместе. Погружаясь в сон, Нед слышал их приглушенные голоса, ведущие беседу.

– Ты очень сдружился с полковником Диксвеллом, – сказал он утром с натянутой улыбкой.

– Мы почли за лучшее, если Джон будет делить комнату со мной все то время, которое решит пробыть здесь.

– Как хочешь.

– Ты обиделся? – Уилл сочувственно положил Неду руку на плечо. – Я думал, это тебя устроит. Ты своей комнатой дорожишь больше, чем я своей. Это означает, что ты без помех сможешь сочинять книгу.

– Я собирался ее забросить.

– Почему?

– Не очень-то приятно так глубоко погружаться в прошлое.

– Но как еще тебе коротать время? У меня-то хоть работа есть.

Сказано это было без намека, но Неда все равно покоробило. Вот наконец прозвучали слова, которые долго оставались невысказанными. Ему идет шестьдесят седьмой год, старые раны ноют, мускулы рук становятся дряблыми. Он обуза, он слишком стар, чтобы заниматься чем-то, кроме того, чтобы сидеть в своей комнате и кропать мемуары.

– Ну, думаю, тут ты прав.

Уолли стоял у окна и смотрел, как двое более молодых товарищей идут через двор к амбару.

Дорогая и единственная дочь моя, теперь пришло время рассказать о казни короля – событии, кое повергло нас в нынешнее наше бедственное положение.

Вслед за новым пленением его величества и строгим заточением на острове Уайт Гражданская война, которую мы считали уже выигранной, вспыхнула с новой силой, и какое-то время положение наше казалось совершенно безнадежным. Огромная шотландская армия сосредотачивалась на севере с целью прийти на выручку государю. Наши собрания раскололись: одни поддерживали тех членов Парламента, кто до сих пор считал соглашение с королем возможным, другие шли за основной частью армии, верившей, что Карл Стюарт суть воплощение Сатаны. По всей стране вспыхивали восстания роялистов. В мае 1648 года мы с генералом Кромвелем разделились: он выступил на запад, подавлять силы короля в тех краях, я же на восток, делать то же самое в Кенте и Эссексе.

Сражения тех лета и осени были гораздо более отчаянными и жестокими, чем когда-либо прежде. От этих воспоминаний ему делалось дурно. Никогда не ожидал Нед увидеть подобное в Англии. Поля, амбары и мельницы предавались огню, чтобы заморить вражеский край голодом. Полковника Шембрука застрелили отравленной пулей, вываренной в купоросе. Под Челмфордом тела двадцати роялистов, все джентльмены в дорогой одежде, с белой кожей, лежали в ряд, и каждый был убит выстрелом в затылок. При Колчестере его солдаты забросили гранату во вражеский пороховой склад, и сто с лишним человек разорвало в куски. Военачальники роялистов, сэр Чарльз Лукас и… Как же звали второго? Сэр Джордж Лайл, вот как… Оба были расстреляны в замковом дворе по решению военно-полевого суда, вопреки тому что сложили оружие. Сколько хороших людей погибло.

Дабы понять случившееся, Фрэнсис, тебе следует иметь представление, как все было.

После того как генерал Кромвель разбил валлийцев при Пемброке, а шотландцев под Престоном, части Армии нового образца стянулись в Лондон, намеренные решить судьбу короля раз и навсегда. Я прибыл с главными силами в субботу, 2 декабря. Мы заняли дворцы в Уайтхолле и Сент-Джеймсе, спали в королевских апартаментах, залах для церемоний, в комнатах для слуг – заняли все, где мог улечься человек. В следующий вторник, вопреки присутствию стольких тысяч солдат, Палата общин проголосовала за продолжение переговоров с королем. Видя, что подобное сообщество никогда не согласится привлечь его величество к суду, Совет Армии постановил изгнать всех членов Парламента, которые голосовали в пользу переговоров.

Это полку Уилла, состоявшему под началом полковника Прайда, самому радикальному во всей армии, выпала честь окружить зал заседаний Палаты общин. Уилл находился в самой гуще событий, вытащил сорок парламентариев, осмелившихся протестовать, поместил их под стражу в близлежащей таверне и поворотил вспять под дулами мушкетов вдвое большее число тех, кто пришел занимать свои места. Нед тоже не остался без дела – уволок прочь пустозвона Уильяма Принна с его безухим черепом и перекошенным лицом.

Ты, может быть, удивишься – многие удивлялись, я в их числе, – как могла армия, воевавшая во имя Парламента, обойтись теперь с ним так грубо, как даже король никогда себе не позволял. Но мы знали, что с нами Бог. Разве иначе смогли бы мы одержать такое множество побед? Мы были уверены в справедливости дела, которое вершим.

При всем том у него состоялся наедине резкий разговор с Кромвелем насчет их методов. Наверняка ведь есть более простые способы избавиться от короля, чем затевать официальный процесс. Его величество не раз пытался бежать. Нужно дать ему шанс попробовать снова и застрелить во время погони. Разве это не справедливо? Но Кромвель возразил, что угодное Господу дело не должно твориться в темноте. Люди должны видеть, что Карл Стюарт подвергнут суду за свои преступления и справедливо покаран в соответствии с законом. Оливер полагал, что короля ждет полное унижение. Нед не был так уверен.

Шесть недель спустя короля доставили под сильной охраной в Лондон и разместили в доме на Темзе, в окрестностях Вестминстера, представлявшего собой военный лагерь. Нед входил в состав комиссии из ста тридцати пяти уполномоченных: офицеров, членов Парламента, законников, назначенных быть судьями. Судебный процесс должен был открыться в Вестминстер-холле, самом большом помещении в Англии, во второй половине дня в субботу, 20 января.

С самого начала, глядя на оцепленное солдатами громадное здание, толпу из сотен зевак, Нед ощутил смутное беспокойство. Только половина отведенных судьям мест была занята – остальные слишком боялись, чтобы прийти. Когда произвели перекличку, выяснилось, что генерал Фэрфакс тоже в числе отсутствующих. «Где он?» – перешептывались люди. Одна женщина с отведенной зрителям галереи выкрикнула: «У него хватает ума, чтобы здесь не появляться!» Мало кто ее узнал, но только не Нед – то была леди Фэрфакс.

Затем все стало разворачиваться именно так, как он опасался. Нед знал Карла Стюарта лучше, чем любой из них. Едва увидев на ведущих в зал ступеньках эту гибкую фигуру под конвоем солдат полковника Хэкера, Нед понял, что король нисколько не сломлен. Адвоката ему не предоставили. В чем обвиняют, тоже не сообщили. Он занял свое место и обвел собравшихся привычным взором, выражающим смесь любопытства и презрения. Осмотрел скамьи судей: за исключением Кромвеля и Айртона большинство лиц было ему совершенно не знакомо. На миг взгляд его задержался на Неде, пренебрежительно скользнул по нему, потом двинулся дальше. Когда Джон Кук, обвинитель, начал зачитывать акт, обвиняющий короля в нарушении тронной клятвы и развязывании войны против собственного народа, Карл потянулся и постучал ему по плечу тростью, требуя остановиться. Когда Кук не обратил на него внимания, он ударил его с такой силой, что серебряный набалдашник трости упал и покатился по каменным плитам пола. Карл подождал, надеясь, что его кто-нибудь подаст, а не дождавшись, поднял сам.

Бредшоу, председатель суда, осведомился у подсудимого, как намерен он вести защиту.

– Прежде всего я хотел бы знать, чьей властью я сюда вызван. Чьей законной властью? – Голос короля был твердым и чистым. – В мире есть много властей незаконных – властей воров, разбойников и грабителей. Помните, я ваш король. Ваш законный король…

Он отказывался вести защиту до тех пор, пока ему не сообщат юридическое основание для созыва суда, и, поскольку такового не оказалось, подсудимый заставил защищаться суд, причем сделал это настолько успешно, что, когда его уводили в конце дня, послышались даже крики: «Боже, храни короля!» В таком же духе он продолжил действовать на заседании в понедельник и далее во вторник. Теперь уже не король оказался под судом, но армия и ее легитимность. Требовалась смена тактики. В среду утром судьи частным порядком проголосовали за то, чтобы не допускать подсудимого в зал и заслушать свидетелей обвинения в его отсутствие. Утром в субботу судьи за закрытыми дверями признали его виновным. После полудня его доставили в Вестминстер-холл, чтобы зачитать вердикт. Бредшоу спросил, желает ли подсудимый что-то сказать, прежде чем будет оглашен приговор. По-прежнему отрицая правомочность армейского суда, король попросил разрешения обратиться к объединенному заседанию Палаты лордов и Палаты общин. Бредшоу отказал, и тут произошло из ряда вон выходящее событие. Один из парламентариев, никому не известный Джон Даунс, сидевший через два места от Неда, вскричал:

– Неужели у нас каменные сердца? Разве мы не люди?

Стряхнув руки тех, кто удерживал его с двух сторон, Даунс вскочил на ноги. Кромвель, сидевший на скамье прямо перед ним, обернулся и нахмурился.

– Что с вами такое, приятель? Вы с ума сошли? Сядьте и замолчите!

– Нет, сэр! Не могу я молчать. Даже если мне предстоит за это умереть, я выскажусь против.

Бредшоу нервно объявил о переносе заседания, и судьи удалились в свою палату, где Кромвель обрушился на Даунса за малодушие. Но двое или трое членов суда высказались в его поддержку.

– Разве не можем мы хотя бы выслушать, что намерен сказать его величество? Нет ли у него на уме предложения, способного обеспечить мир в стране?

– Божьи зубы, вы разве не видите? Это всего лишь очередной его трюк! Не для того мы так далеко зашли, чтобы сейчас поворачивать! Вы сосунки…

С полчаса метал Кромвель громы и молнии, пока сопротивление недовольных не начало слабеть и давать трещины, словно стены осажденной крепости. После этого их препроводили обратно в Вестминстер-холл – всех, кроме Даунса, оставшегося сидеть в слезах, – чтобы огласить приговор.

– …Что поименованный выше Карл Стюарт как тиран, изменник, убийца и враг общества должен быть предан смерти путем отсечения головы от тела.

Король спокойно сказал:

– Вы дадите мне слово, сэр?

– Вы не можете выступать после оглашения приговора, – отрезал Бредшоу. – Уведите его.

Вид у короля стал изумленный.

– Мне можно выступить после приговора… – В тот миг, когда караульные стали его выводить, впервые за все время самообладание изменило ему. – С вашего позволения, постойте! Приговор, сэр… Я говорю, сэр, я…

Остальные его слова затерялись среди возгласов солдат: «Казнь! Справедливость! Казнь!», под которые его увели по ступеням прочь, навстречу ожидающей его участи.

Нед в изнеможении откинулся на спинку стула. Он ощущал острую колющую боль в голове позади глаз, руки дрожали. Он много лет не вспоминал о событиях суда – по сути говоря, никогда, ни в каких подробностях. Нед ждал, когда симптомы пройдут, как это бывало всегда. Что еще вспомнить? Что следующий день, воскресенье, был днем молитвы и медитации. Что в понедельник смертный приговор положили на стол в Расписной палате и они вместе с Кромвелем пошли туда из дворца Уайтхолл, чтобы подписать документ. (Оливер реквизировал одну из лучших спален в королевских апартаментах.) Десятка два других судей уже ждали, греясь у большого очага. День выдался жутко холодным. На столе расстелен был турецкий ковер. Бредшоу подписал первым, за ним лорд Грей, единственный аристократ среди них, затем Кромвель, пребывавший в отличном настроении. Он брызнул чернилами в лицо Генри Мартену, тот брызнул в ответ. Потом Оливер передал перо Неду, и он подписал бумагу следующим, четвертым по счету, и поставил печать с семейным гербом с тремя пускающими фонтаны китами. Сделал он это без колебаний. Наказание было справедливым. Такова воля Божья. Вот только суд был ошибкой. Нед передал перо Джону Оки. Ему вспомнилось, что в комнате присутствовал Уилл, только что вернувшийся от короля. Он стоял перед огнем и рассказывал, как из сочувствия пытался убедить Карла Стюарта помолиться с парой захваченных им с собой пуританских священников. Его отправили назад, не удостоив ни единым словом.

К середине утра набралось с три дюжины подписей.

– Недостаточно, – сказал Кромвель.

Нед отправился вместе с ним к залу заседаний Палаты общин, чтобы выловить парламентариев, пытающихся увильнуть от своего долга. «Те, кто ушел, обязаны поставить подписи. И я получу их прямо сейчас». Кромвель пошел, чтобы привести уклоняющихся. Одним из них был Диксвелл. Другим был бедолага Джон Даунс – Кромвель проводил его до Расписной палаты, обняв за плечи и говоря, что это последний его шанс оправдаться в глазах Бога и товарищей.

Вскоре Нед ушел и направился на Кинг-стрит, чтобы проверить, как идет подготовка к завтрашней казни: нужно было возвести эшафот, сломать часть кладки Банкетного дома, чтобы король мог выйти на платформу, доставить «блестящий топор палача» из лондонского Тауэра. Так много мелочей, он даже не мог их сейчас все припомнить. Они задержали его до ночи. Рано утром на следующий день он снова пришел в комнату к Кромвелю. Харрисон и Айртон еще спали. Кромвель уже встал. Смертный приговор и распоряжение о казни лежали на столе, а три полковника, которым предстояло надзирать за обезглавливанием, – Хэкер, Экстелл и Ханкс – собрались вокруг него. В последний момент Ханкс принялся отказываться, и Кромвель называл его «недотепой и капризным малым». Сомнения, сомнения, даже на этой последней стадии… Но Нед был настроен решительно. Это было как во время кавалерийской атаки: голова опущена, ноги соприкасаются с ногами соседей и на полном скаку на врага.

Я вернулся в Банкетный дом с целью убедиться, что невозможна никакая попытка спасти короля в последнюю минуту. Я присутствовал при том, как государь встретил смерть. Он прошел мимо меня, но словно не заметил. Мне рассказали, что он надел в тот холодный день еще одну рубашку, чтобы не видно было дрожи. Он умер очень храбро. Это я обязан сказать.

Можно ли искупить плохую жизнь хорошей смертью? Стоя у открытого окна, Нед слышал последние слова короля: «Я ухожу от тленной короны к нетленной, где не бывает тревог, никаких тревог в мире». Нед видел, как опустился топор, слышал стон толпы, смотрел, как поднимают отсеченную голову. Позднее ее пришили обратно к туловищу, чтобы труп можно было показать в открытом гробу во дворце Сент-Джеймс иностранным послам и прочим видным деятелям, дабы те убедились, что Карл Стюарт в самом деле мертв.

Нед пробежал глазами по написанному. Он умер очень храбро… Это было не вполне правдиво. Король умер более чем мужественно – он принял смерть безмятежно, почти радостно. Наверное, Карл понимал, что своим поведением на суде и на эшафоте ему удалось наконец одержать победу над своими врагами. Только сейчас Неду пришла в голову мысль, что король умер в точности так, как цареубийцы много лет спустя, – в абсолютной уверенности в своей правоте.

Глава 30

В кабинете Нэйлера в конце коридора Тайного совета было в те дни очень тихо. Мистер Нокс попросил уволить его с должности секретаря и перешел на работу к Уильяму Морису. Остальные члены следственного комитета занялись более неотложными делами. Осень сменилась зимой, а из Америки вестей все не было. Нэйлер целыми днями просиживал в одиночестве, забытый всеми, как ему казалось, и тишину нарушало только шипение угля в камине. Одним из немногих развлечений стало появление над Лондоном кометы за неделю до Рождества, которую он наблюдал, поднявшись на крышу. А потом, в предпоследний день января 1665 года, в годовщину казни короля, его вызвал к себе лорд-канцлер.

Сэр Эдвард Хайд – Нэйлер так и не привык к его новому титулу граф Кларендон – по-прежнему сидел в своей комнате в Вустер-хаусе, все так же в окружении стены из бумаг и разбитый подагрой. Его распухшие ноги покоились на подушках, бочкообразное туловище стало еще толще вопреки постоянным диетам и клизмам. Руки за годы скрючились, превратившись в красные усохшие клешни. Он указал одной из них на кресло рядом с собой и, когда Нэйлер сел, взял лежащий перед ним документ, прижав его большим пальцем к ладони. Чтобы прочесть, ему пришлось слегка наклонить голову на манер попугая.

– Мы наконец-то получили депешу от полковника Николса из Бостона с докладом о результатах миссии в Новой Англии. Получается, голландцы сдались без единого выстрела – слава Богу. Новый Амстердам стал теперь Нью-Йорком, и его высочество вправе рассчитывать на годовой доход порядка тридцати тысяч фунтов.

– Поздравляю, милорд, – сказал Нэйлер. – Это великая победа.

Ему не было никакого дела до Нью-Йорка. Он хотел знать только про Уолли и Гоффа.

– Такая ли уж победа? Скоро мы получим войну с голландцами, которая будет стоить нам по два миллиона в год.

Нэйлер заерзал в кресле. Он ничего не излагал на бумаге, постарался не оставить никаких следов своей причастности к замыслу экспедиции и был почти уверен, что Хайд не знал, что первоначальная идея принадлежала ему. Однако с этим стариком ни за что нельзя было поручиться.

– Вам наверняка хочется услышать новости про цареубийц. В соответствии с приказом Николс распорядился провести самые тщательные поиски полковников Уолли и Гоффа. – Хайд отвел взгляд от документа, помолчал, продлевая мучения Нэйлера. – Ничего.

– Ничего, милорд? – Нэйлер сгорбился в кресле. Теперь, когда удар обрушился, он осознал, что ждал его. Каким-то образом он понимал, что нутром бы почуял, будь Уолли и Гофф мертвы. – Совсем ничего?

– Они обыскали все места, на которые вы указали. Николс допросил того парня, Гукина, и почти не сомневается, что он является частью пуританской сети, укрывающей беглецов. Он уверен даже, что тот помогал им деньгами. Но счел улики недостаточными, чтобы арестовать его.

– Получается, они взяли над нами верх?

– Если вы готовы назвать так необходимость ютиться в трех тысячах миль от дома, шарахаться от каждого встречного, бояться высунуть нос за дверь. Я бы это победой не назвал. – Хайд положил депешу на стол. – Ну да ладно. Я решил, что пришло время распустить комитет по цареубийству. В любом случае мы редко собираемся. Уверен, что вашим талантам найдется более достойное применение.

Нэйлер собрался с духом. Этого он тоже почти ожидал. Он свое дело сделал. Теперь его ждет отставка.

– Я подумываю назначить вас моим личным секретарем.

Нэйлер посмотрел на Хайда, слишком удивленный, чтобы найти слова.

– Но учтите, вам следует выкинуть из головы эту вашу одержимость полковниками в Америке. Я навел справки. Мне известна ее причина. Лишиться при таких обстоятельствах жены – это ужасно. Но с этим делом покончено. Вам следует это принять. – Хайд устроил поудобнее ногу и скривился. – Вы ведь меня не подведете, надеюсь?

– Нет, милорд. Почту за честь.

– Даже если так, вам, быть может, потребуется время все обдумать. Влияние мое уже не то, что в прежние годы. У меня много врагов, в особенности миссис Палмер, она же леди Каслмейн, как следует ее теперь величать. Мои недруги имеют доступ к уху короля, тогда как я человек старый, больной и вечно уставший. Война с голландцами, которая вскоре разразится, будет нелегкой, а следующий год именно тот, коему придают такое значение милленаристы. Вы, как полагаю, подобных суеверий не разделяете?

– Это всего лишь год, такой же, как прочие.

– Но многие тысячи считают иначе и жадно внимают знакам, подобным этой комете, которую считают предвестием. Такие лихорадочные настроения уже сами по себе Армагеддон. Имейте в виду: вы можете связать свою судьбу с падающей звездой.

– И все равно я принимаю предложение с почтением и охотно.

– Тогда предложу вам перебраться жить сюда, в Вустер-хаус. Я часто работаю далеко за полночь, и будет удобно иметь вас под рукой. Как насчет завтра? – Хайд протянул скрюченную руку за другим документом и погрузился в чтение. Потом поднял глаза и явно удивился, увидев, что Нэйлер все еще здесь. – Что-то еще?

– Нет, милорд.

Стать личным секретарем лорд-канцлера Англии – это было уже что-то, настоящий успех, пусть даже Хайд говорил правду: его власть шла на убыль. Он нажил себе опасного врага в лице любовницы короля, ныне леди Каслмейн, возражая против ее назначения фрейлиной королевы, которое, по его мнению, было жестоким оскорблением жены государя. Еще он строил большой дом поблизости от дворца Сент-Джеймс, по слухам более величественный, нежели королевская резиденция, и это воспринималось как свидетельство его амбиций: поскольку все многочисленные отпрыски Карла были незаконнорожденными, внучка Хайда Анна оставалась второй в очереди наследников трона. И тем не менее, шагая по Стрэнду к резиденции Тайного совета, Нэйлер прокручивал в воображении самые радужные перспективы, открывающиеся перед ним.

Под окном Банкетного дома, тем самым, через которое король шагнул шестнадцать лет назад навстречу смерти, лежали букетики из тех скромных цветов, какие могла произрастить Англия в январе: подснежники, ведьмин орех, зимний вереск, принесенные в дань уважения. На улице молилась кучка паломников.

Нэйлер пересек двор Уайтхолла, поднялся в свой кабинет и уселся за стол. Он снял с шеи мешочек, достал кусок платка с пятном крови короля-мученика и поцеловал. Его утешало сознание факта, что он исполнил свою клятву насколько мог. Клерк вгляделся в список цареубийц, до сих пор прикрепленный к мольберту. Так художник смотрит на законченное полотно. Лист представлял собой массу черных линий. Почти все имена были вычеркнуты. Некоторое время спустя он убрал свою реликвию, открепил и скатал лист со списком. Затем выгреб все из сейфа и принялся рыться в накопившихся за четыре с половиной года бумагах, складывая в стопку те, которые намеревался забрать в Вустер-хаус. Расшифрованные письма, рапорты агентов, протоколы допросов, подписанные признания, прошения о помиловании, анонимные доносы, квитанции, счета – по большей части им предстояло отправиться в печку.

Он нашел папку с надписью «У. Гофф» и извлек записку, присланную полковником жене: «…Бог обережет нас, ибо Его волей происходят на земле все правильные вещи. Молись за меня, я же всегда буду молиться за тебя – ты величайший из даров, коим наградил Он меня. Я вернусь к тебе, как только смогу». Несносный, лицемерный пуританин! Нэйлер поднес записку к очагу, опустился на колени перед ним и сунул бумагу в пламя. Он смотрел, как дальний край бумаги побурел и завернулся. Еще несколько секунд простоял он так, чувствуя заполнившую вдруг рот горечь поражения, пока ему не обожгло пальцы. Тут он опомнился, отдернул записку и положил к другим документам, отправляющимся в Вустер-хаус.

А за окном в свинцовом переплете, хотя Нэйлер этого еще не знал, уже начинался английский Армагеддон.

В паре миль к северо-востоку, в Холборне, Фрэнсис Гофф спешила домой. Вестей непосредственно от Уилла она не получала уже больше двух лет. Он жив, но находится в другом месте – вот все, что ей было известно.

Она едва миновала церковь Святого Жиля в Полях, когда заметила, что пешеходы впереди нее меняют курс, словно поток, обтекающий валун. Люди предпочитали пробираться по колено в грязи посреди улицы, только бы не приближаться к стене дома на противоположной стороне. Когда она поравнялась с этим местом, то увидела, чего избегают прохожие: это был стоящий наособицу дом, дверь его и окна были заколочены, на досках было намалевано красной краской распятие в фут высотой. Было и послание, тоже красное, буквы словно сочились выступившей из пореза кровью: «Господь да смилуется над нами». Кто-то сказал ей, что в доме заперта семья.

Гоффы и Хуки по-прежнему жили в тесном, узком доме на Вест-Хардинг-стрит, всего в десяти минутах ходьбы. Едва придя, Фрэнсис рассказала дяде Уильяму про заколоченный дом, про красный крест и заточенную семью. Она понимала, что это значит, хотя никогда прежде не видела. При ее жизни в Лондоне вспышек чумы не случалось.

– Книга Откровения говорит нам, что о наступлении Апокалипсиса оповестят четыре всадника: Смерть, Война, Голод и Антихрист, – сказал Хук. – Это Смерть.

Фрэнсис взбежала наверх, к детям.

С того времени она начала покупать еженедельные бюллетени о смертности. Они продавались по пенни за штуку и составлялись на основе сообщений приходских священников. Фрэнсис читала обо всех местных смертях и их симптомах. «Черные опухоли» или тому подобные выражения – вот что ее интересовало. Женщина умерла от них в феврале. В апреле еще две. К концу мая погибало по сотне в неделю. Это была жуткая хворь, как из ужасной народной легенды: страшный пот и головная боль, темные бубоны в подмышках и в паху, рвота, понос; тело превращалось в жидкость; смерть наступала в трех из четырех случаев. Фрэнсис не выпускала детей на улицу, заставляла их полоскать рот теплой водой с уксусом и жевать табачные листья, которые тайком выносила из мастерской, спрятав под юбкой. Все эти средства, как говорили, должны были отогнать заразу. Впервые за все время она порадовалась, что Уилл и отец находятся на другом краю света.

В начале июня, когда она работала на складе на Темзе, над рекой раскатился неестественно долгий грохот. Она вышла на илистый берег, где уже собралась прислушивающаяся толпа. Рокот доносился откуда-то с востока, и его можно было по ошибке принять за гром, если бы он не был почти непрестанным. Лишь иногда он стихал, а потом возобновлялся. Его было слышно повсюду в Лондоне. Он преследовал Фрэнсис по дороге домой, пока она шла мимо заколоченных домов по улицам, настолько опустевшим из-за бегства обитателей, что сквозь грязь и мусор стала пробиваться трава. Дядя Уильям, побывавший в окрестностях собора Святого Павла, чтобы послушать новости от книгопродавцев на Патерностер-роу, заявил, что это звук большой битвы, разыгравшейся на море между английским и голландским флотами.

– Второй всадник – Война. Это начало конца дней. Нам следует набраться храбрости и пережить их, чтобы увидеть, как грядет наш Спаситель, облеченный в славу, чтобы восстановить святых на земле.

Битва продлилась четыре дня. С английской стороны были потеряны десять кораблей и тысяча моряков, голландцы лишились четырех судов и полутора тысяч человек. Обе стороны заявили о победе, но все знали, что англичан побили.

К июлю жертв чумы насчитывали уже почти по две тысячи в неделю, и в народе говорили, что страна проклята. К сентябрю еженедельный счет достиг семи тысяч, и Фрэнсис перестала читать бюллетени о смертности. Она лежала без сна по ночам, прислушиваясь к грохоту колес тачек и печальным крикам: «Выносите своих покойников» – это собирали трупы и увозили хоронить в общих могилах. Днем беспрестанно звонили погребальные колокола, но, наконец, не осталось ни одного звонаря, и звон прекратился. Дядя Уильям, не опасавшийся, судя по всему, заразы, по много часов отсутствовал вопреки мольбам жены. Он посетил яму в Олдгейте.

– Сорок футов в длину, – доложил Хук. – Шириной в половину от этого и двадцать в глубину – копают так глубоко, как могут, прежде чем начнет заливать вода.

Размах бедствия приносил ему, похоже, удовлетворение. Лавки стояли пустые. Люди умирали от голода на улицах, трупы валялись в сточных канавах. Третий всадник – Голод.

Фрэнсис отказывалась это понять.

– Если это начало возвращения Господа нашего на землю, то почему Он наказывает праведников наравне с грешниками?

– Подумай о муках деторождения, моя милая, о необходимости претерпеть, прежде чем родится что-то новое.

– Не мужчинам об этом судить, – сказала тетя Джейн в редкой вспышке раздражения, и ее мужу наконец-то хватило ума умолкнуть.

Лорд-канцлер уехал за город, чтобы быть вместе с королем и остальной частью двора, но Нэйлер остался на своем посту. По совету одного из докторов Хайда он принимал некоторые меры предосторожности: ежедневно глотал микстуру из миндаля и меда, пил крепленое вино из Испании, но в остальном ходил по делам, как обычно, нарядившись в новый камзол из зеленого бархата, который заказал, чтобы отметить свое назначение личным секретарем. Он устроил так, чтобы первую среду каждого месяца объявили днем строгого поста и молитвы об избавлении от чумы. Он встречался с лорд-мэром насчет того, чтобы после девяти вечера ввели комендантский час. Он участвовал в военных советах на борту линейного корабля «Принц», созываемых по вопросу нехватки моряков из-за чумы, и извещал Хайда, бывшего тогда с королем в Оксфорде, о неудачном ходе войны с голландцами. До него доходили тревожные известия, что Хайд прочел королю очередную строгую лекцию об аморальности двора и воспрепятствовал попыткам леди Каслмейн уплатить личные долги из дворцовой казны. Он распорядился временно прекратить все строительные работы по возведению Кларендон-хауса – они выглядели неуместно, когда столь многие вокруг умирали и голодали. Нэйлер работал от рассвета до глубокой ночи, и впервые за пять с лишним лет случались целые недели, когда он ни разу не вспоминал про цареубийц.

Фрэнсис была уверена, что по меньшей мере кто-то из них умрет. Фрэнки и Джудит росли вполне здоровыми, а Ричард развился в крепкого мальчишку пяти лет – эти трое должны выжить. А вот Бетти и Нэн и в лучшие времена отличались болезненностью, да и она сама измождена и недоедает – ребра у нее выпирали под купленным со вторых рук платьем, а у дяди и тети проявляются признаки старческой слабости. Тем не менее, когда пришла зима и повальные смерти прекратились, Фрэнсис с удивлением обнаружила, что ее домочадцы все еще живы.

В феврале сообщили, что король и двор после семимесячного – ради безопасности— пребывания в деревне возвращаются в Уайтхолл.

Но наступил уже 1666-й, судьбоносный год, и дядя Уильям сыпал мрачными пророчествами. Фрэнсис втайне поражалась тому, с каким упоением хватается он за любое несчастье. В июне он вернулся с Патерностер-роу и с улыбкой возвестил о том, что английский флот снова потерпел поражение в еще одной четырехдневной битве с голландцами. Он штудировал бюллетени о смертности в ожидании того, что летняя жара вызовет новую вспышку чумы, и был разочарован, когда этого не случилось.

А затем, в начале сентября, поутру в день воскресный, прибыл последний всадник – Антихрист, облеченный в огонь.

Проснувшись, Фрэнсис заметила пробивающееся сквозь ставни странное красное свечение, слишком яркое для рассвета. На цыпочках пробралась она мимо детей, спустилась по лестнице и вышла на улицу. Все соседи тоже поднялись и высыпали наружу прямо в ночных сорочках. Искры падали на них, похожие на порхающих светлячков. Небо на востоке было залито багряным огненным заревом. Фрэнсис опрометью кинулась домой, замолотила кулаками в дверь спальни дяди и тети, подняла детей. Все вместе они вышли. Начало светать. Черным снегом падали хлопья пепла, смешанные с тлеющими угольками. Ричард бегал, визжа от восторга. Фрэнсис испугалась, что у него могут загореться волосы. Она схватила мальчугана и вернулась к порогу.

Дядя Уильям был возбужден. Он воздел руки к пылающему небу:

– «Слово Мое не подобно ли огню, говорит Господь, и не подобно ли молоту, разбивающему скалу?»[30]

– Слушайте! – воскликнула тетя Джейн и приложила ладонь к уху.

Издалека до них доносился рев преисподней.

Дядя Уильям настоял, что им следует провести воскресную молитву, как обычно, собравшись вокруг кухонного стола. Он прочесал Библию насчет упоминаний об огне, коих, как заметила Фрэнсис, там содержалось великое множество, – весь текст утреннего чтения состоял исключительно из зловещих предзнаменований. Но когда с ними было покончено и запели псалом, Фрэнсис не смогла больше терпеть. Она обулась и заявила, что идет проверить, насколько велика опасность.

Хук возразил, что идти должен он, но Фрэнсис сочла дядю слишком старым и опасалась, что он увлечется зрелищем и напрочь забудет про них.

– Нет, дядя, – отрезала она. – Я пойду. Вы ждите здесь с тетей Джейн и детьми. – Обращаясь к тете, молодая женщина добавила тихо, чтобы не пугать малышей: – Быть может, вам следует собрать еду и все ценные вещи. Я скоро вернусь.

Она пошла на восток по извилистым улицам, затем свернула на юг к реке в Блэкфрайарсе. Нигде не звонили в то воскресное утро церковные колокола – ни в городе, ни за его стенами. Слышался только тот неумолчный пугающий рев. Люди бежали к реке, толкая перед собой тачки, таща вещи, какие успели собрать, прижимая к груди плачущих детей. Старики спотыкались, стараясь не отстать. В лицо ей бил теплый ветер, несущий запах горящего дерева. В воздухе мерцали крошечные искры. Иногда над головой пролетал более крупный горящий уголек. Было очевидно, что пламя распространяется на запад, в их сторону. Идти дальше не имело смысла. Фрэнсис развернулась и стала прокладывать себе путь сквозь толпу, двигаясь навстречу испуганному потоку, к дому.

Нэйлер, работавший, несмотря на воскресенье, в кабинете, услышал новость о пожаре от слуги примерно в восемь утра. Он немедленно поднялся на крышу Вустер-хауса, чтобы посмотреть. В миле отсюда вдоль Темзы над городом поднималось огромное черное облако. Поначалу пламени разглядеть не удалось, но затем из мрака появился большой желтый шар и взорвался клубами дыма. Вскоре Нэйлер различил яркую оранжевую линию, червяком пробирающуюся вдоль скоплений домов у Лондонского моста. Зрелище было настолько зловещее и неестественное, что он сперва принял его за обман зрения. Потом опомнился, вздрогнув от ужаса, и скатился по лестнице разыскивать лорд-канцлера.

Хайда везли в коляске к его личной часовне, леди Кларендон шла рядом, слуги тянулись позади. Канцлер никак не мог уразуметь значение того, о чем толкует Нэйлер.

– Так в Лондоне каждый день пожары.

– Но не такие, как этот, милорд. Он добрался до моста.

– И что вы от меня хотите?

– Чтобы вы созвали Совет – или всех его членов, каких удастся найти.

– В воскресенье утром? – Хайд раздраженно постукивал по боку коляски. – Разузнайте все подробнее и доложите мне после того, как я вернусь со службы. Которые и вам, кстати говоря, не мешало бы посещать почаще.

– Милорд. – Беспокойно переминаясь с ноги на ногу, Нэйлер поклонился.

Он велел подать во двор экипаж и лично проехал по Стрэнду до самого Блэкфрайарса, где был остановлен толпой и стеной жара. На ступенях у реки шайка вооруженных дубинками юнцов избивала человека. Судя по всему, они собирались его убить. Нэйлер выпрыгнул из кареты.

– Кто это такой? Что происходит?

Один из нападавших обернулся.

– Это француз, – сказал он, отдуваясь. – Они устроили пожар!

– Папистский заговор! – добавил другой.

– Отпустите его.

– А кто вас уполномочил?

– Лорд-канцлер Англии. – (Юнцы тупо уставились на него, растерявшись.) – Не верите? Смотрите, вот карета лорда Кларендона с его гербом на дверце.

Пнув лежащего еще пару раз и осыпав плевками, молодчики ушли.

Нэйлер ухватил француза за руку и рывком поднял на ноги.

– Бегите, – сказал он ему. – И не открывайте рта, пока не окажетесь за пределами города.

Потом Нэйлер забрался обратно в карету.

– В Вустер-хаус, – приказал он кучеру. – И гоните, как только сможете.

Добраться до реки Фрэнсис и ее семейству удалось лишь далеко за полдень. Там их ждал пандемониум. К этому времени пожар бушевал не далее как в полумиле от них. Над близлежащими домами вздымались клубы дыма и языки пламени; осыпаемые дождем искр, тысячи людей толпились на берегу Темзы, толкаясь у пристани. Фрэнсис нырнула в гущу толпы, таща за собой детей, Хуки протискивались за ними. Наконец они добрались до причала. Деньги потеряли цену – лодочники заламывали, сколько им заблагорассудится. Фрэнсис пришлось отдать половину их сбережений, чтобы купить места на угольной барже, способной перевезти пассажиров в безопасное место. Дяде Уильяму и тете Джейн помогли взобраться на борт. Фрэнсис передала детей, потом вскарабкалась сама. Посудина была перегружена и, на взгляд молодой женщины, опасно низко сидела в воде. Когда они все устроились в угольной пыли и лодка отвалила, ветер захлестнул воду через борт.

Гребцам пришлось постараться, чтобы преодолеть быстрое течение и добраться до противоположного берега. В Бэнксайде Гоффы и Хуки долго брели в изнеможении между измученными людьми, растянувшимися на траве на пойменном лугу, прежде чем удалось найти местечко, где можно сесть. Отсюда открывался вид на бушующий за рекой пожар. Он казался живым существом: сатанинский, злобный, он взбирался по церковным шпилям, раскаляя их докрасна, перепрыгивал промежутки между домами и улицами и неуклонно двигался на запад. Среди рева огня слышался грохот рушащихся зданий. Громадное облако дыма повисло над городом. По мере того как мерк дневной свет и наступала ночь, небо окрашивалось алым заревом, достаточно ярким, чтобы дядя Уильям мог раскрыть и читать свою Библию. Он объявил, что они наблюдают разрушение Содома и Гоморры. Люди собрались вокруг послушать его проповедь.

– «Боязливых же, и неверных, и скверных, и убийц, и любодеев, и чародеев, и идолослужителей, и всех лжецов участь в озере, горящем огнем и серою. Это смерть вторая…»

– Заткнись, старик! – крикнул кто-то.

Другие взывали к Господу, умоляя помиловать их. Разгорелась ссора. Фрэнсис раскинула руки, прижимая к себе всех пятерых детей, и стала читать двадцать второй псалом: «Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться: Он покоит меня на злачных пажитях…»

В том месте беглецы провели следующие два дня, согреваемые пожаром, заставившим отступить холода ранней осени, питаясь захваченными из дома припасами и тем немногим, что Фрэнсис удавалось купить. Они смотрели, как баржи перевозят пожитки богатеев, и слышали взрывы близ Тауэра и Уайтхолла – это солдаты ломали дома, чтобы остановить распространение огня. Главная надежда заключалась в том, что речка Флит, протекающая всего в сотне ярдов от Вест-Хардинг-стрит, остановит пламя. Но утром во вторник пожар перешагнул через нее словно через какую-нибудь канаву.

До поры величественный шпиль собора Святого Павла, окруженный в ходе ремонтных работ дощатыми лесами, стоял нетронутым посреди огня и дыма. Но вечером во вторник дядя Уильям вскрикнул и вытянул руку, указывая на огненные змейки, что взбирались по брусьям и скользили по крыше. Свинцовая кровля раскалилась докрасна, и через час огромное здание обрушилось у них на глазах, а мгновение спустя послышался ужасный грохот осыпающихся камней кладки.

– «Господь – Пастырь мой…»

В среду утром Фрэнсис проснулась на рассвете в мокром от росы платье и, поднявшись, увидела, что самое страшное, похоже, миновало. Ландшафт, представлявший собой с воскресенья перемещающуюся панораму из всех оттенков красного: алого, багрового, малинового – обрел теперь статичность и стал по преимуществу черным и серым, за исключением островков оранжевого там, где пламя находило еще что пожрать. В сотнях мест, где некогда возвышались церковные шпили, виднелись теперь лишь призрачные тонкие столбы дыма.

К четырем часам ветер стих, и беглецы сочли безопасным вернуться в Холборн и посмотреть, что осталось от их дома. За места на барже Фрэнсис отдала последние их деньги. Они высадились напротив Фаррингдон-стрит. Большинство зданий исчезли или стояли в руинах, уцелевшие выглядели так, будто вот-вот обрушатся. Где-то внутри еще тлели очаги пламени. Земля под ногами была горячей, дорогу загромождали завалы из закопченных кирпичей и обгоревших дочерна брусьев. Башмаки тонули в мягком теплом пепле. Впервые за все время девочки расплакались. Только Ричарду происходящее еще казалось приключением. Фрэнсис приходилось крепко держать сына за руку, чтобы он не юркнул в какой-нибудь из домов без окон и дверей, где похожие на призраков люди, покрытые сажей, – хозяева или воры? – рыскали среди обломков.

Они свернули на то, что осталось от Флит-стрит. Фрэнсис утратила надежду, что их дом мог сохраниться. Без денег, без крыши над головой, без еды – что им делать? Умирать на улице от голода, словно нищим во время чумы? Половина строений на Феттер-лейн тоже сгорела, но разрушения здесь были не такими масштабными, как в других местах, и Фрэнсис взмолилась, как не молилась никогда прежде, даже за Уилла, чтобы их дом уцелел. Сама она не могла заставить себя посмотреть и шепотом попросила Фрэнки сбегать вперед и разведать. И до конца жизни запомнила улыбку на лице дочери, когда та вернулась и сказала, что произошло чудо: огонь пощадил Вест-Хардинг-стрит.

Нэйлер почти не спал с того воскресного утра – весь в поту и в копоти он бегал туда-сюда по поручениям лорд-канцлера, стараясь создать впечатление, что его начальник находится в гуще событий. Король лично созвал Тайный совет. Его ведущие члены были распределены по районам Лондона для надзора. Но Хайд был настолько обездвижен из-за своих артритных, подагрических ног, что не мог посещать собрания или делать еще что-нибудь, кроме как сидеть в тревоге в Вустер-хаусе и отдавать распоряжения насчет погрузки самых ценных своих вещей в лодки. Нэйлер провел бо́льшую часть трех этих дней, действуя в качестве его посредника между королем и герцогом Йоркским, которые приняли на себя командование в борьбе с пожаром в отсутствие генерала Монка, герцога Албемарла, находившегося при флоте. Все единодушно согласились, что это был звездный час братьев – они руководили работами из седла или с королевской барки, отдавали приказы сносить здания, чтобы остановить огонь, показывались среди людей, невзирая на опасность, укрепляли дух. Теперь, на исходе дня в среду, когда они снова садились на коней, чтобы выехать из дворца Уайтхолл, Нэйлер подошел к ним в надежде замолвить словечко за Хайда.

– Как там поживает лорд-канцлер, мистер Нэйлер? – спросил король, резко обернувшись. – У нас в последнее время было слишком много дел, чтобы о нем подумать. Надеюсь, с ним все хорошо?

– Он чувствует себя неплохо, ваше величество.

– Наконец-то смог передохнуть, надо полагать.

– Я бы так не сказал, ваше величество. Лорд сожалеет об одном – что недуг помешал ему быть с вами. Но он постоянно на своем посту.

– Я очень благодарен ему за службу. – Затем, словно передумав, Карл добавил: – Однако ему нужен отдых. Продолжительный отдых.

Король тронул коня и поехал рядом с братом, оставив Нэйлера наедине с тягостным чувством, что репутация его хозяина стала после пожара похожа на одно из роскошных старинных зданий в городе: с виду вроде бы целое, но готовое вот-вот рухнуть.

Дядя Уильям сидел за столом перед раскрытой Библией. Это не чудо, поправил он родных, это Божий план, предсказанный в Книге Откровения. Из пепла вавилонской блудницы снова возродится республика, рай земной.

Фрэнсис отправилась на поиски еды, сунув под плащ подсвечник в надежде обменять его на провизию.

На Флит-стрит наблюдалось оживление: в конце заваленной обломками дороги стояли всадники, пели трубы, пестрели вдалеке голубые и золотистые пятна. Люди выходили из руин посмотреть, что происходит. Со стороны Уайтхолла в сопровождении кавалерийского отряда ехали верхом два нарядных джентльмена, махая собравшимся шляпами. Послышался одобрительный гул, крики «Боже, храни короля!». Когда кортеж проезжал мимо, Фрэнсис прижалась к стене. Тот из двоих, что повыше, улыбнулся ей. Это ехали король Англии и его брат герцог Йоркский, копыта их серых коней вздымали облачка пепла.

Она не узнала Нэйлера, а тот наверняка даже не заметил ее среди такого множества лиц.

Глядя, как правители удаляются в направлении Лондонского Сити, а приветственные крики распространяются по улице, словно кильватерный след от лодки, Фрэнсис подумала, что дядя ошибается: этих узурпаторов не так-то просто свергнуть и на скорое возвращение власти праведных рассчитывать не стоит.

Глава 31

Сглаженная временем и расстоянием, рябь от этих великих событий достигла Хедли добрых четыре месяца спустя после того, как они свершились.

Только в октябре 1665 года Нед, Уилл и полковник Диксвелл узнали, что война с голландцами началась с поражения на море – это был повод для торжества среди людей, надеющихся услышать о божественном наказании старой родины.

Затем пришлось ждать еще три месяца, до января 1666 года, пока постепенно не стал известен размах эпидемии чумы. Вот это воистину походило на кару Господню. Но когда преподобный Рассел зачитал письмо от Инкриза Мэзера, содержащее длинный перечень лондонских приходов и цифры смертей в них: Сент-Ботольф, Олдгейт, Сент-Сипалкр, Ньюгейт, Сент-Энн, Блэкфрайарс и прочие, то восторг выразил только Диксвелл. Мрачные выражения на лицах Неда и Уилла полковника словно удивили.

– Вы чего такие кислые? Учтите дату. Разве эта казнь не предвещает Второе пришествие?

– Вам, мистер Диксвелл, легко говорить, когда ваша жена в Кенте, – ответил Нед, мнение которого о новом товарище ничуть не улучшилось. – А вот наши семьи, по последним известиям, жили в тех самых районах, которые перечислены.

Втайне Нед молился, чтобы чума, даже если она послана с неба, отступила, и был очень рад, когда к концу года пришли известия о ее уходе. К тому времени число смертей, если верить молве, перевалило за сто тысяч – умер каждый четвертый лондонец. Услышав про это, Уилл побледнел. Каковы шансы, что Фрэнсис и все дети благополучно пережили заразу? Он с нетерпением ждал письма с известием, что родные живы, но его не было.

Год прошел в тревожном ожидании: они надеялись, что предсказанные в Откровении несчастья произойдут, но и страшились их прихода.

Лишь в конце декабря 1666-го, в последние дни этого знаменательного года, весть о Великом пожаре достигла-таки берегов Коннектикута. Полковники передавали из рук в руки полученный от преподобного Мэзера бюллетень. Огнем уничтожены тринадцать тысяч домов, восемьдесят семь церквей, собор Святого Павла. Пострадали те самые приходы, которые до этого навестила чума. Никто не брался сказать, сколько сотен людей погибло, – большинство жертв превратились в горстку пепла. Создавалось впечатление, что Бог в непостижимой своей мудрости счел эти несколько квадратных миль Лондона средоточием зла всего мира. А еще сообщали, что король приобрел ореол героя.

– Ну почему Карл Стюарт и его развратный двор в Уайтхолле не пострадал, – вопрошал Нед, – когда праведные в городе и за его пределами стали жертвой несчастий? Это ли то божественное вмешательство, которого мы ждали?

– Их черед придет, – изрек Диксвелл.

– Но когда? И пока этого не случилось, что нам остается делать, как не молиться за благополучие наших семей?

– Вы ставите под сомнение план Божий?

– Может, и так, ибо вынужден признаться, что не вижу в нем смысла.

Три пары глаз: Рассела, Уилла и Диксвелла – ошарашенно уставились на него.

– Ты больше не веришь, что это год Второго пришествия? – спросил Уилл. – Притом что пожар в Лондоне в точности совпадает с видением из моего сна?

Не в первый раз Неду подумалось, что его зять окончательно свихнулся.

– Мне казалось, что, согласно твоему предсказанию, Второе пришествие должно было произойти здесь, в Новой Англии.

Уилл замялся:

– Так считал мистер Девенпорт.

– Что ж, если оно действительно случится в этом году, то остается всего несколько дней. Так что мы скоро всё узнаем.

В первый день нового, 1667 года Нед встал с рассветом и распахнул ставни. И да, конечно, мир оставался все тем же: двор, дорога, дома в отдалении, тихие и ничуть не изменившиеся. Облаченный с головы до пят в белое Спаситель не прошествовал в то утро по улицам Хедли. Как и в любое другое утро, если на то пошло. Глядя в окно, Уолли ощущал, что ему приоткрылся отблеск великой истины, той самой, что шепотом взывала к его совести много-много лет: Господа нельзя вот так взять и заставить служить насущным интересам людей, каким бы справедливым ни казалось их дело. Само допущение подобного уже грех. Он чувствовал одновременно отчаяние и облегчение.

Тем вечером трое беглецов приступили к ужину в молчании.

– Возможно, – заговорил наконец Диксвелл, – что существует какая-то погрешность в календаре, уходящая в глубь веков, и расчет года неверен. А быть может, отсчитывать даты следует от дня Благовещения в марте, как это заведено у нас, юристов.

Нед издал звук, нечто среднее между фырканьем и стоном.

– Получается, нам нужно подождать еще три месяца?

– Письмо о пожаре было написано в начале сентября, – сказал Уилл. – Откуда нам знать, что произошло с тех пор? Вдруг Англия уже лежит в руинах и Господь воистину пришел?

– Пожар закончился, – отрезал Нед. – В письме об этом говорится. Или ты думаешь, там был еще и другой?

– Похоже, ты теряешь веру, Нед.

– Теряю? Да я и не верил никогда в твои пророчества! Я не допускаю, что в следующие несколько недель Спаситель вернется на землю. Это чепуха, основанная на прихотливом толковании Писания, заблуждение, которое способны разделить только особо рьяные фанатики, и мне жаль, что я вообще поддался ему.

Повисла долгая пауза, как тишина после взрыва. Затем, не говоря ни слова, Диксвелл встал из-за стола, открыл дверь и вышел. Уилл склонил голову, губы его шевелились. «Молится, – подумал Нед. – О наступлении Армагеддона или о моей бессмертной душе?» Спустя минуту Уилл поднял голову и бросил на тестя убийственный взгляд – смесь гнева и упрека, подобного выражения Нед никогда не наблюдал у него прежде, – а затем последовал за Диксвеллом на двор.

Уолли полагал, что зять успокоит Диксвелла и приведет назад. Но время шло, а никто не появлялся. Прождав час, Нед махнул рукой и поднялся наверх.

Позже вечером Уилл подошел к двери Неда. Он не вошел, а остановился на пороге.

– Джон уходит.

– Когда?

– Как только станет достаточно тепло для путешествия.

– И куда уходит?

– Он не знает точно. Думает насчет Нью-Хейвена.

– Но там небезопасно.

– Он так не считает. – Уилл говорил холодно, с призвуком металла в голосе. – Джон сказал, что не повторил нашей ошибки и не назвался по приезде в Бостон настоящим своим именем. Власти не подозревают о его присутствии в Америке и считают, что он до сих пор в Голландии. Деньги у него есть. Он собирается обзавестись недвижимостью и жить под фамилией Дэвидс, изображая поселенца, недавно перебравшегося из Англии.

– Тем не менее риск слишком велик. – Нед тяжело сглотнул и встал. – Мне следует пойти к нему и извиниться.

– Ему не нужны твои извинения. Он не хочет иметь с тобой ничего общего. – Уилл помедлил, потом добавил тихо: – Джон предлагает мне пойти с ним.

– Уилл, но ты не можешь!

– Почему? Потому что я должен составлять тебе здесь компанию?

– Нет, потому что твое лицо слишком хорошо известно в Нью-Хейвене! Вознаграждение… Тебя непременно схватят.

– Джон говорит, что спрячет меня под своим кровом, а со временем мне можно будет безопасно выходить. Город тот крупнее Хедли, не такой удаленный, и будет больше шансов найти подходящее общество.

– Подходящее? В каком смысле?

– Из людей, которые придерживаются одних с нами мыслей.

– В смысле, разделяют те же заблуждения? – У Неда вдруг закончилось терпение. – Ну так иди, если тебе хочется. Ступай! Мне все равно. Я сделал все, что мог, защищая тебя.

– Так вот что, по-твоему, ты делал? Защищал меня? – Уилл перешел на крик. – Ты до сих пор не понял, что к чему? Упрямый старик, да ты привел нас обоих к погибели!

Он повернулся. Нед захлопнул за ним дверь.

Милая Фрэнсис! Меня смущает один вопрос. Не одного Карла Стюарта намеревались мы убить в тот день, но саму монархию. Кромвель сказал: «Мы должны отсечь королю голову с надетой на нее короной». Так мы и сделали. В наши намерения входило превратить Англию в праведную республику, и чтобы никакие короли, принцы, лорды или епископы никогда не вставали больше между народом и Всевышним Богом.

Принцип был хороший – я верил в него тогда и верю сейчас, несмотря на нынешние наши бедствия. Но тут возникает вопрос, на который у меня нет ответа. Если Бог даровал нам победы с целью доказать, что мы выполняем угодную Ему работу, то как истолковать события, случившиеся позднее? Отвратил ли Он свои милости от нашего дела, или…

Тут Нед помедлил, а потом закончил фразу: «…или мы все это время заблуждались?»

После того ужасного дня нового года Нед не выходил из своей комнаты и писал. При встрече с Уиллом или Диксвеллом на лестнице те отворачивались, и он поступал так же. Они по-прежнему дважды в неделю собирались на молитву с преподобным Расселом и Питером Тилтоном, но беседа ограничивалась обсуждением Писания, и никто не упоминал про Книгу Откровения.

Нед писал и при дневном свете, и при свечах. Писал про Кромвеля в годы после королевской казни: о беспорядках в армии, разыгравшихся, когда левеллеры (среди которых были люди из части Неда) потребовали свободных выборов и права голоса для всех, и о том, как Кромвель отдавал солдатских вожаков под расстрел для восстановления дисциплины. Он поведал, как остался охранять в Лондоне порядок, когда Кромвель, сверкая гневным взглядом, отправился в Ирландию наказывать мятежных католиков. То была карательная экспедиция, которую Нед рад был пропустить. Рассказал про шотландскую кампанию и битву при Данбаре, когда враг прижал их к морю и он возглавил кавалерийскую атаку, призванную прорвать гибельное кольцо окружения, и был ранен. Не забыл и про последнее большое сражение Гражданской войны при Вустере, где роялисты обращены были в бегство, а он получил еще одну рану. Описывал, как Кромвель с триумфом, достойным Цезаря, вернулся в Лондон, гоня четыре тысячи пленников. Теперь Оливер стал «его превосходительством лорд-генералом», получил от благодарного Парламента в свое распоряжение Хэмптон-корт и дворец, известный как Кокпит в Уайтхолле. А затем потянулись счастливые годы: жизнь в доме на Кинг-стрит с детьми, свадьба Фрэнсис с Уиллом, полученные в награду конфискованные поместья роялистов. Годы богатства и изобилия. Нед настолько погрузился в процесс воссоздания прошлого, что иногда, поднимая голову, удивлялся, что находится не в одной из своих роскошных резиденций, а в этой тихой комнате, похожей на тюремную камеру. Как высоко он поднялся и как низко пал.

Его терзал голос Уилла: «Упрямый старик, да ты привел нас обоих к погибели!»

Пришел февраль, повернуло на тепло. Однажды рано утром, сидя у очага, Нед услышал голоса во дворе под окном. Используя кочергу вместо трости, он оперся обеими руками на ручку, чтобы подняться на ноги. На улице был погожий день, прямо-таки весенний, щебетали птицы, на крыше таял последний снег, струйки стекали с крыши и с журчанием сбегали в протекающий за оградой ручей. День, исполненный обещания. Диксвелл стоял в своем толстом плаще и в сапогах, у ног сумка. Рядом стояли Рассел в одежде для долгой прогулки, а также Уилл в старой армейской куртке. Голоса их звучали неразборчиво. Он услышал свое имя и заметил, что все посмотрели на его окно.

Уолли стремительно отдернул голову, чтобы его не заметили, и от резкого движения что-то екнуло у него внутри. Сердце забилось сильно и часто. Боль сдавила грудь и руки, сжимая словно железный обруч. Неужели Уилл и вправду уйдет, даже не попрощавшись? Нед тяжело привалился к стене. Голова поникла. Он слышал, как хлопнула дверь, как поднялся и опустился засов на воротах, а потом из звуков остались только пение птиц, стук капели и биение сердца. Он не мог пошевелиться – чувствовал, что если попытается, то рухнет.

Постепенно боль начала стихать, и до него донесся топот шагов с лестницы. Он поднял голову.

– Уилл? – Опираясь на кочергу, Нед проковылял через комнату и открыл дверь. На площадке стоял Уилл. – Ты не ушел?

Зять не мог заставить себя посмотреть на него.

– Ты прав. – Он коротко тряхнул головой. – Я пойман в ловушку. Навеки. С тобой.

Кромвель впал в ярость из-за Парламента, который и не Парламент вовсе, а жалкое охвостье, оставшееся после исключения тех, кто отказался голосовать за предание короля суду. Это сборище болтает и болтает и ничего не делает. Кромвель повторяет раз за разом: «Разве ради этого мы вели войну?»

Апрельским утром 1653 года Кромвелю, который в простой черной одежде и чулках из серой шерсти беспокойно расхаживает по одной из приемных зал Кокпита, сообщают, что Парламент продвигает билль о признании своих полномочий бессрочными. Он останавливается, окаменев. Потом подзывает шесть шеренг мушкетеров из собственного полка и с Недом и Уиллом на буксире, не удосужившись даже переодеться, устремляется по Кинг-стрит к Вестминстеру и врывается в Палату общин. Он сидит, насупленный, с четверть часа, затем вскакивает и начинает расхаживать взад-вперед по проходу как сумасшедший, шаркая ногами в кожаных домашних туфлях, и указывает то на одного парламентария, то на другого, называя их распутниками, пьяницами, безбожными трусами, бесчестными пройдохами.

– Эти выражения вам, наверное, кажутся непарламентскими? Признаюсь, это так, и других вы от меня не дождетесь. Довольно вы назаседались. Я положу конец вашему словоблудию. Вы не Парламент. Вы не Парламент, говорю я вам. Я положу конец вашему сидению.

Он кричит:

– Пусть войдут!

Нед, стоящий у дверей, отходит в сторону, освобождая дорогу мушкетерам, которые вваливаются в палату. Оливер указывает на спикера: «Взять его!»

Когда спикера Лентхэлла стаскивают с сиденья, умеренный Генри Вэйн кричит:

– Это нечестно! Это против морали и общих устоев!

Кромвель поворачивается к нему:

– О, сэр Генри Вэйн, сэр Генри Вэйн. Господи, избавь меня от сэра Генри Вэйна!

Оливер хватает жезл, лежащий на столе перед креслом спикера.

– Что нам делать с этой погремушкой? – Он бросает жезл Уиллу. – Вот, унеси ее прочь.

Когда палата пустеет, он запирает дверь, кладет ключ в карман, шествует по Кинг-стрит обратно в Кокпит, где его ждут армейские командиры, и бросает ключ перед ошарашенными офицерами.

– Когда я шел туда, то не собирался делать этого. Но дух Божий настолько овладел мной, что заглушил глас плоти и крови.

И дело сделано. Оливер становится лорд-протектором, переезжает во дворец Уайтхолл, называется с тех пор «его высочеством», разъезжает в карете, запряженной шестернею, с десятью лакеями, во время появлений на публике восседает на троне, становится военным диктатором Англии – ее королем по сути, только не по имени.

Я спросил, какие обязанности хочет он на меня возложить. Оливер ответил, что моя задача – оберегать его жизнь, чтобы он мог закончить работу, возложенную на него Богом. Это было непростое дело. Мне и не счесть, сколько составлялось заговоров с целью убить его: отравить, застрелить, взорвать, или сколько засад было устроено между Уайтхоллом и Вестминстером, а также на дороге в Хэмптон. Кромвель никогда не выходил за порог без своего отряда из сорока пяти солдат и заряженного пистолета в кармане. Как ни странно, но ближе всего к смерти он оказался по вине собственной руки. Герцог Ольденбургский, прослышав о любви протектора к лошадям, прислал ему в подарок шестерку роскошных фрисландских серых, которых Оливер захватил с собой в Гайд-парк. Отобедав под деревьями в нашем обществе, он настоял, чтобы коней запрягли в его карету, и взялся править упряжкой. Он перестарался с хлыстом, горячие скакуны понесли, каким-то образом нога Оливера запуталась в вожжах, его сбросило и протащило некоторое расстояние по земле, отчего пистолет у него в кармане выстрелил. Мы доставили его, бесчувственного, в Уайтхолл, где он пролежал, прикованный к постели, три недели. По моему разумению, полностью здоровье к нему так и не вернулось, и он не знал ни единого дня без какой-нибудь хвори: колики, камни в почках, опухоли, простуды, трехдневная лихорадка, преследовавшая его со времен ирландской кампании.

Кромвель получил власть, но что проку? Всякий раз, как он пытался восстановить Парламент, тот выступал против него, и протектор его разгонял. Армия раскололась, в народе копилось недовольство. Кромвель угодил в яму, вырытую им самим. Нед будто наяву видел, как он бесконечно расхаживает по дворцу из комнаты в комнату и по плоской крыше. Наконец Уолли понял, кого кузен ему напоминает, – другого полузаключенного, Карла Стюарта.

Летом 1658 года в Хэмптон-корте умерла от язв во рту его дочь Элизабет. Никогда не видел я Оливера более безутешным. Он уединился в спальне и заставил меня прочесть место из Послания святого Павла, коим утешался после смерти сына: «Научился быть довольным тем, что у меня есть. Умею жить и в скудости, умею жить и в изобилии; научился всему и во всем, насыщаться и терпеть голод, быть и в обилии, и в недостатке. Все могу в укрепляющем меня Иисусе Христе»[31]. Он был слишком болен, чтобы пойти на похороны Элизабет. Все мысли его были о смерти. Мы перевели его в Лондон, во дворец Сент-Джеймс, подальше от реки, туда, где, по словам докторов, климат более здоровый, но это не помогло. (Позже врачи обнаружили, что селезенка его была полна гнойных выделений, так что никакой надежды на поправку не было.) В ночь перед его кончиной секретарь Турлоу вызвал меня и Уилла выступить свидетелями у смертного одра. Его попросили подать знак, по-прежнему ли он желает, чтобы его сын Ричард наследовал ему. Протектор слегка приподнял руку. Затем доктора попросили нас удалиться. То был последний раз, когда я его видел.

Теперь силы быстро покидали и самого Неда. Тяготы жизни и полученные раны сказывались. Ему трудно стало писать. Иногда он днями почти не вставал с постели. Забросил рукопись. А проснувшись однажды утром, обнаружил, что над ним склоняется Оливер.

– А ну поднимайся, сопляк!

– Не могу, ваше высочество. Сил нет.

– Что это за «ваше высочество»? Для тебя я просто Оливер, и так с тех времен, когда мы были еще мальчишками.

– Правда? Как припоминаю, ты всегда был очень щепетилен по части титула, даже наедине.

– Ха! Думаешь, мне нужна была эта мишура? Но если мы что-то поняли, так это то, что английский народ не потерпел бы над собой комитета. Ему по-прежнему нужен был король, и я, милостью Божьей, оказался наиболее подходящей заменой.

– И ты бы возложил на себя корону, если бы обладал достаточной поддержкой в армии.

– Верно, вот только я этого никогда не хотел.

– Но назначил наследником сына, прямо как настоящий король.

– Все это чепуха, Нед. Важна только воля Божья.

– Ты отсек голову королю и оставил нас на погибель. Ричард никогда не подходил на роль лорд-протектора. Уж ты-то должен был это понимать. Что нам было делать, Оливер? Оливер?

Но Кромвель исчез.

В одних чулках Уилл стоял на площадке рядом с дверью Неда. Он слышал, как тесть бормочет что-то, разговаривая сам с собой. И решал, стоит ли войти. Отношения между ними оставались плохими, и зять боялся, что нарвется на резкие слова. Усугублять ссору ему не хотелось. С другой стороны, он беспокоился. У старика, похоже, горячечный бред. Уилл потянулся к дверной ручке. Но бормотание вдруг прекратилось. Гофф убрал руку. Пусть поспит. Зайти можно как-нибудь в другой раз. Он на цыпочках вернулся к себе.

Нед играл с Оливером в прятки среди огромных розовых рододендронов в саду Хинчингбрука, когда услышал скрип половиц на лестничной площадке.

– Это ты, Уилл? – Собственные слова звучали в ушах как невнятное бормотание.

Только с третьей или четвертой попытки ему удалось перекатиться на бок, затем с трудом опустить ноги на ковер. С усилием он оттолкнулся от матраса и кое-как встал. Голова болела так, что он почти ничего не видел. Как в тумане Нед сделал несколько нетвердых шагов к двери, на секунду замер, покачиваясь, потом со всего маху упал.

Часть IV. Добыча. 1674 г.

Глава 32

Семь лет спустя, в середине августа 1674 года, очень рано утром, за час до восхода солнца, полковник Уильям Гофф вышел из дома Расселов, таща большой полотняный мешок.

Лето выдалось долгим и жарким. Туман уже рассеивался над Коннектикутом, предвещая погожий день. Уилл вдохнул этот особенный речной воздух – прохладный, слегка влажный, затем пробрался к воротам и покрутил головой, осматривая улицу. Было уже достаточно светло, чтобы убедиться, что она пуста.

Он взвалил ношу на плечо, поморщился, когда металл внутри сдвинулся и звякнул, потихоньку отпер ворота, свернул налево и торопливо зашагал по травянистой дороге к окраине городка. Сразу за наделом Рассела, к востоку от Хедли, раскинулось то, что местные называли Сосновой равниной. Одинокие высокие деревья вырастали из белесой дымки, как мачты стоящих на якоре кораблей. Каким удовольствием было покинуть городок, пусть даже ненадолго. Уилл охотно бы насладился этим чувством свободы, шелестом травы под ногами, разливающимся светом близкой зари, но не было времени. Шел полковник быстро – ему в ту пору исполнилось пятьдесят шесть, но он был, как прежде, строен и подтянут, зачесанные со лба длинные седые волосы были собраны на затылке в косицу, густые серые баки закрывали нижнюю часть лица. Вот уже почти десять лет его не видел никто, кроме Рассела и его домашних. Уилл чувствовал себя забытым пережитком прошлой эпохи. Если бы ему кто-то встретился, то принял бы его за бывалого моряка, недавно сошедшего на землю после долгого плавания. Только бледность кожи вызвала бы у прохожего удивление – она, да еще безошибочно узнаваемый огонь религиозного рвения в темных глазах, да оттопыривающий карман пистолет.

Ему потребовалась четверть часа, чтобы пересечь равнину и дойти до опушки леса. Здесь ему пришлось замедлить шаг, чтобы не сбиться с тропы, хотя дорогу он знал. Перебираясь с камня на камень и осторожно ступая по поросшему мхом бревну, Гофф перебрался через ручей. Что-то зашевелилось среди деревьев справа – олень, скорее всего, ибо, будь это индеец, он бы его никогда не услышал. Еще десять минут спустя показался лагерь норвоттаков: в предрассветном сумраке виднелись около дюжины больших хижин, разбросанных по берегу озера.

Уилл знал, что дальше были еще вигвамы, всего около пятидесяти. Тут тоже над водой стелился туман, похожий на пар из кипящего котла, он смешивался с дымом, выходящим из отверстий в крышах жилищ. При приближении чужака залаяла собака. Слышался запах готовящегося маиса.

Женщина, с которой он вел дела, сидела на корточках на обычном месте. Ее возраст оставался для него загадкой. Лицо не морщинистое, волосы черные. По его прикидкам, ей было около тридцати. Имени ее он не знал. Они никогда не разговаривали. Ему было известно, что «норвоттак» означает «в середине реки», и это туземное название излучины Коннектикута, в которой приютился теперь Хедли. Общались они жестами, а иногда картинками, которые рисовали друг для друга в грязи. Большой круг – это был ее способ сообщить, что ему всегда следует приходить в пору полной луны.

Уилл вежливо поклонился и присел на корточки напротив нее. Она предложила ему миску с норвоттакской кукурузной кашей. Ни аппетита, ни времени у него не было, но он съел угощение так быстро, насколько мог, чтобы не показаться грубым. Потом развязал мешок и извлек вещи – то были по большей части инструменты, заказанные им из Хартфорда: томагавки, ножи, молотки, стамеска, маленькая пила, медный котелок. Индианка тщательно осмотрела их: брала, вертела в руках, пробовала остроту кромок пальцем. Потом выложила свой товар – две дюжины бобровых шкур хорошего размера и качества. Уилл знал, что торговаться не стоит – в тот единственный раз, когда он попробовал, она встала и ушла, и ему пришлось бежать за ней и с виноватым видом прижимать руки к груди на потеху глазеющим мужчинам. Кто бы она ни была, такую не проведешь. Полковник бережно сложил шкуры в мешок, нарисовал в пыли круг и поднял указательный и средний пальцы – он придет через две полные луны. Женщина кивнула.

Уходя, он миновал группу мужчин, которые, как всегда, стояли и смотрели на него. Но на этот раз не было улыбок. Он заметил мушкеты, которые англичанам запрещалось продавать аборигенам. Проходя мимо, он кивнул. Индейцы смотрели в ответ – взгляды показались ему враждебными, а ведь норвоттаки считались племенем дружественным. Где-то посреди тропы Уилл почувствовал, что за ним следят. Он сунул руку в карман с пистолетом и постоянно оглядывался через плечо. Никого не было видно. Впрочем, это слабо утешало, и офицер с облегчением выдохнул, когда вышел из леса на равнину, где туман был не таким густым, чтобы укрыть нападающего. Уилл прибавил шагу, время от времени оборачиваясь, и к шести часам, как раз когда солнце у него за спиной поднялось над деревьями, благополучно добрался до дома в Хедли.

Сложив шкуры у себя в комнате – за них можно выручить хорошую цену, послав меховщикам в Бостон, – он пересек лестничную площадку, чтобы проведать Неда.

Первой его заботой поутру, как всегда, было проверить, жив ли он. Уилл коснулся его щеки. Их со стариком взгляды встретились.

– Бог да благословит тебя, Нед. Доброе утро.

В ответ послышался невнятный звук.

– Давай возблагодарим Господа за новый день.

Он завел свою руку под плечи тестя, посадил его, затем поднял с кровати и поддерживал, пока больной ковылял к отхожему ведру. Быстрый осмотр показал, что Нед не испачкал постель за ночь – удачное начало. Уилл задрал ночную сорочку Неда до пояса и помог ему сесть, потом встал позади, завел локти ему под мышки, чтобы поддержать. Дожидаясь утреннего мочеиспускания, он напевал своим чистым голосом, данным Богом для исполнения псалмов:

Бедный глупенький наш Нед

Хворым стал, как старый дед.

Ножки у него свело,

И головушка бо-бо.

Дурацкий нескладный стишок, сочиненный в ранние дни, неизменно забавлял Неда. Бо́льшую часть времени тесть вроде как понимал, что ему говорят, хотя сказать ничего не мог. Он заулыбался. Нитка слюны свесилась с угла рта, и Уилл, достав платок, стер ее.

За минувшие семь лет это стало для них рутиной.

После утреннего визита в уборную Уилл одел больного. Практического смысла это не имело, поскольку из комнаты старик не выходил, но ему больно было видеть, как Нед, всегда такой щепетильный по части внешнего вида, обретается целый день в ночной сорочке. Уилл делал для него все: купал сваренным в хозяйстве Расселов мылом из щелока и жира, кормил с ложечки, подносил к губам чашку с водой, расчесывал волосы и бороду, подстригал ногти, усаживал в кресло (зимой у очага, летом у открытого окна, на расстоянии безопасном, чтобы никто не увидел с дороги), читал ему, разговаривал с ним, укладывал вечером обратно в постель. То был бесконечный цикл, месяц за месяцем, год за годом. Работа была физически трудная: даже усохнув с возрастом, полковник Уолли оставался тяжелым мужчиной. Неудивительно, что Уилл находился в форме, а мускулы у него на руках стали даже крепче, чем в молодости, как если бы Нед передал ему по наследству свою силу.

Уилл не тяготился. Напротив, он выполнял труд, угодный Господу. «Носите бремена друг друга и таким образом исполните закон Христов» (Гал. 6: 2). Или еще: «А кто имеет достаток в мире, но, видя брата своего в нужде, затворяет от него сердце свое, как пребывает в том любовь Божия? Дети мои! Станем любить не словом или языком, но делом и истиною» (1 Ин. 3: 17). С каждой исполненной им заботой, особенно с самыми унизительными и грязными, Уилл чувствовал, что становится ближе к Богу.

Когда Неда настиг первый удар, преподобный Рассел посоветовался с доктором в Спрингфилде. Симптомы, описанные в медицинской книге последнего, – «хворь, нападающая весьма стремительно, лишающая в большей или меньшей степени способности осязать и двигаться, вызывается излиянием крови или сыворотки в мозг и предваряется головокружением, частичной утратой мышечной силы и прочая» – в точности подходили под апоплексию. Надежды на выздоровление почти не было.

Поначалу молодая девятнадцатилетняя женщина по имени Лидия Фрейзер из порядочной пуританской семьи в Дедхеме, Массачусетс, приехала к ним пожить и помочь. Но Нед волновался всякий раз, стоило ей прикоснуться к нему, а Уилл обнаружил, что ее близость всколыхнула в нем чувства, которые ему удавалось подавлять бо́льшую часть десятилетия. Она бесхитростно, улыбками и случайным касанием руки давала понять, что испытывает к нему то же самое. Несколько месяцев спустя ему пришлось отослать ее прочь, не в последней степени потому, что уход за Недом приводил в его комнату Фрэнсис. Уилл видел, как много взяла она от отца, особенно теперь, когда плоть его исхудала, скулы заострились, а выражение лица стало невинным и доверчивым. Вот еще одно благословение старости, понял Уилл, она счищает накопившиеся за годы слои страданий и пережитого и открывает в человеке внутреннего ребенка. Иногда у него возникало такое ощущение, будто он смотрит на лицо Фрэнсис. Ему было интересно, что происходит сейчас в голове у Неда. Эта мысль смущала его.

Как-то раз, вскоре после отъезда Лидии, Уилл принес из кухни метлу и, убираясь в комнате Неда, передвинул старый армейский мешок тестя, чтобы вымести скопившуюся за ним пыль. В глаза ему бросилась засунутая внутрь толстая стопа листов: «Некоторые воспоминания о жизни его высочества, покойного лорд-протектора». Он бросил взгляд на Неда. Тот, как обычно, спал. Одолеваемый любопытством, Уилл перенес рукопись в свою комнату и начал читать: «Родился я в лето Господа нашего 1598…»

Он читал, пока не пришло время кормить и обихаживать Неда, а затем, когда стемнело, вернулся к рукописи при свете лампы. Начало было вполне себе приемлемым, даже захватывающим. Оно оживило в нем его собственные воспоминания: ранние годы в качестве пикинера в пехотном полку Прайда, переходы по пятнадцать миль в день с шестьюдесятью фунтами выкладки на спине, сражение при Нейзби, штурм Бристоля, где они первыми взошли на стену, собрания в Сафрон-Уолдене и Патни, где его проповеди и видения снискали ему славу, чистка Парламента, в которой он сыграл активную роль, ухаживание за Фрэнсис после казни короля.

И только когда Нед стал вводить имя Фрэнсис и обращаться напрямую к ней, стиль рукописи изменился, и Уилл начал испытывать смущение. «Ты, может быть, удивишься – многие удивлялись, я в их числе, – как могла армия, воевавшая во имя Парламента, обойтись теперь с ним так грубо, как даже король никогда себе не позволял…» Как это понимать? И эти странные сочувствие и уважение к Карлу Стюарту – возмутительные, прямо сказать. И сомнения насчет суда над королем, а затем самый тревожащий отрывок: «Милая Фрэнсис! Меня смущает один вопрос. Если Бог даровал нам победы с целью доказать, что мы выполняем угодную Ему работу, то как истолковать события, случившиеся позднее? Отвратил ли Он свои милости от нашего дела, или мы все это время заблуждались?» В нарисованном тестем портрете Кромвеля угадывался намек на грехи личных амбиций, гордыни, гнева, двуличия и цинизма – странное получалось избранное Богом орудие. Ближе к концу почерк в рукописи стал неразборчивым, листы пестрели зачеркиваниями, ошибками и повторами. Но последняя страница была достаточно четкой:

Я прочел недавно, что мой коллега полк. Хэкер, мой сосед по Ноттингемширу, добрый солдат и благочестивый человек, сказал нескольким своим друзьям незадолго до казни, что сильнее всего гнетет его дух то, что «прежде он чересчур предвзято относился к добрым людям Божьим, имеющим отличное от него мнение».

Если он выбрал эти слова в качестве своей эпитафии, она подойдет и мне. Слава Богу за все, и да смилуется Он над смиренным своим слугой.

Эдв. Уолли.

Уилл откинулся на спинку стула, потрясенный. Ощущение создавалось такое, будто призрак Неда отделился от лежащих в другой комнате руин его тела и принялся бесчинствовать, как буйнопомешанный. Это был вовсе не тот человек, которого он знал. Дьявол водил его пером. Неудивительно, что Господь поразил его ударом. Мысль, что Фрэнсис может прочесть эти его слова, была особенно ужасна. Ее необходимо оградить от последствий отцовской болезни. А Неда надо защитить от него самого.

Уилл развел на решетке очага огонь и сжег всю рукопись, лист за листом.

Летом 1671 года, четыре года спустя после приключившегося с Недом удара, Рассел сообщил, что преподобный Мэзер готов взять на себя риск и передать письмо для Фрэнсис. Уилл потратил немало времени, сочиняя послание. Про место их пребывания он не обмолвился ни словом. Намекнул на состояние здоровья ее отца, но без подробностей. Разумеется, он не упоминал о своих занятиях. На случай если письмо попадет в руки властей, он обращался к ней «Матушка» и подписался сыном. Следующей весной он получил ответ.

Дорогой мой Сын!

Как письмо твое, такое долгожданное, окрылило дух мой! Милостью Божьей все мы здоровы и убедились в любви и заботе Господа нашего, который поддерживает и оберегает нас в день испытаний, подобный теперешнему. Рада слышать, что Америка тебе нравится и ты в добром здравии, хотя печалюсь о болезни твоего друга. Не знаю, благополучно ли дойдет сие письмо, а потому скажу прямо, как дорог ты мне и твоим маленьким братьям и сестрам, кои все здоровы, только Бетти слабенькая, и все сильно желают встретиться с тобой. Если Бог будет милостив, мы воссоединимся под сенью Его в свое время. Мы принуждены жить в бережливости, но, если тебе что нужно, ты лишь скажи, и я сделаю все, что в моих силах, если Господь позволит. Прошу твоих молитв и обещаю сама молиться, со всей любовью моей к тебе, преданностью и верностью ко всем друзьям, препоручаю их и тебя под защиту Всевышнего. На сем прощаюсь и до смертного часа остаюсь твоей нежной и любящей матушкой.

Последовал обмен еще несколькими письмами. Потом наступила долгая пауза, вызванная войной с Голландией и прекращением судоходства через Атлантику. В то августовское утро 1674 года, в день визита Уилла к норвоттакам, минуло полтора года, как он в последний раз получил вести от Фрэнсис.

Устроив Неда в кресле и открыв окно достаточно широко, чтобы проветрить спертый воздух в комнате, Уилл упаковал бобровые шкуры и перенес их вниз, к Расселу.

– Как наш друг сегодня утром?

– Как и прежде. Может, немного слабее.

– Бог призовет его, когда сочтет нужным. Теперь уже недолго.

Год за годом они вели один и тот же разговор. Иногда Уилла посещала мысль: а не переживет ли Нед их обоих? Рассел бросил взгляд на мешок:

– Снова торговля с индейцами? Вас не видели, я надеюсь?

– Нет, я всегда осторожен. Две дюжины бобровых шкур готовы к отправке в Бостон. Пять шиллингов за штуку. Итого шесть фунтов. Я приготовил список товаров для заказа из Хартфорда.

Для Уилла служил источником гордости тот факт, что он способен заработать себе на жизнь. Благодаря прибыли от торговли с индейцами и доходу от вложений, сделанных от их имени Гукином в 1661 году, да если добавить подарки из дома и наследство в пятьдесят фунтов от Ричарда Сэлтонстолла из Ипсвича, их с Недом можно было считать почти богачами, даже за вычетом уплаты ренты Расселу.

– Вам пришло письмо из Англии.

Уилл узнал почерк Фрэнсис.

– Спасибо, Джон. Слава Богу.

Когда он взбегал по лестнице, руки его немного дрожали от нетерпения.

– Эй, Нед, наконец-то новости от Фрэнсис!

Старик что-то пролепетал.

Уилл подставил кресло к его постели, сломал печать и начал читать вслух:

– Датировано двадцать девятым марта. «Дорогой мой Сын, многое случилось с тех пор, как у меня в последний раз была возможность тебе написать, но начать придется с самой тягостной из вестей: на восемнадцатом году жизни милую нашу Бетти призвал к себе Господь».

Он поднял глаза. Нед смотрел в потолок, лицо его ничего не выражало. Уилл пожалел, что не прочел письмо сначала про себя, но теперь не мог уже остановиться.

Здоровье у нее всегда было плохое, и мы готовились, но она пережила чуму и пожар, и потому обрушившийся удар был очень тяжелым. Пусть Творец наш и Спаситель подаст тебе такое же утешение, какое подал нам. А еще тебе следует знать, что Фрэнки недавно вышла замуж за засольщика по профессии, джентльмена, но из обедневших, поскольку дела ныне не процветают. Она непраздна, и время разрешения от бремени близится. Дорогой мой, боюсь, ты на меня рассердишься, что сделано сие без твоего ведома и совета, и, хотя я тщусь быть хорошей матерью и молюсь о вразумлении, не могу не признать, что мне не хватает твоей мудрости и наставления…

Уилл скомкал письмо и потихоньку ушел к себе в комнату. Образ Бетти, помутневший со временем, превратился в бледное пятно. Фрэнки оставалась для него маленькой девочкой с куклой в руках. Их жизни прошли мимо него. Теперь одна мертва, а другая вышла замуж и беременна. Он заплакал о них обеих и о себе. Когда он вернулся в комнату к Неду, тесть повернулся лицом к стене и не смотрел на него.

Несколько дней спустя, после того как Уилл покормил Неда ужином, Рассел принес еще одно письмо, вложенное в пакет от преподобного Хука. Послание от Фрэнсис было коротким и датировано несколькими неделями позднее предыдущего.

Сердце мое дорогое, спешу сообщить, что два дня назад Фрэнки произвела на свет мальчика, но малыш, названный в твою честь Уильямом, прожил всего несколько часов. Она была плоха, но Господь не оставил ее в пору нужды, и теперь ей становится лучше по милости Того, Кто призревает нас.

Уложив Неда спать, Уилл расположился за столом в комнате тестя. Мотыльки порхали вокруг свечи. Он собрался писать ответ и теперь подыскивал слова.

Я облил слезами одр усопшей, утрата которой так сильно огорчает меня. Но, дражайшая моя, я не хочу бередить твое горе, повествуя о собственной скорби, ибо знаю, что ты и так пострадала достаточно, если не сверх меры. Давай будем благодарны за ее жизнь и за то, что тебе довелось быть счастливой бабушкой, пусть и недолго. Ушедшие от нас покоятся с Богом.

Ты пишешь, что я могу рассердиться на тебя из-за замужества Фрэнки. Ах, сердце мое, как можешь опасаться ты чего-то подобного с моей стороны? Ты ведь знаешь, что я в жизни не сказал тебе ни единого сердитого слова и никогда не держал на тебя обиду даже в мыслях. Не держу сейчас и не буду, ибо ты не даешь мне ни малейшей причины, и я уверен, что не дашь и впредь. Возблагодарим Всевышнего, объединившего нас в такой любви, что нам едва ли возможно сердиться друг на друга.

Ночь выдалась душная. Нед на кровати у него за спиной попытался передвинуться и забормотал. Уилл подошел и отвернул одеяло, чтобы тестю было не так жарко. Он понаблюдал за ним какое-то время, убедился, что дыхание его стало ровным во сне, и вернулся за стол.

Старый твой друг мистер Р. еще жив, но едва ли способен к какому-либо разумному действу; сознание, память и речь отказываются ему служить, и, похоже, он не понимает ничего из сказанного или сделанного, однако терпеливо сносит все и ни на что не жалуется. Я иногда размышляю насчет испытания, ниспосланного на него Господом. Господь помогает нам извлечь пользу из всего, и нужно набраться терпения до тех пор, пока не станет ясно, к какой цели ведет Он нас.

С постели донеслись кашель и бормотание. Он обернулся и снова посмотрел на Неда. Того, похоже, что-то встревожило. Впервые Уилл почувствовал, что конец близок. Умирает ли его тесть в надежде на воскресение и спасение, или вера в Бога оставила его теперь, как и вера в дело, за которое он сражался? Уилл опустился перед постелью на колени и взял больного за руку.

– Нед? Ты меня слышишь? Наша борьба была справедливой. Господь был с нами. Мы были свидетелями истины, ты и я. Скажи, что ты знаешь это. Дай знак, что ты готов встретиться с Богом в надежде на милость и жизнь вечную.

Однако единственным ответом был звук дыхания Неда, более хриплого, чем раньше, и слегка прерывистого, как если бы дышать ему удавалось с трудом.

Старый твой друг, будучи спрошен, нуждается ли он в чем-либо, ответил: «Я не желаю ничего, кроме как воссоединиться с Иис. Хр., дающим утешение всем, кто верит в Него и тянется к Нему». Фразу сию произнес он с некоторыми остановками, но более свободно и четко, чем обычно.

Уилл запечатал письмо и отдал его Расселу для передачи в Бостон на следующее утро.

Два дня спустя, войдя в комнату Неда, чтобы умыть его и покормить завтраком, Уилл застал тестя, как это часто бывало, лежащим с открытыми глазами, направленными на дверь в ожидании его прихода, но, не успев еще коснуться его плеча, Уилл понял, что тот мертв.

Они с Расселом вместе сколотили гроб из выдержанных дубовых досок, хранившихся в амбаре, и ночью, под покровом темноты, внесли его в дом и подняли по лестнице. Уилл снял с Неда ночную сорочку и облачил его в старую кавалерийскую куртку и сапоги, затем они подняли тело – Уилл за плечи, Рассел за ноги, – положили в гроб и поставили гроб на кровать.

Снаружи, за домом, их ждали второй сын Рассела Джонатан, теперь крепкий шестнадцатилетний юноша, и черный невольник Авраам. Вместе они стали копать при свете луны могилу рядом со стеной погреба, вне видимости с дороги и близлежащих домов. Поначалу дело спорилось, грунт был песчаный. Но потом стали попадаться камни и корни, и им пришлось по очереди орудовать не только лопатой, но и киркой. Звяканье металла о камни громко раздавалось в тиши августовской ночи, и Уилл не сомневался, что его слышно от одного края Хедли до другого. Впрочем, никто не вышел посмотреть, что происходит. Они углубились на полные шесть футов, а покончив с делом, отряхнули с одежды пыль и пошли наверх за Недом. Прежде чем заколотить крышку гроба, Уилл поцеловал тестя в лоб. Морщины на его лице исчезли. Кожа была гладкой, холодной и белой как мрамор, как у надгробного изваяния рыцаря в какой-нибудь английской церкви. Одетый в армейскую куртку, он казался воином, прилегшим вздремнуть накануне битвы.

Вчетвером они кое-как спустили гроб по лестнице. И, лишь добравшись до гостиной, смогли поднять его на плечи и с достоинством проделать остаток пути. Когда гроб опустили в могилу, преподобный Рассел прочел погребальную молитву: «прах к праху, пепел к пеплу», после чего они обложили гроб камнями, чтобы защитить от зверей-падальщиков, и закидали землей.

Когда с похоронами было покончено, уже светало. Далекие горы окрасились розовым светом зари. Трое удалились, но Уилл медлил – не мог уйти. Он смотрел на неровный, ничем не отмеченный холмик в этой такой далекой от дома земле. В кои веки на ум не шли молитвы или цитаты из Писания. Уилл стоял долго, пока не услышал приближающиеся голоса с дороги. Потом вспомнил, кто он такой, и поспешил в дом, чтобы его не заметили.

Глава 33

После похорон Уилл впал в глубокое отчаяние и не чувствовал в себе сил выйти из комнаты. Без Неда, о котором необходимо было заботиться, дни стали пустыми. Он утратил интерес к торговле, не заказывал товары из Хартфорда и не ходил на условленные встречи с индианкой из племени норвоттаков. Он снял белье с кровати Неда, перенес в свою комнату и сложил вместе со своими его вещи: клинок и пистолеты, несколько рубах, пару чулок, подзорную трубу. У него наворачивались слезы при виде того, как скудны эти пожитки.

Наступила осень, потом зима, письма из Англии не приходили. Пятьдесят седьмой день его рождения наступил в конце апреля и прошел незамеченным. С уходом Неда Уилл думал о семье больше, чем за все время пребывания в Америке. Его мысли обращались не только к Фрэнсис и детям, но и к матери, умершей, когда ему было всего восемь, к отцу, несгибаемому преподобному Гоффу, от которого он унаследовал пламенную веру во Христа и талант проповедника, к братьям Стивену и Джону. Оба брата стали священниками – Джон принадлежал к умеренным, а вот старший, Стивен, сделался рьяным поборником противной стороны, обратившись в католичество. Да простит его Господь и поможет увидеть ошибочность избранного пути. Живы ли они теперь? Наверняка он знал только то, что больше никогда не свидится с ними.

Весна слегка оживила его. Он заставил себя заказать новую партию товаров для обмена, а в конце июня, за пару дней до летнего солнцеворота, отправился на вылазку в лес. Вышел он задолго до рассвета, когда луна и звезды еще светили ярко, и на полпути через Сосновую равнину стал свидетелем весьма удивительного явления. Луна начала постепенно наливаться красным, потом прошла через смену всех фаз: от полного месяца до серпика – и погрузилась в полную темноту, прежде чем снова начала расти. То было ужасающее полное затмение луны, от которого скот по всему Хедли испуганно замычал. Расстелив на влажной от росы траве куртку, Уилл лег и наблюдал за происходящим. Вслед за затмением упала звезда. Такого предзнаменования ему никогда прежде видеть не доводилось, хотя он читал об этом в Книге Откровения, в том месте, где взламывают шестую печать: «И солнце стало мрачно, как власяница, и луна сделалась, как кровь». Небо щедро посылало предвозвестия, даже сильнее, чем в 1666 году. Приближалось нечто ужасное. Он чувствовал это.

Час или около того спустя он поднял мешок с утварью. Его раздирали сомнения, разумно ли продолжать, но раз уж он зашел так далеко, то глупо было возвращаться. Уилл снова пустился в путь.

То была одна из тех летних ночей, когда не становится по-настоящему темно. Гофф вполне отчетливо видел перед собой тропу между деревьями. Он размышлял о том, что должны были подумать о затмении индейцы с их примитивными суевериями. Быть может, это усилит их неприязнь к чужакам. Снова Уилл с радостью подумал про лежащий в кармане пистолет, хотя если туземцы нападут на него, то задавят числом.

Вступив на подводящую к лагерю норвоттаков тропу, он почуял что-то неладное. Горбами выделяясь на фоне серебристой глади озера, дюжины вигвамов казались мрачными и молчаливыми.

Ни один костер не горел снаружи. Полковник подошел к ближайшей из хижин. Звериной шкуры, закрывающей обычно вход, не было. Внутри жилище выглядело покинутым, оттуда забрали все: постель, кухонную утварь, провизию. Нужды проверять остальную часть поселка не было. Не вызывало сомнений, что он покинут. Уилл подошел к одной из костровых ям и поворошил пепел. Он был чуть теплый. Индейцы ушли всего день или два назад.

Уилл взвалил мешок на плечо и направился через лес к Хедли, наполовину шагом, наполовину бегом, подгоняемый видением витающих вокруг злых духов, не обращая внимания на хлещущие по лицу ветки и цепляющиеся за ноги растения.

Утром он рассказал Джону Расселу про исчезновение норвоттаков.

– Прежде с ними такое случалось?

– Никогда. К тому же у них сейчас сезон рыбной ловли, когда они всегда держатся у реки.

Рассел отправился переговорить с Питером Тилтоном и другими видными людьми городка.

Пришедшие через несколько дней вести из Бостона придали опустению лагеря туземцев зловещий смысл. Выяснилось, что в начале месяца трех индейцев обвинили в убийстве англичанина и повесили. В числе казненных оказался главный советник индейского сашема Метакомета, предводителя племени вампаноаг на юго-востоке Массачусетса, – человека, величающего себя королем Филиппом. Разъяренный оскорблением вождь объединил рассеянные племена Новой Англии в военный союз с целью изгнать чужеземцев раз и навсегда. Похоже, обитающие под Хедли норвоттаки снялись с лагеря, чтобы примкнуть к нему.

– Наша позиция здесь весьма уязвима, – сказал Рассел. Уилл впервые видел его таким озабоченным. – Нам нужно следить за развитием событий и молиться.

Поначалу война шла на юге штата, близ Провиденса. Но как-то после полудня в первую неделю августа Уилл услышал крики и громыхание приближавшихся повозок, запряженных волами. Боковое окно его комнаты выходило на восток, на Сосновую равнину, и через него он разглядел унылую процессию из трех телег, двух дюжин овец и пары лошадей. Люди плелись рядом, их одежда и лица были закопчены от дыма. Пожитки переселенцев были сложены на двух повозках, на третьей размещались раненые. Колонна проехала под окном, через минуту раздался громкий стук в ворота.

Это был первый раз за многие годы, когда ему пришлось прятаться. Он зажег свечу, вышел в коридор, поднял доски, спустился на несколько ступенек, вернул половицы на место и залез в чуланчик. До него доносился голос Рассела – сочувственный, утешающий, иногда сердитый – и голос другого человека, стоявшего, видимо, перед очагом. Припав ухом к каменной кладке, офицер смог разобрать бо́льшую часть из сказанного им. Насколько ему удалось уяснить, неизвестный пребывал в состоянии шока, и рассказ его получился весьма сбивчивым – эти люди бежали из Брукфилда, крохотного поселка в двадцати пяти милях к востоку от Хедли. Неделю назад некий капитан Хатчинсон, отправленный во главе двух десятков ополченцев из массачусетской милиции с целью усмирить местных индейцев, угодил в трех милях от Брукфилда в засаду. Потеряв половину отряда, он отступил к дому поселенца по имени Джон Эйрс. В этом же доме укрылась вся община. В течение двух полных суток удавалось им выдерживать осаду, тем временем остальной поселок был сожжен дотла. Двое поселенцев погибли: одного застрелили через окно, второго убили во время попытки выбраться наружу. Вечером третьего дня их спасло прибытие капитана Паркера с четырьмя дюжинами солдат. Индейцы отступили, а уцелевшие поселенцы разбежались в поисках убежища, куда только могли.

В дом заходили все новые люди, все говорили хором, и Уилл мало что мог понять. Прошел час, и суматоха постепенно улеглась. Дверь закрылась. Уилл услышал шаги на лестнице, затем половицы поднялись и показалось лицо Джона Рассела.

– Можете выходить. Уже безопасно.

– Судя по тому, что мне довелось услышать, я не уверен, что сейчас уместно использовать слово «безопасно».

– Это верно. Вот бедолаги. – Рассел протянул руку, помогая ему выбраться наверх. В комнате Уилла преподобный сел за стол и обхватил голову руками. – Из-за вас мне пришлось отослать их искать приют в других домах города.

Уилл сел рядом с ним.

– Если в этом дело, то я уйду сегодня же, Джон. Я не вправе лишать отчаявшихся женщин и детей кровати.

– Нет, вы не можете уйти, не сейчас. Как вы сами сказали, здесь небезопасно, тем более для одинокого путника в разгар войны. – Рассел поднял глаза, покачал головой и печально улыбнулся. – И никуда не делась старая проблема: куда вам идти? Но факт остается фактом – я опасаюсь, что, имея такой большой дом и отказавшись принять беглецов, я навлекаю на себя подозрения. Нет сомнений, следом придут и другие, в том числе и солдаты. Придется вам привыкать проводить больше времени в своем тайном убежище.

– Я не могу подвергать вас такой опасности.

– Опасность теперь везде. Давайте не будем больше про уход. Вы помо́литесь со мной?

Оба опустились на колени и молча помолились. В тысячный раз Уилл пожалел, что рядом с ним нет больше Неда – уж он-то знал бы, что делать.

Той ночью, пока весь дом спал, Уилл тихонько спустился по лестнице в одних чулках. Он сел на крыльце, натянул сапоги и вышел на ночную улицу. Вот что сделал бы Нед, решил он: провел бы рекогносцировку поля боя.

«Бог дарует нам победу, если такова Его воля, но Он ждет, чтобы и у нас, смертных, имелся разумный план». Это был риск, но, как полагал Уилл, риск оправданный.

Никогда прежде он не ходил по городу. Полковник двинулся на юг, мимо дюжины домов по направлению к широкой полосе Коннектикута, сверкающей в свете луны, затем пошел по берегу реки на запад, миновал паром, добрался до места, где река, похожая на сгиб локтя, описывала крутую излучину, возвращаясь почти к тому же месту. Там, где находился воображаемый сустав, лежало пространство, которое местные называли Большим лугом или Горшком меда – участок плодородной общинной земли. Когда Уилл повернул на восток, снова начались дома с усадьбами при них. Это был идеальный природный ландшафт для поселка. Ему стало понятно, почему норвоттаков так огорчила необходимость расстаться с ним.

В центре городка располагался луг с недавно выстроенным на нем домом собраний. «Вот очевидное место», – шепотом сказал Уилл сам себе. Не слишком ли очевидное, однако? Уилл разглядывал его некоторое время в лунном свете, затем пошел дальше. По его прикидкам, окружность городка составляла приблизительно три мили. С частыми остановками ему потребовалось два часа, чтобы описать полный круг.

Вернувшись в комнату, он набросал по памяти план и поутру показал его преподобному Расселу.

– Вы расхаживали по городу? – Рассел пришел в ужас.

– Никто меня не видел. К тому же, Джон, это сама по себе проблема – целое племя туземцев могло разгуливать по городу незамеченным.

– Здесь вроде как имеется ночной дозор.

– Если так, то он не слишком хорошо справляется. Чтобы перекрыть такой район, вам нужно три патруля. Оборонять город трудно, но у нас есть одно преимущество. С трех сторон он защищен рекой, так что индейцы – если только у них не будет пирог, уязвимых для нашего огня, – напасть смогут лишь с востока. Как понимаю, каждый мужчина в Хедли вооружен?

– Разумеется.

– Чем? Мушкеты? Пистолеты? Фитильные или кремневые?

– И те, и те.

– Людям придется все время носить с собой ружья, даже работая в поле. Запасное оружие и боеприпасы следует сложить в доме собраний: мечи, пики, кинжалы – все, что можно пустить в ход. Есть условленный на случай нападения сигнал?

– Зазвонит колокол в доме собраний. Но будем уповать, что до этого не дойдет. Из Бостона сообщили, что в окрестностях проводит рейд рота драгун. Это помешает индейцам напасть.

– Вот и славно, – сказал Уилл, хотя и сомневался, что фермеры верхом на лошадях, пусть и хорошо вооруженные, способны потягаться с индейскими воинами, которых он видел в лагере норвоттаков.

Остаток дня Уилл потратил на подготовку: спустил бывший матрас Неда в пространство за очагом. Там же сложил почти все их пожитки и деньги – он по-прежнему думал о них как об общем их имуществе: связку свечей, бадейку с водой, клинки, пистолеты, пули и порох. Потом занял наблюдательный пост у окна, вооружившись подзорной трубой Неда. Ближе к концу дня он заметил поднимающийся из леса столб дыма. В течение последующих часов тот становился все больше, расстилаясь над деревьями подобно грозовой туче, огромной и зловещей. Некоторые из вооруженных мушкетами и пиками горожан прошли у него под окном и расположились на лугу, чтобы лучше видеть. Слышались торжествующие крики.

Когда Рассел принес тем вечером ужин, лицо у него было мрачным.

– Наши солдаты сожгли поселок норвоттаков – предали огню пятьдесят вигвамов.

Уилл оторопел.

– Зачем? – Он подумал про женщину, с которой вел дела, про неизменно предлагаемое ею угощение.

– Месть за Брукфилд.

– Нам даже неизвестно достоверно, что именно норвоттаки напали на Брукфилд.

– Едва ли они. Но в любом случае это были индейцы. Этого достаточно. Дэниел Гукин пишет, что даже обращенных в христианство туземцев хватают и заковывают в кандалы. Его обвинили в том, что он потворствует им, и лишили места в совете. Теперь идет война без пощады. Есть еще кое-что, о чем вам следует знать, – завтра здесь будут солдаты, и всем домам в Хедли приказано разместить их.

– Я готов.

– Насколько понимаю, они будут часто ходить в дозоры. Я по возможности стану приносить вам воду и пищу. Но об удобствах речи не идет. Поэтому тем временем я постараюсь подыскать вам другое убежище.

– Не заботьтесь о моем удобстве, Джон. Здесь всё лучше, чем в камере Тауэра.

Рассел принес ему запас провизии и воды, которые Уилл спустил в свое убежище. На следующий день он снова занял пост у окна и около полудня разглядел поднимающееся над Сосновой равниной облако пыли. Уилл припал к подзорной трубе и через минуту рассмотрел фигуры пяти или шести десятков конных солдат, галопом приближающихся к Хедли. Он взял Библию, обвел взглядом пустую комнату и спустился в тайник.

Пространство за очагом имело восемь футов в длину, но всего четыре в ширину. Доски пола находились футах в четырех над головой, так что хотя бы стоять он мог в полный рост. Чтобы развернуть матрас, Уилл убрал лестницу и уложил ее вдоль стены. Сделав это, он почувствовал себя так, словно оказался в могиле, и только пламя единственной свечи пронизывало мрак.

Шла последняя неделя августа, стояла страшная жара. Уиллу не оставалось ничего иного, как лежать, обливаясь потом, на матрасе и слушать голоса солдат. От производимых ими звуков не было спасения, как от мучителей Иова или от галлюцинаций во время горячки. Солдаты отправлялись к коням в стойло и возвращались в дом, проходили через гостиную, топали по лестнице, передвигали мебель в спальнях, громыхали по коридору у него над головой. Как-то раз один пожаловался на плохо закрепленные доски и попробовал поддеть их носком сапога, но тут, к счастью, кто-то – судя по командному тону, офицер – отозвал его. Ополченцы разговаривали, смеялись, ругались, молились и храпели. Иногда кто-то из них вскрикивал от страха во сне.

Сперва Уилл пытался как-то различать их: вот уроженец Ипсвича, вот – Суонси, у того, что помоложе, жена беременна. Но их было так много, что он сбился со счета и в итоге бросил эту затею. Невозможно было определить время суток, за исключением той их части, когда дом погружался в тишину на несколько часов. Но даже тогда Уилл не мог уснуть. Он растягивался, делал отжимания, ходил от стены до стены. Развернуться было практически негде. В остальное время он, лежа на боку, читал при свете свечи Библию, пока не начинали болеть глаза. И постоянно возвращался к тридцатому псалму, как никогда прежде отзывавшемуся в его душе:

Помилуй меня, Господи, ибо тесно мне; иссохло от горести око мое, душа моя и утроба моя.

Истощилась в печали жизнь моя и лета мои в стенаниях; изнемогла от грехов моих сила моя, и кости мои иссохли.

От всех врагов моих я сделался поношением даже у соседей моих и страшилищем для знакомых моих; видящие меня на улице бегут от меня.

Я забыт в сердцах, как мертвый; я как сосуд разбитый…

Уилл был уверен, что сходит с ума. Даже уже сошел. Он пытался представить, ведет ли хоть еще одна живая душа на земле такую жизнь, как он, и не мог. За какие страшные грехи несет он кару? С какой целью подвергается испытанию?

Шли дни. Дом никогда не пустел. Рассел ни разу не пришел.

Любите Господа, все праведные Его; Господь хранит верных и поступающим надменно воздает с избытком.

Мужайтесь, и да укрепляется сердце ваше, все надеющиеся на Господа!

Уилл пытался принять проклятие как благословение, радоваться тяготам своим как возможности приблизиться к Богу, как это было в случае с болезнью Неда. Но это становилось все труднее, особенно когда к концу стали подходить не только запасы еды и питья, но и, самое страшное, свечей. Перспектива остаться совсем без света была невыносимой.

На седьмой день он много часов прорыдал, зажав ладонью рот, чтобы заглушить звуки, пока наконец впервые за неделю не провалился в беспробудный сон. А когда очнулся, вокруг царила полная тишина.

Уилл не брался определить, сколько времени он провел в бесчувствии или хотя бы день сейчас или ночь. Обычно те или иные звуки присутствовали всегда, пусть просто какой-нибудь скрип или кашель, но теперь ничего. Он лежал, прислушиваясь.

Наконец он встал. От произведенного им шевеления воздуха огонек на последнем огарке свечи затрепетал, заставив тени заплясать по каменным стенам, потом погас. В кромешной темноте Уилл нашарил свой меч, распределил два пистолета и запас пороха и пуль по карманам, сунул за пазуху подзорную трубу. Поднял лестницу, приладив верхний конец так, чтобы он опирался о балку. Поставил ногу на нижнюю перекладину и начал потихоньку взбираться. Добравшись до верха, выждал несколько минут, обратившись в слух, потом толкнул одну из половиц. Свет ударил в лицо так ярко, что ему пришлось отвернуть голову и зажмурить глаза. Прошло какое-то время, прежде чем он сумел полностью открыть их. Уилл выбрался в коридор и присел на корточки. Потом распрямился, достал один из пистолетов и, держа в другой руке меч, двинулся вдоль стены к своей комнате.

Выглядела она так, как если бы ее покинули в спешке. Грязные тарелки и другие вещи были разбросаны по полу.

Полковник подошел к окну. Равнина казалась такой же покинутой, как дом. Внутри у него все похолодело. Произошло, должно быть, что-то ужасное. Уилл достал подзорную трубу и стал оглядывать окрестности: методично, с севера на юг, начиная с отдаленных мест. В объектив попало размытое пятно, похожее на облачко пыли, в паре миль от дома. Неужели солдаты нашли что-то еще, чтобы сжечь? Уилл навел резкость. Нет. Это не дым, а фигуры, движущиеся. Теперь они не казались расплывчатыми. Пешие. Несколько человек верхом. Картинка слегка дрожала в жарком мареве утра. Солдаты возвращаются? И снова нет – эти люди следуют не в воинском порядке, а рассыпались широко по равнине. И те, которые пешие, бежали. Тянущиеся за ними полоски пыли походили на фитили, по которым огонь подбирался прямо к Хедли.

Уилл сложил трубу, выскочил из комнаты, побежал вниз по лестнице.

– Джон! – кричал он голосом, странным для него самого после стольких дней молчания. – Джон! Кто-нибудь!

Он открыл парадную дверь и промчался через двор к воротам. Не было видно ни души, весь город казался покинутым.

Уилл ринулся по направлению к центру – мимо пустых домов к лужайке и дому собраний. На пороге он остановился. До него донесся голос Рассела, произносящего проповедь. Гофф замялся. Впрочем, какая сейчас разница, если его увидят? Он распахнул дверь и зашагал по проходу. Две с лишним сотни изумленных лиц обратились в его сторону. Рассел стоял за кафедрой. Уилл поднялся по ступенькам и встал рядом с ним. Впервые за долгие годы он стоял, обратившись к пастве. Так много людей. Он замахал руками:

– Нападение! Индейцы идут! К оружию! Бейте в колокол!

На миг все замерли, потом стали перешептываться друг с другом. Да и как могло быть иначе, подумалось ему. Ну и зрелище, должно быть, представляет он в их глазах: чужак, старый, седой, заросший, с дикими глазами, с лицом бледным, как пепел, после долгих лет затворничества и последних дней в подземелье, размахивающий пистолетом и облаченный в потертую куртку кромвелевских времен? Сумасшедший.

Рассел потрясенно поглядел на него:

– Вы уверены?

– Я видел, как они идут через равнину. Где солдаты?

– Ушли в Дирфилд – его сожгли. Там бой.

– Ради Бога, Джон! Нам нужно спешить. Индейцы здесь и намереваются ударить!

Рассел посмотрел ему в глаза, пытаясь понять, вполне ли Уилл в здравом уме, потом повернулся к пастве.

– Он говорит правду! – крикнул Джон, перекрывая ропот. – Бейте в колокол! Заприте дверь!

Резкое оживление. Грохот отодвигаемых скамей. Стук извлекаемых из-под них мушкетов. Крики тревоги. Призывы к Господу. Колокольный звон.

Уилл спрыгнул с возвышения и стал пробираться обратно к дверям. По пути он оглядывал окна. Слишком много. Слишком большие. Причем в здании, целиком сложенном из бревен. Огонь – излюбленное оружие туземцев. Они выкурят их. На их месте он именно так бы и поступил – и поступал бесчисленное количество раз во время войны.

– Откройте дверь, – сказал он. Ее только что заперли. Уилл замолотил по створкам рукояткой пистолета. – Открывайте!

Кто-то достал ключ.

Полковник вышел наружу, почти готовый обнаружить там врага, но луг был пуст. Совсем неподалеку, ярдах в пятидесяти, на северной стороне луга стоял дом.

– Туда! – Уилл махнул рукой. – Все, у кого есть мушкеты, за мной.

Он сделал несколько шагов, потом остановился. Никто не тронулся с места. В дверях показался Рассел.

– Он знает свое дело, – сказал преподобный. – Делайте, как он говорит.

– Принесите воды, чтобы тушить пожары, – бросил Уилл через плечо. – Потом заприте дверь и оставайтесь внутри.

Гофф возглавил отряд из примерно сорока мушкетеров – некоторые были такими старыми, что едва поспевали за ним, другие совсем еще мальчишками – и повел через луг во двор дома.

– Занимайте позиции у окон. Но не открывайте их. Держитесь тихо, чтобы ни звука и не на виду. Никто не стреляет, пока я не отдам приказ. Потом выбрали цель, приложились, выстрелили. Понятно?

– Да! – ответил хор голосов.

Теперь они подчинялись ему беспрекословно – он был единственным из них, кто, похоже, знал, как действовать. Ей-богу, из этих людей еще можно сделать солдат.

Отряд рассредоточился по дому. Два этажа. Уилл переходил от окна к окну. Шесть смотрят на церковь. По четыре человека на каждое, остальных распределить между окнами, выходящими на восток и на запад. Гофф спустился вниз и встал у двери. Прости, Господи, но он много лет не чувствовал себя таким живым. Горожанки выстроились в цепочку от колодца и передавали ведра с водой. Если не поостерегутся, их могут застать на открытом месте. Уилл поднес ко рту сложенные рупором ладони и крикнул: «Хватит!» И махнул, чтобы уходили. Цепочка распалась, женщины поспешили в дом собраний. Дверь закрылась. И как раз вовремя, потому как спустя едва минуту Уилл заметил первого из нападающих, который осторожно выбрался на луг, держа мушкет поперек обнаженной груди.

Уилл вошел в дом, запер дверь и взбежал наверх.

Взведя курки пистолетов, он расположился позади людей у одного из окон и стал наблюдать. Нападающих человек тридцать, возможно больше, вооружены мушкетами и луками, некоторые на лошадях. Молодые мужчины, мускулистые, полуголые, они направлялись прямо к дому собраний. Всадники заглядывали в окна. Двое из пеших подергали дверь. Внезапно индейцы разразились воплями. Никакого плана атаки, никакой тактики, ни малейшего страха – только ярость и возбуждение. Громыхнули несколько выстрелов. Зазвенело стекло. Затем направленная твердой рукой горящая стрела просвистела над лужайкой и влетела в открытое окно. Воины стояли и наблюдали, что будет, подбадривая себя кличами. Выпустили еще одну огненную стрелу. Она попала в брус прямо под кровлей и засела в нем, полыхая.

Уилл навел один из пистолетов, хотя на такой дистанции он был бесполезен.

– Пли!

Дом наполнился грохотом и дымом. От резкого запаха серы заслезились глаза. Когда Уилл посмотрел снова, луг напоминал бойню: боевой отряд индейцев рассеялся, на земле валялись тела, испуганно метались лошади без всадников. Нога у одного застряла, и лошадь тащила его по траве. Уцелевшие вертели головами, пытаясь понять, откуда прилетели пули. Один выпалил из мушкета по дому.

– Заряжай!

Полминуты, чтобы перезарядить ружье с кремневым замком: насыпать пороху на полку, забить в ствол заряд и сверху пулю. Затем снова прицел. Тем временем индейцы бегом бросились к дому.

– Пли!

Выстрелив из пистолета Неда, Уилл увидел, как противник упал, и выхватил меч.

– В атаку!

Он был первым, кто сбежал по ступенькам. Колонисты повалили из дома. Тела на траве. Некоторые еще живые. Остальные нападающие побежали. Все очень молодые. Уилл погнался за одним. Раненый индеец припадал на ногу, как хромая птица. Полковник настиг его на краю луга и рубанул по шее. Тот рухнул с криком боли. За спиной Уилл слышал выстрелы и истошные вопли – это праведные обитатели Хедли приканчивали раненых.

«Бог предал их, как колосья, под наши мечи… Воздайте славу, всю славу Богу». Так говорил Кромвель.

Он встал над индейцем, схватил рукоять меча обеими руками, поднял и со всей силой вонзил клинок в мускулистую спину жертвы. Потом высвободил его и обтер кровь о траву. Затем пошел обратно в дом Расселов, поднялся в коридор, спустился в тайник, вернул на место доски, сел, сгорбившись, на матрас. Он сидел в темноте, обхватив руками ноги, поджав колени и крепко зажав между ними голову. И дрожал от холода, вопреки летнему зною.

Прошли часы. Крики. Гомон, производимый людьми, которые говорят все разом, – толпа, судя по звукам, заполонила гостиную и двор. Уилл поднял голову и прислушался. Различил густой голос Рассела, успокаивающий, уговаривающий и, наконец, приказывающий. Затем стукнула дверь. Кто-то тяжело поднялся по лестнице и прошел над ним. Доски поднялись. Сноп света. Появилась голова Рассела.

– Уилл?

Ситуация, как ее изложил Рассел, обстояла следующим образом. Двенадцать индейцев были мертвы. Трое англичан ранены. Ни один из раненых туземцев не выжил. Уцелевшие сбежали. Пожар на крыше дома собраний погасили. На окраине Большого луга выкопали братскую могилу.

– Они все были очень молодые. Не уверен, что старшие в племени вообще знали, что они затеяли. Похоже, главная драка разворачивается на севере, близ Дирфилда.

– Так, выходит, мы перебили мальчишек?

– Кровожадных юнцов, – поправил Рассел. – Они бы нас убили, если бы смогли. Вы спасли город. Люди называют вас ангелом, посланным с небес. Ищут вас. Хотят знать, кто вы такой.

Ангел!

– Мне пришлось показаться, Джон. Выбора не было.

– Да, и хвала Господу, что вы так поступили. Но понимаете, в чем дело? Покуда я услал их прочь, но они только об этом и говорят. И обязательно вернутся.

– Значит, мне нужно уходить.

– Да. – Рассел вздохнул. – Боюсь, вам придется. И скоро, пока гарнизон не вернулся из Дирфилда. Я подыскал для вас место в Хартфорде. Там обитает добрый пуританин по имени капитан Булл, лет семидесяти, старый моряк. Они с женой живут одни и будут рады приютить вас.

– Отлично. Уйду ночью.

– Нет-нет! Такая спешка не требуется! Останьтесь и поужинайте хотя бы. Завтра я найду человека, который вас проводит.

– Мне не нужен проводник. Вы сказали, что сражения идут на севере. Так вот, Хартфорд в противоположной стороне, и мне не составит труда найти его – необходимо просто идти вдоль реки на юг. – Уилл улыбнулся и похлопал Рассела по плечу. – Видите, как хорошо я изучил здешние края, после того как столько лет тут прожил? К утру я проделаю половину расстояния. А вот лошадь я бы взял.

– Разумеется.

– Я за нее заплачу.

– Да как вы можете такое говорить? – Рассел оскорбился.

– Я бы предпочел расстаться, уладив все дела между нами. Вы столько сделали за одиннадцать минувших лет. – Полковник обвел взглядом комнату. Одиннадцать лет… Честно говоря, он не жалел, что уезжает. – Всему свое время, Джон. И мое время здесь истекло.

Вещи его были уже собраны. Оставалось только вытащить их из тайника и навьючить на стоявшую в амбаре лошадь. В половине восьмого село солнце, и он был готов. В золотистых сумерках Уилл прошел на задворки дома. Могила Неда поросла травой. Ничто ее не отмечало. Вечерним хором щебетали птицы. Ветер шевелил листву на яблонях, последние летние пчелы жужжали среди диких цветов. Он опустился на колени и коснулся земли ладонью. Тут должно было бы стоять надгробие, но Уилл знал, что его никогда не будет. «Здесь покоятся останки полковника Эдварда Уолли: мужа, отца, человека Божьего, который прорвал строй принца Руперта при Марстон-Муре». Он постоял так некоторое время, затем поднялся и вернулся в амбар.

Никто не видел его отъезда из города. К полуночи он был в Спрингфилде. Отдохнул пару часов в лесу, в миле от города, а с рассветом двинулся дальше. Уилл счел безопасным путешествовать в дневное время – едва ли властям будет до него дело во время войны. Тем не менее, заметив марширующую на север колонну солдат, он предусмотрительно опустил голову и с облегчением выдохнул, когда солдаты прошли мимо, не удостоив его даже взглядами. К полудню он добрался до паромной переправы под Виндзором. Здесь было полно народу – люди со своим скарбом перебирались на юг, на более безопасные территории. На расспросы Гофф отвечал коротко, не позволяя втянуть себя в разговор. Нет, индейцев он не видел. Да, про то, что Брукфилд и Дирфилд сожгли, ему приходилось слышать. Нет, он не согласен, что война должна идти до тех пор, пока не убьют последнего индейца: не важно, что там в Писании говорится о праве христиан истреблять язычников – это противно учению Христа. После этого его оставили в покое.

К ночи он въехал в Хартфорд и не далее как через сотню шагов был остановлен патрулем, вооруженным пиками и мушкетами. В городе комендантский час, он разве не слышал об этом? Кто такой? Почему так поздно? Уилл представился Уолтером Голдсмитом и сказал, что ищет дорогу на Саут-Мидоу, к усадьбе Уорда. Кто такой Уорд, он понятия не имел, просто не хотел упоминать имени Булла, а Рассел обмолвился, что дом капитана соседствует с усадьбой Уорда. Патрульные указали ему путь.

Когда полковник добрался до места назначения, было совсем темно. На окне горела лампа. Дверь открыл мужчина: невысокий и худощавый, полная противоположность своей фамилии[32].

– Капитан Булл? – Уилл снял шляпу. Сколько уже раз приходилось ему это делать – приветствовать неизвестного в темноте? – Меня прислал Джон Рассел.

– Томас Булл, сэр. – Рукопожатие. – Хвала Господу за ваше благополучное прибытие. Моя жена Сюзанна… Позвольте проводить вас в вашу комнату…

Привычная рутина. Вверх по витой лестнице на чердак. Узкая койка. Стол. Стул. Обитый железом ящик – сундук моряка – с большим кувшином воды на нем. Уиллу пришла в голову мысль, что у него не будет возможности дать Фрэнсис знать, где он или что с ним случилось. Он почувствовал себя таким усталым и одиноким, что рыдание подкатило к горлу. Он зажал рот ладонью и сделал вид, что закашлялся.

– Мне тут будет очень удобно. Да благословит вас Бог, капитан Булл, за то, что приютили меня.

Оставшись один, он взял свечу и поднес к крохотному окошку. Мир снаружи был погружен в непроглядную тьму. Уилл не видел ничего, кроме отражения собственного лица, расплывчатого в рябом стекле и бледного, как у утопленника.

Глава 34

Четыре года спустя в Париже июльским вечером 1679 года некий англичанин вышел из дома на улице Сен-Дени и отправился на свою обычную прогулку. Монторгейл представлял собой бедный квартал в северной части столицы: извилистые узкие улочки, деревянные дома, игорные притоны. Пристанище гадалок, воров и шлюх. В левой руке мужчина держал крепкую трость, в правом кармане лежал маленький пистолет. Даже в свои шестьдесят он производил впечатление человека, способного постоять за себя в драке. Завидев знакомую фигуры англичанина, L’Anglais, как его тут прозвали, прохожие, как правило, уступали ему дорогу. Он оброс бородой, несколько раздался в талии по сравнению с тем, каким был в Лондоне, голова под париком стала почти совсем лысой, но плечи были все так же широки, и от него по-прежнему исходило ощущение угрозы, как если бы он знал о тебе нечто такое, в чем ты не хотел бы признаться.

Он шагал, не встречая помех, посередине улицы, уклоняясь от содержимого ночных горшков, выплескиваемых по временам из окон верхних этажей, и через несколько минут вышел к правому берегу Сены. Погода стояла жаркая, река воняла сильнее обычного. Мужчина двинулся вдоль мутного бурого потока, останавливаясь иногда у одного из плетеных ящиков, на которых продавцы книг раскладывали свой товар, брал в руки какой-нибудь том и перелистывал страницы. Ничто не цепляло его внимания. Слишком много религии. Лучше попытать счастья на Новом мосту. Вдоль его парапетов выстроились ларьки торгашей и шарлатанов всех сортов: продавцов деревянных вставных зубов, стеклянных глаз, шпанских мушек для дряблых чресл; там роились карточные шулеры и спекулянты, жонглеры и акробаты. Он почувствовал, как в карман его кто-то лезет, и врезал воровке тростью по руке.

В середине моста стоял книгопродавец, специализировавшийся на последних английских публикациях. Вот это уже интереснее. За пятьдесят солей[33] мужчина приобрел двухнедельной давности выпуск «Лондонского осведомителя» с цензорским штемпелем, одобряющим журнал к чтению. Англичанин двинулся через Новый мост к Иль-де-Нотр-Дам, но теперь шумная толпа надоела ему – он часто испытывал скуку – и, совершив короткий круг у Сен-Шапель, он повернул к дому.

По совести говоря, Нэйлер практически ничего не делал, только скучал все время с тех пор, как Хайд умер в изгнании, а произошло это четыре с половиной года назад.

Лорд-канцлер пал, в точности как он того опасался, – рухнул, словно могучий древний дуб под воздействием преклонного возраста, гниющих ветвей, свирепых бурь и точно направленных ударов недоброжелателей. Великий пожар первым обнажил его слабость. Немного времени спустя голландцы сожгли английский флот в устье Темзы – это было национального масштаба унижение, в котором канцлера несправедливо обвинили. На стенах его громадного дома появлялись обидные рисунки, намекающие на то, что эта роскошь построена на нечестные деньги. Подагра, старость и тучность сделали Хайда малоподвижным и к тому же вызывали отвращение при дворе.

И все же он вполне мог бы уцелеть, опираясь на высочайшую протекцию, если бы не его нескрываемое презрение к моральному облику короля. Первоначальное стремление Карла лебезить перед каждой встречной женщиной переросло в тягу немедля потискать ее сиськи и засунуть руку меж ног. Между лорд-канцлером и его величеством состоялся бурный финальный разговор, подслушать который в саду под окном собрались многие, в том числе леди Каслмейн. Речь напрямую зашла о неизбежной отставке решением Парламента и заключении в Тауэр с последующим отсечением головы, при этом король заявил, что бессилен его спасти. Единственной надеждой на спасение остается изгнание. Когда вельможа уходил с этой встречи бок о бок с Нэйлером, любовница короля засмеялась и указала на него пальцем.

– Он не может править! Он не может даже ходить!

– Ах, мадам, это вы? – отозвался Хайд. – Прошу, не забывайте о том, что раз вы живете, то тоже неизбежно состаритесь.

Приготовили карету, чтобы она доставила канцлера вдоль берега Темзы в Эрит, где ждал корабль. Во время проводов у Кларендон-хауса его хозяин выглядел таким покинутым, что Нэйлер поддался порыву и в последнюю минуту запрыгнул в экипаж и занял сиденье напротив. Хайд посмотрел на него, кивнул и отвел взгляд, как если бы ожидал такого поступка.

– Я признателен, мистер Нэйлер, но предупреждаю – платить мне вам нечем.

Они отплыли во Францию и поселились сначала в Монпелье, затем в Мулене и, наконец, в Руане. Старик тяготил французов, будучи нежеланным гостем. Однажды его чуть не убила толпа английских моряков, требующих выплатить им задержанное жалованье. Пережив начальное потрясение от потери власти, бывший канцлер, подобно многим отставным политикам, занялся написанием мемуаров – с Нэйлером в качестве секретаря. Это был блестящий труд, отмеченный сочным языком и глубокими мыслями. Покончив с этой задачей в шестьдесят четыре года, Хайд утратил интерес к жизни. Если верить его доктору, он свел себя в могилу обжорством. Король, отвергавший все просьбы бывшего сановника вернуться на родину, чтобы умереть там, дал милостивое соизволение захоронить его тело в Вестминстерском аббатстве. Нэйлеру полагалось сопровождать грузный труп хозяина в Лондон, но в последнюю минуту он снова поддался порыву. И на этот раз выпрыгнул из кареты.

Что осталось для него в Англии? Ничего. Она была ему отвратительна.

Нокс, с которым он регулярно переписывался и который стал теперь секретарем клерка Тайного совета, написал ему про похороны, состоявшиеся в январе: «В шесть вечера мы собрались на старом дворцовом дворе, у кирпичного домика, примыкающего к Палате лордов. Оттуда гроб доставили к дверям аббатства, где его встретили декан и капитул, и милорд Кларендон упокоился во тьме в присутствии лишь немногих старых друзей, пришедших проводить его».

Закончив разбирать бумаги Хайда и отослав их наследникам, Нэйлер перебрался из Руана в Париж, снял покосившийся дом с каркасом из бруса на улице Сен-Дени – все, что мог себе позволить, завел любовницу, удачно играл в карты, неумеренно поглощал коньяк, пристрастился к лаудануму и в целом двигался к саморазрушению, ибо жизнь его совершенно утратила цель и смысл. До этого июльского вечера.

Катрин Лувуа была незаконнорожденной дочерью незаконнорожденного отпрыска некой знатной семьи на Луаре, павшая до необходимости жить на содержании у череды мужчин, каждый последующий занимал все менее видное общественное положение по мере того, как увядала ее красота. Теперь, в свои сорок, она оказалась с Нэйлером в Монторгейле, и оставалось только гадать, какой будет следующая ступень вниз. Вернувшись, он не застал ее дома. Она часто отсутствовала в те дни. Нэйлер не сомневался, что любовница изменяет ему. Это его не заботило. Он и сам мог наставлять ей рога, если бы имел желание.

Он налил себе стакан коньяка и уселся в кресло с «Лондонским осведомителем». Интересных новостей было мало. Вскоре он уже сожалел об уплаченных пятидесяти солях. Нэйлер готов был отложить газету, когда глаз зацепился за короткий заголовок: «Ангел из Хедли».

Нами получено известие из провинции его величества в Новой Англии о весьма необычном происшествии во время недавней борьбы с индейцами, известной как война короля Филиппа. В маленьком далеком городке Хедли, расположенном близ реки Коннектикут, во время общего богослужения в сентябре 1675 года случилось внезапное нападение туземного племени, известного как норвоттак. Поселенцы пришли в смятение и полагали себя пропащими, когда посреди них объявилась некая суровая, пожилых лет персона. Внешностью и одеждой своей этот человек отличался от прочего народа. Он не только побудил всех обороняться, но встал в их главе, организовал, наставил и повел на врага, который в результате сих мер был отражен с тяжелыми для язычников потерями и при отсутствии оных для христиан. Однако явившийся так внезапно спаситель Хедли так же внезапно исчез, и никто его больше не видел. Люди пребывали в оторопи, не в силах объяснить столь необычный феномен иначе как вмешательством Провидения Господня и что сей неизвестный был не кто иной, как Ангел, посланный Небом, дабы поразить дикарей.

Нэйлер поставил коньяк на пол и перечитал заметку во второй раз, затем в третий.

Покинув Англию, он заставил себя забыть про цареубийц. Ничего не поделать. Зачем терзаться? И вот теперь они снова ворвались в его мысли. Уолли должно было бы исполниться восемьдесят, его наверняка можно вычеркнуть как умершего. А как насчет Гоффа? Гофф, если не изменяет память, родился в один с ним год.

Нэйлер прочел заметку в четвертый раз.

– Господи, – прошептал он. – Я уверен, что это Гофф.

Он попытался выбросить эту мысль из головы как нелепую. Наверняка в 1675 году в Новой Англии могли жить в забвении десятки старых солдат, способных в момент опасности облачиться в старый мундир и ринуться в бой. И существовало бесчисленное множество причин, по которым подобный человек мог затем исчезнуть, чтобы «никто его больше не видел».

Итак, это произошло почти четыре года назад. С тех пор «суровая, пожилых лет персона» вполне могла умереть. Еще более очевидно, что, если этот человек еще жив и он действительно Гофф, едва ли стал бы задерживаться в Хедли. Городок крохотный, Нэйлер о таком даже не слышал. Если полковник вышел из укрытия, то наверняка вынужден был сразу же переехать. Теперь он может быть где угодно.

Нэйлер сидел неподвижно в кресле, погруженный в раздумья, а день тем временем заканчивался и на улице под окном загорались фонари.

Он услышал, как открылась входная дверь, – это пришла Катрин.

– Es-tu là, mon amour?[34] – окликнула его она. В голосе ее звучали непривычные мягкость и симпатия, и это, как правило, означало, что совсем недавно она занималась любовью с кем-то другим.

– Oui, ma chérie, je suis là[35].

И с какой стати он еще колеблется? Когда Хайда отправили в изгнание, ничто не удерживало его в Англии. Так и теперь ничто не держит его во Франции.

След теплый. Охота начинается снова.

На следующее утро он сказал ей, что неотложные дела требуют его возвращения в Лондон. Заверил, что возвратится не позднее чем через пару месяцев. Дал денег, сколько мог выделить, и разрешение, если она окажется на мели, продать часть его имущества, начиная с книг. Оба подозревали, что он не вернется, поэтому прощание получилось более сердечным, чем каждый из них ожидал. Они крепко обняли друг друга, как двое переживших кораблекрушение, которым предстоит расстаться. В середине августа Нэйлер был уже в Лондоне.

Он снял комнату над таверной на Милфорд-лейн, улица была такой же грязной, как прежде, но хотя бы знакомой. Из окна открывался вид на его старое жилище в Эссекс-хаусе. Нэйлер примостил миниатюрный портрет Сары на ночном столике, потом завалился на кровать и принялся штудировать тонкое досье на Гоффа, сопровождавшее его во всех странствиях. Вот записка, отправленная им жене перед отъездом в 1660 году; ее письмо, адресованное мужу и перехваченное Ноксом в 1662-м, портрет Гоффа в молодости, запись об участии в качестве судьи в процессе над королем – он не пропустил ни одного заседания; заметка из «Лондонского осведомителя» и прочие документы, собранные Нэйлером за годы. Обдумав план действий, он захватил досье и пошел повидать Нокса.

Странное он испытывал чувство, идя старой дорогой по Стрэнду в Уайтхолл; еще более странным было остановиться у дверей дворца и отправить записку с просьбой переговорить. Спустившись, Нокс прошел мимо, и Нэйлеру пришлось его окликнуть.

– Мистер Нокс, я здесь.

Секретарь обернулся и воззрился на него.

– Мистер Нэйлер, это вы? – Ему не удалось скрыть удивления. – Я вас не узнал.

– Да ладно, неужели все так скверно? Я постарел, потолстел и изрядно облысел, но при этом, увы, не стал ни мудрее, ни богаче. Позволите отнять некоторую толику вашего времени?

– Разумеется, сэр. Для вас у меня всегда найдется время.

Он проводил его по лестнице и по коридору в бывший кабинет Нэйлера. С пару минут они поболтали о пустяках. Нэйлер осведомился о жене и детях Нокса, совершенно его не интересовавших, поведал пару историй про бытность Хайда в изгнании, потом Нокс спросил, как долго намерен он пробыть в Лондоне.

– Это в значительной степени зависит от вас.

– От меня, сэр? – Нокс нервно улыбнулся. – Как это?

– У меня есть основания полагать, что я вычислил местонахождение нашего старого друга полковника Гоффа.

При упоминании имени улыбка Нокса стала несколько натянутой, а когда Нэйлер выложил перед ним на стол «Лондонский осведомитель», и вовсе сошла с лица.

– Это что?

– Прочтите, мистер Нокс, и скажите, ошибаюсь ли я, заподозрив, что наша старинная добыча наконец-то обнаружила себя.

Откинувшись на спинку стула, он с удовлетворением наблюдал, как голова Нокса склоняется над заметкой. Закончив читать, секретарь поднял глаза и уклончиво пожал плечами.

– Вероятность имеется, я так полагаю.

– Вероятность? Должен сказать, это почти наверняка так. Я удивлен, что никто в правительстве не принял никаких мер.

Нокс слегка поморщился, как от зубной боли:

– Честно говоря, мистер Нэйлер, мы больше не сильно озабочены поисками цареубийц. Практически все из них числятся уже среди покойников.

– Но не этот.

– Пусть так. Но даже если он жив, я сомневаюсь, что Совет даст добро на новую охоту.

– Я про участие Совета и не говорю. Я готов заняться этим делом лично.

– Не уверен, что это разумно, сэр.

– Это дело не разума, а чести. Много лет назад я дал клятву тому, кто был очень мне дорог, и намерен ее сдержать. Мне от вас нужны всего лишь две вещи: частная услуга, если угодно.

– И о чем речь?

– Прежде всего мне хотелось бы узнать адрес миссис Фрэнсис Гофф.

– Мы уже долгие годы не следили за ней.

– Но полагаю, у вас до сих пор действует сеть осведомителей среди пуритан?

Нокс кивнул:

– Если получится, я ее найду. Какая другая просьба?

– Мне потребуются услуги вашего лучшего специалиста по подделкам.

Нэйлер потратил на составление письма уйму времени. Он сидел за столом в своей комнате на Милфорд-лейн, положив перед собой записку Гоффа жене, а портрет Сары стоял, прислоненный к подсвечнику. Он пытался представить, что сказал бы ей, будь она жива, какое безмерное стремление к ней мог бы выразить, но каждый следующий вариант получался безнадежней предыдущего. «Дражайшее сердце» казалось вполне безопасным началом – именно так обратился Гофф к Фрэнсис в записке. Но все, что Нэйлер сочинял дальше: «Я жажду услышать снова твой голос, грежу о твоем милом лице, скучаю по твоим нежным ласкам каждое мгновение нашей разлуки…» – звучало фальшиво в устах сурового фанатика. Любовь, решил он, пуританам недоступна.

В чем он был уверен, так это что Гофф не преминет упомянуть о Боге. Поэтому он направился в расположенную по соседству часовню Эксетер-хауса и провел вечер, листая Библию в поисках подходящей цитаты. Нэйлер остро осознавал, что сидит буквально в паре шагов от того места, где видел в последний раз Сару и где Уолли и Гофф, упивающиеся своей властью и праведностью, отдали солдатам приказ прервать празднование Рождества – Рождества! – как если бы это был какой-нибудь сатанинский шабаш, и убили лучшую женщину на свете. Ненависть зашевелилась в нем, похожая на свернувшуюся в клубок ядовитую змею, как в тот далекий день двадцать лет назад.

Он захлопнул Библию. Безнадежно. «Снизойди же, Бог, если Ты есть, – подумал он, – и подскажи, что написать». Потом открыл книгу снова наугад, и нужное место оказалось у него перед глазами.

Специалист по подделкам вошел в комнату – это был похожий на чиновника или учителя мужчина с перепачканными чернилами пальцами, представившийся как Карби. Он уселся за стол, снял кафтан, закатал рукава, внимательно рассмотрел записку Гоффа и попросил принести еще свечей.

– Любопытный почерк, – заметил он и сделал несколько попыток скопировать его. – Умный человек, хотя, возможно, без хорошего образования, недостаток которого он пытается скрыть за вычурностью. Что вам угодно, чтобы он сказал? Чем короче, тем лучше.

– Письмо короткое. – Нэйлер передал ему текст. Он решил, что краткость – это ключ к достоверности.

Содержание мистер Карби не прокомментировал. Работал он быстро. В течение пары часов он изготовил два варианта, которые положил рядом под свечой и стал внимательно разглядывать.

– Думаю, этот, – сказал он. – Тут рука свободнее.

– Как скажете.

– Кому адресовать?

– Миссис Фрэнсис Гофф. – Нэйлер произнес по буквам. – Итак, мистер Карби, сколько я вам должен?

– Нисколько, сэр. Мистер Нокс мне уже заплатил.

Спустя пару дней, пока Нэйлер валялся на кровати, изучая недавно купленную с рук Библию, из здания Тайного совета прибыл посыльный в ливрее. Он, похоже, чувствовал себя не в своей тарелке, оказавшись в столь обшарпанной обстановке. Нэйлер сломал печать на записке: «Особа, которую вы ищете, проживает в доме 2 по Спайтел-ярд, Бишопсгейт». Это было все.

– Спасибо, – сказал Нэйлер. – Ответа не будет.

Он отправился туда немедленно – вдоль Темзы до Лондонского моста, затем на север через городские ворота. В этом самом месте вспыхнул Великий пожар, начавшись в лавке какого-то злополучного пекаря. Знойное марево висело над обширными участками пустой земли, заросшими бурьяном. Тем не менее его удивило, как много уже было отстроено. Нэйлер шел дальше, мимо Финсбери-Филдс, где он арестовал полковника Джонса, разгуливавшего так, как если бы ему нечего было опасаться. Шел мимо обнесенных лесами и строящихся зданий до самого Бишопсгейта. Спайтел-ярд оказалась узкой мощеной улочкой со жмущимися друг к другу домами неподалеку от городской стены. На дороге играли дети. Навстречу прошествовали два пуританина в черном, окинув его подозрительными взглядами. Определенно, этот район представлял собой змеиное гнездо. Нэйлер прибавил шагу. Дом номер два располагался в дальнем конце улицы – обшарпанный, с потрескавшимися и закопченными огнем стенами, по виду как заброшенный. Он свернул за угол и свистнул, привлекая к себе внимание одного из мальчишек.

– Плачу шестипенсовик, если передашь это письмо леди, живущей вон в том доме. Только ей лично в руки, понял? Если ее нет дома, принесешь письмо назад ко мне. А если спросит, откуда оно, скажешь, что его дал тебе один джентльмен.

Ухмыляясь своей удаче, юнец взял письмо. Когда он повернулся, чтобы бежать, Нэйлер ухватил его за руку.

– И без фокусов, парень. – Он сдавил руку так, что мальчик скривился. – Я за тобой слежу. – И отпустил руку.

Мальчишка подбежал через улицу к дому и постучал. Поначалу ничего не происходило, и Нэйлер испугался худшего – дом выглядел необитаемым; возможно, переданные Ноксом сведения устарели. Но потом дверь приоткрылась, из нее выглянуло женское лицо. С такого расстояния невозможно было определить, действительно ли это Фрэнсис Гофф, да и с их прошлой встречи минуло восемнадцать лет. Женщина поговорила с мальчишкой. Потом открыла дверь шире и обвела взглядом улицу. Нэйлер поглубже нырнул за угол, а когда рискнул выглянуть снова, дверь закрылась. Он стал ждать.

Много прошло времени с тех пор, как Фрэнсис получила весточку от Уилла. Похоже, случилось нечто, побудившее их друзей в Бостоне не браться за риск передавать его письма. Теперь дядя умер, и вместе с ним оборвалась единственная связывавшая ее с Америкой ниточка. Ей пришлось съехать из их прежнего дома, а способа известить мужа о новом адресе не было. Но Фрэнсис легко узнала почерк супруга.

Она прошла с письмом в крошечную гостиную и села, не доверяя ногам, прежде чем собралась с силами сломать печать.

Дражайшее сердце, после столь долгих лет можно наконец произнести заветные слова, как в Книге Левита, 25: 18–19, и, если имеешь ты силы и желание для предприятия, на что я уповаю, заклинаю – передай сие послание мистеру Дэниелу Гукину в Кембридже, Массачусетс, который поможет во всем.

Это было все. Ей пришлось перечитать записку несколько раз, прежде чем до нее дошел смысл. Он зовет ее к себе в Америку! Фрэнсис достала Библию и стала искать место из Левита.

«И будете жить спокойно на земле; и будет земля давать плод свой, и будете есть досыта, и будете жить спокойно на ней».

Она рыдала. Она смеялась. Она упала на колени в молитве. Она оставила уже всякую надежду, но Господь был добр, Господь исполнен милосердия. Он заставил ее ждать, пока не пришло время: дядя Уильям умер, Фрэнки вышла замуж, Дикки поступил в ученики и живет у хозяина, а девочки поселились с овдовевшей тетей Джейн в деревне; Бог провел ее невредимой через чуму и пожар, пока не осталось препятствий, способных помешать ее воссоединению с мужем. Аллилуйя! Аллилуйя! Хвала Богу! Хвала Богу во всей славе Его!

Нэйлер видел, как женщина вышла из дома и двинулась по улице так быстро, что ему с трудом удавалось не отстать. Он обратил внимание, что она не оглядывается и не ныряет в переулки. Присущая ей прежде осторожность забылась под действием момента. Нэйлер почти не верил своему счастью, пока шел за ней всю дорогу через город до реки, к Лондонскому Пулу. Там Фрэнсис зашагала вдоль людной пристани, остановилась спросить дорогу, пошла дальше. На пороге корабельной конторы она наконец додумалась бросить взгляд через плечо, потом скрылась в дверях.

Нэйлер остановился ярдах в двадцати от входа, делая вид, будто наблюдает, как разгружаются прибывшие из Ньюкасла угольщики. По крайней мере, ее действия доказывали, что она верит в то, что Гофф еще жив. Полчаса спустя она появилась и задержалась в дверях. Он смотрел, как она поправляет чепчик. Фрэнсис глянула в его сторону, но явно не заметила – в упоении собственным счастьем женщина отказывалась видеть что-либо вокруг. А если и заметила, то наверняка не узнала – они ведь встречались только раз и давно, а внешность его изменилась так, что даже собственный секретарь прошел мимо.

Фрэнсис вышла на набережную и направилась в ту сторону, откуда пришла. Пока пробиралась через толпу, Нэйлер пытался представить ее гибкую фигуру под неказистым платьем. Странно, как часто к нему приходили мысли о ней.

Он вошел в контору и разыскал в крохотной комнатушке судового клерка. Взятка в размере десяти шиллингов предоставила ему возможность заглянуть в реестр пассажиров, где она была зарегистрирована под именем Фрэнсис Стивенсон. Еще пять фунтов обеспечили ему койку на одном с ней корабле – он назывался «Благословение» и отплывал из Грейвсенда в Бостон через три дня, в четверг, 21 августа.

Глава 35

Ей едва хватило времени попрощаться, обходя детей пешком от одного к другому: заглянуть к Фрэнки и ее детям (их было уже двое, мальчик и девочка), живущим в Клеркенуэлле; к Дикки, ученику бакалейщика в Шордиче, квартировавшему у хозяина; к Нэн и Джудит, приглядывающим за тетей Джейн близ общинных земель в Клэпхеме. Взяв с каждого клятву молчать, она показала детям письмо от отца и сообщила, что уезжает в конце недели. На их ошеломленные возражения Фрэнсис отвечала, что другого корабля до Бостона не будет еще месяц, и если она не отплывет на «Благословении», то рискует задержаться до начала зимних штормов, и к тому же она так стосковалась по Уильяму, что не в силах выдержать ни единого лишнего дня ожидания.

Фрэнки, всегда бывшая самой рассудительной и осторожной, предприняла настойчивую попытку отговорить мать.

– Матушка, это безумие – женщине в одиночку и в твоем возрасте отправляться на другой конец света.

– Может, мне и сорок пять, но я покрепче любого мужчины – мне пришлось стать такой, чтобы вырастить вас без отца.

– Но мы ведь больше никогда тебя не увидим!

Фрэнсис стиснула руку дочери:

– Милая Фрэнки, если опасности больше нет, как пишет твой отец, вы сможете присоединиться к нам – все вы. Для людей нашей веры Америка – страна более подходящая, чем Англия. «Будет земля давать плод свой, и будете есть досыта, и будете жить спокойно на ней». – Эту строфу она помнила наизусть. Мысль о том, что после стольких лет ожидания она ответит на призыв Уилла отказом, была кощунственна. – Это наша Земля обетованная.

Они проспорили час, и в итоге Фрэнки сдалась. Ей слишком хорошо было известно материнское упрямство.

– Ну так поезжай с нашего благословения. Как вижу, ты все уже решила, и никому из нас тебя не переубедить.

Фрэнсис обняла и расцеловала внуков, изо всех сил стараясь не расплакаться – ей хотелось, чтобы они запомнили ее радостной, – крепко прижала к себе дочь и поспешила вон из дома, пока окончательно не расчувствовалась.

Бог соединит их, в этом она не сомневалась, будь то на земле или на небесах.

Утро среды было посвящено сборам: теплая одежда для Новой Англии, миска, кружка и столовые приборы, горсть сухарей и кусок сыра, Библия. Много времени не потребовалось. У нее мало что имелось из мирского имущества. Остальное заберут дети. Прихожанам храма Фрэнсис ничего о своих планах не рассказала. Вечером того дня она отправилась к причалу близ Лондонского моста и наняла лодочника, чтобы отвез ее в Грейвсенд. К наступлению сумерек она была уже на «Благословении», в тесной общей каюте под палубой, в глубине судна, корпус которого поскрипывал под напором наступающего прилива.

Ночь перед отплытием «Благословения» Нэйлер провел на постоялом дворе близ пристани. Он по опыту знал, чего ожидать от плавания, и хотел провести на борту как можно меньше времени. Завернутые в запасную рубашку, в его багаже хранились два пистолета, пули и порох. В кармане лежал острый как бритва нож в кожаном чехле. С рассветом он двинулся к гавани.

Нэйлер облачился в одежду из черного сукна, расстался с париком и надвинул на голову шляпу с плоской тульей, столь любимую пуританами. В одной руке нес кожаную сумку, в другой потертую, купленную с рук Библию. Нэйлер предъявил билет казначею – в реестр его внесли под привычным псевдонимом Ричард Фостер, – передал самую большую из двух сумок для хранения в трюме и был препровожден к койке. На этот раз у него не имелось своей каюты, и он вынужден был ютиться в пространстве под главной палубой вместе с доброй сотней других пассажиров. До потолка было всего пять футов, и ему пришлось пригибаться, как горбуну, и проталкиваться среди кучи тел – старики и молодежь, мужчины и женщины (некоторые на большом сроке беременности), дети всех возрастов, матери и младенцы, домашние собаки, – пока он не разыскал пустой гамак. Снизу из трюма доносились хрюканье, блеянье и квохтанье: там обитали свиньи, козы, куры. Положив Библию, шляпу и меньшую из сумок в парусиновую койку, чтобы застолбить ее за собой, Нэйлер стал выглядывать Фрэнсис. Он дал себе слово, что если не увидит ее, если в последнюю минуту женщина заподозрила что-то или поддалась уговорам не ехать, то он и сам сойдет на берег. Признаться честно, страх перед грядущим испытанием был так велик, что он почти надеялся на ее отказ.

Нэйлер пробрался вдоль всей каюты, имевшей около восьмидесяти футов в длину, сгибаясь вдвое в полумраке, лавируя между гамаками, растянутыми от одного борта до другого, спотыкаясь о копошащихся детей, собак и сумки, пытаясь разглядеть Фрэнсис. И, только почти описав круг и возвращаясь к месту, с которого начал, увидел ее. Она лежала в койке, повернувшись лицом в его сторону, так близко, что достаточно было протянуть руку. Лицо ее было бледное и испуганное. Нэйлер сразу отвел глаза. После долгих поисков выяснилось, что ее место расположено в каких-нибудь десяти футах от его собственного.

Он протиснулся к трапу и выбрался на палубу. Там он и стоял, опершись на планширь, глядя, как последних пассажиров и груз поднимают на борт, как убирают сходни, отдают швартовы на носу и корме и как судно отваливает от пристани, пока окончательно не убедился, что она не сбежала.

В его распоряжении имелась единственная роскошь – если подобное слово уместно применительно к плаванию через Атлантический океан – время. Впереди недели вынужденного заточения. Нет никакой необходимости что-то подозревать или предпринимать поспешные действия. Нужно только набраться терпения и следить за добычей.

В первые три дня он держался особняком, проводя бо́льшую часть времени в своем гамаке и демонстративно читая при свечах Библию. На четвертый день, когда земля скрылась из виду, он присоединился во время воскресного молитвенного собрания к пуританам, сгрудившимся на приподнятой полупалубе ближе к корме. Они составляли примерно половину всех пассажиров. Один приход из Эссекса эмигрировал в полном составе вместе с предводителем, священником по имени Хамилити Фуллер, который настоял на своем праве обращаться ко всей корабельной пастве. Он проповедовал два часа, его направленные против греха и искушения слова соревновались с уносящим их ветром. Нэйлер, прислонившийся спиной к ведущему вниз на главную палубу трапу, старательно изображал интерес. С молитвами оказалось проще – было облегчением склонить голову и закрыть глаза, а вот в распевании незнакомых псалмов он столкнулся с неразрешимыми трудностями и как мог в такт открывал рот. В завершение собрания он от всей души и громко воскликнул: «Аминь!» – и остался стоять, давая остальным верующим спуститься первыми. Когда мимо протискивалась Фрэнсис, он пробормотал: «Да пребудет с вами Бог». Женщина удивленно посмотрела на него.

– И да пребудет Бог с вами, друг, – сказала она.

На молитвенном собрании в середине недели Нэйлер испробовал другой подход.

Вновь он занял позицию позади всех. Но на этот раз, как только служба закончилась, быстро сбежал по трапу и встал внизу, помогая женщинам одолеть последние несколько ступенек. Некоторые старались избежать прикосновения неизвестного мужчины, но Фрэнсис оперлась на миг на его руку.

– Спасибо.

Нэйлер ощутил, как по пальцам его при этом касании пробежала дрожь.

– Благослови вас Бог, сестра. – Он коснулся шляпы. – Ричард Фостер.

Женщина коротко кивнула и пошла дальше, не ответив. Честное слово, ухаживать за доброй пуританкой – задача не из простых. Но он не сдавался – настойчивость, Фостер! – как бы невзначай сталкиваясь с ней в последующие недели, когда они выходили подышать воздухом на палубу, отпускал замечания про погоду или состояние моря, безбрежно простиравшегося вокруг них. Иногда оно было серым, иногда маслянисто-черным с увенчанными белыми барашками волнами, и ни разу монотонность вида не нарушилась парусом проходящего мимо корабля.

– И Дух Божий носился над водою[36], – процитировал Нэйлер.

– Воистину так, мистер Фостер. В высшей степени приводящее в трепет зрелище.

Эти тщательно подготавливаемые, но по виду случайные встречи являлись для него главным смыслом дня. Все остальное было скучно, убого, отвратительно.

Чем дольше продолжалось плавание, тем хуже становилась пища. Нэйлер боролся с голодом, грызя раздаваемые поутру корабельные сухари, из которых предварительно выковыривал красных червячков и пауков. Иногда брал порцию жирного, покрытого зеленым налетом мяса и пытался приготовить его на жаровне, установленной в ящике с песком. Он пил много пива (как делали все пуритане, если на то пошло, в том числе дети, так как пресная вода на «Благословении» приобрела бурый оттенок и, подобно сухарям, кишела крошечными извивающимися организмами). Он справлял нужду в общее ведро и вычесывал вшей, когда они начали появляться. В остальном Нэйлер как можно чаще старался выходить на палубу, когда погода благоприятствовала, а если шел дождь, как бывало почти всегда после полудня, лежал в гамаке и листал Библию. Самым досадным неудобством выдавать себя за пуританина была невозможность принять участие в карточной игре, за которой менее благочестивые пассажиры коротали время. С каждой страницей Завета его неприязнь к Богу крепла. Каким же чудовищем Он был: уничтожал, карал, испытывал, обрек на гибель сына, не внимая Его просьбам о помощи.

Все это время Нэйлер не спускал глаз с Фрэнсис. Он отметил, какой общительной способна она быть на свой нешумный лад: смеялась с другими женщинами, присматривала за чужими детьми, нянчила младенцев – еще одна черта, напомнившая ему Сару. Наблюдения подсказали ему идею. Он отправлялся на поиски, находил на корабле ненужные обрезки досок и вырезал ножом фигурки, которые дарил потом детям в качестве игрушек.

Постепенно их обмены репликами становились более длинными и наконец начали походить на что-то вроде бесед. Однажды, когда они стояли, облокотившись на планширь и смотрели на зловещее нагромождение туч на горизонте, Нэйлер отважился на риск.

– Могу я осведомиться, куда лежит ваш путь?

Это было ошибкой. Впервые Фрэнсис посмотрела на него с подозрением.

– Я толком еще не решила.

Она снова уставилась на облака, и он испугался, что погубил весь свой кропотливый труд. Но потом Фрэнсис заговорила, как будто пожалев о своей резкости:

– А вы куда едете, если не тайна?

– В крошечный городок под названием Хедли, в Коннектикуте. Вы о нем наверняка даже не слышали.

Он внимательно наблюдал за ее реакцией. Женщина покачала головой:

– Нет. Да я и вообще не знаю Новую Англию. – Тон ее был нейтральным. Если только она не ловкая лгунья, а это наверняка не так, она говорила правду. Но его вопрос явно ее смутил.

– Да пребудет с вами Бог, мистер Фостер, – сказала она и ушла.

– И с вами, – крикнул он ей вслед.

До сих пор она не назвала ему своего имени. Тем вечером, когда команда задраила люки в качестве меры предосторожности против ухудшающейся погоды, Нэйлер заметил, как Фрэнсис разговаривает с неизвестным ему пожилым мужчиной. То, как они украдкой бросали взгляды в его сторону и быстро отвели глаза, стоило ему обратить на них внимание, наводило на мысль, что разговор шел о нем.

Ночью назревавший шторм разразился. Ветер ревел и стонал в снастях. Морская вода обрушивалась на палубу у пассажиров над головами и стекала тоненькими струйками, по временам озаряемая сполохами молний, видимыми сквозь щели между досками. Корабль раскачивало так, что Нэйлер едва не вылетал из гамака. Ведра с нечистотами разлились. Свечи задуло. Полная темнота оглашалась какофонией воплей и криков паники, мольбами к Богу, детским плачем, хныканьем младенцев, гортанными звуками рвоты. Холодный сырой воздух наполнился тошнотворным смрадом блевотины. Нэйлер уцепился за края гамака, свесился и изверг то немногое, что находилось у него в желудке.

Шторм бушевал всю ночь и не стих на следующее утро. Бледный серый свет струился через щели в палубе, приоткрывая картину разрушения: разбросанные вещи, окровавленные головы, безвольно мотающиеся руки и ноги. «Благословение» раскачивалось как маятник. Вещи переезжали с одной стороны каюты на другую. Не в силах подняться, слишком измученные, чтобы кричать, пассажиры жались по койкам и гамакам и в основном молчали, если не считать вырывавшихся по временам рыданий или стонов, и еще рыдал какой-то мужчина и без конца повторял, что его жена мертва. Нэйлер лежал, дрожа, насквозь промокнув от соленой воды, поджав колени, чтобы унять спазмы в животе. Это было гораздо хуже, чем в первое плавание. Он ждал, что в любой миг киль переломится и корабль погрузится в пучину. Ему было так плохо, что он почти желал такого исхода.

Нэйлер промучился так день и еще ночь, извиваясь и ворочаясь в койке, в тяжелом полусне. Но когда проснулся на рассвете следующего утра, ветер и дождь утихли, корабль ровно стоял на киле. Пассажиры, чьи гамаки находились поближе к борту, принялись открывать крышки портов, чтобы впустить свежий воздух.

Нэйлер спустил ноги на пол и встал. Доски были мокрыми и скользкими от смеси соленой воды, рвоты и человеческих испражнений. Подошвы сапог поехали, и он едва не упал, но сумел удержаться, ухватившись за веревки гамака. Потом подтянулся и встал ровно. Осторожно двинулся к трапу между телами спящих, добрался до люка и попробовал его открыть. Тот долго не поддавался. Когда Нэйлер наконец справился, хлынувший вниз поток морской воды снова вымочил его до нитки. Снизу донеслись возмущенные крики. Не обращая внимания, он поднялся на палубу.

Каким облегчением было выбраться из душной темноты. Он вдохнул прохладный соленый воздух океана. Море было спокойным, небо имело жемчужно-серый оттенок. Хвала Провидению, мачты корабля уцелели. Если не считать группы матросов, устраняющих повреждения, Нэйлер находился на палубе один. Он прошел на корму и посмотрел за борт. Корабль со свернутыми парусами дрейфовал по течению. Они наверняка на многие мили сбились с курса. Услышав за спиной шаги, Нэйлер обернулся и увидел перед собой худощавого пожилого пуританина, с которым Фрэнсис беседовала накануне шторма.

– Благодарение Господу, – произнес мужчина и встал рядом с ним. – Я полагал, что мы наверняка погибнем.

Нэйлер снова посмотрел на море. Настроения разговаривать не было. Тем не менее он чувствовал необходимость что-то сказать.

– С такой стихией я еще никогда не сталкивался.

– Так вы пересекали океан прежде? – Когда Нэйлер не ответил, он добавил: – Впрочем, как же иначе, раз вы из Хедли.

Ладони Нэйлера крепко стиснули планширь. Он почуял опасность.

– Вы наверняка знакомы с тамошним магистратом, – продолжил неизвестный. – С Джоном Расселом. И Питером Тилтоном, священником.

– Естественно, я их знаю.

Пуританин торжествующе каркнул.

– А вот и нет, мистер Фостер, или как вас там зовут на самом деле, потому как в ином случае должны были бы знать, что это мистер Рассел священник, а мистер Тилтон – магистрат.

– Так я не утверждал, что бывал в Хедли, сэр. Это мой брат живет там. Я еду, чтобы поселиться вместе с ним.

– Еще одна ложь! Нет в Хедли никого по фамилии Фостер. Я-то знаю, потому что это мой родной город!

Нэйлер устало повернулся и посмотрел на собеседника. Ну каковы были шансы на подобную встречу? Один из тысячи, не больше. И тем не менее этот тощий старикан стоит перед ним и собирается нарушить его планы – типичный пуританин, всюду сующий нос, с сознанием собственной праведности в глазах, ликующий, как если бы только что разоблачил ведьму. Ярость, долго подавляемая, закипела в душе у Нэйлера.

– Полагаю, вы шпион, засланный к нам, – продолжил мужчина. – Или это, или…

Договорить он не успел. Нэйлер зажал ему левой ладонью рот, развернул спиной к планширю, быстро оглянулся, не видит ли их кто, потом выхватил правой рукой нож и изо всех сил вонзил старику под ребра, поддев снизу и провернув клинок в сторону сердца. Зрачки пуританина расширились от боли. Он успел издать приглушенный стон, прежде чем Нэйлер завел свою руку ему под колени и опрокинул, толкнув вперед. Тело плюхнулось в море, издав всплеск такой громкий, что матросы обернулись.

Нэйлер вытянул руку и закричал:

– Человек за бортом!

Он тяжело дышал, спину ломило. Он вытянул шею, желая убедиться, точно ли умер его новый приятель, но определенно сказать было трудно. Если его выудят и пуританин будет еще живой или просто обнаружат ножевую рану, то дело плохо.

Члены экипажа сбегали по трапу с полупалубы. К этому времени снизу появились и другие пассажиры. Они подбежали и столпились у борта. Пострадавший плавал лицом вниз, его медленно относило прочь.

– Что случилось?

– Кто-нибудь видел, как он упал?

Нэйлер взобрался на планширь, собрался с духом и прыгнул в воду. От удара у него перехватило дыхание. Он вынырнул, тряся головой и хватая ртом воздух, огляделся, потом погреб к телу. Доплыв, перевернул его на спину. Пуританин определенно был мертв, он покачивался на волнах, обратив к небу распахнутые глаза и разверстый рот, как если бы удостоился в свой последний миг некоего чудесного видения. За спиной, с корабля, слышались крики. Нэйлер положил руку на плечо убитого и толкнул вниз. На миг тело зависло, невесомое, затем медленно выскользнуло из его хватки, и белое лицо стало постепенно расплываться, по мере того как погружалось, пока не исчезло.

Нэйлер развернулся и погреб обратно к «Благословению», которое отнесло уже опасно далеко. Намокшая одежда тянула вниз. Один из моряков закричал и кинул веревку. Ему потребовалось собрать последние силы, чтобы дотянуться до троса и схватить, затем обмотать вокруг руки. Его потащили к борту. Когда его подтянули к кораблю, Нэйлер сам был почти уже мертв. Он смутно помнил, как другой моряк спустился по веревочному трапу, как его обвязали концом вокруг груди, а затем грубо потащили наверх вдоль борта, потом через планширь на палубу, где он лежал на спине, отхаркивая соленую воду и глядя на лица обступивших его пассажиров – убийца, но и удивительным образом герой.

Он потерял сознание.

Заботу о нем взяла на себя Фрэнсис. Нэйлера трясло от холода. Матросы отнесли его в каюту. Фрэнсис показала, где его гамак. Они стянули с него промокший кафтан, сапоги и штаны и уложили в койку. На шее у него, как заметила Фрэнсис, висел на шнурке мешочек. Она поспешила к жаровне, выпросила у одной из женщин чашку горячего куриного бульона и вернулась к его гамаку. Завела ладонь ему под голову – волосы его были жесткими и липкими от морской соли – и приподняла ее так, чтобы напоить больного. Веки его затрепетали. Он сделал несколько глотков, потом откинулся назад, дрожащий и бесчувственный. Фрэнсис принесла свое одеяло – оно было суше, чем у него, и укутала его.

Ее терзала смутная вина за случившееся. Этот человек вел себя так дружелюбно, всегда интересовался ее здоровьем, передавал игрушки для детей. Тем не менее она всегда держалась на расстоянии. Имелось в нем нечто (да простит ее Бог), что мешало ей вполне ему довериться. Да и когда по мере долгого плавания он потерял в весе – из-за скверной пищи и постоянного поноса – и стал более худым, ей иногда казалось, что она уже видела его где-то раньше. Гудмен Джонс, ее сосед по койке, вдовец, возвращающийся в Америку после того, как похоронил жену в Англии, заметил, как она разговаривает с неизвестным, и спросил, кто это. Она поведала ему то немногое, что знала. Этот разговор состоялся как раз перед штормом. И вот теперь мистер Джонс утонул, вопреки отважной попытке мистера Фостера спасти его, и Фрэнсис чувствовала, что виновата в чем-то – это ее наказание за недостаток христианского милосердия. Она вынесла на палубу его вещи и развесила просушиться. А возвращаясь, заметила у него под гамаком небольшую кожаную сумку. Быть может, в ней найдется запасная рубашка. Фрэнсис порылась в вещах и выудила Библию и какой-то завернутый в промасленную ткань предмет. Предмет был твердый, явно не одежда, но любопытство пересилило. Внутри оказался миниатюрный портрет молодой женщины, очень красивой, богато одетой, с модной прической.

Фигура в гамаке пошевелилась. Фрэнсис проворно вернула миниатюру на место и встала. Мужчина открыл глаза и попытался сесть.

– Тише, – сказала она и положила ладонь ему на лоб. – Отдыхайте.

– Вы очень добры. – Он снова лег. – А я не знаю даже вашего имени.

– Фрэнсис, – сказала она. – Фрэнсис Стивенсон.

К исходу дня Нэйлер снова поднялся, облачился в сухую одежду. Он был слегка скован в движениях, но в остальном вроде как не пострадал от пережитого потрясения. В ответ на похвалы других пассажиров он пожимал плечами. «Я сделал не больше, чем сделал бы любой христианин. Я доверил свою жизнь Богу, не сомневаясь, что Он защитит меня. Жаль только, что мне так и не удалось спасти того бедолагу», – говорил он. Когда капитан стал расспрашивать его, как произошла трагедия, Нэйлер повторил ту же историю: он якобы заметил, как Гудмен Джонс стоит, опасно наклонившись через борт; пожелал ему доброго утра и пошел дальше, а потом услышал крик и всплеск. Капитан, похоже, поверил. Подобное случается во время долгих плаваний. Во время шторма уже умерли двое – женщина и ребенок. Оставалось внести этот эпизод в судовой журнал как несчастный случай.

Однако позже, когда Фрэнсис и скромный герой прогуливались по главной палубе и проходили мимо места, где все произошло, он взял с нее клятву молчать и тихо поведал совсем иную историю: он видел, как Джонс влез на планширь и после секундного колебания прыгнул.

Она в ужасе воззрилась на него:

– Вы хотите сказать, что он покончил с жизнью?

– Боюсь, именно так.

– Так это же смертный грех.

– Совершенно верно.

– Но ведь он казался таким верующим.

– Кто может заглянуть в глубины человеческого сердца? Быть может, шторм повредил на время его рассудок и он пребывал в отчаянии. Простите, что разделил с вами это бремя. Больше я никому признаться не мог. Вы присоединитесь ко мне в молитве о его душе?

Они вместе опустились на колени.

После этого скорее она стала искать его общества, чем наоборот. Он был ей интересен.

– Простите, но мне нужно сделать одно признание, – сказала она как-то вечером неделю спустя. – Когда вы спали, я заглянула в вашу сумку в поисках запасной рубашки и нашла портрет. Это ваша жена?

– Была. – Тень горя легла на его лицо. – Она умерла при выкидыше. Ребенок тоже погиб. Он должен был стать нашим первенцем.

– Весьма печально слышать. Это была очень красивая леди. – Спустя минуту Фрэнсис поинтересовалась: – Вы не женились снова?

– Так и не нашел ту, которую смог бы так же полюбить. Так что, как видите, в Англии меня ничто не держит. Много лет назад я ездил в Америку и вот решил вернуться. Поселюсь вместе с братом в Хедли и проживу, сколько отпустит Бог лет, среди верующего народа. – Какое-то время он помолчал. – А вы, миссис Стивенсон? Вы замужем, как полагаю.

– Воистину так, много лет.

Она рассказала столько, сколько смогла, не прибегая при этом к откровенной лжи. Призналась, что никого не знает в Америке, что ее муж уехал туда строить для них новую жизнь и что теперь позвал ее к себе, но постоянно ездит по стране, поэтому ей неизвестно точно, где его теперь искать.

Фрэнсис понимала, что это звучит довольно глупо, но облегчила душу, доверившись хоть кому-то.

– И нет никого, кто мог бы вам помочь?

– Муж направил меня к одному человеку в Кембридже. Тот вроде как должен знать последние новости о его местонахождении.

– Что это за человек? Если, конечно, вы не имеете ничего против, что я спрашиваю.

Она не видела причины таиться.

– Дэниела Гукина я знаю, – сказал Нэйлер. – Вернее, знаю о нем. И с легкостью могу проводить вас к его дому. Он всего в получасе езды от Бостона.

Она положила руку на его предплечье:

– Вы очень добры, мистер Фостер. Даже не знаю, что бы я без вас делала.

Остаток путешествия прошел спокойно. По мере приближения к Америке они часами стояли вместе у борта, глядя, как вокруг корабля резвятся киты и дельфины. Вскоре над головой стали появляться чайки, и поутру в четверг, 30 октября, после шестидесяти девяти дней плавания, корабль «Благословение» бросил якорь в Бостонской гавани.

Остановиться ей было негде, поэтому, когда во время высадки на берег Нэйлер обмолвился, что знает подходящее место неподалеку от порта, Фрэнсис с радостью согласилась на его предложение. Он подхватил ее сумку и понес прочь из многолюдной гавани по узкой улочке на постоялый двор. Свободными оказались два места: одно в отдельной комнатке, другое в общей. Нэйлер настоял, чтобы отдельную комнатку взяла она. Место было шумное, под завязку забитое громогласными моряками и торговцами, которые курили трубки и обсуждали дела, и Фрэнсис была рада обществу Нэйлера, когда они обедали вечером вместе. Он заявил, что собирается нанять на следующее утро двух лошадей, и пообещал показать дорогу к дому Гукина.

Женщина стала отнекиваться.

– Вы и так уже много для меня сделали.

– Пустяки. Надеюсь, вы умеете ездить верхом.

– Да, хотя много лет уже не садилась в седло. Мой отец был большим любителем лошадей. Я росла среди них. Но мне ненавистна мысль, что я причиняю вам неудобства.

– Никаких неудобств. Мне спешить некуда.

– Ну, тогда ладно. – Она улыбнулась. – Спасибо.

Фрэнсис отметила, что спутник никогда не задает ей вопросов про мужа, хотя наверняка ему интересно. Она была благодарна ему за тактичность.

На следующий день они поскакали вместе, бок о бок, вдоль реки Чарльз, по короткой дороге до Кембриджа. Был канун Дня всех святых, стояла чудесная ясная погода, последние осенние листья падали золотисто-бурым дождем, в воздухе ощущалось приближение зимы. Поездка верхом пробудила в ней воспоминания об отце: запах конюшни в Мьюзе, его голос, говорящий, что нужно сидеть прямо, сильные руки, подсаживающие ее в седло. «Придет время, мы тебя в кавалерию возьмем…»

Перед мостом Фостер остановился и указал через реку.

– Вот там живут Гукины, первый дом справа. Я вас здесь подожду. Не торопитесь, будьте у них, сколько понадобится.

Фрэнсис повела лошадь через мост. Величественное здание, обрисовывающееся на фоне неба, представляло собой Гарвардский колледж, это ей было известно. Кембридж казался славным городком, не сильно отличающимся от английского, разве что был больше, чище и не таким населенным. Ее накрыла волна оптимизма. Уилл написал правду – здесь безопасно.

Добравшись до ворот Гукинов, она спешилась, привязала лошадь к изгороди и зашла во двор. Постучала в дверь. Ее отворила женщина лет пятидесяти, вытиравшая руки о тряпку, передник ее был испачкан мукой. Она провела рукой по лбу и прищурилась, глядя на посетительницу. Похоже, она была полуслепая.

– Да?

– Мне нужен мистер Дэниел Гукин, – сказала Фрэнсис.

– Он в амбаре. Я за ним схожу. А можно поинтересоваться, кто его спрашивает?

– Меня зовут Фрэнсис Стивенсон. – Она сглотнула. – Но я скорее известна ему как Фрэнсис Гофф. Полагаю, он знавал моего мужа. И моего покойного отца, полковника Уолли.

Женщина была так ошеломлена, что прошло какое-то время, прежде чем она обрела дар речи.

– Ждите здесь.

Она поспешила через двор в амбар и через минуту вышла вместе с высоким крепким мужчиной с серо-стального цвета волосами и бородой.

– Это так? – спросил он.

– Бог свидетель. – Фрэнсис прижала руки к сердцу.

Он бросил взгляд поверх ее плеча на дорогу.

– Вы одна?

– Да. Один попутчик с корабля указал мне дорогу, но это все.

– Ему известно, кто вы на самом деле?

– Нет.

Он подошел к калитке и еще раз огляделся.

– Лучше вам зайти в дом.

Усевшись за кухонный стол, она предъявила письмо от Уилла.

Гукин прочел его первым, потом передал жене.

– Эта цитата из Писания…

– «И будете жить спокойно на земле; и будет земля давать плод свой, и будете есть досыта, и будете жить спокойно на ней». – Фрэнсис улыбнулась. – Как это похоже на Уилла – подыскать самое подходящее место.

– Это верно. – Дэниел посмотрел на жену, потом снова перевел взгляд на Фрэнсис. – Вы уверены, что это его рука?

– Никаких сомнений. Взгляните: вот все другие его письма мне.

Она извлекла драгоценную связку, перехваченную ленточкой, и разложила ее содержимое на столе.

Гукин взял одно из писем и сравнил с посланием. Потом повторил это же действие еще несколько раз.

– Я не вижу разницы. – Он снова обратился к жене. – То, что у нее их так много, само по себе доказательство, поэтому я верю, что она говорит правду.

– Сколько у вас детей, миссис Гофф? – спросила миссис Гукин.

– Пятеро… Теперь четверо – одна дочь умерла. Фрэнки, Нэн, Джудит, Дикки и Бетти. Бетти – это та, которая скончалась.

– А как зовут вашего дядю, который жил в Нью-Хейвене, и его жену?

– Уильям и Джейн Хук. Дядя Уильям ныне, увы, тоже преставился.

– Жаль это слышать, – сказал Гукин. – Да упокоит Господь его душу.

– Мы прожили трудные годы. Но теперь мои дети выросли и устроились. Я не видела причины не приехать немедля. Я проделала тысячи миль. – Фрэнсис разрыдалась. – Мистер Гукин, любовью Господней заклинаю вас, скажите, где он.

Гукин надул щеки и провел рукой по седой шевелюре.

– Это не так-то просто, миссис Гофф. Я не видел Уилла много лет, и года два или три не получал от него вестей. Возможно, он умер или снова переехал, кто знает? И я совсем не уверен насчет того, безопасно ли это. – Он бросил на жену вопросительный взгляд, та кивнула. – По последним известиям, он жил под крылом у капитана Булла в Хартфорде, в Коннектикуте.

– Спасибо. – Она с облегчением уронила голову и начала собирать письма. – Не стану более отвлекать вас.

Гукины проводили ее до двери. Восемнадцать лет и три месяца прошло с появления цареубийц на их пороге.

– Божьей вам помощи, миссис Гофф. – Мэри взяла Фрэнсис за руку. – Надеюсь, вы найдете Уилла. А если найдете, передайте ему самые теплые наши пожелания. Скажите, нам очень жаль, что мы не могли сделать больше.

Нэйлер ждал ее за мостом. Он сидел на траве, привалившись спиной к дереву, и смотрел на проезжих. Он страстно мечтал о трубке табака, но вместо этого приходилось посасывать длинный стебель травинки. Вопреки внешнему спокойствию, душу его обуревала тревога. Завоевать доверие Фрэнсис было нелегко. Но настоящее испытание происходит сейчас. Гукин – это не одинокая женщина, жаждущая обрести дружескую поддержку. Насколько Нэйлер помнил, это настоящий предводитель общины: опытный, проницательный, и наверняка он до сих пор начеку относительно всех расспросов про цареубийц. Он оставил в дураках полковника Николса, который допрашивал его после экспедиции по захвату Нового Амстердама четырнадцать лет назад. Прежде чем открыть местонахождение Гоффа, Гукин вполне может сначала справиться у него самого, приглашал ли он сюда жену. Тогда все пропало.

Он заметил, как она едет по склону к мосту. Времени прошло мало. Хороший знак или плохой? Нэйлер поднялся. По ее лицу трудно было что-то понять. Даже когда Фрэнсис пересекла мост и ждала, пока он сядет в седло, ее настроение оставалось неясным. Они молча тронули лошадей. Женщина целиком погрузилась в собственные мысли. Ему очень хотелось знать, как все прошло, но он воздержался от вопросов.

И лишь когда они вернулись в Бостон, сдали лошадей и шли обратно к гостинице, она наконец заговорила.

– Спасибо за все ваши сегодняшние хлопоты, мистер Фостер.

– Надеюсь только, что они были успешными… – Не заданный до конца вопрос повис.

Она не стала развивать тему.

– Какие теперь у вас планы? – осведомилась женщина.

– Найти проводника, который отвел бы меня в Хедли.

– Скоро отправляетесь?

– Через день-другой. Путь дальний, а завтра наступает ноябрь. Погода уже поворачивает на холод.

Фрэнсис снова помолчала, обдумывая что-то.

– А далеко Хедли от Хартфорда?

– Близко, как мне кажется. Определенно, они находятся в одной стороне. – Ему не хватило сил сдерживаться. – А почему Хартфорд? Это там живет ваш муж?

– Я понимаю, что это обременительная просьба, а вы и так уже столько для меня сделали, но не могли бы мы поехать вместе?

– Буду только рад. – И он действительно был рад. Значит, Хартфорд.

Той ночью он лежал в общей комнате и под храп соседей размышлял о том, что ждет впереди. В нем развилась сильная симпатия к Фрэнсис Гофф. Перспектива недельного путешествия наедине с ней была приятной. Они будут ночевать под звездами или найдут приют у дружественных индейцев. Ему представится случай блеснуть своим знанием Новой Англии. И в конце пути он убьет ее мужа. Нэйлер соображал, возможно ли устроить это так, чтобы она не узнала, кто это сделал. Оказавшись в подобных обстоятельствах, одинокая вдова в огромной чужой стране, не обратится ли она за помощью к единственному преданному другу, Ричарду Фостеру? Такое возможно. Нэйлер принялся строить планы, исходя из этого допущения.

Глава 36

Утро воскресенья, 9 ноября 1679 года, застало Уилла Гоффа в его обычном убежище на чердаке дома Буллов, тупо глядящим на потолочные балки. Он был один. Капитан и его жена ушли на воскресное богослужение в дом собраний. Уиллу исполнился шестьдесят один год, и он пребывал в отчаянии. Три отправленные за минувший год письма преподобному Инкризу Мэзеру с мольбой помочь восстановить связь с Фрэнсис остались без ответа. Происшествие в Хедли, миф об ангеле, чудесным образом сошедшем на землю в образе старого солдата, чтобы спасти город, распространился по Новой Англии и отпугнул его помощников. Они, похоже, считали, что, показавшись на люди, Уилл обманул их доверие. Но как еще мог он поступить?

Буллы оказались весьма приятной парой, но Уилл замечал, что даже они начали тяготиться гостем, который никогда не выходит. Он влачил жизнь, лишенную друзей и не имеющую никакого смысла. Ему хотелось умереть, но тело решительно отказывалось расставаться с земной юдолью. Он готов был выдержать любые из описанных в Библии пыток: огнем и скорпионами, саранчой и гвоздями – все это ему нипочем. Но выносить это бесконечное одиночество было выше его сил. Все оказалось впустую.

Библия лежала неоткрытой даже в это воскресное утро. Потертый том упрекал его. Уилл испытывал порыв открыть его в надежде получить от Бога новое указание, как выйти из мрачной долины, в которой он оказался, когда услышал слабый стук внизу.

Он сел.

Кто-то стучит? Посетители крайне редко захаживали к Буллам, а в воскресенье, в день, отведенный молитве, это и вовсе было немыслимо.

Полковник встал с кровати и подошел к окну. Видеть вход он не мог, но когда немного приоткрыл створку, услышал, как кто-то отчаянно колотит в дверь. И еще женский голос, слабо, но отчетливо доносящийся со двора:

– Уилл! Уилл! Это Фрэнсис!

Он попятился до самой середины комнаты. Это безумие. Мучительное видение. Последняя пытка.

Стук в дверь продолжался еще минуту, потом прекратился. Она ушла.

Он стоял в тишине, пытаясь как-то объяснить услышанное. Объяснения не было. Но что, если это и вправду она? Уилл слетел с чердака и скатился по лестнице. Отпер дверь. На дворе было пусто. Он выбежал на улицу.

Женщина уходила по дороге, неся сумку.

– Фрэнсис?

Она остановилась и обернулась. Посмотрела на него. И не узнала.

– Фрэнсис? – повторил он.

А вот голос, этот напевный говор! Это Уилл, без сомнения. Она побежала к нему, потом, оробев, остановилась в паре шагов и уронила сумку. Они стояли и смотрели, пытаясь найти друг в друге знакомые черты из воспоминаний прошлого. Потом он подошел ближе и обнял ее.

– Это ты? – промолвил Уилл. – Ты настоящая?

Он ощупал ее руками, ощущая под пальцами спину, руки, плечи, ее податливую плоть и острые лопатки. Потом нежно заключил между ладонями худые щеки и заглянул в глаза.

– Ты настоящая? – без конца спрашивал Гофф. – Или призрак, посланный меня мучить. Это ты?

Так долго она не чувствовала его прикосновений, его запаха. Это было в точности так, как она об этом грезила, и одновременно совсем неожиданно. Фрэнсис взяла его ладони и поцеловала их.

– Я настоящая, – сказала она. – Хвала Богу.

Он обнял ее за талию. Она была осязаемая, это точно – пусть и хрупкая, как пташка, но не видение. Уилл не мог оторваться от нее. Он подхватил ее сумку, проводил жену обратно во двор, потом в дом.

– Как такое возможно?

Фрэнсис плакала и смеялась. Она обвила его руками за шею и поцеловала в губы.

– Ты написал, я приехала. Неужели ты допускал, что я откажусь?

Находясь в счастливом забытьи, он слышал ее слова словно издалека. И не сразу уловил смысл.

– Я написал? – Он продолжал обнимать ее, но слегка отстранился. Он был сбит с толку. Какая-то загадка, которой не удавалось найти объяснение, омрачила чудо. – Написал? – повторил Уилл недоуменно. – Как это?

Быть может, истина в другом: она-то настоящая, зато он спятил.

– Как ты меня нашла? – спросил он с некоторым беспокойством.

– Мистер Гукин мне сказал.

На миг наступило облегчение. Это имело смысл.

– Ну да, – промолвил он. – Дорогой Дэниел… – Уилл снова поцеловал ее. Но тут тень вернулась. Он всегда тщательно избегал упоминания каких-либо имен. – Откуда ты узнала про Дэниела?

– Из твоего послания.

– Какого послания? Я ничего не посылал. Я не знал, где ты живешь. – Он сделал шаг от нее и, заметив проблеск тревоги в ее глазах, почувствовал пустоту под ложечкой. – Ты пришла одна?

– Нет. – Внезапно прорезавшееся в его голосе напряжение испугало ее. – Мистер Фостер…

– Фостер? Кто такой мистер Фостер? – Не дожидаясь ответа, он закрыл дверь и запер на засов. – Наверх, – сказал Уилл. – Живо! – Он подталкивал ее перед собой, поднимаясь по лестнице на второй этаж, потом дальше на чердак. – С тобой был только один человек или еще другие?

– Только один и еще проводник.

– Когда ты в последний раз его видела?

– Несколько минут назад. С четверть часа, не больше. Он оставил меня на окраине города. Говорил, что едет в Хедли.

Ей вспомнилась обращенная к ней спина Фостера. Прощание получилось прохладным после столь долгого совместного путешествия, но она не хотела показать ему, куда идет, а он вроде как торопился продолжить путь.

– Уилл… – Ее начало трясти.

– Не важно. – Уилл открыл свой мешок и достал два пистолета. Оба хранились заряженными. – Возьми его. – Это было старое оружие Неда, вычищенное и смазанное. – Оставайся здесь. Не выходи, пока я не позову. – Он схватил меч. На пороге он обернулся. – Как бы ни сложилось, я бесконечно рад, что ты приехала, драгоценная любовь моя.

Уилл спустился по лестнице, быстро переходя из комнаты в комнату, проверяя каждое окно. Двор, огород, сад, где между деревьями рылись в земле куры, – все выглядело пустым. Он отпер дверь, приоткрыл ее, сначала до щелочки, к которой припал глазом, потом шире. Ничего. Гофф двинулся к воротам, держа пистолет на уровне плеча и делая резкие повороты кругом, улавливая любое шевеление. Он подошел к калитке и оглядел местность вокруг: улицу, отделенный от дороги канавой большой луг на южной стороне, за которым лежал Коннектикут. Все также пусто.

– Полковник Гофф, – раздался у него за спиной мужской голос, пугающий своим спокойствием. – Нет, не поворачивайтесь. Ради вашей жены, которой я не желаю зла, бросьте пистолет.

Уилл прикинул свои шансы, счел их ничтожными и разжал сжимающую пистолет руку.

– Опуститесь на колени.

Он опустился. Ах, Фрэнсис, Фрэнсис…

Уилл услышал выстрел и повалился ниц.

Какой миг триумфа это был для Нэйлера! Какой успех после без малого двадцати лет поисков – заставить беспомощного врага опуститься перед ним на колени, как этот самый враг вынудил опуститься на колени короля, когда убивал его тем ужасным зимним утром. Ему хотелось бы насладиться этим моментом немного дольше. Таково было его намерение: насмешка, последнее слово, достаточно памятное, чтобы разлететься среди людей. Так долго он мечтал увидеть эту сцену. Но, похоже, его пистолет выстрелил слишком рано. Нэйлер пережил миг недоумения, а затем заднюю сторону шеи обожгла острая боль. Рот наполнился влагой. Стало невозможно дышать. Он покачнулся и наполовину развернулся.

На пороге стояла Фрэнсис. В ее руке был направленный прямо на него пистолет. Любовь и ненависть смешались в нем. Ноги подкосились. Он попытался сказать что-то, но вместо слов выходила только кровь. На долю секунды перед его мысленным взором возникло бледное лицо Гудмена Джонса, исчезающее в глубине, затем мрачная пучина разверзлась и поглотила его самого.

Фрэнсис выронила отцовский пистолет и побежала мимо распростертого тела к Уиллу. Она опасалась, что могла каким-то образом попасть и в него.

– Уилл? Уилл, сердце мое!

Он зашевелился. Она помогла ему подняться на ноги.

– Слава Богу! – Фрэнсис обхватила его руками. Она чувствовала, как бьется его сердце. Долго-долго они стояли, крепко обнявшись, покачиваясь в такт его ударам. Потом Уилл прошептал, что им пора уходить.

Они перетащили труп через дорогу и бросили в канаву. Уилл спустился на дно и закидал как мог тело листвой и ветками. При удаче пройдет день или два, прежде чем его обнаружат. Нужно было спешить. Времени до конца молитвенного собрания оставалось совсем немного.

Он оставил все деньги, какими мог пожертвовать, на кухонном столе, затем поднялся на чердак, собрал вещи, снес их в конюшню, где стояла двухколесная повозка, на которой Буллы ездили навестить соседей. Он запряг в нее лошадь и вывел на двор. Погрузил сумку Фрэнсис и свой мешок, помог ей забраться на сиденье и открыл ворота.

Минуту спустя они уже катили по дороге в сторону открытой местности. Фрэнсис обнимала его за талию. Что бы ни случилось, больше она никогда не разлучится с мужем.

Уилл понятия не имел, куда ехать, что делать, какие опасности подстерегают их на пути. Но, опираясь на любовь, на Библию, без колебаний полагаясь на силу Господа и защиту своих пистолетов и видя бескрайние просторы Америки, раскинувшиеся пред ними, словно предложенная Богом трапеза – см. 1-е к Коринфянам 10: 21[37], – он твердо верил, что у них с Фрэнсис есть будущее.

Благодарности

Эдвард Уолли перенес удар и прожил в полубеспомощном состоянии некоторое количество лет, поддерживаемый заботами зятя, прежде чем умер в доме Рассела где-то в конце 1674 года. Как закончил свои дни Уильям Гофф, неизвестно. После нападения индейцев на Хедли в 1675 году и переезда в Хартфорд он предпринял отчаянную попытку установить контакт с женой в апреле 1679 года, а письмо, написанное ему Питером Тилтоном из Хедли, датируется июлем того же года. Затем все следы Уильяма Гоффа пропадают. Он мог в скором времени умереть. Возможно, рискнул вернуться в Англию. А быть может, Фрэнсис действительно приехала к нему и они исчезли вместе. Как и со слишком многими событиями в этом романе, я не могу утверждать, что они произошли именно так, как описаны. Самое большее, на что я претендую, – это что они могли случиться.

На тему охоты на цареубийц существуют два превосходных общих исследования: «Убийцы короля» Чарльза Спенсера и «Королевская месть» Дона Джордана и Майкла Уолша. Есть также две недавние специальные монографии о цареубийцах в Новой Англии: «Убийцы Карла I в Америке» Мэтью Дженкинсона и «Великое бегство Эдварда Уолли и Уильяма Гоффа» Кристофера Пальюко. Задолго до них была «История трех судей короля Карла I» Эзры Стайлса, опубликованная в 1794 году, но до сих пор весьма полезная.

Мне посчастливилось разыскать неопубликованную магистерскую диссертацию, написанную Джефри Джаггером при кафедре философии Саутгемптонского университета в 1973 году. Она называется «Имения семьи Уолли из Скриветона в Ноттингемшире». Вдова автора миссис Маргарет Джаггер любезно прислала мне единственный сохранившийся экземпляр. Моя благодарность ей за отзывчивость и ее покойному супругу за его научные изыскания.

В ходе сбора материала я проштудировал десятки книг и статей о Гражданской войне и последующей эпохе, некоторые из них опубликованы очень давно, иные вышли, буквально пока я писал книгу. Приведенный ниже список вовсе не полон, но включает наиболее полезные, на мой взгляд, сочинения:

У. К. Эббот «Сочинения и речи Оливера Кромвеля» (в 4 т.).

Дж. Э. Эйлмер «Слуги короля»; «Слуги государства»; «Слуги короны».

Харрел Эйрс «Великая тропа Новой Англии».

Майкл Брэддик «Божья ярость, английский огонь».

Фрэнсис Дж. Бремер «Строительство Нового Иерусалима: Джон Девенпорт, пуританин в трех мирах».

Лиза Брукс «Наш возлюбленный родич: новая история войны короля Филиппа».

Эдвард Кларендон «Жизнь Эдварда, графа Кларендона».

Ч. Х. Ферт «Воспоминания полковника Хатчинсона» (редактор); «Мемуары Ладлоу» (редактор); «Кромвелевская армия»; «Последние годы протектората».

Антония Фрейзер «Кромвель, наш вождь людей».

С. Р. Гардинер «История великой Гражданской войны» (в 4 т.).

Малколм Гаскилл «Крах ведьм».

Питер Гонт «Английская Гражданская война, военная история».

Иан Джентлс «Армия нового образца».

Ричард Л. Гривс «Избави нас от лукавого: радикальное подполье в Британии, 1660–1663 гг.».

Роналд Хаттон «Создание Оливера Кромвеля».

Сильвестр Джадд «История Хедли».

Анна Кий «Беспокойная республика».

Пол Лей «Утраченное провидение: Подъем и падение протектората Кромвеля».

Маргарет Линкольн «Лондон и семнадцатый век».

Алан Маршалл «Разведка и шпионаж в правление Карла II».

Дэвид Мэссон «Жизнь Джона Мильтона» (в 6 т.).

Дж. Д. Маддимен «Суд над Карлом I» (редактор).

Ричард Оллард «Кларендон и его друзья».

Ребекка Райдил «1666: чума, война и адское пламя».

Джефри Робертсон «Дело против тираноубийцы».

Рут Сполдинг «Дневник Булстрода Уайтлока, 1605–1675» (редактор).

Саймон Терли «Дворцы революции».

Джон Турлоу «Государственные документы» (в 7 т.).

С. В. Веджвуд «Королевский мир»; «Королевская война»; «Суд над Карлом I».

Блэр Уорден «Божьи орудия»; «Глас со Сторожевой башни» (редактор).

Мне хотелось бы поблагодарить тех, кто читал и комментировал рукопись и помогал сделать этот роман возможным: мою жену Джилл Хорнби, которой я посвящаю его с любовью; Венеции Баттерфилд, Хелен Конфорд и Гейлу Рибаку из «Penguin Random House» в Лондоне; Дейдре Молина из «Penguin Random House, Canada»; Ноа Икеру из «Harpers» в Нью-Йорке; Иокасте Хэмилтон, читавшей эту книгу скорее как друг, чем как редактор; моему американскому агенту Сюзанне Глак; моему агенту по зарубежным правам Никки Кеннеди; а также моим агентам по киноправам Энтони Джонсу и Бобу Букмену.

Примечания

1

Мф. 10: 23. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Река Чарльз, названная в честь короля Карла. Карл – латинская форма английского имени Чарльз, употребляемая для коронованных особ.

3

«Книга мучеников» Фокса, или «Акты и памятники», – исторический труд Джона Фокса, впервые опубликованный в 1563 г. протестантским печатником Джоном Дэем, это мартиролог, повествующий об истории протестантизма.

4

Пс. 6: 1.

5

Пс. 39: 1.

6

Ис. 35: 4.

7

Евр. 2: 16.

8

Фамилия Краун (Crowne) созвучна с английским словом «корона» («Crown»).

9

Евр. 13: 5.

10

В 1649 г. во время завоевания Ирландии войсками Кромвеля в этих городах были учинены жестокие расправы над населением.

11

Ученая должность, утвержденная английским математиком, руководителем Оксфордского университета сэром Генри Сэвилом.

12

Принн обыгрывает значение фамилии Хук (Hooke), созвучной слову «Hook», то есть «крюк».

13

Обыгрывается значение английского слова «Gold» – «золото».

14

Большой и Верховный суд Массачусетса – так до 1780 г. назывался законодательный орган колонии Массачусетс.

15

Пс. 138: 8–10.

16

Ион. 2: 2.

17

Пс. 2: 8.

18

Мф. 24: 27.

19

Исх. 16: 29.

20

Исх. 16: 29.

21

Люди Пятого царства – экстремистское направление английского пуританизма XVII в., сторонники которого верили, что Пятое царство, по пророчеству Даниила, наступит после царств Ассирии, Персии, Греции и Рима и будет царством Христа. По их мнению, это вскоре должно было произойти в Англии.

22

Исх. 25: 8.

23

Мф. 4: 10.

24

Скимен – молодой лев.

25

Пс. 33: 11.

26

«Медвежий сад» – популярное в Англии XVI–XVII вв. увеселительное учреждение, где устраивались травля медведей и прочие «звериные» забавы.

27

Лк. 12: 2.

28

«Торжественная Лига и Ковенант» – религиозно-политический договор, заключенный между шотландскими ковенантерами и английским Парламентом в 1643 г., оформивший союз двух британских государств и заложивший основу для объединения церквей Англии и Шотландии на базе пресвитерианства.

29

Да здравствует король Англии! (фр.)

30

Иер. 23: 29.

31

Флп. 4: 11–13.

32

В переводе с английского «булл» («bull») означает «бык».

33

Соль – старинная французская монета, равная одной двадцатой ливра. Позже стала именоваться су.

34

Ты здесь, любовь моя? (фр.)

35

Да, моя дорогая, я здесь (фр.).

36

Быт. 1: 2.

37

«Не можете пить чашу Господню и чашу бесовскую; не можете быть участниками в трапезе Господней и в трапезе бесовской».

Content

Роберт Харрис
Закон забвения

Действующие лица

Часть I. След. 1660 г.

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть II. Погоня. 1661 г.

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Часть III. Логово. 1662 г.

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Часть IV. Добыча. 1674 г.

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Благодарности

Примечания