Кьерсти Анфиннсен

Последние ласки

Каролине и Акселю

СПИСОК

Гудрун мертва. Моя лучшая подруга детства. Сообщение пришло от моей сестры, которая все еще жива. Совершенно точно. От такой новости я на пару секунд погружаюсь в уныние и думаю: «А я-то считала, что она умерла много лет назад. Да-да, жалко. С Гудрун было хорошо».

Польза смерти в том, что она ставит предел старости. Лучше на несколько лет раньше, чем на несколько лет позже. Я вычеркиваю Гудрун из списка людей, входящих в круг моего общения. Она была моим последним живым другом. Я качаю головой, глядя на вымаранные имена. Зачеркивания и каракули. Так я сижу минуту или около того.

Да-да.

Время — сложная штука.

И с годами проще не становится.

На самом деле хорошо, что можно прекратить поддерживать отношения: все эти приветы, подарки, вранье, болезни, похороны. И все же, аккуратно сворачивая листок, я раздумываю, существует ли хоть одна живая душа, которой я, к примеру, могла бы отправить рождественскую открытку? Трудно сказать. Возможно ли, что я в свое время потеряла с кем-то связь? С человеком, у которого возникли проблемы со здоровьем или с деньгами, или с тем, кто произвел на меня настолько незначительное впечатление, что даже не оставил воспоминаний. Нет, вряд ли. Но у меня ведь есть сестра. Или, вернее сказать, у Элисабет есть я. Мы не встречались много лет, с тех самых пор, как наша мать наконец умерла. Хватит об этом.

ПРИЧИНЫ НЕ ЕХАТЬ

«Уважаемая доктор Сульхейм».

Нью-Йоркская пресвитерианская больница до сих пор присылает мне приглашения. Стандартные пустые слова. Приятное совместное времяпровождение, бла-бла-бла. Бутерброды и песни, бла-бла-бла. Бридж, бинго, бла-бла.

Я до последнего времени не понимала, почему Макдауэлл поддерживает со мной такие теплые отношения, но, разбирая сегодня почту, я обнаружила чрезмерно лестное приглашение прочитать в женский день лекцию о методе пластики митрального клапана Сульхейм — Вильямса. Многие хотят услышать мой рассказ о том, как мы с Хенри оперировали разные грудные клетки. Теперь он мертв, но до своей кончины именно он проводил семинары о нашей казуистике и методах.

Так было лучше.

Выступления мужчин всегда привлекают больше внимания.

В любом случае, я постоянно отказывалась от подобных приглашений, так собираюсь поступать и впредь. Должны быть границы. Приехать туда, чтобы рассказать о моей устаревшей кардиохирургической технике? Думаю, слушатели всего лишь увидят, насколько старой я стала, думаю я.

Я до сих пор в состоянии передвигаться самостоятельно и говорить настолько четко, что даже большая аудитория поймет мои слова, а вот мозг работает уже не так быстро, как раньше, и лицо стало похоже на карту мира с горами и впадинами. Для того, чтобы сделать макияж, потребуется два часа. Минимум. Неудивительно, что я предпочитаю оставаться дома.

Приглашение, совершенно очевидно, преследует другую цель. Больнице наверняка потребовался пионер, которого можно предъявить миру для укрепления собственной репутации. Никого из хирургов-первопроходцев женского пола, которых раньше использовали для этих целей, нет в живых. Они надлежащим образом восславлены и похоронены вместе со своими медалями за прорывные идеи.

Когда я думаю об аплодисментах, мне становится нехорошо.

Если я приеду туда, после доклада кто-нибудь наверняка начнет докапываться, почему я выбрала такую сложную специализацию. И если отвечать честно, придется сказать: не знаю.

Еще кто-нибудь выскажет свои соображения по поводу того, что в этой профессии доминируют мужчины, и я соглашусь со всеми. Но у меня не было времени думать о таких глупостях, я концентрировалась на работе. Я практически жила в больнице на протяжении в общей сложности тридцати пяти лет. Это оказалось трудно, но так и должно было быть. Я могла бы выбрать более приятный образ жизни, но сердце — это всепоглощающая страсть.

ВТОРОЙ ЭТАЖ

Чаще всего я сижу у кухонного окна на своем самом удобном стуле. Либо сплю, либо смотрю на улицу. Небольшие частные дома, развешанное на веревках белье, зеленые растения. В дождливые дни вода тонкими ручейками осторожно стекает по обеим сторонам дороги. Вода уносит с собой комочки земли с клумб. И пыль. Помимо разной длительности светового дня, связанной со сменой времен года, и цикла жизни растений здесь мало что меняется. С этой точки зрения жить в Париже мне так же скучно, как и в любой другой точке мира. На улице Фермопил обычно так же спокойно, как и у меня внизу живота.

Вот такие дела.

Нельзя сказать, что мне не хватает секса. Моим последним партнером стал Янник.

У него ужасно уродливые яички. Думаю, я не видела на человеческом теле ничего более жуткого. С тех пор прошло больше пятнадцати лет. Иной раз ловлю себя на мысли, что надо бы пощупать, не заросла ли я внизу, но прекрасно знаю, что такого не бывает.

К счастью, у меня нет никаких планов.

Когда я позволяла мужчинам проникать в меня, возникали самые разные проблемы. Инфекции мочевыводящих путей и бактериальные вагинозы. Помимо прочего. На самом деле большинство актов напоминали тренировки в обнаженном виде, и поскольку я далеко не сразу поняла, насколько мужчины эгоистичны, ничего не требовала и не испытывала оргазмов лет до сорока. До сих пор не могу объяснить, почему я была такой инертной в этой области. Некоторые иллюзии крайне устойчивы.

МОЯ СЕСТРА

— А? — кричит с экрана моя сестра.

— Я сказала, что мне пора идти, — кричу я в ответ. — Я записана на прием к зубному.

— Погоди-ка, — кричит она. — Я сделаю погромче.

Она так делает всякий раз, когда я собираюсь закончить разговор.

— Повтори еще раз, — кричит она и подносит свое большое ухо прямо ко мне.

Я снимаю очки. Существует предел того, что человек может воспринимать спокойно.

— Сейчас я должна с тобой попрощаться, — кричу я.

— Ага, вот как, — кричит она в ответ. — А ты вообще поняла хоть что-нибудь из того, что я говорила?

— Я не умственно отсталая.

— Снова зубы будешь отбеливать?

— Да, — кричу я. — И сейчас мне пора бежать.

— Бежать, ну надо же, я же вижу, что ты еще в кровати лежишь. Ты ведь не больна, Малявочка?

— Меня зовут Биргитта, — бормочу я.

— А? — кричит моя сестра.

— Ничего, — отвечаю я.

— Мы вчера были на могиле мамы и папы. Садовник высадит цветы на следующей неделе.

— Ага.

Наступает тишина, и на лице моей сестры появляется горестное выражение. Не понимаю, как она может быть моей сестрой. Откуда эта сентиментальность?

— Тебе нет дела, — говорит она.

— На самом деле люди не переживают наш уход так сильно, как нам кажется, — отвечаю я.

Моя сестра мрачнеет еще больше.

— Ну почему ты не можешь быть более позитивной? — спрашивает она. — Вот увидишь, жизнь станет немного приятнее.

Я зеваю, а потом пожимаю плечами и отвожу взгляд в сторону.

— Малявочка! — говорит моя сестра. — Надо бы тебе сходить в какой-нибудь центр для пожилых или вступить в дамский клуб. Как насчет каллиграфии? Или гимнастики цигун?

— Не вижу смысла, — отвечаю я. — Поход к зубному удовлетворяет мои социальные потребности. На следующей неделе я иду к физиотерапевту. У меня запланированы визиты к врачу, парикмахеру, косметологу, мануальному терапевту. Мой календарь переполнен.

— Поверить не могу, что ты решилась, — произносит моя сестра.

— Я тоже, — говорю я.

Элисабет сидит и таращится на меня. Настойчивым взглядом она немного напоминает мать. Я вижу, что она хочет сказать что-то еще, и прерываю ее:

— Жизнь давным-давно следовало бы оборвать.

ОЖИДАНИЯ

Я общаюсь в Сети с одним мужчиной. Мы переписываемся несколько месяцев. Он утверждает, что его зовут Хавьер и что он архитектор. Однажды мы встретимся. Он пишет, что сейчас путешествует, но по его письмам заметно, что он в каком-то учреждении, в больнице или реабилитационном центре, или где-то еще. Надеюсь, он не совсем калека.

Не удивлюсь, если он окажется запойным алкоголиком.

На самом деле в этом не было бы ничего необычного.

Самые удачные отношения у меня складывались именно с алкоголиками, а если быть более точной, то с алкоголиками моложе пятидесяти лет. После пятидесяти такого мужчину уже не заполучить: они теряют контроль над выпивкой, не говоря о внутренних повреждениях, которые проявляются дрожью, непроизвольным газоиспусканием, рыганием и харканьем, а также сказываются на внешности. От их кожи воняет, потому что поры расширены, нет, уф-ф, не могу об этом думать. А вот молодые алкоголики — почти настоящие романтики: бродят себе по бульварам, и даже не догадаешься об их зависимости. В их покое есть нечто привлекательное. Возможно, именно поэтому отношения с алкоголиками были самыми продолжительными, ведь мои возлюбленные нуждались в чем-то другом больше, чем во мне.

КОЛИН

Когда я выхожу на улицу, то обедаю в ресторане «У Колина». Идти до него недалеко, и местные официанты не смотрят на меня как на слабоумную. Я усаживаюсь за свой постоянный столик у окна, и мне без лишних хлопот подают яйца кокот с гренками и некрепкий кофе.

С этим желудок пока еще справляется.

Если Колин на работе, он болтает со мной о погоде, футболе, детях, внуках и правнуках.

Иногда я задумываюсь, флиртует он со мной или же просто проявляет вежливость, и если включаю свой шарм на полную катушку, замечаю, что он совсем теряется. Его лицо застывает, и он не может вымолвить ни слова. Мне приходится выручать нас обоих и говорить о чем-нибудь обыденном, например о шумных соседских детях, о прошедшем потеплении или грядущем урагане, о футболе, болезнях и смерти. Я не рассказываю ему о Хавьере, как будто до сих пор открыта для всех возможностей.

ЧИПСЫ

Сегодня я почти не выбираюсь из постели. Лишь несколько раз с трудом дошла до туалета, размышляя при этом, что надо бы чем-то заняться, но не придумала ничего интересного.

Ничто меня не вдохновляет.

Я посасываю чипсину и с пугающей радостью предполагаю, что наступит время, когда мне придется начать пользоваться памперсами. В чипсине не остается соли, она постепенно размягчается и ломается. Ее консистенция напоминает мучнистые яблоки. Пакет шуршит, когда я достаю из него следующую чипсину и начинаю водить ею взад-вперед между губами.

В конечном счете человек просто должен принять себя самого.

МЕЧТЫ О БУДУЩЕМ

Однажды мама сказала, что я первая заведу парня. Помню, как меня успокоили ее слова. Элисабет нарочно уронила со стола стакан молока. Мама не обратила на это внимания и стала разговаривать со мной о будущем. О моем парне, который наверняка будет начальником, о моих детях, о моем доме с большой лужайкой.

— Хочешь собаку? — спросила мама.

Да, я бы хотела собаку, а Элисабет могла бы с ней гулять, добавила я. Моя сестра осталась очень довольна.

КАЧЕСТВА

Хавьер пишет, что не может уснуть.

После этого он ничего не пишет.

Мог бы вообще ничего не писать, если решил быть немногословным. И предсказуемым. Все знают, что пожилые спят много, но часто просыпаются. Кроме того, ему наверняка постоянно приходится ходить в туалет из-за увеличенной простаты.

Конечно, я об этом не говорю.

Половые органы у стариков — в этом нет никакой романтики. В любом случае, я стараюсь их себе не представлять. И я спрашиваю, может, ему приснился плохой сон? Он отвечает, что думает о спроектированной однажды пристройке. Проходя мимо нее время от времени, он испытывает отвращение. Теперь он лежит и досадует по поводу халтурной работы. А потом приписывает анекдот.

Совсем не смешной.

Но ни юмор, ни другие проявления шарма не относятся к качествам, которые я высоко ценю. Они проходят. Прежде чем я успеваю ответить что-нибудь вежливое, он присылает мне еще одно сообщение, в котором извиняется за неудачную шутку. Меня всегда приятно удивляет такая понятливость у мужчин. Где-то внутри я радуюсь. Вот как мало для этого надо.

СТЫД

Несколько лет назад в Париже произошла серия краж со взломом в жилищах стариков. Бандиты в основном грабили, крушили все подряд, а иногда избивали и насиловали. Непостижимо. В новостях пожилые люди рассказывали о вандалах. Два молодых парня. Они проникали в квартиры по-разному: выдавали себя за социальных работников или говорили, что пришли замерить электричество или поделиться религиозным откровением.

Самое сильное впечатление произвел случай с одной дамой — она пригласила этих парней в дом после того, как они сообщили ей, что пришли из школьной газеты взять у нее интервью о войне. И вот она стоит, избитая, и рассказывает в новостях, что поначалу обрадовалась возможности немного поболтать с кем-нибудь и подумала, что до сих пор может быть кому-то полезной. Потом она замолкает. На ее лице от эмоций не остается и следа.

— Нет, нет, — успевает сказать она перед тем, как из глаз ее начинают литься слезы.

Она мгновенно отворачивается.

А я отворачиваюсь от нее.

В последующие дни было очень тяжело. Я почти не могла дышать. Помню, как настороженно я относилась ко всем, кто пытался войти в мой дом, как боялась выходить на улицу, да, боялась до тошноты, и больше всего мне хотелось находиться здесь за запертыми дверьми. Я сидела на отодвинутом подальше от окна стуле и представляла себе тех молодых парней в спортивных костюмах. Они шли по тротуару пружинящей походкой, переполненные гормонами и душевными травмами.

ОКНА

Погода стоит неплохая. Я сижу на своем месте у окна и смотрю, как люди приходят и уходят. Вот так все и устроено, думаю я. Вот кто-то идет, а потом исчезает. Какой смысл заводить новых друзей, если они умирают до того, как мы успеваем толком познакомиться? Требуется немало усилий, чтобы вычистить черный костюм и отправиться на похороны, еще более предсказуемые, чем следующие.

Я бросаю несколько крошек вчерашнего багета голубям.

На пороге своего ресторана появляется Колин. Он машет мне. Я машу ему в ответ.

ЛЮСИЯ[1]

Помню, как мама изрезала на кусочки свое свадебное платье. Она рассказала всем, что сделала это потому, что мне предстояло стать Люсией. Я совершенно не хотела быть Люсией, ни в тот год, ни в какой-то другой, но мама, по ее выражению, любезно побеседовала с учителем. Больше в той процессии ничего примечательного не было. Она проследовала своим маршрутом со мной во главе, и все остались довольны. Даже отец. Во всех супружеских парах есть один дурак.

ПАРИКМАХЕР

Я не люблю своего парикмахера. Он приходит ко мне домой каждый второй вторник. Колин посоветовал установить такой порядок после того, как его мать умерла и ее парикмахер освободился. Как-то за поздним завтраком в его ресторане я намекнула, что довольно утомительно выходить из дома, чтобы привести в порядок волосы. На самом деле я жаловалась, чтобы предоставить ему возможность сделать комплимент моему новому парику, но Колин истолковал мои слова так, будто у меня начали болеть ноги, и в каком-то смысле он был прав, вот только признаваться в этом я совершенно не собиралась. И вот теперь я в безвыходной ситуации, потому что не хочу ссориться с Колином, а ведь у парикмахера даже есть ключи от моей квартиры.

Больше всего мне в нем не нравится то, что он без конца болтает о моих волосах. Я не желаю слышать подробностей о моей жалкой волосне, но парикмахер придумывает им имена. Последний могиканин за левым ухом: почти черный толстый и крепкий волос, растущий из родинки. Волосы на шее снизу парикмахер назвал в честь своего любовника: Лоренцо Лоренцо. Нет, не так. Он назвал их в честь растительности на половых органах своего друга. Я понятия не имею, как зовут его любовника. Мой парикмахер гладит и ласкает мою шею. Это непостижимо. Завивая челку, он смотрит в пространство прямо перед собой, потому что оно не вызывает у него никаких ассоциаций. Одно время он пытался называть какие-то волосинки Колином, но, по его словам, у Колина волос в два раза больше, чем у меня, хоть он и с лысиной. После того, как я приведу в порядок волосы, чувствую себя ужасно жалкой.

СОВСЕМ НЕ ИДЕАЛЬНО

— Привет!

Моя сестра делает вид, что она в хорошем настроении. Уф-ф. Она наклоняется к экрану. Я почти слышу, как скрипят ее кости и суставы.

— Bonjour, — говорю я. — Ça va?

— Сегодня утром я была у доктора Стурли, у меня давление как у ребенка, — сообщает она. — Разве это не удивительно, Биргитта?

В стариках, которые похваляются своим здоровьем, есть нечто жутковатое.

— Хорошо тебе, — отвечаю я.

— Ты приедешь домой на Рождество? — спрашивает она. — Было бы здорово отпраздновать его вместе.

Уголки губ моей сестры поднимаются. Это выглядит неестественно. Вынужденный восторг, чтобы создать доброжелательную атмосферу. Уф-ф.

Она обнажает зубы.

Ее улыбки лучше всего выглядят с приличного расстояния.

— Малявочка! — говорит она.

— Ты не могла бы надеть парик? — прошу я.

На несколько секунд повисает тишина. После этого моя сестра закрывает рот и откидывается на спинку кресла. Я уже почти пожалела о своем ребяческом поступке. Элисабет покорно поднимает плечи, вынимает парик из ящика письменного стола и натягивает его на голову.

— Поверни немного влево, — говорю я.

Она поворачивает, я морщу нос:

— А теперь подтяни слегка вперед. У тебя на лбу торчат собственные волосы.

Моя сестра делает, как я говорю, а потом дрожащими руками запихивает под парик короткие волосинки на лбу и за ушами.

— Так? — спрашивает она.

— В Париже продаются парики покрасивее, — замечаю я.

Теперь она улыбается мне более искренне и менее радостно. Надо признать, мгновение прекрасно, и я чуть не говорю об этом вслух, но ничуть не хуже оставить что-то невысказанным. Она все поймет неправильно.

УТРЕННЕЕ НАСТРОЕНИЕ

Первым трупом, который я обнаружила в своей жизни, был труп моего отца. Казалось, он заснул, сидя в кресле. Голова немного свесилась на левый бок, на рубашке виднелось мокрое пятно слюны. Зрелище было одновременно тревожным и мирным. Я несколько раз сказала «привет» и «с добрым утром», а потом подошла к нему вплотную.

Мы с сестрой по устоявшейся традиции держались от него на расстоянии. Изменения, произошедшие с ним за последние годы, привели к тому, что мы ощущали беспокойство, когда он находился дома. Он очень поправился и еще больше отдалился от нас. Если кто-то из нас подходил слишком близко, он мог отскочить или непроизвольно ударить рукой или даже двумя.

Он редко улыбался.

Руки отца были холодными. Пульс отсутствовал. Книга, лежавшая на его коленях, оказалась раскрыта на странице с головастиками. Я посчитала это неподобающим и перелистала ее до страницы с павлинами, после чего прокралась обратно в постель. Я лежала и размышляла над тайной блестящих мертвых мух, которые поздним летом появлялись между двойными стеклами.

ЖАЛКИЙ ЦИРК

Оказывается, интеллектуальный уровень человечества постоянно повышается. В это невозможно поверить, когда вокруг столько глупости.

— Ты не получишь все, чего захочешь, — обычно громко говорю я экрану телевизора, когда невежды начинают блистать там отсутствием знаний. Этим эгоистам лучше помалкивать в тряпочку, как в старые времена, но СМИ постоянно позволяют им нести полную ахинею. Крайне безответственно.

Нет, мир становится все глупее и глупее, не могу трактовать это иначе, поэтому чувствую необходимость защититься. Я стараюсь быть в курсе новостей, но не более того, однако невозможно пойти куда-нибудь и не наткнуться на плакат, экран или холст со слишком реалистичным или призывающим объединяться содержанием.

— От этого мир не становится лучше, — громко говорю я, — придумали бы что-нибудь полезное.

В то же время люди падают и убиваются при попытках сфотографировать самих себя.

Возможно, человечество занимается самоистреблением.

МАЛЕНЬКИЕ РУКИ

Раньше мои руки спасали жизни. Они могли спасти маленького ребенка. Как радостно было встречаться с родителями после удачных операций и сообщать: «Мы залатали дырку в сердце. Все будет хорошо».

Сейчас я не способна даже налить себе чашку кофе, не расплескав его. Мой парикмахер говорит, что вся квартира в пятнах и крошках. Конечно, он прав, мне нужна помощь. Но я бы хотела справляться со всем сама.

— Вы как упрямый ребенок, Биргитта, — говорит мой парикмахер.

Принято считать, что жизнь циклична, но такое сравнение кажется мне ошибочным. В нем чего-то не хватает.

Каждый раз, когда я смотрюсь в зеркало, мне чего-то не хватает.

И я знаю, чего именно — не хватает будущего.

ОРЛАНДО

Один мужчина до сих пор посылает мне блестящие рождественские открытки. И каждый год они гармонично перегружены украшениями. Разобрать почерк все сложнее. Тонкие короткие черточки, выведенные шариковой ручкой. В углу моего почтового ящика после всех этих лет скопилась горка блесток. Судя по почтовому штемпелю, он переехал в Лос-Анджелес, но в остальном ничуть не изменился с тех пор, как мы были любовниками. Он поступает так же романтично и ответственно, несмотря на расстояние.

NO NEWS IS GOOD NEWS[2]

Нью-Йоркская пресвитерианская много лет никуда меня не приглашала. Я не ответила на предыдущее обращение Эдвина Макдауэла, не найдя подходящих объяснений. Теперь он, конечно же, не станет настаивать, а может, и вовсе записал меня в слабоумные или почившие.

Интересно, а мой портрет по-прежнему висит в корпусе С?

Все двери в том корпусе были выкрашены в горчичный цвет.

Когда я приехала в Нью-Йорк, была почти такой же невидимкой, как и сейчас. Я вскрывала грудные клетки. Я трансплантировала легкие и сердца. Я оперировала больше, чем спала. Когда я спала, не видела снов или же видела сны о работе. О коронарных артериях и клапанах. В первые годы жизнь в Нью-Йорке состояла из изнуряющего труда и ругани в мой адрес, из постоянно растущего объема работы и надежд на продление временного контракта. Я всегда была прекрасно подготовлена, поэтому заведующий отделением не мог меня не замечать. Если бы я была мужчиной, через двадцать лет получила бы его должность, но все-таки тридцать лет спустя мой портрет занял свое место. Кстати, не припомню, чтобы хоть один человек в той больнице хоть раз сказал мне доброе слово.

ВСЕ КОГДА-ТО КОНЧАЕТСЯ

Я научилась ездить на велосипеде, когда мне было шесть лет. Отец придерживал велосипед за сиденье, я жала на педали, а он бежал рядом.

Через четверть часа я прокричала: «Отпускай!» С тех пор где я только не ездила на велосипеде.

Где-то лет до семидесяти шести.

Потом ездить стало слишком рискованно.

Мое самоуважение было так задето, что я довольно долго жалела, что вообще научилась ездить на велосипеде. Так происходит со многими вещами, которые я могла делать раньше: водить машину, делать колесо, оперировать, ходить под парусом, танцевать, гулять в лесу, читать, путешествовать. И это еще не все. Я стараюсь не думать об этих вещах, хотя раньше они наполняли мою жизнь.

Большую часть жизни я провела в стрессе, в стремлении все успеть, бегала кругами, бегала и бегала и всегда думала, что мое занятие имеет огромное значение, а потом оказалось, что меня можно заменить.

Мне нужно со многим смириться. Стольким вещам приходит конец, что это почти невыносимо. Но я переживу.

Я переживу.

НЕ НУДИ, HE НУДИ, HE НУДИ

— О боже, да ты совсем старая стала, — говорю я своей сестре до того, как она успевает произнести хоть слово.

— Ну я еще не настолько мертва, чтобы в землю закапывать, — отвечает она.

Ей-богу, сегодня она меня впечатляет. Я чувствую, как уголки рта слегка поднимаются.

— Чем ты занимаешься целыми днями? — спрашивает моя сестра.

— Ничем, — отвечаю я.

— Могла бы найти себе занятие.

— Я часто сижу у окна и наблюдаю за тем, что происходит на улице, — говорю я. — Это уже кое-что.

— Видела что-нибудь интересное? — спрашивает моя сестра.

— Несколько недель назад упало дерево. Оно пролежало поперек дороги несколько часов. Всем, кто хотел пройти, приходилось перебираться через него.

— А что еще?

— Да больше ничего за последние несколько лет.

Моя сестра задумалась. Это редко бывает хорошим знаком.

— Я прочитала в интернете, что в Париже тоже проводят много социальных и досуговых мероприятий для стариков. Надо всего лишь попросить, чтобы тебя отвезли туда на машине.

— Нет, это не для меня, — отвечаю я.

— Ну конечно же это не так, — говорит моя сестра.

Я вздыхаю и отворачиваюсь. Она никогда не принимает отказов, эта женщина невероятно вынослива.

— Я сделала себе пачку визиток, — сообщает она. — Каждый раз, когда я с кем-нибудь встречаюсь, вручаю ему карточку. Тебе бы тоже стоило.

— Не приставай ко мне. Ты прекрасно знаешь, что я даже слышать этого не желаю.

Моя сестра размышляет. У меня появляется желание сказать ей настоящую гадость, но совесть не позволяет. Я чувствую, что уже достаточно мучила ее в последнее время.

— А в остальном, Биргитта? — спрашивает она. — У тебя происходит что-нибудь?

— Нет, — отвечаю я. — А ты как? К тебе кто-нибудь заходит?

— Все сейчас так заняты, — говорит моя сестра. — Они даже не отвечают на мои звонки. Можно подумать, что семья обо мне забыла. Как считаешь, это правда? Они меня уже забыли?

— Да нет же, — отвечаю я. — Просто у них другие приоритеты.

ТОМАС

Когда-то у меня был очень заботливый любовник. К сожалению, у него дурно пахло изо рта. Кое с чем приходится мириться, помню, думала я, но всякий раз, когда ему хотелось целоваться, сомневалась в этом все больше.

Довольно долго я скрывала правду и старалась заверить его, что мне нравятся позы, при которых наши лица повернуты в разные стороны, но постепенно стала избегать секса с ним. Невозможно искренне относиться к человеку и не целовать его, поэтому однажды, когда он пребывал в прекрасном настроении, я набралась мужества и выложила ему правду. Он не слишком хорошо ее воспринял. Естественно. А я-то в глубине души надеялась на благодарность.

МОЯ ПЛЕМЯННИЦА

Из-за сырого холодного воздуха, который, случается, приходит в Париж в марте, я достаю из шкафа зимнее пальто. Я чищу его и вешаю у входной двери. Сажусь в коридоре и посылаю Монике сообщение с адресом ресторана «У Колина». Я приписываю, что, надеюсь, будет тепло и мы сможем посидеть на улице. В ожидании ответа сижу в темном коридоре и рассматриваю старый мех.

Два дня назад моя сестра сообщила, что ее дочь на курсах в Париже и очень хочет повидаться со мной. Она дала мне номер телефона Моники и попросила ей позвонить. Я, разумеется, удивилась и запротестовала, но Моника была решительно настроена встретиться со мной.

Я думала о ланче «У Колина» или даже о настоящем ужине на Монмартре в одном приятном ресторане, название которого забыла. В общем, я позвонила, племянница ответила. Ее голос прорывался сквозь гул других голосов, звон бокалов и какую-то непонятную музыку. Да, она очень хочет повидаться со мной, сказала она, перекрикивая шум. Мы договорились попить кофе «У Колина», больше в этот раз она ничего не успеет, потому что программа очень плотная.

Я трачу массу времени на то, чтобы привести себя в порядок. Рано утром пришел мой парикмахер, вымыл мне голову, уложил волосы и помог накраситься. Первую половину дня я потратила на поиски подходящего наряда: светлые нейлоновые колготки, бежевая юбка в складку, светлая шифоновая блузка и синий шерстяной кардиган.

На все нужно время.

С этим ничего не поделаешь.

Не знаю, о чем разговаривать с Моникой. Надо не забыть спросить ее про детей. Может, расскажу ей какую-нибудь нью-йоркскую историю или даже про Хавьера. В любом случае, нужно избегать разговоров о моем слабеющем теле. Такие беседы никто долго не выдержит.

Не знаю, сколько я просидела в темноте, наверняка слегка задремала, но вот услышала, что пришло сообщение. Моника пишет, что заболела и ей придется отказаться от нашей встречи. Очень извиняется, ведь она так ждала возможности пообщаться со мной по-настоящему.

Я медленно поднимаюсь. Тело затекло.

Я убираю зимнее пальто обратно в шкаф.

Немного ошалевшая, я двигаюсь к своему любимому стулу.

На ручке лежит печенюшка и чернослив.

Нет никакого смысла в том, что я ощущаю себя совершенно покинутой. Кто я для Моники? Мы с ней не поддерживаем связь. Когда ты в Париже, есть сотни более интересных занятий, чем сидеть и болтать ни о чем со старой теткой. Ей хватает таких бесед со своей мамашей, думается мне. И с какого такого перепугу Элисабет устроила этот заговор против нас? Если бы на курсы в Париж отправился ее сын, она бы не ждала, что он захочет составить мне компанию. Она бы не заставила Эспена мучиться угрызениями совести, пока он ищет причины для отказа. Он бы получил освобождение от этого дела. В любом случае, в ответ на предложение Элисабет он бы всего лишь покачал головой.

Остаток дня я тихо сижу у окна.

Наряженная.

Да, да.

Хватит об этом.

АМБИВАЛЕНТНОСТЬ

Не очень хочется ложиться в кровать, чтобы спать, ведь в моем возрасте в кровать ложатся только для этого. И мне редко хочется вставать, и еще я не завожу будильник, и еще у меня нет сложных дел, и еще я вообще ничего не должна. И все же я плетусь в постель и расстраиваюсь от избитых мыслей, которые лезут в мою голову по вечерам. Дни уходят. Боже мой.

НИ ОДНОЙ ПРЯМОЙ ЛИНИИ

Хавьер пишет, что скучает по своему родному Менильмонтану. Там в спальне он организовал себе чертежный стол и сидит, подсунув под спину подушки, а перед ним разложены его эскизы, пишет он, и жизнь его в эти мгновения просто великолепна. Я представляю, как Хавьер сидит в кровати и его седые волосы торчат во все стороны. Я представляю свет фонарей кладбища Пер-Лашез, который проникает в окна и ложится на доски пола, таким, как он его описывает. Его руку с угольным карандашом.

Я спрашиваю, где он. Он пишет, что в Вене. «Я бы с таким удовольствием еще раз прогулялся вокруг дома Хундертвассер, — пишет он. — Нас с Хундертвассером объединяет много идей. Должен признать, меня раздражает, что он стал богатым и знаменитым из-за того, что обладал харизмой и передавал своим творчеством довольно простое послание. Я не жалуюсь, ни в коем случае, но на самом деле ни капельки его не люблю. Если уж говорить начистоту, я его не выношу. Не понимаю, почему все так. Может быть, я завидую. Какой вздор!»

После этого Хавьер утверждает, что вернется в Париж через несколько недель, но не факт, что это правда. Нельзя верить всему, что говорят люди. Просто напоминаю.

ПОБЕГ

По телевизору показывают документальный фильм об орангутангах на Борнео.

— Орангутангов осталось не так много, — серьезно вещает с экрана британский телеведущий. — Им негде жить. Больше ста лет назад люди знали, что дождевой лес необходимо сохранить, и все же выжгли и вырубили его с невероятной скоростью. На его месте возникли плантации масличных пальм или что-то другое недолговечное и очень прибыльное.

Я вижу дым и слышу вой убегающих носачей. Стада карликовых слонов ищут пищу вдоль выгоревших дорог. В растерянности они забредают на пальмовую плантацию, и рабочие прогоняют их с помощью резиновых пуль, мачете и палок. У высохшего русла реки я вижу останки огромного орангутанга, скорченные и обугленные.

Вполне может случиться, что через несколько сотен лет при точно таких же обстоятельствах будут находить останки людей.

МОЛОДАЯ И МНОГООБЕЩАЮЩАЯ

Мама не терпела проявлений каких-либо чувств. Еще совсем маленькой я привыкла скрывать от нее радость, злость и горе, чтобы меня никто не трогал. Мне приходилось во всем конкурировать с сестрой, чтобы заслужить хоть какое-то признание. Было жизненно важно быть самой быстрой, самой сильной, самой умной, самой выносливой. Мои локти со временем заострились. Да, за это можно также поблагодарить отца. Правда. Он был неуклюжим, но отказывался это признавать. Конечно. Мне приходилось бороться каждый раз, когда он брался за выполнение какой-нибудь практической задачи. Если он собирался повесить картину, сколотить скворечник или прочистить фильтр стиральной машины, а я хотела помочь, он обычно говорил: «Убирайся». Но я никуда не уходила. Я упорно комментировала и поправляла, пока не решала проблему.

Моя дисфункциональная семья дала мне те качества, благодаря которым я завоевала себе место в операционной. Я до сих пор упрямая. Я не желаю проигрывать.

Я поднимаюсь с кровати каждое утро.

БЕСПОКОЙСТВО

Колин лежит в больнице. Его семья не говорит, что с ним случилось. Мне бы очень хотелось знать, вернется ли он на работу, и если да, то когда. Хотелось бы знать, кому посылать цветы — живому или мертвецу. Завтрак без Колина — это не то: еда безвкусная, а в зале слишком громко орудуют столовыми приборами. Однажды в посудомойке разбилось несколько стаканов. Кто-то должен был прокричать «MERDE»[3], но в зале повисла тишина. Точно так же бывает, когда приходит старость.

ЖАЛОБЫ

Я скучаю по громкому спонтанному смеху, когда все зубы выставляются напоказ и за это не стыдно. Я скучаю по аппетиту, по тому, чтобы сидеть с кем-нибудь за столом или на пледе в парке, по возможности брать руками большие и маленькие кусочки еды с разным вкусом. Я скучаю по возможности быстро завершать все дела в туалете, быстро одеваться, быстро приводить в порядок лицо. Я скучаю по любви к дождю. Я скучаю по мужским взглядам. Я скучаю по искренним поцелуям. Я скучаю по работе в саду. Я скучаю по рукам, которые не дрожат, которые точно распиливают грудину и открывают грудную клетку, чтобы реконструировать клапан, которые элегантно закрывают все это при помощи серкляжа и ниток. Я скучаю по чувству благодарности. Я скучаю по необходимости объяснять, почему ни с кем не разделила свою жизнь. Никто не научил меня любить, обычно говорю я себе, но все не так просто. Это объяснение долго живет в моей душе, разумеется, потому, что приятнее всего свалить вину на кого-нибудь другого. К примеру, на брак без любви, как у мамы с папой. Они терпели друг друга и, что еще хуже, продолжали обманываться из-за нас. Мы бы научились большему, если бы они затеяли горький развод. Тогда мы получили бы опыт, который смогли бы взять с собой во взрослую жизнь. Но нет, они влачили свой брак, и в нашем доме установилась тишина. Случалось, мама шлепала отца, чтобы привлечь его внимание, и в плотном тихом воздухе, которым все мы дышали, раздавался хлопок.

Отец все чаще забивался в угол и склонялся над одной из своих книг по биологии. Он погружался в маленькие мирки богомолов, бражников и пластинчатоусых жуков.

Однажды ночью он почил в своем кресле в углу комнаты. Мы с сестрой утешались тем, что просматривали папины книги. Кое-где он оставлял пометки: «Пестрянка: крылья тонкие, чешуйчатые, частично прозрачные».

Элисабет было тринадцать, мне пятнадцать. На какое-то время нас и нашу дружбу оставили в покое. Но мама довольно быстро и неожиданно пришла в себя, пережив какое-никакое горе, и я по-прежнему оставалась ее любимицей, а моя сестра — пустым местом. Наверняка она любила нас одинаково сильно или одинаково мало, просто слишком гармоничная жизнь была не для нее. Возможно, я все-таки немного на нее похожа. Я никогда не бываю довольна.

САМЫЙ КРАСИВЫЙ ПАРИК

Несколько дней я не вставала с кровати. Никто ко мне не заходил. Я понятия не имею, что происходит в мире: какие леса горят, какие острова ушли на дно морское, какие горы обрушились. Большую часть времени я спала или дремала под одеялом. В какой-то момент мне подумалось, что вот сейчас я усну навсегда, и тогда я достала из тумбочки парик и надела его.

Словно для того, чтобы не чувствовать себя униженной напоследок.

Но я проснулась вновь.

Скорее всего, не стоит надеяться на такую легкую и спокойную смерть.

КОМПЛЕКС БОГА

Когда я была практикующим хирургом, испытывала необходимость соблюдать дистанцию. Мои коллеги ощущали то же самое. Мы обязаны быть лучшими. Разумеется, мы и были лучшими. Мы были не людьми. Мы были не из тех, кто способен на ошибку. Невозможно сомневаться в себе, когда у тех, кого ты должен спасать каждый день, расстояние между жизнью и смертью измеряется миллиметрами.

О, как же мне не хватает благодарности на лицах пациентов после того, как они приходят в себя от наркоза и слышат от меня, что будут жить. Что за потрясающее было время!

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ВЕЧЕР

В квартирах на другой стороне улицы зажжены все огни. Улица пустынна, но вокруг я слышу топот детских ног, пение, звон бокалов и смех. Невозможно притворяться, что сегодня совершенно обыкновенный день, по крайней мере, невозможно притворяться долго. Я не соображу, чем заняться. Удивительное дело. Я понять не могу, почему до сих пор жива. Что в этом хорошего? Так бессмысленно распаковывать подарки в одиночестве, и содержимое свертков ситуацию не улучшает. Мои шкафы уже забиты пледами, шерстяным бельем, шелковыми ночными сорочками, широкими панталонами из вискозы и бамбука, теплыми носками и кремами для ног. Половиной всего этого я не пользовалась. Я устала повторять ныне живущим родственникам и коллегам, чтобы не покупали мне подарков, а вместо этого делали взносы в фонды независимых исследований. Но большинство из них предпочитают послать мне какую-нибудь теплую вещицу, которую мне не износить. Вещицу нежного цвета, призванную подать ежегодный сигнал о том, что о моем существовании все еще помнят. Люди не слушают, что им говорят старики, просто кивают и делают вид, что слушают с сочувственным выражением лица, а сами думают совершенно о другом. Мне надоело, что меня не замечают и не считаются со мной. Я устала от того, что меня никто не слушает. Я больше не хочу находиться в полном одиночестве. Я произношу это вслух и понимаю, что так оно и есть. Интересно, Элисабет думает о том же в рождественский вечер? Нет. Ее, скорее всего, пригласил на семейный праздник кто-то из детей. На сегодня и на завтра. Все они живут совсем близко друг к другу.

ДА НЕ НУДИ ЖЕ

— С твоим кондиционером ведь ничего не случилось? — орет моя сестра с экрана. — Я просто сидела и думала о нем, а потом решила удостовериться, что с ним все в порядке.

— Он прекрасно работает, — отвечаю я.

— Ты по-прежнему здорова? — интересуется моя сестра.

— Сказать так было бы преувеличением, — произношу я.

— А почему бы тебе не завести друзей в интернете, с которыми ты могла бы изредка болтать, — говорит она. — Ты давно сама по себе, и тебе, наверное, очень одиноко.

Если бы я рассказала ей о Хавьере, она бы начала докучать мне расспросами о нем, вполне возможно, каждый день.

— Неужели никто из твоих детей и внуков не болеет и не нуждается в твоей помощи? — спрашиваю я.

— Нет, Малявочка, — отвечает моя сестра. — Среди них нет таких хилых и одиноких, как ты.

УИЛЬЯМ

Однажды мне пришлось оперировать мужчину, который слишком прямолинейно порвал со мной. Его в бессознательном состоянии вкатили на каталке в приемную скорой, у него случился обширный инфаркт, и он весь посинел. Времени рассказывать коллегам о конфликте интересов не было, иначе он умер бы полуголым на столе во время моего повествования о том, как месяц назад я всерьез размышляла о будущем с этим мужчиной. Мы встречались несколько месяцев. Он предлагал поехать на Бонэйр, в Медельин и на Багамы, он запланировал совместные ужины и подобрал для них двенадцать ресторанов, нам предстояло вместе кататься на велосипедах, прыгать с парашютом, нырять в Мексике, и он должен был достать билеты на один концерт в Сан-Франциско, после которого мы поехали бы на дегустацию вин в долину Напа. Он вовлек меня в круговорот. Я до сих пор не понимаю, как он ушел, забрав с собой все фантазии. Я должна была догадаться, что к чему, или хотя бы немного удивиться, но нет, я полностью законсервировалась в своей влюбленности.

И вот в один прекрасный день, когда мы собирались поехать на Стейтен-Айленд купаться голышом, он позвонил и, хорошо формулируя свои мысли, поведал, что испытывает эмоциональную незащищенность в отношении нашей пары и считает, что я хочу большего, чем он. Должна признать, на какое-то время это меня совершенно сломило.

Но операция прошла замечательно.

Разумеется.

Он пролежал на больничной койке неделю.

Каждый день во время обхода я являлась к нему при макияже и с гордо выпрямленной спиной. Я вела себя сочувственно и профессионально, улыбалась ласково и уверенно. Я рассказала ему, что его сердце разрушилось, но я спасла его в последний момент, и теперь, если он хочет прожить долго, ему надлежит вести стабильную спартанскую жизнь. «Тебе необходимо регулярно заниматься спортом, думать о гигиене сна, правильно питаться, — сказала я. — Удачи!»

ДНЕВНОЙ СОН

Интересно, Хавьер до сих пор в Вене? Он упомянул, что хотел бы взглянуть на классическую архитектуру перед тем, как отправиться в Роттердам, чтобы увидеть один мост. Но я не уверена, что в его словах есть хоть частичка правды. Я даже не уверена, что на фотографиях изображен он. Я хожу и размышляю о последней любви в моей жизни, но, вполне возможно, все это лишь грандиозная картина, которую мой мозг конструирует от скуки.

ПРАЗДНИК

Когда я работала, старалась взять себе все смены: на Рождество, Пасху, Троицу, в летнее время, в выходные. Если же у меня возникало свободное время или отпуск, я отправлялась на стажировку, например, в Кливленд или принимала участие в конгрессе в Массачусетсе.

К огромной радости моей сестры, мама стала ее союзницей в борьбе против моего постоянного отсутствия.

— Ты что, в этом году тоже не приедешь домой на Рождество? — ныла в телефонную трубку моя сестра, на что я отвечала, что, к сожалению, обязательства не позволяют мне этого сделать.

Позже в тот же вечер мне перезванивала мама и говорила своим самым укоризненным тоном:

— Все остальные приедут домой на Рождество.

Во время отпусков мой автоответчик переполнялся сообщениями о том, кто от кого родил, кто женился, кто купил дом и так далее. Я редко отвечала. Меня это не касалось. Кроме того, большинство пар через некоторое время разводилось, а собаки умирали.

Так устроена жизнь.

Но.

Я плакала каждый раз, когда мы теряли ребенка. Каждый раз. У родителей начиналась истерика в тот же миг, когда я открывала дверь, чтобы объяснить, почему спасти их ребенка не представлялось возможным. И все же почти все понимали, что я сделала все, что могла. Наверное, мама и сестра тоже должны были это понять.

СОВРЕМЕННОСТЬ

Когда я сделала все упражнения, а под руками мануального терапевта мое тело щелкнуло во всех нужных местах, надо было пройти в приемную и рассчитаться. В таких случаях я всегда перекидывалась парой слов с Эдит, которая обычно там сидит, и я на протяжении нескольких дней готовилась к этому разговору. Как дела у дочки? Она будет изучать юриспруденцию? Вы отремонтировали ванную? Что насчет лошадей камаргу?

Эдит нигде не было видно. Вместо нее в приемной сидела дама, которую я никогда раньше не встречала. Она едва взглянула на меня, когда я подошла к стойке, и всего лишь указала на аппарат.

Я со всем старанием скрючилась над блестящим экраном, который установил мануальный терапевт, и когда понадобилось ввести личный номер, я сделала вид, что у меня не получилось. Это произошло совершенно автоматически. Я долго стояла и дурила у машины. На самом деле довольно странно. Я не люблю изменений, возможно, все дело в этом, но я ведь понимаю, что они неизбежны, конечно, понимаю, поэтому слежу за прогрессом, насколько могу. Дама в приемной не видела, как я пыжусь, так что через некоторое время мне пришлось подойти к ней и попросить помочь.

— Вы привыкнете, — сказала она и проследовала вместе со мной к аппарату.

Слишком громким голосом она стала объяснять мне совершенно элементарные вещи.

— Это очень просто, — сказала она, как будто разговаривала с ребенком.

Мне хотелось провалиться под землю.

Глубоко под землю.

ПРОГНОЗ

Не вижу никаких признаков того, что со мной и даже со всем миром в жизни может произойти что-нибудь хорошее. Но, как ни странно, я продолжаю надеяться на чудо. На то, что люди никогда не усвоят уроки.

РОСТ НАСЕЛЕНИЯ

Моя сестра хнычет, постоянно размышляя о том, помнят ли правнуки о ее существовании.

— Малявочка, а они знают, что я существую? — слышу я с экрана каждую неделю. — Нет, наверное, они уже меня забыли.

— Тебе повезло, у тебя есть внуки и правнуки, — отвечаю я, и это всегда доставляет ей радость.

Она не знает, что однажды я забеременела. Но это произошло совершенно некстати — в середине обучения по выбранной специализации. К тому же я была не уверена, что мужчина, от которого я забеременела, мне нравится. Медбрат из Бангалора. Помню, у меня в голове вертелась мысль: «Можно подумать, этому миру требуется еще один индус». Но, конечно, это был мой очередной самообман. Хватит об этом.

КОМПЕТЕНТНОСТЬ

Наконец, когда все увидели, как я оперирую, наступила тишина. Я приехала в Государственную больницу, чтобы создать протокол трансплантации сердца и обучить хирургов. В то время я имела большой опыт в этой сфере, но в Норвегии не было хирургов-женщин, поэтому мой приезд наделал много шума. Хирурги-мужчины старались продемонстрировать мне свое превосходство вместо того, чтобы попробовать чему-нибудь научиться. Медсестры редко оставляли меня в покое и пытались болтать об интерьерах, шмотках и тому подобном, советовали, какую обувь носить, и ныли по поводу моего превосходства. На самом деле мне льстило, что мне никто не рад. Самые ребяческие поступки совершал, конечно, заведующий отделением, который до смерти боялся, что его задвинут на второй план. Было очевидно, что он уже не так компетентен. Луи-Фердинанд Селин прав: «Думающему человеку безопаснее находиться в Иностранном легионе, чем в медицинской среде».

Мне было совершенно необходимо поставить всех на место, рассказав, что они все больше отстают от мировой медицины в своем профессиональном развитии, поскольку детсадовское мышление мешает им проявить любопытство или вступить в диалог. Они отвечали хором, приводя в пример статистику, а я могла одним взглядом и парой комментариев раскритиковать их доводы. Конечно, я стала ужасно непопулярной. На это и рассчитывала. Если бы я переживала о том, что другие думают обо мне, я бы не справилась. Вокруг меня сплетничали, что я достигла своего положения благодаря недопустимым отношениям то с одним, то с другим. Я слышала, кто-то сказал, что я хожу по коридорам гордо выпятив грудь и что у меня ужасно острые локти. Они беспокоились до тех пор, пока не увидели меня за работой.

Тогда наступила тишина.

Полная тишина.

Я неустанно работала и при этом объясняла.

Я всегда любила работать. Мне нравилось углубляться в предмет и вносить уточнения, нравилась погруженность, которая уводила меня от себя самой и мирской суеты. Мои маленькие ладони бабочками порхали в грудных клетках. Пальцы работали в одном ритме с голосом, творя шедевр за шедевром. С тех пор я стала неприкосновенной.

ВРЕМЯ БЕССТЫДСТВА

Иногда я пребываю в растерянности. Не знаю, в чем дело, то ли в нынешнем времени, то ли в моем возрасте. Например, я не понимаю, почему в мире становится больше деспотов, а не меньше. Эти преувеличивающие собственную значимость надутые психопаты пользуются старыми приемами, а люди позволяют манипулировать собой.

Ну да, у правды имеются свои оговорки, и все же жаль, что так много людей верит в очевидную ложь и в решения, привлекающие своей простотой, чтобы избежать необходимости соприкасаться с тем несправедливым, замысловатым и небезопасным хаосом, который представляет собой наш мир. Даже Европа разваливается. Люди перестали углубляться в книги. Всему приходит конец.

— Куда подевались приличные люди? — ворчу я в никуда.

МАМА УМИРАЕТ

Весь последний день мама тяжело дышала. Тонкая и бледная почти до прозрачности, она лежала на больничной койке с закрытыми глазами и напряженным выражением лица. Мы с сестрой сидели по обе стороны от нее. Молча. До этого момента мы не виделись почти двенадцать лет из-за одного разногласия. Двенадцать лет — долгий срок. Когда мы сидели и ждали, когда мама наконец испустит последний вздох, наши мнения совпали. Причиной ссоры, которая так надолго разлучила нас, тоже была мама. Как обычно. Случилось так, что однажды вечером она запнулась о порог ванной и сломала шейку бедра. Мама беспомощно валялась на твердой плитке, пока на следующий день ее в этом жалком положении не обнаружила Элисабет. После этого дела быстро пошли под откос из-за воспаления легких, за которым последовал обширный инсульт. Начались разговоры о том, стоит ли поддерживать в маме жизнь. Врачи рекомендовали нам завершить лечение, чтобы она могла почить с миром в кругу своих близких.

Я была абсолютно согласна с ними.

Элисабет была абсолютно не согласна.

Разумеется.

Она отказалась позволить маме умереть.

— Так гуманнее, — сказала она, разрыдавшись. — Как жестоко, — сказала я.

Следующие двенадцать лет мы не разговаривали.

Поначалу я часто приезжала из Нью-Йорка. Следила за тем, чтобы не столкнуться с сестрой во время своих визитов. Как бессмысленно продлевать жизнь таким жутким способом, считала я. Со временем я перестала приезжать, но продолжала звонить. Медперсонал ее отделения рассказывал мне о болях и кошмарах, о пролежнях и новых препаратах, об уколах и распухших посиневших руках. Мама нуждалась в помощи, чтобы сплевывать и передвигать ноги, мочиться и подтираться. Четыре раза в сутки ее переворачивали. Иногда я спрашивала у медперсонала о своей сестре. Вопрос звучал немного странно, но, насколько я поняла, она навещала маму каждый день.

Каждый божий день.

По нескольку часов.

Я хорошо представляю Элисабет, все эти годы просидевшую у больничной койки со своей чертовой тоской. Ну да ладно. Первые годы я думала, что она тоскует по материнской любви. Со временем мне стало казаться, что Элисабет злится на мать и намеренно наказывает ее, продлевая земное существование.

Когда мама наконец перестала дышать, я провела рукой по ее лицу, по лбу, закрытым глазам, носу, сухим губам, отвисшему подбородку. Мне хотелось сказать Элисабет что-нибудь хорошее, но удалось выразить лишь раздражение. Моя сестра взглянула на меня с ненавистью, после чего вышла из палаты.

Я разрыдалась.

Я никак не ожидала, что отреагирую подобным образом. Я лежала на тощем мамином животе и громко всхлипывала.

Моя сестра была свидетелем постепенного разрушения мамы и потому мягко смирилась с ее уходом, а я, хотя и работала каждый день в окружении смертей, оказалась к ней не готова.

Один медбрат позвонил моей сестре. Элисабет вернулась и увезла меня домой. Я еще долго не могла прийти в себя.

КРЫСА

Слив в ванной забился. В последний раз такое случилось пять лет назад. Тогда я подумала, что мне в последний раз приходится возиться с мертвыми частицами самой себя. Я поднимаю решетку кухонным ножом, отвинчиваю слив, вытаскиваю его и достаю жирный комок волос. С этой отвратительной грязью в руках я на коленях переползаю к унитазу. Грязь тяжело погружается в фарфор, оставляя за собой влажный серый след, похожий на нечто полусгнившее, вроде дохлой крысы на клумбе на другой стороне улицы. Крыса пролежала там по меньшей мере месяц. Она умерла настолько мерзко, что даже вороны не испытывали к ней интереса. Иногда останки почти полностью покрывает желтая листва, в другие дни ветер ее сдувает. Ребра обнажаются все больше, труп становится водянистым. Устрашающий пример того, что может случиться, если не накопить денег на нормальные похороны.

СОЛНЦЕ СВЕТИТ

Колин расставил в ряд вдоль наружной стены покрытые клетчатыми скатертями столы и стулья. Видно, как он доволен собой, хотя сам и пальцем не пошевелил. Когда я пришла, он выделил мне лучший столик в тени солнцезащитного козырька и сел рядом. Он рассказал, почему отсутствовал в последнее время. Когда он в последний раз лежал в больнице, ему оперировали паховую грыжу.

Сейчас он расхаживает по ресторану, как будто владеет не только им, но и всем городом. Ему это идет. Не всем удается такая походка. Недавно я читала об одном исследовании, в ходе которого выяснилось, что чем медленнее ходит пожилой человек, тем меньше у него шансов пережить следующие десять лет. Колин всегда ходил очень энергично, и я рассказала ему о статье. Он восторженно всплеснул руками и искренне рассмеялся. Он не принимает близко к сердцу мои замечания о том, что, к примеру, ему надо удалить волосы из ушей. Он просто смеется, благодарит, а при следующей нашей встрече указывает на уши и говорит:

— Там так чисто, что с барабанной перепонки можно есть суфле!

Или что-нибудь в том же духе. Вещи, которыми друзья делятся друг с другом. Удивительно, что я могу разговаривать с ним подобным образом и в то же время не способна донести до него свое желание знать, почему он отсутствует. Я ведь не знаю, что с ним, может, он в отпуске или заболел, попал в аварию или куда-нибудь уехал. Я доедаю последнюю ложку соте из шпината.

Его очень приятно глотать.

Постепенно я начинаю понимать, почему не могу спросить его напрямую. На самом деле я думаю, он не против мне сообщать. Но своим отказом он отвергнет меня, а я просто-напросто представить себе не могу, каково это — не дружить с ним и чувствовать себя здесь обычным клиентом. Но у Колина все равно нет времени для того, чтобы иметь много друзей. Он никак не может перестать управлять своим маленьким ресторанчиком. Ему надо продолжать работать, несмотря на то что у него ужасно трясутся руки.

ОЧЕРЕДНОЙ ЛЖЕЦ

«Дорогая Биргитта! Я говорил, что путешествую, но это не совсем правда, — пишет Хавьер. — Но ты ведь, наверное, поняла. Прошу у тебя прощения за то, что не был до конца честным, но я просто-напросто сомневался, выживу ли, и мне не хотелось тебя разочаровывать. Дело в том, что в начале года я сдуру достал свой электровелосипед. Проехав несколько кварталов, совершил неудачный маневр, после чего остался лежать на асфальте со сломанной шейкой бедра и ключицей. Мне требовалась операция. После нее я проходил длительную реабилитацию в центре Сен-Сен-Дени. Все прошло лучше некуда, несмотря на то что мои кости срастаются медленно и походка пока так себе. Мягко говоря. Я очень хочу встретиться с тобой, как только смогу выходить из дома. С нежным приветом, Хавьер».

Не знаю, что ему ответить.

Он прислал мне улыбающуюся рожицу с капелькой пота, которая скатывается не переставая.

Он прислал мне покрасневшую рожицу, которая прикрывается обеими руками.

Он прислал мне красное бьющееся сердце.

МОИ ДЕТИ

Если бы у меня родились дети, я бы научила их проигрывать. Я бы заставила их понять, что наше существование сурово и несправедливо. Я бы с ранних лет внушала им, что не надо выбирать сердцем и что вывод из большинства жизненных кризисов один: ничего страшного! Кстати, сердце синего кита размером с автомобиль, бьется шесть раз в минуту. Это о чем-то говорит.

МЕДВЕЖИЙ КОГОТЬ

Моя сестра превзошла саму себя. Она прислала мне чесалку для спины с золотистой телескопической ручкой и медвежьим когтем. Я целый вечер сижу у окна и смотрю на улицу, почесывая спину. Хорошо почесать ее по-настоящему. В последний раз я чесала спину лет тридцать назад. Иногда я подумываю, не попросить ли физиотерапевта чесать мне спину вместо того, чтобы мять ее, но так не годится. На самом деле я не знаю никого, кто предлагал бы такую услугу.

НАДОЕДЛИВАЯ ЖЕНЩИНА

Самое плохое в моей жизни — бездействие. Она ужасно всех раздражала. Я даже не могу заставить себя назвать ее имя. Пора бы забыть его, но оно довольно специфическое, так что я знаю, как ее зовут. Ее имя начинается на С.

Нам предстояло взять вену из ноги С. и пустить ее в обход засорившегося участка коронарной артерии в сердце, чтобы кровь свободно проходила через нее и женщина могла жить дальше. Просто и прекрасно.

Когда за С. пришли в приемный покой, она никак не могла закончить телефонный разговор. Потом бесконечно долго собирала свои вещи, распространяя сплошной негатив по всему коридору, пока медсестра вела ее ко мне. Эта С. рта не могла раскрыть, чтобы из него не вылетела куча жалоб.

Наркоз — это благословение.

Гораздо легче иметь дело со спящими людьми.

Сама операция прошла, как обычно, великолепно, но я заметила, что мой ассистент извлек из ноги пациентки не самый подходящий отрезок вены. Он был немного тонковат. И все же я подумала, что вероятность прекрасного результата очень высока, поэтому произвела хирургическое вмешательство. К тому моменту я проработала уже четырнадцать часов и немного устала. Это следует признать.

Как и следовало ожидать, С. беспрестанно засыпала дежурных сестер жалобами. Целую неделю. Медработники старались относиться к ней как можно лучше или общаться с ней как можно меньше, потому что ей все было не так: матрас, еда, свет, соседка, цвет стен, громкость телевизора, боли в груди то там, то сям.

Потом она приходила в отделение на ежегодное контрольное обследование. У нее усилилась боль в груди. Мне надо было снова ее оперировать. Мне следовало рассказать ей о тонкой вене, о том, что, по моему мнению, она начала забиваться и надо прооперировать ее заново, используя артерию из грудной клетки.

Но я не могла себя заставить.

Я просто не могла себя заставить рассказать ей правду.

Разумеется, она бы подала в суд на больницу, и все в отделении узнали бы о моем неверном решении. Слабости в конкурентной среде не забываются. Никто не признает ошибок, хотя они постоянно совершаются.

Это использовали бы против меня, я не хотела, чтобы меня сместили, я хотела спасти многих других людей совершенно замечательным образом. Увидев объявление о смерти С., я, если честно, испытала облегчение.

ДОГОВОР

Мужчин моего возраста практически не осталось, а последние предпочитают дам помоложе. И все же я договорилась через несколько недель встретиться с Хавьером в кафе. Я боюсь этой встречи. Она не может закончиться ничем хорошим, в противном случае произойдет чудо. Я слишком трясусь, шаги бывают неуверенными, к тому же от меня сильно пахнет, от моей кожи, изо рта, от одежды, которую слишком давно не проветривали. Несколько дней я держу окна открытыми, как будто у меня острая нехватка кислорода. Можно подумать, в этом есть смысл.

Когда-то я была красивой. Когда-то у меня были стройные ноги. Когда-то я отпускала такие едкие комментарии, что всем было интересно поболтать со мной. Когда-то я флиртовала с Дэвидом Аттенборо. Вот так. В те времена мне нетрудно было добиться внимания мужчины, с которым хотелось познакомиться поближе. Если бы Хавьер знал меня во времена учебы или работы в Нью-Йорке, он бы видел меня такой, какой я была раньше, или представлял бы меня такой в своих фантазиях и, таким образом, оказал бы услугу нам обоим. По крайней мере, так обстояло дело с моими знакомыми, пока они были живы: когда мы встречались, я автоматически видела перед собой более молодую версию человека. Вряд ли кто-нибудь из ныне здравствующих помнит молодую версию меня.

СМЕРТЬ

При остановке сердце начинает дрожать, оно вибрирует, но не функционирует, а подает несинхронизированные сигналы, импульсы разлетаются во все стороны, будто в комнате, где собралось много людей, все кричат и никто не может расслышать ни единого слова.

В конце такое происходит с каждым. Только это можно сказать наверняка.

ОДИНОЧЕСТВО

Некоторое время назад моя сестра прислала фотографию девочки. Внучатая племянница оказалась точной копией меня. Все они там, дома, наверняка так считают. Обычно я ничего не посылаю в Норвегию, но в день ее рождения не удержалась и отправила подарок. Тогда я, наверное, была не совсем в себе. Сам подарок тоже подтверждает, что меня подвела голова. Анатомический атлас с латинскими терминами веснушчатой восьмилетке? Она, небось, только-только читать научилась. Скорее всего, я совершила этот безумный поступок от одиночества. Несколько недель я ни с кем не разговаривала. Я сидела на своем стуле у окна и приговаривала: «Да, да. Ну нет» — только для того, чтобы проверить, не утратила ли я еще голос.

Я не получила никакого подтверждения, что подарок дошел до адресата. Да, странно посылать такую вещь ребенку, и все же моя сестра могла хотя бы позвонить и сообщить, что презент прибыл. На самом деле я недели две ни звука не слышала из тех краев. Возможно, родители девочки обиделись на такой подарок, наверное, подумали, что я считаю себя умнее них. Возможно, моя сестра рассказала им, что я не верю в хирургов будущего. Набор текста на экране телефона препятствует развитию внимания и мелкой моторики рук у детей, а над этим нужно работать с самого юного возраста. Элисабет рассердилась. А это всего лишь наблюдение. То же самое можно сказать и о деле с подарком. Кстати, я не одинока. Если честно, я чувствую себя более одинокой, когда возникает необходимость поговорить с сестрой, потому что мы обе притворяемся. Но этого не избежать. У меня всего одна сестра. Невыносимая младшая сестренка, с которой мне очень хочется помириться.

ПРИГЛАШЕНИЕ

Время от времени я начинаю задумываться о том, кто же такой этот Эдвин Макдауэл из Нью-Йорка. Когда я работала в больнице, его не было в администрации. Судя по портрету на странице в интернете, он плотного телосложения; во всяком случае, у него крепкая шея. Он немного похож на итальянца, на неаполитанца, но этого не может быть. Я пишу ему и приношу извинения за то, что не ответила на предыдущее обращение. «Я была крайне занята», — пишу я.

Люди больше не задумываются, лгут им или нет.

Потом я спрашиваю, какую профессиональную программу в этом году реализуют в отделении кардиологии. Он прислал мне подробную программу и приглашение на ланч для пенсионеров — угоститься бутербродами и пообщаться. Развлечения тоже запланированы.

— Это совершенно неактуально, — отвечаю я.

Я больше никогда не стану есть бутерброды или засохшие тарталетки.

— Вы всегда будете здесь желанным гостем, доктор Сульхейм, — пишет Макдауэл.

ГУЛ

Воспоминания начинают всплывать в памяти сами по себе. Меня некоторым образом захватывают давние происшествия. Мне надо приспособиться к постоянному гулу в голове. Он появляется, когда я лежу в постели и не могу заснуть. Когда я лежу в постели и не хочу вставать. Когда я сижу на своем месте у окна. Если мне в голову приходит тяжелое воспоминание и я вовремя это замечаю, начинаю повторять свои упражнения для памяти. Вспоминаю о какой-нибудь физиологической реакции в той или иной части тела, например о цикле трикарбоновых кислот. Сопротивляться надо изо всех сил.

НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ

Где я? Что я делаю? Я уже умерла? Нет. Наверное, я упала. Я лежу на полу посреди гостиной. Вероятно, я направлялась обратно к своему стулу у окна и запнулась за край ковра.

Я не решаюсь пошевелиться.

Пока не решаюсь.

Я чувствую пальцы на ногах. Это хорошо. Значит, меня не парализовало. А то меня отправили бы в дом престарелых, и мне было бы нечего возразить. Я не хочу умереть в подобном месте. Я хочу умереть здесь. Только не так, лежа на полу. Нельзя сказать, что это имеет какое-нибудь значение, но мне не нравится думать, что я лежу в беспомощной позе у всех на виду в ярком свете из окна. Без парика.

Чувствую, что затекли бедра. Вся суставная смазка высохла, пока я лежала в таком перекошенном положении. Пол твердый. Боль становится сильнее, когда я пытаюсь выпрямиться. Судя по всему, я ненадолго потеряла сознание. И долго я здесь пролежала? Вполне возможно. Надо перебраться в кровать.

Когда я пытаюсь встать, обнаруживаю, что правая рука не работает. Наверняка очередной перелом. Ну-ну. Если я поднимусь, завтра схожу к своему врачу. Он, как обычно, попытается отправить меня в дом престарелых. Прихвачу с собой шоколада и вина, чтобы сбить его с толку. Он простой человек.

Я пытаюсь перекатиться на живот. У меня не получается. Неужели я и шейку бедра сломала? Нет, просто очень сильно ударилась. Как только приподнимаю голову, она начинает кружиться.

Если удастся подняться, то, вполне возможно, я еще раз упаду по дороге к кровати. Используя здоровую руку, я пытаюсь оттолкнуться и перевернуться на бок. Но ничего не выходит.

Вот подлость какая.

Я пялюсь в потолок.

Становится прохладно.

Я несколько раз зову на помощь, но это бесполезно.

Телефон слишком далеко.

Мой парикмахер должен прийти на этой неделе, но когда именно? Я как в тумане. Как его зовут? Мишель? Да, что-то вроде того. В лучшем случае он войдет в мою квартиру через два дня. Может, через три. Мне надо просто лежать здесь. Лежать и ждать. Я поворачиваю голову к окну. Небо порозовело, скоро совсем стемнеет.

ПРОСНУТЬСЯ НОЧЬЮ

У меня нет потомства. Для меня смерть не имеет большого значения. Мне не придется ее пережить. Наверняка я ничего не замечу. Однажды утром я не проснусь.

НОВОСТИ

Моя сестра неважно выглядит. Я никак это не комментирую. Конечно, я совершаю ошибку, и именно поэтому она меня опережает.

— У тебя что-то в глазу, — замечает она.

— Где?

— Слева. Там.

Ее указательный палец на экране приобретает огромные размеры.

— Здесь?

— Прямо там.

Она грозит мне своим указательным пальцем.

Я вытираю глаз носовым платком.

— Уф. Стерла, — говорит она.

— Спасибо, — отвечаю я, как будто это она убрала соринку из моего глаза.

У меня возникает победное чувство, ведь она никогда не придет и не станет меня мучить. Странно. Я прячу сломанную руку под столом.

— Что ты сегодня делала? — спрашивает она. — Тебя вроде перекосило. Что-то случилось?

— Ничего, — отвечаю я. — А у тебя?

— Ничего, — произносит моя сестра.

— Тогда я отключаюсь, — говорю я.

— Так и поступим, — соглашается она.

Мы завершаем сеанс связи. Надо было рассказать ей о Хавьере, но я не смогла себя заставить: она бы так обрадовалась, что начала бы говорить нараспев.

МАССОВОЕ ИСТРЕБЛЕНИЕ

Все по-прежнему зелено, правда, сухо как порох. Я сижу на скамейке в саду Тюильри и читаю воскресные новости. Природу уничтожают, экосистемы разрушаются. Один за другим исчезают виды животных. Территории, пригодные для их обитания, уменьшаются. Ученые называют безвозвратно утраченные виды живыми мертвецами.

Кое-кто рассуждает о том, как спасти жизнь на планете. Разве люди еще не поняли, что они больше не в состоянии ничего спасти?

ХАВЬЕР

Мишель М. сделал мне прическу в полном молчании, с таким видом, будто он на похоронах в первом ряду. Можно подумать, нет необходимости ухаживать за волосами, когда носишь парик. Но если этого не делать, возникает ощущение, что ходишь в грязном белье. Потом он осмотрел сиреневый костюм, который я надела, в поисках катышков или крошек. Проверил, все ли застегнуто. Это заняло несколько часов.

Когда мы остались довольны, я почувствовала ужасную усталость, но Мишель М. подбодрил меня несколькими подходящими словами, после чего проводил в кафе «Франкур», да, прямо до столика, и еще раз убедился, что парик, лицо и одежда по-прежнему в порядке. Потом он ушел.

После того как Мишель М. обнаружил меня ударившуюся и обессиленную на полу, мы стали общаться более непринужденно. Он доставил меня в больницу и спустя несколько часов привез обратно. За это я ему особенно признательна. Первую ночь он спал на диване и уже не знал, что еще хорошего сделать для меня.

Я заказываю маленькую рюмку шерри, чтобы занять руки. Мой мозг тщательно избегает мыслей о предстоящем свидании. Он упорно обдумывает, как избавить меня от этой невыносимой ситуации: напоминает о падении, возвращает меня к мухам-однодневкам, дуплякам и личинкам из папиных книг, уже не помню, каких именно. Зато я помню, что каждую зиму мы катались на коньках по озеру. Только подумайте, и ведь никто из нас не провалился под лед.

Я опускаю глаза на руку. Грязный гипс.

Кости заживают очень медленно.

Очень медленно.

Разве просто впервые встретиться с очень старым человеком? О чем с ним разговаривать? Что за ужасная мысль. Я сама поставила себя в такое положение. Почему кто-нибудь не может просто прийти и унести меня в лес?

Я поднимаюсь и тут вижу Хавьера в другом конце зала.

Бежать больше некуда.

Сгорбленный мужчина ковыляет в мою сторону между рядами столов. В правой руке он держит трость. Левой прижимает к себе букет цветов.

На самом деле он довольно высокий.

Его седые волосы когда-то были каштановыми.

Когда он подходит ближе, я вижу, что его волосы не такие густые и непослушные, как на фотографиях. Он несмело улыбается мне.

Карие глаза. Густые брови.

Я делаю шаг в его сторону, и мы целуемся, как это принято у французов.

Три поцелуя в воздух рядом со щекой.

Он прислоняет трость к столу, а потом протягивает мне букет. Я принимаю его.

— Merci beaucoup, — говорю я.

— Что случилось с твоей рукой? — спрашивает он.

— Небольшой перелом, — отвечаю я.

— Больно?

— Нет.

Мы садимся. Хавьер склоняет голову набок и улыбается сжатыми губами. Я улыбаюсь ему в ответ, и меня охватывает ужасное чувство. Как будто я что-то забыла. Но я понятия не имею что. Хавьер, конечно, замечает произошедшую во мне перемену и спрашивает, все ли в порядке. Я хватаю рюмку шерри, но моя рука так трясется, пока я несу ее ко рту, что проливается больше, чем попадает в меня.

— Уф-ф, — говорю я.

Я чувствую, как попавшая на блузку капля просачивается через ткань на груди. Хавьер протягивает мне салфетку.

— Спасибо. — Я промакиваю блузку и кладу салфетку на колени. Лучше бы мне дали нагрудник.

— Все в порядке? — интересуется Хавьер.

— Не знаю, — отвечаю я. — Мне кажется, я что-то забыла, что-то очень важное.

— Что бы это могло быть?

— Я не знаю.

— Ты не забыла выключить плиту?

— У меня автоматическая.

— А кран?

Я задумываюсь о кранах в моей квартире.

— Нет, дело не в воде, — отвечаю я через некоторое время.

— Горящие свечи или что-нибудь в этом духе?

— Больше не зажигаю, — говорю я.

— Я тоже, — произносит он, посмеиваясь.

— Электрическая грелка? Газ? Ты дверь заперла?

— Да, возможно, я не заперла дверь, но на самом деле вряд ли.

Я вспоминаю, как Мишель М. запер дверь, отдал мне ключи и взял под руку.

— Нет, — решаю я. — Дверь заперта.

— У кого-нибудь день рождения? — спрашивает Хавьер.

— Нет, — отвечаю я.

Я опускаю глаза. Нехорошее ощущение не покидает меня.

— Ты не забыла принять лекарства?

— Нет.

Я чувствую, как сердце колотится у меня в груди. Бьется и бьется.

— Хочешь пойти домой проверить? — говорит Хавьер. — Я могу тебя проводить.

Я и не знала, что мое сердце до сих пор способно сокращаться в таком темпе.

— Нет, — отвечаю я, — наверное, просто окно не закрыла.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Я не обнаружила никаких причин держаться от Хавьера подальше. Для того чтобы избежать нежелательного поведения по отношению к себе, необходимо проявлять бдительность. Поверьте мне. Я больше не выношу глупостей. Естественно, терпения у меня не осталось. Если выяснится, что у Хавьера слишком много отрицательных черт, я тихо и спокойно отойду в сторону, не устраивая при этом сцен. Я имею в виду, к примеру, невнимание к гигиене, зависимость от игр, алкоголя или секса или же всевозможные расстройства личности. Мой опыт показывает, что подобные дефекты обычно прячутся в тени, пока однажды не являются во всем своем омерзении, и человек даже не понимает, почему его обвиняют в скандальном стиле жизни. Если бы у меня была дочь, я бы научила ее одной вещи: это не нормально!

ТУК-ТУК

Возле двустворчатой входной двери висит табличка, про которую говорил Хавьер: «Villa Les Petits Lapins»[4]. С шумной улицы я попадаю во двор, окруженный каменными таунхаусами, покрашенными в светлые цвета. Входные двери и подоконники темно-зеленые. Хавьер сам спроектировал этот квартал. По его словам, название придумалось само, потому что на строительной площадке обитало множество кроликов. Слышен щебет птиц, которого не различишь на улице. Я стою среди фруктовых деревьев и гадаю, какой из входов его. Повсюду сколоченные из досок ящики, где растет зелень и овощи. Потом я замечаю пиджак Хавьера на плетеном кресле. Я подхожу ближе. Стол покрыт красной скатертью. Книга. Трубка. У стены два керамических горшка с цитрусовыми деревьями. Мандарины. Лимоны. Кажется, на несколько секунд я забываю, кто я, сколько мне лет и мужчина я или женщина.

— Вина? — спрашивает Хавьер. Он стоит в дверях в мешковатой коричневой одежде и ортопедической обуви.

— Да, спасибо, — говорю я.

В углу двора навечно припаркован «Ситроен 2CV». Я сажусь на покрытое мехом плетеное кресло. Через некоторое время появляется Хавьер с двумя молочными стаканами, наполненными белым вином. Он садится. Мы смотрим друг на друга. Я ободряюще улыбаюсь в надежде, что он начнет разговор. Надеюсь, я выгляжу симпатично, а в моих глазах блестят искры. И я излучаю что-то вроде любви. Или, по крайней мере… Нет. Я смешна. Старики не бывают симпатичными. Это противоречит природе. Младенцы симпатичные, и они должны быть такими, и щенки, и котята, потому что зависят от чужой заботы, чтобы вырасти и продолжить род. А вот старики… Нет, я, наверное, уже совершенно несимпатичная.

— Ты такая симпатичная, — произносит Хавьер.

Я краснею.

ДЕТСТВО

По какой-то причине сегодня вид моей сестры не вызывает у меня особого раздражения. Не знаю почему. Возможно, дело в освещении.

— Я боюсь, что вся ложь моей жизни одолеет меня до того, как я умру. Будет ужасно тяжело, если наши иллюзии окажутся не слишком устойчивыми, так ведь? — говорит моя сестра.

Я ничего не отвечаю, мне интересно, что еще она скажет. Она всегда отличалась особой забывчивостью, которой можно было позавидовать.

— Может, я не одинаково сильно любила своих двух детей, только вот не знаю, кого я хочу одурачить, может, это тебя я не люблю.

— Да ну?

— Да, но, Биргитта, я чувствую, что это не так.

— Наверное, ты говоришь о маме, — произношу я.

Элисабет кладет локоть на стол рядом с экраном и склоняется к нему.

— Думаю, ты должна согласиться с тем, что она ни для одной из нас не была хорошей матерью, особенно для тебя, — продолжаю я. — Думаю, именно из-за нее мы не можем быть самими собой, когда общаемся друг с другом, и до сих пор постоянно соревнуемся. Когда мы вместе, мне кажется, все идиотское, что есть во мне, выпирает наружу.

Моя сестра молчит.

— Не все родители заслуживают любви и почитания, — произношу я.

Она нервно почесывает подбородок.

— Почему бы тебе не вернуться домой, Малявочка? — спрашивает она.

— Пока я не уехала на другой конец света, мать вообще не уделяла тебе внимания. Наверное, ты это заметила?

Элисабет переводит взгляд на свои руки.

— А папа никак не реагировал на то, что она по-разному к нам относится, — говорю я. — И от этого так же больно.

Моя сестра смотрит прямо на меня и мотает головой.

— Я не узнаю себя ни в одном из твоих слов, Малявочка, — заявляет моя сестра. — Мне кажется, что мы жили двумя разными жизнями.

— Но это не так. Мы выросли в одном доме.

— И у нас было прекрасное детство, — говорит моя сестра.

— Что? — удивляюсь я.

— Так и есть, — кивает моя сестра.

— Пусть так и будет, — уступаю я.

ЧУДО

У меня появился возлюбленный. Только представьте!

Несмотря на то, что он стар и от него немного странно пахнет, он прекрасный человек. Мы пишем друг другу каждый день. Он может, к примеру, написать: «Дорогая Биргитта! Как прошел твой день?» Тогда я пытаюсь сформулировать наиболее точный ответ. Иногда я слегка приукрашиваю правду, но, думаю, он это понимает. И полагаю, что сам не лжет больше, чем нужно.

Примерно раз в неделю мы встречаемся. Мне нравится держать его за руку и нравится, как он посмеивается. Он щедрый и относится ко всему не слишком критично. Когда он на меня смотрит, я снова испытываю нежность ко всему вокруг.

ВЗЛЕТ

Сейчас я в такой форме, что два дня подряд выхожу прогуляться. Одна. На третий день моя энергия вызывает такие приятные ощущения, что я принимаю приглашение от Нью-Йоркской пресвитерианской и обещаю сестре приехать на Рождество. С обоих концов света приходят ответы, но по ним я понимаю, что мое желание приехать у всех вызывает сомнение. На самом деле я собиралась отказаться на следующий же день, но во мне поселяется легкая радостная чертовщинка, и я начинаю думать, что действительно соберусь в путешествие. Я знаю, где мой чемодан. Я знаю, какой костюм надену, когда буду делать доклад и что подарю Элисабет на Рождество. Наверное, и Макдауэл, и моя сестра ждут моих отказов с объяснениями и извинениями, но им придется повременить.

УДУШАЮЩАЯ ЗАБОТА

Я всегда разговариваю с сестрой в годовщину смерти матери. Мы обе совершенно точно по природе мазохистки: сидим каждая в своем конце мира и врем. Каждый раз, когда мы обсуждаем, как умерла мама и в каком состоянии я находилась следующие полгода, разговор оборачивается катастрофой, и проходит немало времени, прежде чем мы снова начинаем общаться друг с другом. Поселиться у сестры после смерти матери было ошибкой. Она наслаждалась моей надломленностью. Я не могла контролировать свое состояние, надо это признать, но мне стоило вернуться в Нью-Йорк, где я могла бы погрузиться в какое-нибудь сложное занятие. Лежать в светлой гостевой комнате в доме сестры со свежими цветами на столе и едой, которую подавали в постель, — нет, это было нехорошо. Ее дети постоянно носились по дому, топ-топ-топ, вверх и вниз по деревянным лестницам, и я слышала, как муж моей сестры шикает на них: «Тете надо отдохнуть», «Тетя болеет», «Тетя не вынесет такого шума». Я лежала и представляла себе, как поднимаюсь с кровати и кричу им, что я вынесу все и что они совершенно спокойно могут взять меня в любое сражение.

Каждый вечер моя сестра приходила ко мне с горячим чаем и наставлениями о здоровом питании, занятиях спортом, биологических часах и визитах к врачу. Я, как подросток, валялась в постели все утро и категорически не соглашалась со всем, что, по ее мнению, должна была предпринять, чтобы вернуться к нормальной жизни. Однажды я попыталась вразумить ее:

— Чтобы предложить человеку помощь, нужно делать это вовремя и в том месте, где эта помощь нужна.

Она ничего не поняла. Я предложила ей поинтересоваться, какая помощь мне нужна. Она неохотно и иронично спросила меня об этом, а я тихо ответила:

— В настоящее время мне нужно только, чтобы ты время от времени меня кормила. Сейчас моих сил хватит лишь на попытки поесть. Твоя болтовня заставляет меня чувствовать свою неполноценность, и тогда я испытываю полную безнадежность.

Да, я согласна, это жестоко, но тогда так оно и было. Моя сестра пришла в ярость и принялась вновь швырять в меня свои наставления: витамины, психолог, рукоделие, семейная жизнь. Возможно, ее злило, что старшая сестра может быть такой слабой, не знаю, но с тех пор я не могла открыться ей. Возможно, мне хотелось бы поговорить с ней, когда я несколько лет спустя размышляла, не сделать ли искусственное оплодотворение, но доверие исчезло без следа, и я даже спасибо ей не сказала, когда возвращалась обратно в Нью-Йорк.

СТРАХ

По ночной рубашке я замечаю, что съеживаюсь. Или уменьшаюсь. В любом случае, я становлюсь все меньше и меньше, ну, за исключением ушей и носа, которые никогда не прекращают расти. Это не беспокоит меня, а вот периодические головокружения мне не нравятся. Я не хочу снова лежать на полу в одиночестве. Иногда у меня появляется ощущение, что подо мной исчезает опора, так что у меня есть свои меры предосторожности. Предмет, на который можно облокотиться, поблизости. Человек, которому можно позвонить. И тут у меня в глазах темнеет, и я вижу, как прямо к моему лицу тянется раскрытая ладонь отца, но потом внезапно сжимается и исчезает.

СОМНИТЕЛЬНО

Вчера мне показалось, что я видела Пьера Паоло Пазолини. Вечером я испугалась. Он ведь уже мертв. В этом нет ничего неестественного, но тот факт, что от мысли «ой, вон идет сам Пазолини» до мысли «нет, это наверняка кто-то другой» прошло несколько часов, напугал меня. Я рассказываю Колину о случившемся. Он присаживается за мой столик.

— Почему именно Пазолини? — спрашивает он.

— Понятия не имею, — отвечаю я. — Его фильмы я смотрела много лет назад.

Колин почесывает подбородок, как будто пребывает в глубоких раздумьях.

— Я немного испугалась, — говорю я. — Я, конечно, часто живу воспоминаниями о прошлом, но его в них нет.

— Понятно, что ты испугалась. Такое уже бывало?

— Нет, — отвечаю я.

— Может, это был родственник Пазолини.

— Ты просто пытаешься меня утешить.

Потом я подумала, что тот итальянец похож на молодого Хавьера. Наверняка не забывчивость, а влюбленность властвует сейчас надо мной. О господи, как же много времени мне требуется, чтобы истолковать сигналы мозга.

— Мне ужасно не хватает ясности в мыслях, — признаюсь я. — Скоро, наверное, вообще ничего не буду помнить.

— Возможно, это станет облегчением, — говорит Колин как будто в шутку.

Я вежливо смеюсь в ответ. Он приходит в себя.

— Знаешь, что помогает? — спрашивает Колин.

— Нет, — отвечаю я.

— Канаста.

Колин подзывает официанта, и тот быстро приносит кофе, маленькие размокшие пирожные и две колоды карт на серебряном подносе. Пока официант накрывает на стол, Колин перемешивает карты. Его руки похожи на руки спившегося утонченного фокусника.

РАСПОРЯДОК

Раз в неделю мы занимаемся сексом. Больше для того, чтобы сблизиться, потому что ни один из нас не испытывает оргазма. Скорее один из нас испытает инфаркт или инсульт. Внезапно начинает казаться, что у нас осталось очень мало времени.

АНАТОМИРОВАНИЕ

Я скучаю не по запаху формалина и трупов, а по порядку. Части тела — руки, ноги, ладони — разложены по ящикам, органы отделены друг от друга и находятся в отдельных коробках. Все рассортировано. Я скучаю по систематической работе по локализации определенного нерва или артерии, по аккуратному копанию в горле при помощи скальпеля в поисках, к примеру, блуждающего нерва, чтобы осторожно высвободить его. Одно из первых тел, во вскрытии которого я участвовала во время занятий по анатомии, страдало ожирением. От него пахло тухлым мясом. Чтобы определить местоположение опухоли в его толстой кишке, нам пришлось сначала слой за слоем удалить желтый жир с его брюха. Это навело меня на мысли об отце. Помню, что стала думать о нем как о человеке, который не обладал самодисциплиной, а о себе как о безотцовщине.

С тех пор воспоминания о нем постепенно блекли, пока совсем не пропали. Это привело меня в ярость. Он был обязан быть дисциплинированным. Я крайне скептически отношусь к людям, лишенным самодисциплины. На них нельзя положиться.

ПОРАЖЕНИЕ

Мое отсутствие в операционных после смерти матери открыло перспективы для других хирургов в соответствии с устоявшейся иерархией. Я расстроилась, когда вернулась и увидела, как операционные сестры и ассистенты вьются вокруг новых хирургов-мужчин, в то время как мне почти не помогали. Ни Хенри Уильямс, ни Нина Старр-Браунвальд не работали там в мое время, поэтому союзников у меня не было. Я стала непопулярной и нервной, что вообще-то не типично для меня, но тогда в моей жизни был тяжелый период. Казалось, другие хирурги с большого расстояния чуяли мою неуверенность.

У меня начали трястись руки.

Кто-то увидел едва заметную дрожь. Если я прислоняла палец к ребру, скальпель скользил сквозь ткани твердо и элегантно, как кисть художника. Но когда пальцы таким образом обретали твердость, начинала слегка подергиваться голова. Совсем чуть-чуть, из стороны в сторону. Сейчас, во всяком случае, я считаю, что правильно поступила, продолжив работать, но один из хирургов-ассистентов написал на меня докладную заведующему отделением. Шло время, и чем больше он за мной наблюдал, тем больше я тряслась. Чтобы разобраться с проблемой, я сходила и к психологу и неврологу. Выяснилось, что у меня нет ранней стадии болезни Паркинсона, как я боялась. Я принимала бета-блокаторы, которые уменьшали дрожь, но через некоторое время меня перестали ставить на операции.

Заведующий отделением предложил мне больше преподавать. Я должна была согласиться, должна была заняться исследованиями, выступать с докладами, но не смогла смириться с поражением. Естественно, я совершила ошибку, уехав из Нью-Йорка.

Уезжать из Нью-Йорка — всегда ошибка.

Я продала и раздала почти все свое имущество, упаковала книги, журналы, записи. Не подумав, я согласилась на первую предложенную мне работу. Вскоре у меня завязались отношения с мужчиной из Всемирного фонда дикой природы в Париже, психологом, постоянно окруженным друзьями. Я редко совершала так много ошибок за столь короткое время.

ПОБЕДА

Я обыгрывала Колина в канасту три недели подряд и почувствовала такой кураж, что спросила, не хочет ли он прогуляться со мной по саду Тюильри. Я старалась выглядеть как можно более дружелюбной, чтобы Колин не растерялся.

— Если ты хорошо себя чувствуешь, конечно, — добавила я.

Колин взял пальто и предложил мне руку.

Мой друг Колин.

ВОЛНА ЖАРА

Мы решили съехаться. Возможно, уже этой осенью. Квартира Хавьера на первом этаже, поэтому жить у него, конечно, более практично. Я сохраню свою квартиру за собой. Это не обсуждается. Но людям необходимо договориться о многом, если уж они решились жить вместе.

Однажды вечером, лежа под тонким одеялом, мы начали разговаривать о постельном белье. Хавьер предпочитает сатин, я фланель. Этот материал напоминает мне о детстве, о поездках на дачу. Он не мог этого понять. Мне показалось, он упрямится. Думаю, тем вечером он был немного ворчливым.

Если бы наши ноги не были так плохи, мы бы, наверное, поссорились и расстались. Но мы просто лежали, сплетя свои немощные члены. Очень трудно привыкнуть к другому человеку, переступив определенный возрастной рубеж.

— Ты сегодня много воды пил? — спрашиваю я через некоторое время.

— Думаю, достаточно, — отвечает он. — А ты?

— Не знаю, — говорю я.

ПРОЦЕСС

Моя сестра жутко кашляет, пока до нее не доходит, что я ее вижу. Тогда она подавляет кашель и пытается изобразить на лице подобие улыбки. Один глаз у нее водянистый.

— Bonjour, — приветствую я. — Скажи мне, у тебя все в порядке?

— Все просто прекрасно, — отвечает моя сестра.

— Неправда, — говорю я. — Ты не видишь одним глазом?

— Почти, — отвечает моя сестра. — Мне сделали в него укол, чтобы затормозить процесс.

— Какой процесс? — спрашиваю я.

— У меня макулодистрофия, — отвечает моя сестра. — Желтая точка слабеет…

— Да, да. Я знаю, что это такое. Ты не успеешь полностью ослепнуть.

— Посмотрим, — говорит она.

Над этим замечанием мы смеемся.

Несколько секунд.

Мне вспомнилось, как мы были детьми.

Да, да.

— А как твои дела, Малявочка? — спрашивает моя сестра.

— Волосы растут. Ногти тоже.

— Ты скоро приедешь домой? — спрашивает она.

— Нет, — отвечаю я.

Она кивает, слегка склонив голову набок. Моя сестра. Больше нам нечего сказать друг другу. Мы долго сидим и молчим каждая перед своим экраном. Через некоторое время Элисабет начинает вглядываться мне в глаза, но по-прежнему ничего не говоря, будто собирается сообщить нечто важное. Мне приходится смотреть в глаза ей. Наступает давящая тишина. Не знаю, как долго мы так сидим. Ситуация неприятная, но в то же время она действует успокаивающе. Я слегка киваю, моя сестра тоже и что-то мычит.

— До свидания, — говорит моя сестра.

— До свидания, — говорю я.

ВРЕМЕНА ГОДА

Ветер сломает ветки. Повсюду разлетятся листья, сучки и прутья. Я лежу с воспалением легких в постели дома, на улице Фермопил. Интересно, доживу ли до следующей весны.

А растения на улице медленно засыпают.

Даже в теплые осенние дни с деревьев опадает листва.

Лето и будущее — очень далекие понятия. Они кажутся совершенно неправильными. Наверное, такой сентиментальной меня делает булькающее затрудненное дыхание. Тонкая струйка воздуха, соединяющая легкие с миром.

КАТЕГОРИЧЕСКИ НЕВЕРНО

Хавьер хочет, чтобы мы завели собаку после того, как съедемся. Он аргументирует это тем, что животные положительно влияют на пожилых людей. К тому же он считает, нам будет полезно заботиться о живом существе и делить ответственность за него. Мы едва можем позаботиться о себе, говорю я всякий раз, когда он начинает ныть про собаку. Конечно, он меня не слышит. Он предлагает взять мопса. Не знаю почему. Когда я вижу мопсов, всегда вспоминаю об одном мужчине, с которым встречалась некоторое время. У него была собака с синдромом Дауна, как я говорила, но это не совсем так, у собак не бывает синдрома Дауна, но у них могут произойти некоторые мутации, из-за которых они выглядят так, будто у них синдром Дауна. Короче, с собакой я встретилась только однажды, она показалась мне хорошей, а вот с мужчиной встречалась довольно много раз, и теперь, когда я вижу собаку, похожую на ту, стараюсь вспомнить, почему мы расстались с ее хозяином. Я не смогла найти никаких веских причин, но меня страшно раздражало, что он не мог правильно написать слово «кобель», как он называл свою собаку. «Кабель спит в моей постели», «выгулял кабеля», «ветеринар сказал, что у кабеля ревматизм» и так далее. Я его не поправляла. Я считала и по-прежнему считаю, что не подобает указывать на подобные мелочи, это ведь на самом деле ерунда, полная ерунда, а я не хотела показаться занудой.

Хавьер никогда не стал бы использовать слово «кобель», он, к счастью, говорит и пишет chien. Chien то, chien се. Мне приходится поддакивать ему, потому что, когда я говорю решительное «нет», он всегда приводит в ответ цитату из Беккета, к которой я неравнодушна: «Так продолжается до того дня, пока не покинет тебя вся твоя выдержка в этом мире, где ты безоружен, и ты хватаешь тогда первую попавшуюся шавку, берешь ее на руки и несешь ровно столько, сколько надо, чтобы она полюбила тебя, а ты — ее, после чего отбрасываешь прочь»[5].

ВОТ ТАК

Я отказываюсь от поездки в Штаты. В это время года в Нью-Йорке очень холодно. Да и что мне там делать?

Я не помню.

ПЕРЕЕЗД

Каждый день я упаковываю что-нибудь из вещей и складываю в коробки, которые Мишель М. любезно расставил вдоль стен. У меня нет шкафов и полок, забитых барахлом. Я уже давно начала избавляться от имущества. После смерти матери нам пришлось разбирать слишком много вещей. Я ничего не хотела брать себе. Не хотела слышать, как моя сестра рассказывает своему мужу или мне о том, что нашла. У меня нет ни писем, ни разделочных досок, сделанных на уроках труда, ни гипсовых отпечатков детских ручек, ни платьев, ни медальонов, ни вышитых носовых платков, ни фотографий, ни фланелевого постельного белья, ни музыкальных шкатулок, ни граммофонных пластинок, ни ежедневников. После меня их будет некому разбирать. Все, что не нужно, я раздаю, одну вещь за другой. Шкафы Хавьера забиты нераспечатанными пачками салфеток всех расцветок с разными рисунками. Я ругаю его за то, что он ими не пользуется. Он лишь пожимает плечами.

ПРИЗНАКИ КОНЦА

По телевизору мужчина мягким голосом рассказывает, что несколько тихоокеанских островов скоро полностью скроются под водой и люди их покинут. Я пожимаю плечами — так я реагирую на все катастрофы, которые происходят ежедневно.

По всему миру.

Очень далеко.

Чтобы совершенно не сойти с ума от безнадежности, люди устанавливают защитный фильтр между убогостью мира и самими собой. Нарастает оцепенение.

Неужели мир и правда такой?

Да.

Полюсы тают.

Океаны поднимаются.

Леса вырубаются.

Дерево за деревом.

И так далее.

Но почему проказам некоторых людей уделяется больше внимания, чем древним островам, исчезающим под морской гладью?

Ладно, какая разница.

Наверняка уже поздно.

СОЖИТЕЛИ

— Спокойной ночи, — говорю я.

— Спокойной ночи, — говорит Хавьер и закрывает глаза.

Мы лежим каждый на своей стороне двуспальной кровати, каждый под своим одеялом. Помощников по дому мы наняли через одну фирму. Хавьер хотел, чтобы к нам всегда приходил один и тот же человек, я же считала, что безопаснее, если к нам будет ходить несколько. Так можно разделить риски. Уж я-то знаю, как лживы люди. Доверять никому нельзя, особенно когда они рассказывают о себе. Мы достигли компромисса и сошлись на том, что два домработника будут приходить по очереди два раза в неделю. Хавьер хотел, чтобы они являлись каждый день и делали уборку, готовили еду, давали лекарства и помогали с гигиеническими процедурами. По-моему, это слишком часто. Кроме того, мне придется принять решение по поводу собаки, которую Хавьер твердо настроен завести. Чтобы мы могли с ней справиться, она должна быть маленькой, слабой и неприхотливой. А кто станет о ней заботиться после нашей смерти? Дети Хавьера? Им и так придется разбирать и делить много вещей. И они такие занятые.

— Не думаю, что нам стоит это делать, — говорю я.

Я поворачиваюсь к Хавьеру. Он заснул. Он лежит на боку, как большая съежившаяся птица. Белое одеяло поднимается в такт с его дыханием. Он выдыхает. И вдыхает. И снова выдыхает. Снова и снова.

Но вот он лежит совершенно тихо.

Долго.

Одеяло не движется.

Потом опять начинается оно.

Его дыхание.

ПАМЯТЬ

Я дважды совершала ошибку, поехав в отпуск со своей сестрой. Мы совершили круиз по Средиземному морю и путешествовали пешком по Северной Италии. Меня обвинили во всем, что было не так в обеих поездках, несмотря на то что почти все прошло как надо. По крайней мере, по моему мнению.

Интересно, она запомнила те путешествия так же, как я, или же мой мозг создал поддельные воспоминания. Я чувствую, что созрела для самокритики, и несколько раз за последние дни пытаюсь позвонить Элисабет. Она не отвечает.

КОЛИН УМЕР

Я сжимаю кулаки в карманах. Я побывала на многих похоронах, но так к ним и не привыкла. Раньше на таких церемониях я думала о том, какими будут мои собственные похороны, но эти мысли надоели мне, и я переключилась на разглядывание окружающих. О чем они думают? Наверняка о наследстве, о предстоящем отпуске и о том, что не доделали на работе на прошлой неделе. Может быть, их что-нибудь беспокоит, у одного или нескольких их детей возникли проблемы. Они думают о лампочках, которые надо заменить, о газоне, который надо подстричь, о том, что на самом деле они не прочь прожить долго или вовсе не умирать.

Ха!

Ну и конечно, все немножко думают о Колине.

А о чем думал он? Как можно жить, имея такое количество потомков, когда основы жизни на этой планете скоро будут поколеблены? Надо было задать этот вопрос Колину, пока он существовал. Представлял ли он себе, что придет пора, когда всем придется жить, зная, что время людей на земном шаре вышло?

Что те, кого мы любим, бессмысленно исчезнут.

И все, что мы любим, исчезнет: стаи фламинго, запах сирени, города, трава, на которой я стою. Деревья, лето, совместный труд. Равнины, лошади, вино и все соленые слезы.

Представители нескольких поколений собрались вокруг гроба и плачут. Кто-то держится за руки. Возможно, они чувствуют, что началась великая катастрофа, что произошла катализация процессов и они развиваются бесконтрольно и стремительно, но человек не в состоянии сформировать отношение к подобному. Если бы это было не так, все бы тут же отреагировали.

Вероятно, Колин неверно оценивал будущее, так же как и все те, кто со слишком большим оптимизмом смотрит вперед, но ведь люди не очень рациональны, и самый ошибочный вывод большинства заключается в том, что мы вообще останемся существовать в будущем как вид. Это представляется все менее вероятным.

БРИТЬЕ

Хавьер достает свои бритвенные принадлежности. Бритва, пена для бритья, полотенце. Он снимает свитер и усаживается на табуретку перед зеркалом. Я стою и смотрю на черные и седые волосы на его спине. Они похожи на редкий жесткий мех.

— Кажется, ты волнуешься, — говорит он.

Я меняю выражение на лице, каким бы оно ни было: отвращение, радость и покорность одновременно. Может быть. Потом выдавливаю на ладонь пену и намазываю его правое плечо. Медленно вожу бритвой по одному волосатому участку за другим, периодически подставляя ее под струю льющейся в раковину воды. Я ни разу не порезала его до крови. Хавьеру нравится, когда за ним ухаживают. Возможно, это пробуждает в нем воспоминания о детстве, купании в лохани и о маме. Его мать умерла так давно, что мне даже не пришло в голову спросить о ней. Это слишком сложно.

ЭЛИСАБЕТ

Я никогда не звоню Элисабет, она всегда звонит сама. Но сегодня мне захотелось немного поболтать со своей сестрой о кризисах, которые бесконечно случались в нашей жизни. Она не отвечает. Она по-прежнему не отвечает. Я часто считала своим преимуществом то, что была старшей из двух сестер. Задумывается ли она об этом?

ИЗМЕНЕНИЯ-1

Я медленно иду в свою старую квартиру за кое-какими столовыми приборами. Вспоминаю, как у нас с сестрой в детстве была канарейка. Бертиль. Что-то в ней напоминает мне о Хавьере. Но это было так давно, а Хавьер далеко не птица. Может, я скучаю по чему-то из детства, что я нашла в Хавьере и полюбила.

Боже мой.

Боже мой!

БОЖЕ МОЙ!

Мои ноги вдруг отказываются идти. Что-то изменилось в моем районе. Ресторан «У Колина» закрыт. Окна завешаны шторами. На двери бумажное объявление. В нем даже есть слово «навсегда». Боже мой. У меня дрожат колени. Наверное, его семья так решила. Не успел он начать гнить, как они принялись делить деньги. Он заплатил немалую сумму за то, чтобы его медленно предали земле, а не кремировали. Колин считал, что последнее слишком жестоко и резко для тела, которое и так последние десятилетия слабело, и вряд ли этот обряд можно считать здоровым. Он попросил, чтобы его положили на бок в гробу. Как же он был далек от реальности. Обожаю! Был! Но так ведь не годится. Это не может быть правдой.

Я звоню Хавьеру и рассказываю ему о скандальном изменении. Он полагает, никакой причины для беспокойства нет. Я говорю, что должна переночевать в своей старой квартире, чтобы выяснить, что творится по соседству. На месте ресторана Колина может появиться что угодно, а этого нельзя допустить. О друзьях надо заботиться. Просто надо.

— В твоей квартире, наверное, все в пыли, да? — спрашивает Хавьер.

Как будто это имеет значение.

ИЗМЕНЕНИЯ-2

Каждый день я сижу у окна в своей старой полупустой квартире и качаю головой. Мир не реален. Это просто шутка. Машины для перевозки мебели и вывоза мусора сменяли друг друга перед рестораном «У Колина», и я была уверена, что на его месте появится новое симпатичное кафе. Через неделю после первого шока я была даже готова согласиться с тем, что это кафе будет довольно современным, с новомодной музыкой и молодыми официантами. Но нет. В помещение въехало похоронное бюро. Pompes Funèbres Bouleau![6] Ну и зрелище. Окна украшены тюльпанами и ангелочками. В зале выставлены гробы и могильные памятники. На электронном табло скользят буквы, бюро предлагает несколько акций по случаю открытия: скидочные дни.

Соседские собаки стали более нервными. Всякий раз, проходя мимо, я несу свежие цветы, да так, чтобы они были хорошо видны и у женщины, которая работает в бюро, не появилось слишком больших ожиданий на мой счет. Хавьер утверждает, что я слишком остро реагирую. Теперь он хочет, чтобы я немедленно переехала обратно к нему. Но я не в силах оторваться от своего места у окна.

ОБЫЧНАЯ БОЛЬ ОТ ЖИЗНИ

Я пристально смотрю на унылый фасад похоронного бюро. Хорошо бы, кто-нибудь разбил окно. Или все окна. Интересно, как зовут женщину, что там работает? Она постоянно чем-то занята. Неужели у нее нет никакой другой жизни? Как называется пятый черепной нерв? Я не могу вспомнить названия всех норвежских весенних первоцветов. Я могу навскидку назвать только нескольких американских президентов. Как же на самом деле звали четвертую жену Генри Вильямса? Тильда? Труди? И как мы отпраздновали первую совместную операцию по трансплантации сердца? Наверняка шампанским. Не решаюсь никому рассказать об этом. Если, например, Хавьер станет думать, что я склеротичка, дела могут пойти хуже, и все полетит вниз по спирали. И я нигде не могу найти чесалку для спины. Нехорошо. Это совсем нехорошо.

ПРОСТЫНКА

Я сегодня проходила мимо похоронного бюро целых два раза, но внутри никого не увидела. Только орхидеи, мерцающие свечи и новая экспозиция из трех маленьких белых гробиков с орнаментом по углам.

Крышка одного из гробов была снята. Внутри лежала белая рубашка, подушка и простынка. На самом деле я испытываю облегчение, что не нарожала детей и они не поумирали.

Я бы не выдержала такого.

РАССЕЯННОСТЬ

Хавьер удивил меня: купил билеты на балет. Импульсивность ему не свойственна, и он прекрасно знает, что я не люблю, когда меня застают врасплох. И все же приложил массу усилий, чтобы добыть эти билеты. Когда он позвонил, я с трудом скрыла раздражение от того, что он меня побеспокоил. В похоронное бюро как раз входили двое одетых в серое мужчин. Один был в шляпе. Войдя в помещение, они остановились у самых дверей. Может, они ждали женщину, которая там работает. Ее нигде не было видно, а мужчины тихо стояли на месте. Вроде бы мужчина в шляпе сказал что-то мужчине без шляпы.

— Что думаешь? — спросил Хавьер.

Я ответила ему что-то вежливое, уж не помню, что именно, но биение мыслей в моей голове уже уподобилось сердечной аритмии.

После разговора с Хавьером я сидела и раздумывала, правильно ли он меня воспринимает. А может быть, это я влюбилась в мужчину, которого совершенно не понимаю. Досада улеглась лишь спустя несколько часов, и я поняла, что балет — это отвлекающий маневр.

Он прав.

Озабоченность делами похоронного бюро полностью поглотила меня.

ГРУСТЬ ЖИЗНИ

Я не могу жаловаться.

Нет, могу.

Да, не могу.

МУЗЫКА

После того как мы прожили вместе три месяца, нас решили навестить двое детей Хавьера со своими супругами. Они привезли детей. Но они уже не дети. Конечно. Сложно уследить за всеми ними, ведь в нашей гостиной собралось не меньше десятка человек. У меня немного кружится голова, поэтому после обеда я не встаю со стула. Иногда ко мне подходит поговорить какой-нибудь человек. Я получаю шампанское и мой любимый шоколад. Хавьер ставит Франсиса Кабреля. Он смеется больше обычного.

ПЛОХОЕ ПРЕДЧУВСТВИЕ

В воскресенье мы пошли в магазин, чтобы купить постельное белье для нашей новой кровати, и там мне представилось, что моя сестра умерла. Стены персикового цвета внезапно стали казаться грязными, почти коричневыми. Кто заснет, глядя на такие стены? Облицовочные панели приводят меня в изумление. Если приглядеться к ним, становится понятно, что сотрудники магазина протерли их очень небрежно. Краска во многих местах потрескалась или же обои вытерлись? Я пытаюсь вспомнить, сколько времени прошло с тех пор, как мы с Элисабет разговаривали в последний раз. Хавьер рассуждает о том, как свет падает в окна магазина. Как обычно. Уж этот его вечный свет. Я вижу на стенах дырки от гвоздей, на которых висели картины, и пыль в углу за камином. Нам нельзя здесь ничего покупать.

СМЕРТЕЛЬНОЕ ГОРЕ

Никак не могу не интересоваться жизнью своего старого района. В те дни, когда я выхожу из дома, я беру такси и еду на улицу Фермопил. Я захожу в свою квартиру, а потом, как правило, направляюсь в похоронное бюро. На нем мигает табличка с витиеватыми буквами: Pompes Funèbres Bouleau. Pompes…

Я еще ни разу не завела разговора с работающей там женщиной, но это пока. Сегодня ее не видать. Что она делает, когда вот так исчезает? Может, наводит порядок в архиве? Или занимается бухгалтерией? А может, спит в подвале после ночной вылазки?

Я хожу, разглядываю гробы и фантазирую.

— Могу я вам чем-то помочь? — раздается у меня за спиной через некоторое время.

Я поворачиваюсь и улыбаюсь женщине, пытаясь показать, что настроена дружелюбно. Мне кажется, что я с ней уже знакома, поэтому немного стыдно спрашивать, как ее зовут. Вроде бы я уже давно должна была знать ее имя.

— Capa, — отвечает она.

Я говорю, что меня зовут Биргитта.

— Какие урны посоветуете? — спрашиваю я.

Сара подходит к металлическому шкафу и вынимает коричневую керамическую урну.

— Такоцубо, — вылетает у меня.

Она смотрит вопросительно. Подумываю, не сделать ли вид, что я чихнула, но это может испортить нашу беседу.

— Это горе, опасное для жизни, — произношу я.

Я вижу, как опускаются ее плечи. Наверняка Сара устала от всех этих людей, что приходят сюда со своими горестями, но потом она говорит, что не совсем понимает, о чем я.

— Нет-нет, — отвечаю я. — Уф-ф.

Конечно, я подумываю о том, чтобы уйти, но поскольку Сара стоит с урной в руках и ждет объяснений, я собираюсь с силами.

— Это синдром, при котором сердце меняет форму и его способность перекачивать кровь слабеет, — объясняю я. — Такое бывает, например, от несчастной любви.

Сара молчит, но едва заметно кивает. Я не понимаю, что это значит, и продолжаю объяснять:

— Происходит выбухание левого желудочка сердца, и он принимает другую форму. Синдром получил название от керамического горшка, который японские рыбаки используют для ловли осьминогов. От этого можно умереть. Синдром проявляется почти исключительно у женщин. Разумеется.

Она вежливо стоит передо мной и поглаживает урну левой рукой, как будто утешает себя. Наверное, Сара предпочла бы услышать что-нибудь ободряющее. А еще она совсем худая.

— Тот горшок похож на эту урну, — сообщаю я и улыбаюсь.

Она заглядывает в урну, как будто искренне хочет спрятаться в ней. Мы могли бы о многом поговорить, а вместо этого я ставлю очередной диагноз. Мир не вращается вокруг болезней сердца, но я, по-хорошему, разбираюсь только в них, больше я почти ничего не знаю.

— Вы были знакомы с Колином? — спрашиваю я.

— К сожалению, нет, — отвечает женщина.

— Он был моим другом, — отвечаю я. — Вон там я обычно завтракала.

Она кивает. Я все еще указываю на окно, у которого стоял наш столик.

— А потом мы играли в карты.

— Понятно.

— За тем же столиком, — я машу рукой в сторону нашего несуществующего столика.

Она кивает.

— В канасту.

Ей становится жалко меня. Вижу сочувствие на ее лице. Я больше ничего не говорю и удаляюсь. Акции одиночества еще никогда не падали так низко. То ли еще будет, думаю я, то ли еще будет.

МОЯ СЕСТРА УМЕРЛА

Органная музыка вырывается из ужасных динамиков. Я наблюдаю за похоронами в церкви по видеосвязи. Я не сказала Монике и Эспену, что приезжать домой на похороны слишком хлопотно. От моего появления Элисабет не оживет. Я написала, что не встаю с кровати. Люди принимают почти все, если предоставить им объяснение.

Моника заказала венок на гроб.

Эспен организовал прямую трансляцию.

Постепенно скамьи заполняются людьми, похожими на маленькие темные пятна, трусящие друг за другом. Все усаживаются, копаются в сумках. Наверняка ищут носовые платки и псаломники.

Мои родственники поют псалом. Я представляю, как кто-то из них плачет. Особенно дети моей сестры. Они уже совсем состарились.

Я воображаю, что нахожусь в церкви. Я бы села с краю на одну из первых скамей. Там я попыталась бы впитать в себя горе, постаралась бы побыть в темноте, чтобы потом, к концу церемонии, впустить в себя свет из окон церкви.

Но я в одиночестве сижу перед монитором.

На расстоянии все кажется нереальным.

В некотором смысле между моей сестрой и мной всегда было толстое стекло.

Я не плачу до тех пор, пока не вижу, как к гробу подходят правнуки Элисабет. Они одеты в маленькие наглаженные костюмчики и воздушные платьица. Я представляю себе их невинные личики. Они думают, что время бесконечно.

Только представьте!

Я думаю, что мне там, в церкви, надо подняться со скамьи. Я подхожу к гробу, открываю крышку и поднимаю свою сестру за шею, так что она, одетая в белое платье, принимает в гробу сидячее положение.

Моя сестра, к которой я столько лет не прикасалась.

— Элисабет! — кричу я и трясу ее за плечи.

Тонкие седые волосинки качаются на ее голове.

— Ты заслуживаешь лучшего.

ПРИСТУП СМЕХА

Я вспоминаю, как моя сестра однажды чихнула настолько неожиданно и сильно, что свалилась в канаву вместе со своим новым велосипедом. Несмотря на то что ей было больно, а велосипед немного повредился, мы не могли не рассмеяться. Мы хохотали и не могли остановиться. Мы смеялись все сильнее. Мы смеялись до икоты, до слез, до крови из носа.

Это было нелогично.

Каждый раз, вспоминая тот случай, мы считали, что он был ужасно смешным, а между нами вспыхнул абсурдный электрический разряд, настолько особенный, что больше никто его не понимал.

С тех самых пор у меня никогда не бывало приступов смеха.

Как известно, с годами они случаются все реже.

Возможно, люди боятся отдаться эмоциям, чтобы не утратить контроль.

Из-за того, что это похоже на сумасшествие.

И потому что прямо поверх смеха находится плач.

Всегда.

А ДНИ ВСЕ ИДУТ

Хавьер проходит медицинское обследование, как делает каждые полгода. Всю неделю он прихрамывает, но почему — нет, этого он не скажет. Мне кажется, он отсутствует довольно долго. По какой-то причине я начинаю бояться, что упаду, а он вернется домой и найдет меня в скрюченной позе на полу гостиной.

Я сижу на своем стуле у окна. Это тот же стул, что был в моей квартире на улице Фермопил. Я скрещиваю лодыжки, натягиваю плед до подмышек и проверяю, правильно ли надет парик. У меня появляются подозрения, что мозг создает новые причины для беспокойства, чтобы скрыть старые. Но старые прорываются наружу и становятся сильнее, чем раньше.

Я засыпаю.

Когда я просыпаюсь, вижу, что к нам залетела маленькая птичка. Наверное, попала сюда через открытое окно гостиной. Она растерянно мечется по комнате, а потом нервно усаживается на книжную полку. Я совершенно неподвижно сижу на стуле и смотрю на нее. Невероятно. Мне кажется, это маленький воробушек. Теперь она оглядывается, механически покачивая головой вверх и вниз и из стороны в сторону. И вот она одним глазом смотрит прямо на меня, как будто хочет мне что-то рассказать. Я не расцениваю это как плохую весть. Если честно, я немного успокаиваюсь.

ЧЕСТЬ И СЛАВА

Я получаю мейл от Макдауэла с приглашением на очередной ланч для пенсионеров в Нью-Йоркской пресвитерианской с докладами и церемонией открытия трех бюстов. Я спрашиваю, чьи это бюсты.

Один из них мой.

Я отвечаю, что больше не путешествую.

Я больше никогда не покину Париж.

Все когда-то происходит в последний раз.

САМООБМАН

Домработники сняли все порожки в нашей квартире. Они наверняка лучше нас понимают, к чему идет дело. Мы с Хавьером ничего не комментируем. К счастью, мы еще способны на небольшой самообман, иначе жизнь стала бы совсем невыносимой.

В тот же вечер мы выпили по стаканчику шерри, обсуждая Ле Корбюзье и здание Уните д’Абитасьон в Марселе, а не колесные ходунки и кресла-каталки. Мы говорим о цитрусовых деревьях, что растут перед нашими окнами и удивительно пахнут весной, о реставрации Эйфелевой башни, о балетном спектакле, который смотрели вместе. Мы живем, подумала я, когда вот так сидим, и мы будем продолжать жить, пока не перестанем.

НОВАЯ ВСТРЕЧА

— А? — кричит с экрана моя сестра.

Конечно, это запись. Разговор состоялся несколько лет назад. Я нечаянно записала его, и она смотрит на меня с экрана с этим своим «а?», потому что я не ответила на вопрос, скоро ли перееду домой, ведь все этого от меня ожидают.

— Нет, спасибо, — пробормотала я. — Ни за что в жизни.

Я вижу, как она обижается. Моя сестра. И я помню, как я твердо отвечаю на следующий комментарий. Несмотря ни на что, она была очень предсказуемой.

— Как ты собираешься праздновать Рождество? — спрашивает она.

— Я не буду праздновать Рождество, — отвечаю я.

— Уф-ф, — говорит моя сестра.

После этого мы обе молчим.

Моя сестра настойчиво смотрит на меня с экрана.

Помню, меня это раздражало, но теперь я произношу:

— Быть человеком слишком непросто.

Элисабет по-прежнему пялится на меня. У меня появляется желание порадовать ее.

— Я кое-кого встретила, — говорю я.

— Я больше не одна.

— Я не совершенно одна.

ЧЕРТ

Я снова заснула, сидя на стуле. Вскочила слишком резко, увидев тревожный сон об очередном полыхающем лесе. В глазах потемнело. Надо сесть.

— Черт, — кричу я.

Кричу не очень громко, меня подводят голосовые связки. Голос скрежещет и трещит. Я жду, что Хавьер поинтересуется, что случилось, но он наверняка не слышал моего возгласа. Надо рассказать ему, что у меня совсем по-новому закружилась голова.

Чаще всего люди умирают в тот момент, когда меньше всего этого ожидают, подбадриваю я себя и снова поднимаюсь.

У меня неплохо получается.

Я неуверенно тащусь из комнаты в комнату и зову его. Ответа нет. Merde! Надеюсь, что он тоже не умер, это было бы уже слишком. Наверное, просто забыл надеть слуховой аппарат. Около туалета я трижды кричу: «Черт!»

— Нет так нет, — говорю я себе. — Нет так нет.

Может быть, он вышел из дома. Если так, то это случилось впервые за весну. Я пересекаю гостиную и открываю дверь на улицу.

Сквозь голые ветки садовых деревьев виднеется солнце. Оно ясное, но в то же время подернуто дымкой.

— Хавьер, — произношу я.

Ничего.

Совершенно никого не видно.

Я возвращаюсь к своему стулу, опускаюсь на него и шепчу «черт». Где Хавьер? Куда он делся? Мой старый сморщенный дурачок. Не знаю, смогу ли я сейчас выдержать еще одну потерю. Я сижу неизвестно как долго, да, время иногда определить невозможно.

— Хавьер! — кричу я через некоторое время. — Черт, Хавьер, где же ты?

Он не слышит меня.

Всё еще.

Возможно, у него снова запор и он сидит в маленьком туалете.

Спустя целую вечность до меня доносятся его шаркающие шаги в гостиной. Я зову его. Это чудо, что мне есть кого позвать. Я почти растрогалась от чувства растекающейся по моей груди благодарности.

— Что-то случилось? — спрашивает он.

— Да, — отвечаю я.

— И что же?

— Происходит что-то ужасное, и я ничего не могу с этим поделать. Я совершенно уверена.

— Но тогда, значит, все в порядке, — отвечает Хавьер. — Ты все равно ничего не можешь с этим поделать.

— Иногда я просто задыхаюсь от страха, — говорю я.

— Сиди спокойно, вот и все.

— Ничего страшного, — бормочу я себе под нос.

Он приносит свой удобный стул и придвигает его ко мне.

— Тебе не холодно? — спрашивает Хавьер. — Ты не замерзла, Биргитта? Из окна не дует?

Я мотаю головой, но он укутывает меня пледом и пододвигает свой стул еще ближе к моему. Он садится, склоняется ко мне и протягивает руки. Я кладу свои руки в его. Так мы и сидим, пока я не перестаю дрожать.

БЛАГОДАРНОСТИ И ССЫЛКИ

Спасибо специалисту в области общей и торакальной хирургии Кетилю Берстаду, специалисту в области радиологии Эспену Стьернстрему и специалисту в области общей хирургии Мадсу Хельгеланду за бесценные профессиональные медицинские консультации.

Спасибо писательнице Кьерсти Бьеркму за идею из социальных сетей по поводу похоронного бюро и за заимствование четырех развернутых предложений в этом контексте, а также за вдохновение и заимствование четырех предложений для текста главы «Крыса».

Спасибо моей дорогой бабушке Турид Ольге Фельдт за текст главы «Грусть жизни».

Примечания

1

Святая Люсия — мученица из Сиракуз. В Норвегии День святой Люсии считается детским праздником и отмечается в детских садах и школах шествием, которое возглавляет девочка в белых одеждах и венке с горящими свечами на голове. — Примеч. ред.

2

Отсутствие новостей — хорошая новость (англ.).

3

Вот черт (фр.).

4

Вилла крольчат (фр.).

5

Цитата из романа С. Беккета «Моллой». Пер. М. Корневой.

6

Похоронное бюро «Березка»! (фр.)

Content

Кьерсти Анфиннсен
Последние ласки

СПИСОК

ПРИЧИНЫ НЕ ЕХАТЬ

ВТОРОЙ ЭТАЖ

МОЯ СЕСТРА

ОЖИДАНИЯ

КОЛИН

ЧИПСЫ

МЕЧТЫ О БУДУЩЕМ

КАЧЕСТВА

СТЫД

ОКНА

ЛЮСИЯ

ПАРИКМАХЕР

СОВСЕМ НЕ ИДЕАЛЬНО

УТРЕННЕЕ НАСТРОЕНИЕ

ЖАЛКИЙ ЦИРК

МАЛЕНЬКИЕ РУКИ

ОРЛАНДО

NO NEWS IS GOOD NEWS

ВСЕ КОГДА-ТО КОНЧАЕТСЯ

НЕ НУДИ, HE НУДИ, HE НУДИ

ТОМАС

МОЯ ПЛЕМЯННИЦА

АМБИВАЛЕНТНОСТЬ

НИ ОДНОЙ ПРЯМОЙ ЛИНИИ

ПОБЕГ

МОЛОДАЯ И МНОГООБЕЩАЮЩАЯ

БЕСПОКОЙСТВО

ЖАЛОБЫ

САМЫЙ КРАСИВЫЙ ПАРИК

КОМПЛЕКС БОГА

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ВЕЧЕР

ДА НЕ НУДИ ЖЕ

УИЛЬЯМ

ДНЕВНОЙ СОН

ПРАЗДНИК

СОВРЕМЕННОСТЬ

ПРОГНОЗ

РОСТ НАСЕЛЕНИЯ

КОМПЕТЕНТНОСТЬ

ВРЕМЯ БЕССТЫДСТВА

МАМА УМИРАЕТ

КРЫСА

СОЛНЦЕ СВЕТИТ

ОЧЕРЕДНОЙ ЛЖЕЦ

МОИ ДЕТИ

МЕДВЕЖИЙ КОГОТЬ

НАДОЕДЛИВАЯ ЖЕНЩИНА

ДОГОВОР

СМЕРТЬ

ОДИНОЧЕСТВО

ПРИГЛАШЕНИЕ

ГУЛ

НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ

ПРОСНУТЬСЯ НОЧЬЮ

НОВОСТИ

МАССОВОЕ ИСТРЕБЛЕНИЕ

ХАВЬЕР

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

ТУК-ТУК

ДЕТСТВО

ЧУДО

ВЗЛЕТ

УДУШАЮЩАЯ ЗАБОТА

СТРАХ

СОМНИТЕЛЬНО

РАСПОРЯДОК

АНАТОМИРОВАНИЕ

ПОРАЖЕНИЕ

ПОБЕДА

ВОЛНА ЖАРА

ПРОЦЕСС

ВРЕМЕНА ГОДА

КАТЕГОРИЧЕСКИ НЕВЕРНО

ВОТ ТАК

ПЕРЕЕЗД

ПРИЗНАКИ КОНЦА

СОЖИТЕЛИ

ПАМЯТЬ

КОЛИН УМЕР

БРИТЬЕ

ЭЛИСАБЕТ

ИЗМЕНЕНИЯ-1

ИЗМЕНЕНИЯ-2

ОБЫЧНАЯ БОЛЬ ОТ ЖИЗНИ

ПРОСТЫНКА

РАССЕЯННОСТЬ

ГРУСТЬ ЖИЗНИ

МУЗЫКА

ПЛОХОЕ ПРЕДЧУВСТВИЕ

СМЕРТЕЛЬНОЕ ГОРЕ

МОЯ СЕСТРА УМЕРЛА

ПРИСТУП СМЕХА

А ДНИ ВСЕ ИДУТ

ЧЕСТЬ И СЛАВА

САМООБМАН

НОВАЯ ВСТРЕЧА

ЧЕРТ

БЛАГОДАРНОСТИ И ССЫЛКИ

Примечания