Лорен Акампора

Бумажная оса

Посвящается Томасу

«Если сон – это переход к жизни, то будущая жизнь – это переход ко сну».

Рене Магритт

«Темная сторона есть у каждого человека, и в ней таятся вещи, о которых мы ничего не знаем».

Карл Гюстав Юнг

Lauren Acampora

THE PAPER WASP

Перевод Анны Осыкиной

Впервые опубликовано Grove Atlantic.

Опубликовано на русском языке по договоренности с AJA Anna Jarota Agency and The Clegg Agency, Inc., USA. Все права защищены.

Данное произведение является художественным вымыслом.

Любое сходство с реальными людьми, компаниями, событиями или местами случайно.

THE PAPER WASP

Text copyright © 2019 by Lauren Acampora

© Анна Осыкина, перевод, 2021

© ООО «Феникс», оформление, 2022

© В оформлении книги использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

Глава первая

Я сидела в самолете. На мне были короткие брюки красного цвета. С того самого момента, как я решила отправиться к тебе, я не могла представить себя в чем-то другом. В красном я чувствовала себя смелой и дерзкой, словно матадор. Всю ночь я не смыкала глаз, и было еще совсем темно, когда я поднялась с постели и сложила в чемодан свою летнюю одежду. Несмотря на лихорадочное состояние, я смогла собраться с силами, чтобы затолкать в рюкзак старые фотографии, карандаши, чернила и лучшие из моих рисунков.

Соседнее место в самолете пустовало, и я спокойно разложила около себя рисунки. Вот ты на диване в своем роскошном платье, с огненной копной волос, перекинутых через плечо. Твои глаза – зеленые, словно заброшенное озеро, твои сладкие губы слегка изогнуты. Моя фигура выглядела слишком невзрачно на твоем фоне. Возле дивана стояла настольная лампа с основанием из переплетенных медных змей. Рядом – орхидея в горшке, как будто высунувшая язык. Стену украшали гравюра с изображением кардиналов и картина с палатками в пустыне. Внезапно ты оказалась так близко. И я вновь ощутила энергию и любовь, незримо клубящиеся между нами. Этот момент остался навсегда в моей памяти.

Рассматривая свои зарисовки, я почувствовала покалывание в кончиках пальцев, будто бы их пронзал разряд электрического тока. И мне вдруг захотелось вскочить со своего места и побежать по проходу самолета. Но вместо этого я убрала рисунки и выплеснула оставшийся бур-бон в стакан с колой. Биение сердца участилось, двигатель самолета заработал. Я так долго ждала это чувство, этот невероятный подъем и была безумно горда собой, что правильно все сделала, сев в самолет. Состояние экстаза, разливавшееся сейчас по моему телу, стоило всех тех мрачных дней, когда моя жизнь катилась под откос.

Я пролистала страницы журнала Dwell[1], купленного в аэропорту. Мне всегда нравилось рассматривать красивые комнаты. Глубоко дыша, я с жадностью втягивала воздух, циркулирующий в салоне самолета. Разумеется, я летала и раньше, будучи ребенком, но состояние страха перед полетом перекрывало слепое детское доверие. Теперь я отчетливо понимала, что самолет может разбиться в любой момент. Я знала, что в каждом новом мгновении есть такая вероятность, хотя из-за воздушной дымки она казалась несбыточной. Меня пленило могущество Создателя, обладающего властью над прошлым и будущим и способного создавать новые миры.

Постепенно вид за моим окном превратился из похожей на плоскую шахматную доску местности в экзотический рельеф розовых и красных гор. Это был Запад. Бескрайняя пугающая пустота. Не было видно дорог. Ничто не цепляло мой взгляд, вокруг были лишь скалы и редкая поросль травы тут и там. Возможно, здесь водятся змеи и койоты, а в норах копошатся грызуны. Внезапно горы как будто преклонили колени и сплющились. Последний неглубокий хребет, и вот она – цивилизация. Дороги, словно паутина, тянулись к долине. Автострады, точно артерии и разветвленные капилляры, вели к каждой клеточке, к каждому дому и прилегающему к нему бассейну синего цвета. И наконец, точно капля с самого края земли – океан. Я никогда раньше не видела его. И никогда раньше я не была так далеко от своего дома, от своей спальни и коробки с вырезками из журналов. Самолет стал снижаться, и у меня возникло тревожное предчувствие, что больше никогда не переступлю порог своего дома.

Прошло всего пять недель с тех пор, как я узнала о встрече выпускников. Однажды вечером мама пришла домой еще более измученная, чем обычно. Ее куртка, все та же тускло-коричневая парка, которую она носила вот уже десять лет, пролетев мимо крючка, упала на пол. Она посмотрела на меня, стоящую у плиты, где я жарила курицу и готовила запеканку из зеленой фасоли. В нашей семье готовила я, хотя мой отец весь день проводил дома. После череды увольнений мужчины в нашем городе вдруг превратились в бездельников. Уделом машинистов, инспекторов и технологов стало сооружение оленьих стойл и распивание шлитца[2], и спустя годы они все еще болтались без дела.

– Как прошел день? – рискнула спросить я, взбивая молоко и яйца в миске.

– Как обычно, – последовала долгая пауза. В маминых глазах было что-то пугающее. – Я видела Лесли Ломакс в офисе. Она приходила за маммограммой.

– Серьезно?

– Ты помнишь Лиз Ломакс из твоего класса?

– Конечно помню.

– Так вот, Лесли сказала, что Лиз собирается на встречу выпускников старшей школы. В среду. В ночь перед Днем Благодарения. Ты знала об этом?

Я бросила взгляд на кастрюлю, стоящую передо мной на плите, и тихо сказала:

– Знала.

– Лесли интересовалась, не собираешься ли ты пойти туда. Похоже, многие из твоего класса там будут, – она на секунду замерла. – Может быть, там будет Элиза Ван Дейк.

Мое сердце обливалось кровью.

– Я надеюсь, ты как следует об этом подумаешь, Эбби, – сказала мама. – Было бы неплохо, если бы ты поехала.

Я продолжала взбивать яйца. Наконец мой голубиный инстинкт взял верх, и я кивнула:

– Спасибо, что сообщила.

После обеда я собиралась делать то, чем занималась всю эту неделю, – пересмотреть «Живую планету», но вместо этого я открыла шкафчик с памятными вещами и достала наш выпускной альбом. На глаза сразу же попалась страница с твоей фотографией. Электрический разряд пронизал мое тело. Время словно повернулось вспять.

В твоей внешности не было ничего смущающего или старомодного: белоснежный верх с глубоким декольте, волнистые волосы. Ты была роскошна, неподвластна времени. Под фотографией красовалась цитата Боба Дилана: «Вам не нужен прогноз погоды, чтобы знать, в какую сторону дует ветер». Тогда я крайне пренебрежительно отнеслась к выбранной надписи. Теперь же была поражена столь точным, опережающим время предсказанием и девушкой, чей открытый взгляд не оставлял сомнений, что она точно знала, в какую сторону дует ветер, и остановилась лишь на мгновение, чтобы попрощаться.

На задней обложке альбома была твоя надпись, до боли сухая: «Эбби, мне жаль, что мы больше не близки, но я надеюсь, что когда-нибудь все изменится. С любовью навсегда, Элиза».

Часто мне снился один и тот же сон про диван. Он повторялся каждую неделю. Во сне я пыталась позвонить тебе, но мои руки так тряслись, что я не могла правильно набрать твой номер. Я пыталась несколько раз, прежде чем мне удалось это сделать и ты наконец взяла трубку и произнесла: «Я здесь, я иду». Я неслась по узким улочкам чужого города, в растерянности бегая по кругу, пока все-таки не нашла то здание – каменное сооружение, увитое плющом, похожее на английскую усадьбу, – и поднялась по покрытой ковром лестнице. И вдруг дверь в комнату распахнулась. Дальше мы с тобой сидели на диване, держась за руки. На тебе было платье, расшитое стразами. На мне – облегающее черно-фиолетовое платье с вертикальной белой полосой по центру. Мы разговаривали и смеялись, наслаждаясь общением. Отчаяние словно улетучилось. Сожаление о наших потерянных годах исчезло. Все вокруг нас излучало свет.

Я проснулась на пике любви. Этот сон был настолько подробным и явным, что каждый раз, когда я его видела, я была уверена, что это действительно ты, Элиза. Иногда ты приходила ко мне вот так. У меня не было доказательств, но я была убеждена, что сон снился нам обеим. Я так и не смогла точно вспомнить слова, которые мы говорили друг другу, но, когда я просыпалась, в моей голове были четкие образы: витое основание настольной лампы, орхидея в горшке, изображение кардиналов на стене, картина с видом пустыни и палатками, написанная акварелью.

Я села за туалетный столик и оторвала длинный лист от рулона бумаги для рисования. На мгновение закрыла глаза, а затем, открыв их вновь, начала делать наброски карандашом. Наши тела на бордовых подушках, твоя копна рыжих волос, свет лампы…

Мое дыхание участилось, пульс замедлился, и я точно впала в наркотический экстаз. Будто карандашом управляла некая внешняя сила, и иллюстрация на картине была предопределена. Это могло означать лишь одно: ты вернешься за мной, и я всегда это знала. Мы снова будем вместе. Все эти годы, проведенные дома в Мичигане: сновидения, рисование, просмотр фильмов Перрена, работа кассиром в «Мейере»[3], топтание на одном на месте, – все это вело меня к тебе. Я долго вынашивала в себе подозрение, что я изгой, не потому, что была хуже, а потому, что я была особенной. Словно, чтобы достигнуть цели, мне был нужен некий сигнал Вселенной, просто нужно было время. А теперь как будто открылась музыкальная шкатулка, и мое время настало.

Никогда, даже позже, в моменты близости, я не говорила тебе, что многие годы, еще со старших классов, я искала тебя взглядом на обложках журналов. Все это время я жаждала доказательств твоего существования, хотя бы упоминания о тебе, хоть словечка в обзоре фильмов или маленькой фотографии где-нибудь. Осознание того, что ты жива, что у тебя все хорошо, помогало мне выбросить дурные мысли из головы. Тщательно вырезая фотографии и статьи из журналов, я хранила их в розовой тканевой коробке под кроватью. Этот ящик был для меня самой ценной вещью, первой, которую я спасла бы при пожаре.

После окончания рабочей смены в ту пятницу я подошла к стойке с журналами у кассы. К горлу подступил ком. Это мгновение, перед тем как взглянуть на обложку журнала, всегда было самым мучительным. А потом внезапно отпустило, и я снова могла дышать. И вот передо мной стоишь ты, роковая женщина, с уложенными локонами, в красном платье с глубоким вырезом на спине, твоя рука лежит на бедре. Игриво улыбаясь, ты смотришь прямо на меня.

Когда я взяла журнал People со стойки, мне захотелось забрать все выпуски себе. Одна мысль о том, что эти журналы могут попасть в руки к тем, кто интересовался тобой просто из любопытства, а то и из зависти, вызывала у меня отвращение. Я пристально смотрела на тебя, и мы не могли отвести взгляд друг от друга. Я вспомнила наши пижамные вечеринки – как мы втискивались в один спальный мешок, когда остальные девчонки спали, и твои волосы закрывали наши лица. А теперь я стояла в очереди с журналом, как рядовой покупатель, как обычный прохожий. Позади меня стояла женщина в футболке с изображением белоголового орла и полной тележкой корма для домашних животных, и мне хотелось сказать ей, что я знаю эту девушку с обложки журнала People.

Я знаю ее. Я знала ее.

Вместо этого я схватила журнал и показала его кассиру, тощему, шмыгающему носом подростку. Но, чтобы не дать ему лапать журнал своими руками, сама быстро провела им по сканеру.

После этого я обогнула супермаркет «Мейер» и подошла к магазину под названием «Гудвил». С витрин на меня смотрели белые манекены в строгих платьях с лампами и книгами у подножия. На мгновение я остановилась у входа, собираясь с духом, чтобы войти, затем поднесла руку в перчатке к дверной ручке.

Внутри магазина располагались крайне непривлекательные стеллажи с одеждой, набитые свободного кроя блузками сельского типа и брюками на резинке. Я осторожно пощупала вещи на первой стойке, а затем повернулась, встретившись взглядом с девушкой-продавцом. На ней были очки в форме кошачьих глаз, которые казались устрашающими и совсем не уместными в этом магазине.

– Мне нужно что-нибудь, чтобы надеть на встречу выпускников старшей школы, – откашлявшись, резко выпалила я.

Продавщица бросила холодный взгляд, сканируя меня вдоль и поперек. Я была уверена, что она сможет прочитать все мои мысли: какой дурой я себя считала, что решила открыться и что вообще посмела думать о встрече выпускников. И правда, для меня это было безумством. Долгие годы я усердно совершала одни и те же действия. Я тратила тридцать минут, чтобы добраться до работы, не встретившись ни с кем из знакомых. Я предпочитала не знать ничего о своих одноклассниках и сама оставалась в тени. Пусть и дальше копаются в своих социальных сетях. У меня не было даже компьютера или смартфона, да я и не хотела. Всеобщий информационный бум. А я прекрасно себя чувствовала в своей маленькой вселенной, где только моя бумага для рисования и карандаши, фильмы и журналы. И пусть каждый думает, что ему угодно. А как там наша лучшая уче- ница в классе? Зачем же сводить все прекрасные возможности к одному негативному факту? Эбби Грэйвен, простая, немного полная, полностью лишенная внешнего лоска, эмоционально неуравновешенная, прямо здесь, перед вами.

Вдруг из глубины одного из неприметных стеллажей для одежды я вытащила платье: наполовину черное, наполовину фиолетовое с белой полосой посередине. У меня перехватило дыхание. Это было то самое платье из моего сна – как гром среди ясного неба. Платье было необыкновенное – дерзкий фиолетовый, запретный черный, разделенные полосой от воротника до подола. Оно стоило четыре доллара девяносто девять центов. Я вышла из магазина с ощущением, что все пазлы сложились в единую картину. Я и раньше видела вещие сны, но никогда они не были такими явными. Ни один человек не мог бы сказать, что это просто совпадение. Ни один доктор не мог бы убедить меня, что это признак галлюцинации, связанный с перепадом настроения. С годами я поняла, что я не такая, как все. Я знала, мои видения были связаны с чем-то гораздо большим, словно существовала некая гигантская сцена, предназначенная только для меня, отдельные участки которой я могла видеть лишь мельком, поднимаясь по ней шаг за шагом.

Вернувшись домой, я повесила платье в шкаф и снова вытащила выпускной альбом. А вот и я: пухленькая, в черной водолазке, как будто остолбеневшая, мои глаза прикованы к одной точке где-то над головой фотографа. Мои угольно-черные волосы вяло спадали на плечи. Ниже были слова Эмили Бронте:

«Мне снились в жизни сны, которые потом оставались со мной навсегда и меняли мой образ мыслей: они входили в меня постепенно, пронизывая насквозь, как смешивается вода с вином, и постепенно меняли цвет моих мыслей[4]».

И все-таки, если нужно, я могу привести себя в порядок. Я отнюдь не некрасивая. Во мне, возможно, даже есть что-то привлекательное, если вы являетесь тем самым человеком, который может правильно посмотреть. Мои глаза – большие желто-карие, как у кошки. Окрашенные волосы, черные как смола, оттеняют мою бледную кожу, а небольшие следы от прыщей можно легко замаскировать консилером. Я всегда была небольшого роста и страдала от лишнего веса, но в то же время это придавало моему телу дополнительные округлости. Именно поэтому, глядя на себя в липкое от старых наклеек зеркало в день встречи выпускников, я не была недовольна собой. Расправив плечи, я немного попозировала. Платье оказалось немного грубее, чем я думала, но, может быть, это и к лучшему. Оно будет моей броней.

На нервной почве у меня расстроился живот, и я сделала глубокий выдох, чтобы полностью опустошить легкие. «Тебе нечего бояться», – заверила я себя. Ты тоже там будешь сегодня. Я знала это. Ты будешь ждать меня, точно как в моем сне. Я спокойно пошла за помадой. Если и существовал какой-то особый случай для красной помады, то сегодня определенно такой день.

Внизу стоящая у раковины мама мыла посуду.

– Я еду на встречу выпускников, – объявила я.

– Едешь? Это здорово, Эбби! Я так рада.

Когда я подходила к двери, она улыбнулась мне, и я вдруг увидела, что в этом доме, состояние которого с каждым годом становилось все хуже, мама была как будто в заточении, ежедневно добираясь на работу в своей грязно-коричневой куртке и дыша выхлопными газами на шоссе.

– Пожалуйста, будь осторожна! – крикнула она мне вслед. – И обещай, что дашь нам знать, если будешь дома позже полуночи. Ты взяла с собой телефон?

– Да, конечно, – ответила я, стараясь скрыть свое раздражение. – Скоро увидимся.

– Обещай, что позвонишь.

– Хорошо.

Когда она смотрела, как я уходила, в ее взгляде читалась мольба о чем-то большем, чем просто уверенность в том, что я позвоню, что я вернусь домой. Я пыталась подобрать слова, чтобы сказать что-то еще, что она хотела услышать, но ничего не пришло мне в голову. Я вышла, и она заперла за мной дверь.

Обычно, когда я ездила по городу, я выглядела как знаменитость – в солнцезащитных очках и шляпе с широкими полями, хотя в помятой родительской «Шевроле-Импале» на самом деле я выглядела как полная противоположность знаменитости. Я слушала спокойную музыку – «Флитвуд Мэк»; Кэт Стивенс, Дэвид Кросби, Стивен Стиллз и Грэм Нэш[5] – это напоминало мне об эпохе проводных телефонов и рукописных письмах.

Тем не менее временами машины на дороге превращались в чудовищ. В самые худшие дни, когда я была наиболее уязвима, даже деревья, казалось, склоняли ко мне свои ветки, похожие на клыки и когти. В то время я не могла ручаться даже за свою собственную ногу на педали газа, нейроны моего мозга бушевали. Я с трудом отрывала взгляд от других водителей на дороге – они, будто приговоренные к смерти, двигались к своим могилам. Тогда казалось чем-то естественным резко выкрутить руль в сторону реки. За рулем своей машины я отчетливо рисовала в воображении этот момент. Я была очевидцем этой странной голограммы, на которой моя машина съезжала с дороги и исчезала из виду.

К счастью, сегодня этого видения не было. Поскольку вскоре я должна была оказаться в окружении своих одноклассников, можно было свободно и открыто бродить по Мэйн-стрит. Огромное количество магазинов здесь пустовали, а витрины были закрыты упаковочной бумагой. Большая часть домов на маленьких улочках превратились из ухоженных уютных жилищ в неопрятные развалюхи. После закрытия автомобильных заводов средства массовой информации писали, что талантливые молодые кадры утекают из штата, но я знала, что большинство моих одноклассников остались именно здесь, заводя несчастливые семьи в этих обветшалых домах.

Миновав школу Эвертс Элементари и бетонную скамейку, на которой мы с тобой часто сидели, я открыла окна в машине и вдохнула холодный терпкий воздух. У обочины виднелись полосы черного снега, оставшиеся после первого в этом сезоне урагана. Я повернула на запад, прочь от города, к дюнам, в сторону твоего дома.

Я так любила твой дом, Элиза. По сравнению с огромным количеством хибар в нашем городе это был настоящий дворец. Я любила бродить по его гостиной, в другую эпоху она могла бы называться салоном – с ее бежевым ковром, тяжелым стеклянным столом и стульями с подушками на пуговицах. Мне нравилась изобретательность твоих родителей, которые, добавив верхний этаж и черные ставни, сделали свое ранчо похожим на колониальное здание Новой Англии. Терраса, пристроенная к дому, простиралась в сторону озера Мичиган, являясь для меня символом внутреннего стремления человека, словно некая взлетная полоса. Стоя на ней, любуясь на воду и маяк, я чувствовала, что движение будущего уже во мне, будто ветер готов поднять меня и унести в любую точку мира.

Мы играли часами. Ты носила ночную рубашку с оборкой на подоле и рукавах, с изображением сердец, вырывающихся из облаков. Я помню, как ты сидела на крышке унитаза в ванной с пластиковым посохом в руке в этой самой ночной рубашке, а я встала на колени перед тобой на коврике для ванной, раздавая указания. Резиновые лягушки, утки и крабы окружали нас со всех сторон. «Вокруг сада!» – выкрикнула ты в ответ на мои указания, и животные ожили.

А ночью луч от маяка проникал в спальню, проходя полосой по твоему спящему лицу, и снова уносился прочь, а я лежала на выдвижной кровати рядом с твоей, считая секунды до его возвращения. Находясь в твоей комнате под белым одеялом с люверсами, я чувствовала себя в абсолютной безопасности. На следующее утро после завтрака я старалась оставаться у тебя как можно дольше, пока твоя мама деликатно не намекала моим родителям, что пора забирать меня домой.

Остальные девчонки сгорали от зависти. Ты была красива, а я нет. Во мне не было ни остроты ума, ни подлости. Тем не менее именно меня ты приглашала домой с ночевкой каждую субботу. Наша дружба была настоящей и глубокой, а наши игры такими чудесными. Я знала, что, как бы невероятно это ни звучало, я делала твою жизнь ярче, так же, как и ты мою. Как сестры Бронте, мы создали собственное лоно воображения. Уже тогда я понимала, что не у всех есть такая привилегия. Нам посчастливилось долгое время оставаться в своих мечтах. Вдвоем это было легче сделать.

Я не хотела, чтобы ты видела меня, когда я грустила. Но зато, когда мне становилось хорошо, ощущая радость, я появлялась перед тобой. Я любила рисовать экстравагантные фрески по мотивам своих рассказов. Однажды ты взяла мою руку и сказала: «Когда-нибудь ты станешь великим художником, Эбби». Я не спорила. Я позволяла тебе верить, что мир ждал меня так же жадно, как и тебя. Но вся правда в том, что ровно как ты была рождена, чтобы быть на виду, я была рождена, чтобы прятаться в тени. Я была как будто скрытым кукловодом, нашептывающим тебе, что делать дальше. Я знала это, хотя до конца и не осознавала особенности своего дара.

Однажды, когда мы уже заканчивали среднюю школу, у тебя дома мы наткнулись на фильм Огюста Перрена. Он назывался «Долина Эврика» и являлся одним из самых ранних его экспериментов. Калифорния глазами швейцарца: пересохшие водоемы, старые шахты, наркотики. Мы были слишком молоды, чтобы понимать все это, и к тому же в его историях невозможно было проследить логическую цепочку, но мы все никак не могли оторваться. Там были вымышленные существа с человеческими лицами, проводящие какие-то ритуалы в темных городах-призраках. Один кадр длился непрерывно пять минут, и картинка была такой, как будто мы были пьяны. Изуродованные лица, галогенные кометы, крылатые твари, вылезающие из ушей. Смотреть это с тобой было равносильно тому, как вместе находиться в каком-то диковинном сновидении и погрузиться в единое подсознание. Все увиденное вызвало во мне необъяснимый восторг. В конце фильма, встретившись с тобой глазами, я поняла, что ты чувствуешь то же самое.

Сейчас, медленно проезжая мимо твоего дома, а затем мимо тупика, где мы катались на велосипедах, и снова мимо твоего дома, я вспоминала ту ночь. В спальнях твоего дома горел свет, но не было видно никаких силуэтов. Но я чувствовала, что ты была там. Хоть это и было больше интуитивно, но имело долю логики. Даже звезды кино иногда должны возвращаться домой, чтобы навестить родителей. Даже звезды кино должны интересоваться своими одноклассниками. И действительно, если кто-то и должен был пойти на встречу выпускников старшей школы, так это кинозвезда.

Когда я добралась до места проведения торжества и припарковалась, было уже темно и шел снег. Я не сразу вышла из машины. Здание было подсвечено, и можно было разглядеть силуэты людей, находящихся внутри, каждый из которых был словно живым сосудом памяти, хранящим частичку моей собственной истории, хотела я этого или нет. Взорвите вы это здание, и от меня почти ничего не останется.

Я соскользнула с водительского кресла, и несколько жгучих снежинок упали на мое лицо. Какое-то время я стояла на неосвещенном участке парковки и вдруг жутко испугалась, что ты действительно будешь там. Я боялась, что если сейчас войду в это здание и увижу тебя, то рассыплюсь на мелкие кусочки прямо на месте. Я медленно нанесла второй слой помады, смотрясь в зеркало бокового вида. Эффект был обнадеживающим. Красная помада была символом уверенности, компетентности. Я приказала своим ногам пронести меня через парковку. Как бы то ни было на самом деле, я посчитала, что это хороший знак – я способна управлять своим телом, точно это было пальто, в которое я облачилась.

Внутри помещение напоминало дом престарелых. Ковровое покрытие сосново-зеленого цвета, шторы из полиэстера, обои в цветочек. У стойки регистрации я написала свое имя на бэйджике и прикрепила его на платье, прямо над сердцем. В холле, где располагалась стойка регистрации, все было безвкусно обставлено не сочетающимися друг с другом диванами и креслами, тумбочками и лампами, как будто они должны были способствовать самым сокровенным разговорам. Напечатанные плакаты в рамках и картины, написанные акварелью, висевшие на стене в хаотичном порядке, совсем не гармонировали с обоями. В центре комнаты стоял круглый стол с закусками, вокруг которого толпились люди, разделенные на небольшие группы. На диванах никого не было.

– Эбби! – крикнул кто-то, отделяясь от одной из групп.

Ко мне подошла женщина в красном платье из тафты на тонких бретельках, которое можно было бы надеть на танец по случаю возвращения домой. Я стала отчаянно перебирать в голове знакомых высоких блондинок с неправильным прикусом, но не нашла совпадений. Она стояла прямо передо мной, неловко наклонившись, чтобы обнять меня. Когда она отодвинулась, я пыталась найти табличку с именем на ее платье, но обладательница красного бюста оказалась анонимом.

– О, как поживаешь? – попыталась начать разго- вор я.

Женщина радостно улыбнулась:

– Ты меня не узнала, так ведь?

– Конечно узнала. Мэг?

Засмеявшись, она слегка похлопала меня по плечу:

– Не угадала! Бекки Бордо!

Этого просто не могло быть! Бекки Бордо была толстой. Она начала толстеть еще в детском саду, а к старшим классам школы запустила себя окончательно.

Бекки немного покрутилась.

– От этого я получаю наибольшее удовольствие. Никто меня не узнает!

– Но ты действительно выглядишь совсем иначе. То есть ты отлично выглядишь.

– Я сбросила целых сто десять фунтов[6].

Бекки стояла, улыбаясь и как бы ожидая, что я спрошу, как ей это удалось. Но людей становилось все больше, и комната стала наполняться визгом и смехом. Инстинктивно я была готова броситься к двери.

– Да уж, ночка будет веселой, – пробормотала я.

Бекки взяла меня за руку и подвела к группе женщин, стоявших поблизости. Разглядев их лица, я обнаружила, что оказалась среди девочек, которые никогда не разговаривали со мной в школе. Теперь же они дружно улыбались. Большинство из них по-прежнему оставались довольно привлекательными, но более скучными версиями себя в нежном подростковом возрасте. Находясь в их окружении, я вдруг ощутила, как безобразно сидит на мне платье, и от неуверенности не знала, куда деть свои руки.

– Ух ты, как приятно всех вас видеть, – пропищала я.

Было ощущение, что они смотрели на меня сквозь призму жалости. Медленно моргая, они улыбались во весь рот, и их зубы напоминали мне зажимы для тисков. «Жаль, что у меня такое воображение», – подумала я. Они не могли знать о трагедии в Анн-Арбор, о долгих годах, проведенных в моей детской комнате. Но в тот момент я почувствовала, будто они видят все это на моем лице, словно сыпь.

Я извинилась и проскользнула мимо мужчин, стоявших в футболках с логотипами охотничьих клубов. Я пробежала мимо, не глядя им в глаза, как мимо бродяг на автобусной остановке. Подойдя к окну, я взглянула на темную парковку, и меня накрыла волна страха. Грудную клетку сдавило. Чтобы побороть страх, я сосредоточилась на медленном дыхании и выполнила маленькое упражнение, как учил Перрен. Я попыталась отключить свой вечно вешающий ярлыки мозг и расфокусировать зрение. Я старалась воспринимать формы и цвета просто, как они предстают передо мной, и улавливать звуки, доходившие до моих ушей, не определяя их источник. Это заземляло меня лучше, чем любая другая знакомая мне практика осознанности. «Душевный баланс» – понятие, которое Перрен использовал для обозначения состояния равновесия между сознательным и бессознательным, заимствованное из звукоинженерии, где баланс обозначает напряжение на входе и выходе из устройства. Со временем я научилась достигать этого состояния по своему желанию выравнивая входные и выходные данные.

Когда я достигала равновесия, мое беспокойство уменьшалось. Я могла на время проникнуть в бессознательное и перенестись в безопасные лабиринты своего подсознания. В основном я с легкостью справлялась с этими видениями. Но иногда ситуация выходила из-под контроля, и видения превращались в кошмар. И вот сейчас через окно я видела, как машины на стоянке превратились в марширующий отряд солдат. Ритмичная болтовня позади меня была прервана восторженным женским криком, пронзившим мое тело. Вопреки моей воле перед моими глазами предстала картина зверства, происходящего сейчас за этими стенами. Горящая деревня в Африке, перевернутая лодка с мигрантами, автомобильная авария на главной транспортной артерии US 31[7]. Я видела, как накренилось судно, слышала крики и звук битого стекла. Я видела младенцев в воде, детей, бегущих от огня.

Задыхаясь, я бросилась обратно в комнату. Сдавленная грудная клетка превратилась в твердый, как стальной подшипник, узел. Я направилась к бару, где на карточном столике стояло бесчисленное множество ликеров и других напитков, которые можно было наливать самостоятельно. Наполнив стакан бурбоном, я добавила туда каплю кока-колы. Сейчас мне ничего не хотелось, кроме своей спальни, своего маленького стульчика и лампы с рисунком клубнички, но уйти отсюда казалось столь же невозможным, как и остаться.

Обернувшись, я чуть было не столкнулась с женщиной, которая приветливо улыбалась мне, выглядывая будто бы из светлого грибовидного облака, какие случаются от ядерных взрывов.

– Святая Ханна, – произнесла она, окутывая меня своими объятиями.

– Кристи? – удивленно спросила я, когда она меня отпустила. Я смотрела на нее с изумлением и восторгом. Черты ее лица стали вытянутыми, как на надутом воздушном шаре, а мягкое, словно подушка, тело было накрыто чем-то вроде скатерти цвета слоновой кости. У нее больше не было кольца в носу, а на груди красовался золотой крест.

– Эбби, ты отлично выглядишь. Совсем не изменилась!

– Ты тоже, – выпалила я на одном дыхании.

– Не могу поверить, что прошло уже десять лет. Чем ты занималась все это время? Я не смогла найти тебя ни в одной социальной сети.

– Ну, я вернулась в университет Мичигана, учусь в аспирантуре на факультете кинематографии, – быстро среагировала я.

Она покачала головой.

– Да ладно? Это замечательно. Ты всегда была такой умной.

– А ты? – тут же поинтересовалась я. – Что ты делала все это время?

– Я работаю воспитателем в детском саду. У меня маленькая дочка, и мы ждем второго ребенка, – положив руку на живот, она улыбнулась. – Как тебе тут, веселишься? С кем еще ты разговаривала?

– На самом деле, больше ни с кем. Только с Бекки Бордо с телом худышки.

– О, Эбби, – вздохнула Кристи, похлопав меня по плечу.

Мы стали вместе перемещаться по залу, подходя то к одним, то к другим. Давление в груди все еще присутствовало, но, наблюдая за Кристи и видя, как она избавилась от своих детских мучений словно от тесного свитера, будто сбросила свою старую кожу, и превратилась в пухленькую воспитательницу детского сада, я заметно отвлеклась. Я представила, как она читает сказки детям в детском саду, нежно причесывает волосы своей маленькой дочери, и ощутила внезапный прилив зависти. Наблюдая, как она болтает с другими женщинами, я была поражена ее непринужденным смехом и откровенным самообладанием. Я поняла, что Кристи никогда не была изгоем.

Время от времени я возвращалась в бар, чтобы вновь налить бурбон с колой. Постепенно ощущение сдавленности в моей груди ослабевало. Мы с Кристи отыскали остальных членов нашей старой театральной труппы: Теда Йоакима и Эндрю Свитера, мастеров язвительных шуточек. Теперь они оба работали в офисе – в бухгалтерии и отделе страхования, а Тед наконец переехал в Лансинг.

Внезапно атмосфера в комнате поменялась, будто пространство сузилось, и у всех присутствующих перехватило дыхание. Я обернулась и увидела вновь образовавшуюся кучку людей, к которой, как металлическая стружка к магниту, притягивались все новые люди. Бекки Бордо, каким-то удивительным образом просачивающаяся везде из-за своей худобы, появилась рядом со мной, шепнув мне на ухо:

– Это Элиза Ван Дейк.

Словно собака, едва уловившая звук своего плюхающегося в миску обеда, в эту самую секунду я испытала приступ радостного предвкушения. Но в следующее мгновение радость сменилась паникой. Стоя с пластиковым стаканом в руке, я снова очутилась в восьмом классе – это был год окончания нашей дружбы. Наши ночевки друг у друга дома прекратились во время твоего пребывания в летнем актерском лагере в Гранд-Рапидс, где ты пробовалась на роль в городском театре. Когда ты получила роль в спектакле «Оливер!», мы с одноклассниками пришли на премьеру. Ты приняла от нас цветы с такой уверенностью, будто делала это уже много раз. Твое лицо было испачкано гримом, а глаза неистово сверкали. Мы ждали тебя, думая, что вместе пойдем поужинать в ресторан «Бенниганc»[8]. Увидев, что мы все еще там, ты поблагодарила нас, объяснив, что тебе нужно домой, чтобы отдохнуть перед завтрашним выступлением.

Вскоре после этого ты стала ездить в Чикаго, а затем улетела в Лос-Анджелес с мамой, пропустив первую неделю в начале девятого класса. Помню, как однажды, задыхаясь, ты сообщила мне по телефону, что снялась в рекламе автомобилей. И наконец, в октябре ты появилась в школе в винтажном кружевном платье со стрижкой в стиле пикси. Ты стала совершенно другой: длинноногая, уверенная в себе, поистине милосердная и доброжелательная. Волочась где-то сзади, я наблюдала, как в промежутках между уроками ты курсировала по школе, обмениваясь любезностями с ребятами из взрослой волейбольной команды так же легко, как с кучкой фанатов Стартрека. Ты была как цветущий лотос на поверхности нашего пруда серости и обыденности.

Ты стала летать в Калифорнию раз в несколько недель. А затем благодаря одной удачной роли в драме о торговле наркотиками твоя судьба была решена. Весь оставшийся год ты не посещала школу и занималась с репетитором в Лос-Анджелесе.

Помню, как смотрела тот первый фильм в небольшом кинотеатре на Мэйн-стрит, в том самом кинотеатре, куда мы приходили в детстве малышками и не сводили глаз с громадного экрана, величиной больше человеческого роста. Еще вчера ты была маленькой девочкой, а теперь совсем выросла, и твои веснушки скрывали свет камер и грим. Взгляд твоих огромных зеленых глаз проходил сквозь меня и устремлялся на сияющий горизонт.

Большую часть учебного года в старших классах школы ты жила на два города. Я редко могла знать, когда ты была в Калифорнии, а когда дома. Наконец, в выпускном классе ты вернулась назад, словно призрак, облаченный в яркие колготки и ботильоны. Хотя физически ты находилась с нами, было очевидно, что ты уже не вернешься в наш мир. Я отчетливо понимала, что наша дружба закончилась сама по себе. И в этом не было ничьей вины. Ради тебя я не хотела показывать своего сожаления. Видеть меня несчастной – ты этого не заслужила. Это было бы несправедливо. И поэтому я не оборачивалась, как остальные, чтобы проводить тебя взглядом, когда ты шла по коридору между уроками, а лишь украдкой провожала тебя боковым зрением. Когда я замечала, как ты идешь в мою сторону, сверкая своей новой наигранной улыбкой, я заворачивала за угол и заскакивала в пустой класс.

Вот и на встрече одноклассников я не стала поворачиваться, чтобы посмотреть на тебя. Тед и Эндрю разговаривали хриплым шепотом, но я перестала обращать на них внимание. Самое главное было не повернуться и не дать тебе увидеть, как я смотрю на тебя. Было очень важно соблюдать дистанцию, сохраняя чувство собственного достоинства и видимое спокойствие, в то время как остальные без особого стеснения роем толпились вокруг.

– Не могу поверить, что она все-таки пришла, – выразительно прошептал Эндрю. – Интересно, на улице есть папарацци?

– Думаю, нет, – ответил Тед. – Они бы не пришли за ней сюда. Я имею в виду, что она не настолько знаменита. Пока что. Это мое мнение.

И вот Кристи снова подошла к нам, на ее лице был восторг.

– Я только что говорила с Элизой.

Мое лицо непроизвольно содрогнулось. С усилием я вернула ему безразличное выражение, сделав еще глоток.

– Что она сказала? – требовал ответа Эндрю.

– Она такая милая, абсолютно земная. Она обняла меня и все такое, спросила, чем я занималась после школы. Абсолютно такая же, как и все мы.

– Цвет ее волос какой-то огненно-рыжий, тебе не кажется? – спросил Эндрю.

– Они всегда были рыжими, – ответила Кристи.

– Думаешь, она их красит?

– Эбби, – внезапно произнес Тед, поворачиваясь ко мне, – ты ведь дружила с ней, не так ли?

Мой голос зазвучал, как лягушачье кваканье:

– Если вы хотите спросить, красит ли она волосы, то я очень в этом сомневаюсь.

Несмотря на внутреннее смятение, я была благодарна Теду, Кристи и Эндрю – этому костяку старых товарищей, моим единственным друзьям. После твоего исчезновения я стала эмоционально неуравновешенной.

Некоторое время я все еще была частью местной компании продвинутой молодежи, ухоженных девушек с прическами в вельветовых юбках и с большими рюкзаками. Но пришла зима, делать было нечего, и я пересмотрела все фильмы Перрена. После каждого фильма я вновь переносилась в ту самую гостиную, обшитую деревянными панелями, с выцветшим диваном с орнаментом пейсли, застывшим над головой вентилятором, и казалось, будто фильм все еще продолжается. Все вокруг меня вибрировало с ужасающей силой. За окном залитые лунным светом деревья стояли обездвиженные на фоне неба. Это напоминало мне о безумной красоте во всем вокруг. Я чувствовала, что ты со мной, Элиза, что я могу повернуться к тебе, как после просмотра фильма «Долина Эврика», и увидеть, как изумление в твоих глазах отражается в моих.

Когда я упомянула о Перрене в разговоре с одноклассницами, одна из них скривилась и спросила: «А разве это не он снял фильм об испражнении?» Я пыталась просветить их, но, видимо, им было все равно, что работы Перрена считались вершиной артистизма, были известны в Каннах и лежали в основе учебников для колледжей. Чем больше я спорила с ними, тем больше приходила в ярость и тем больше они отстранялись от меня. Они были невежественными и провинциальными, я так им об этом и сказала. Только ты могла это понять, Элиза. Теперь я понимаю, что было глупо ожидать большего от кого-либо еще. С тех пор остальные девочки шарахались от меня как от прокаженной.

И тогда я прибилась к последнему оставшемуся клану, к тусовке чудаков, обедавших во дворе школы, невзирая на погоду, – девочек с розовыми волосами и пирсингом, мальчиков в военной форме. Кристи, Тед и Эндрю. Присоединившись к ним, я подумала, что они скорее эмигранты, чем изгнанники, они добровольно это сделали. Они осуждали наших сверстников, этих робких марионеток, выращиваемых обществом средней полосы Америки. Им не терпелось избавиться от своего ограниченного больного окружения в пользу бо́льшего мира, который мог бы их вместить. Они были членами организаций Амнести Интернэйшнл[9] и PETA[10]. А по сути, став нигилистами слишком рано, они ничего из себя не представляли.

Закутавшись в парку, я стала проводить с ними время на улице, носить черную одежду и покрасила свои и без того темные волосы в черный цвет. Красила ярко глаза. Я знала, что глаза – моя лучшая черта, что они позволяют мне выглядеть безупречно, даже когда в голове полный хаос. И одежда черного цвета была то что надо – она делала меня стройней. У меня уже была достаточно большая грудь, поверх которой я носила цепь. Проколов уши вверху, я выбрила волосы вокруг них. Увидев это, мой отец скривился.

– Отвратительно, – пробормотал он, но на этом все и закончилось. К тому моменту он уже слишком устал от моей сестры, возвращавшейся домой после полуночи в рваных колготках.

Но теперь, на встрече выпускников, этих изгоев было невозможно отличить от остальной толпы. Я последовала за Кристи, Тедом и Эндрю в другой конец комнаты. Вечеринка была в самом разгаре, люди немного расслабились. Одни брали бутылки из бара, пуская их по кругу, другие уютными маленькими группами расположились на диванах. Свет лампы превращал каждую сцену в жуткую картину, а лица одноклассников казались слегка потрепанными временем, этими десятью прожитыми годами. Бывшие участники театральной труппы смешались с футболистами, и я увидела пары, которых ранее не существовало в природе: Николь Оберинк и Лидия Гроен, Брендан Хаверстроу и Грир Нолан.

Ни тебя, Элиза, ни гудящего вокруг тебя улья не было слышно. Я оторвалась от остальных и обошла комнату вокруг. Возможно, ты каким-то образом ускользнула. Может, ты уже была на пути в аэропорт, готовясь улететь обратно в Калифорнию. С нарастающим волнением я обыскивала комнату, ощущая, как кровь стучит в висках. Наконец я снова налила себе бурбон и плюхнулась в кресло, обитое тканью с размытым, нечетким орнаментом. Удобно устроившись, я краем уха слышала шум и топот, доносящиеся с вечеринки. Кто-то проходил мимо меня, и я уловила нотки возбуждения в разговоре двух женщин.

– Точно силиконовая, – говорила Эми Каннифф, обладательница плоской груди.

– А ее лицо? – выдыхая, спросила ее спутница.

– Думаю, тоже. В смысле, все они это делают.

Я знала, что, скорее всего, они говорили о тебе. Допив свой бурбон и встав с кресла, я почувствовала, что пьяна. С трудом добравшись до туалета, в янтарном свете лампочек на туалетных столиках я стала пристально смотреть на свое отражение в зеркале до тех пор, пока мое лицо не стало каким-то чужим, его черты вдруг исказились, а очертания черепа как будто проступили сквозь кожу. Это лицо, какой ужас! Чудовище!

Вернувшись, я заметила некоторые изменения. Сколько времени я пробыла в туалете? Теперь звучала музыка – а может, раньше я ее просто не замечала – кантри-рок, что-то вроде той, которая всегда громко играет из пикапов старшеклассников. Некоторые пританцовывали. А я ненавидела их всех. Брэд Бантон наливал в рюмки текилу и произносил тосты за футбольную команду. Кто-то протянул мне рюмку. Опустошив ее содержимое, я уронила ее на пол.

Мне казалось, будто я часами бесцельно кружила по комнате, которая, словно декорации, сплющивалась вокруг меня. И, лишь толкнув ее стены плечом, я могла бы запросто снести их. Я парила среди людей, будто среди бумажных кукол, как бы проникая сквозь них. Но они ничего для меня не значили. Никто из них не был тобой. Затем вдруг включился свет, и все замерли в недоумении.

– Черт, неужели? – выпалил кто-то. – Как, уже полночь?

Я стояла в углу. Меня со всех сторон окружали обои с изображенными на них большими бутонами роз, похожих на раковые клетки. Наблюдая, как мои одноклассники, толкаясь, сбиваются в кучу, я утратила навык быстро соображать. Мощный свет обнажил обтягивающие платья, шероховатую кожу, осыпавшуюся тушь. Передо мной появилась Кристи.

– Эбби, ты в порядке? Не волнуйся, я отвезу тебя домой, – она провела меня через комнату мимо перевернутого вверх дном и опустошенного стола с закусками. – Ты забрала свое пальто?

Я примкнула к толпе, устремившейся по направлению к выходу, и вдруг меня ослепило сияние черных бриллиантов. Потребовалось всего мгновение, чтобы сообразить, что этим сиянием являлась ты, Элиза. Ты стояла прямо передо мной в виде трехмерного физического тела. Вырвавшись из объятий Кристи, я подошла достаточно близко, чтобы увидеть твое черное, расшитое стразами платье. Я услышала твой раскатистый смех, и во мне поднялась волна злости.

Вечер выпускников закончился, все вспыхнуло и исчезло в то же мгновение. Почему я не бросилась к тебе, как только ты приехала, и не обняла тебя крепко, словно восполняя все наши потерянные годы? Как же я могла потратить впустую те минуты, те часы, проведенные с тобой в одном здании, вдыхая с тобой один и тот же воздух, – как можно потерять все это вновь? Теперь, подойдя достаточно близко, я могла коснуться твоего обнаженного плеча, чтобы ты повернулась и увидела меня. Но я вдруг остолбенела. Точно во сне, мои ноги приклеились к полу, и ты с каждым шагом отдалялась от меня, снова исчезая, как комета, пролетающая через Солнечную систему на пути к далеким звездам.

И вдруг случилось чудо, и я услышала твой голос. Возможно, ты почувствовала мое присутствие за спиной, потому что внезапно повернулась ко мне, подобно монарху, шествующему в окружении свиты. Воздух в комнате накалился, стал более насыщенным. Встретившись взглядами, в ту же секунду мы узнали друг друга. Ты расплылась в ослепительной улыбке. Быть может, это была твоя обычная дежурная улыбка, отработанная на камеру, но для меня она была такой родной.

Остальные расступились в знак уважения, а ты протис-нулась сквозь них и обняла меня, прижавшись стразами к моему телу, и моя щека коснулась сапфира, свисающего у твоего уха.

Я почувствовала нотки аромата жимолости на твоей шее, который так невыносимо напоминал мне о сладких моментах детства. Одноклассники окружили нас и замерли, прислушиваясь.

– Боже мой, Эбби! Я не думала, что ты здесь! Я так рада, что нашла тебя!

Я взяла тебя за руку и засмеялась, удивленная мелодией, заигравшей в моем теле, напоминающей ноты ксилофона.

– Эбби, моя лучшая подруга!

Ты прижалась ко мне, и будто не было этих десяти лет. И какое теперь имеет значение, какие высшие силы сговорились, чтобы разлучить нас? Главное, что мы снова вместе.

– Пойдем, – скомандовала ты, потянув меня за локоть. Ты повела меня обратно в холл навстречу выходящей толпе и усадила на бордовый диван. Стоящий рядом диван был такой мягкий и воздушный, что тебе пришлось опереться на край подушки, утопая в ней, чтобы увидеть мое лицо. Украшения на твоем платье сияли во всей своей красе как на ладони: были видны все складки и грани искусно расшитого вручную стразами наряда. Находясь почти без сил, я почувствовала, как все плывет перед глазами.

– Эбби, Эбби, я так по тебе скучала, – неразборчиво произнесла ты, качая головой, и на твоем лице отразилась невыносимая печаль. Я поняла, что ты выпила лишнего. – За все эти годы у меня не было ни одной такой подруги, как ты. О, Эбби. Ты помнишь, как мы ходили к Анджело за пиццей? Помнишь, как мы пили рутбир[11], представляя, что это настоящее пиво? – и ты рассмеялась, откинувшись на диване.

Я рассмеялась в ответ и утонула в глубине твоих зеленых глаз.

– Помнишь, как играли в акул у меня в бассейне? – спросила ты, кладя руку мне на плечо.

– Конечно помню, – протянула я.

Затем твой голос стал звучать тише. Ты пристально смотрела на меня, слегка раскачиваясь:

– А помнишь те истории, которые ты придумывала, а потом я их изображала?

Когда ты произнесла это, твои глаза открылись еще шире, сквозь них пронеслась тень, и я поняла, что в тот момент ты вспомнила все.

– Ты придумывала такие необычные, невероятные истории, – продолжила ты, понизив голос.

– Какие из них ты помнишь? – затаив дыхание спросила я.

– Все. Я уверена, что помню абсолютно все.

Внутри меня пламя танцевало свой танец. Ты снова вытянула руку и схватила мою.

– Я ничего не забыла, – ты ненадолго прикрыла глаза, а когда открыла их вновь, то они заблестели уже совсем иначе. Из своей маленькой сумочки ты вытащила пачку сигарет «Американ Спиритс». Я смотрела, как ты затягивалась и выпускала изо рта сигаретный дым. Держа сигарету, ты смахнула волосы с лица и добавила: – Но, боже мой, это было так давно. Расскажи мне, что ты сейчас делаешь? Я слышала, что ты вернулась в университет.

– Да, да. Я снова там, – солгала я, и эта ложь больно ужалила меня. – Ничего особенного – дипломная работа, факультет кинематографии.

– О, это здорово! Это так здорово! Ты снимаешь кино, Эбби? Я всегда знала, что ты будешь этим заниматься.

– Так и есть, – услышала я свой голос. – Но пока совсем немного. Всего лишь экспериментальный материал.

Теперь ты широко улыбалась, глядя прямо на меня. Я не могла ошибаться. Я ощущала совершенно точно мощнейший поток энергии, проходящий между нами. Я была уверена, что ты тоже это почувствовала.

– О, скоро ты будешь работать над настоящими фильмами. Я знаю, так оно и будет. Я всегда в тебя верила.

Твоя рука все еще лежала на моей, крепко сжимая ее. А затем как будто опустился занавес, и перед нами показалась сцена. Это был мой сон – мы с тобой на диване. Рядом с нами настольная лампа с основанием из медных змей. И орхидея. Я подняла взгляд и увидела на стене над нами акварельные картины с изображенными на них кардиналами и палатками в пустыне. На тебе было платье, усыпанное стразами, на мне – фиолетово-черное платье-футляр, разделенное белой полосой, будто кинжалом. Моргнув, я обнаружила, что ты все еще была там со мной и смотрела на меня, как бы ожидая, что я все тебе расскажу.

Я поведала тебе о своем сне. О непослушных кнопках на телефоне, об улочках нашего города, особняке, вымощенном камнем, и плюще. Остановив свой рассказ о нашей безумной встрече во сне на том моменте, когда ты открыла дверь, я увидела в твоих глазах слово «да». Ты знала. Твоя рука все еще крепко сжимала мою, и твой взгляд блуждал по моему лицу. Я закончила свой рассказ про диванчик, лампу, изображение кардиналов, указала на окружающие нас вещи. Ты смотрела на меня, кивая головой в знак подтверждения. Мое сердце бешено стучало.

– Это потрясающе, Эбби. Это просто потрясающе.

Я надеялась услышать от тебя, что мы видели один и тот же сон, будто обе являлись его наблюдателями. Но вдруг твой взгляд стал каким-то рассеянным и не таким глубоким. Отпустив мою руку, ты прикоснулась ладонью к журнальному столику и стоящей на нем медной лампе. Ты уже не слушала меня, погружаясь глубоко в свои мысли.

Внезапно повернувшись ко мне, ты сказала:

– Послушай, Эбби, если ты когда-нибудь окажешься в Лос-Анджелесе, позвони мне. Мы просто обязаны хорошо повеселиться.

– Я бы хотела когда-нибудь там побывать, – ответила я, делая глоток воздуха.

– А ну-ка, дай мне свой телефон, – промолвила ты. Когда я протянула тебе свой старый раскладной телефон, ты рассмеялась. А я смотрела, как ты набираешь комбинацию цифр, будто секретный код из моего сна. – Пообещай, что этот номер телефона останется только у тебя, хорошо? Мне уже приходилось менять его дважды.

Мы встали с дивана, и, удерживая равновесие, ты коснулась моего плеча. Взглянув на меня, казалось, еще более пристально и осторожно, ты спросила:

– Эбби, помнишь, что я написала в твоем выпускном альбоме?

Я пыталась произнести: «Конечно помню. “Я все еще люблю тебя”», но эти слова не могли пробиться в сознание.

– Это действительно то, что я хотела сказать, – неразборчиво пробормотала ты. – Я надеюсь, когда-нибудь мы снова будем близки.

Еще какое-то время мы стояли там, в окружении обоев с беспорядочным цветочным орнаментом. На доли секунды это превратилось в место действия из фильма в стиле Перрена, снятого по нашему совместному с ним замыслу, с тобой в главной роли, с использованием декораций, полностью костюмированного и такого доступного для моего чувственного, медленного, полного любви анализа, прежде чем пленка раскрутилась и затрещала.

– Эбби, – послышался голос Кристи, вошедшей в комнату, – пойдем. Все закрывается.

И она увела меня в ночь.

На следующий день после встречи выпускников мы собрались на семейный ужин в честь Дня Благодарения. Снова почувствовав прилив алкоголя в крови, я плюхнулась на стул. В голове стучало так, словно там работал крошечный метроном. Сказка, случившаяся прошлой ночью, внезапно закончилась. Вместо того чтобы уютно сидеть с тобой на диванчике, я была зажата между своими родителями за старым пластиковым столом с въевшейся под металлической кромкой грязью. Вместо индейки на тарелке фирмы «Корэлль»[12] красовалась курица-гриль. Когда мой отец закончил бормотать слова благодарения, заговорила мама, как если бы она находилась перед слушателями.

– И, Господи, спасибо, что присмотрел за нашей дочерью. Мы благодарны за то, что Эбби в безопасности.

– Аминь, – пробурчал отец, начав разделывать курицу. – Ты сказала, что позвонишь, если будешь дома после полуночи. Я уверен, что ты понимаешь беспокойство своей матери, зная все обстоятельства.

– Эбби, – сказала мама. – Мы хотели бы, чтобы ты подумала о возвращении к доктору Миллеру.

– А как насчет Шелби? – немного закашлявшись, спросила я.

– А что с Шелби?

– Почему ты не беспокоишься о ней? Почему бы тебе не поблагодарить Бога за то, что он и ее хранит?

– Пожалуйста, давай не будем портить ужин.

– Боже, спасибо, что хранишь мою сестру в живых и оберегаешь ее от тюрьмы, – бросив взгляд на маму, произнесла я.

– Аминь, – прошептала мама.

Метроном в моей голове, ударяясь о нежную ткань мозга, становился все громче и болезненнее. Если бы я не двигалась и не разговаривала, не давала ему пищу, то он бы постепенно остановился. Рассматривая свой кусок курицы на тарелке, я поймала ледяной взгляд отца, наблюдавшего за мной, но, закончив ужинать, он встал из-за стола, поставил тарелку в раковину, чтобы кто-нибудь ее помыл, и удалился.

В ночь, когда Шелби ушла из дома, она заглянула ко мне в комнату. Она делала так всегда, когда я была маленькой: я лежала в постели в свете своей клубничной лампы, а она приоткрывала дверь и улыбалась мне. «Спокойной ночи, конфетка», – ласково обращалась она ко мне, и мне всегда нравилось, что ее лицо сердцевидной формы было последним, что я видела перед сном. Но в какой-то момент она перестала это делать. Как бы она меня ни любила, ее чувства остыли, когда я превратилась из маленькой девочки в подростка. И в конце концов меня перестало это волновать. Но в свою последнюю ночь дома она открыла дверь и заглянула ко мне.

– Что ты делаешь? – спросила я.

– Спокойной ночи, конфетка, – с ухмылкой на лице обратилась она ко мне.

Я прекрасно знала, что она делала. Иногда ее голос все еще звучал у меня в голове, мелодичный и саркастический, мелодия провала.

Мы никогда не были по-настоящему близки, как должны быть близки сестры. С разницей в возрасте всего в восемнадцать месяцев, мы были настолько похожи друг на друга, что люди спрашивали, не близнецы ли мы, и это раздражало нас обеих. Мы были априори несовместимы. Она была жесткой бунтаркой с любовью ко всему материальному. Я же была замкнутой и необщительной, спокойно проигрывала на соревнованиях, без эмоций могла стоять в украшениях, которые она на меня навешивала, и не кричала, когда она брала мои вещи. Когда она бесилась от злости, я замолкала, уходила в свою комнату и закрывала дверь. Это злило ее еще больше, пока она наконец не перестала возиться со мной и не нашла себе драму вне дома.

Я не простила сестре ее выбор, но, может быть, это не было ее виной. Ей всегда не хватало дисциплины и воображения, ей будто было суждено следовать закону, заложенному в ее генах: плохие парни, наркотики, гулянки. Покинув наш старый район с его заборами в сеточку и лающими собаками, она перебралась в местечко под названием Гесперия, всего в паре часов езды к северу. Не думаю, что этот новый городок был намного лучше, хотя я не была там и это никогда не входило в мои планы. В моей крови текла совсем другая история.

После ухода Шелби в доме воцарилась зловещая тишина. Какой бы сложной она ни была, по крайней мере, мои родители ее поняли. Они играли в ее игру, знали, как с ней бороться, и вполне хорошо справлялись с этим. В ту ночь, когда Шелби попыталась уйти из дома в шортах и прозрачном топе на бретелях, на заднем дворе полыхало пламя, напоминавшее костер в середине лета. Соседи ни за что не заметили бы, как мой отец выходит во двор с охапкой ее одежды в руках, а затем идет в гараж за бензобаком.

Что же касается меня, то, наоборот, я была замкнутым интровертом, непробиваемой. И в кострах не было необходимости. Все, что когда-либо происходило внутри меня, там и оставалось. Вероятно, мои родители считали, что я сама создала эту непробиваемость и она каким-то образом защищает меня. Они были уверены, что со мной все будет в порядке.

У меня было немного денег, но недостаточно, чтобы купить билет на самолет. На протяжении последних лет я сама покупала себе продукты, принадлежности для рисования и коллекцию фильмов. Чтобы накопить на билет, потребуются недели, даже месяцы. Конечно, размышляя логически, я бы могла собрать вещи на следующий день после встречи выпускников и полететь к тебе, расплатившись кредитной картой родителей. Но я была совсем не в том состоянии. Мне пришлось ждать, пока некая сила сможет поднять меня с земли. Поэтому следующие несколько мучительных недель я просто провела в своей крепости под названием «спальня». Со временем мысль о том, чтобы просто набрать твой номер, не говоря уже о том, чтобы поговорить с тобой снова, стала казаться невероятной. Я начала сомневаться, что вообще видела тебя в тот вечер. Возможно, наша встреча была ярким сном в алкогольном бреду.

Но это было реальностью. Стены, выстроенные вокруг жизни моей мечты, разрушались. Мои ночные видения превратились в трехмерные сцены, полнометражные фильмы с огромным количеством деталей, словно это происходило наяву. Каждую ночь я могла вспомнить по меньшей мере три, а иногда четыре или пять циклов сна, которые переходили из одного в другой, подобно движениям оркестра. Многие из них повторялись вновь и вновь, лишь незначительно отличаясь друг от друга. Сны были двигателем моего воображения с детства и до сих пор не отпускали меня. Просыпаясь, я четко ощущала, что это происходило со мной наяву, будто меня выдернули из реального места. Годами я рисовала свои сновидения по памяти. Мне уже давно не хватало места в папках для рисования под кроватью, и я начала закатывать рисунки в тубусы для плакатов и убирать их в шкаф.

В последнее время мне все чаще снился сон с участием сатиров. В нем ты была профессиональной танцовщицей в темно-синем гимнастическом купальнике, тонкой фатиновой юбке, пуантах и с бараньими рогами на голове. Выйдя на сцену на лесной поляне, ты собиралась выступать под открытым небом. Там был деревенский амфитеатр с бревенчатыми скамьями, заполненный твоими поклонниками. Ты легко и изящно двигалась в танце, и публика начинала шевелиться. По мере того как танец продолжался, их охватывала страсть. Поднимаясь и расталкивая друг друга, они пытались подойти ближе, пока, наконец, окончательно не штурмовали сцену. Окружив тебя со всех сторон, они превратились в сатиров. Козьи шкуры покрывали их обнаженные тела с волосатыми масками и рогами, с поднятыми фаллосами. Я хотела побежать, чтобы задержать их, но ноги не слушались меня. Я лишь беспомощно наблюдала издалека, как они тебя засасывали.

Днем, когда я не стояла на кассе в «Мейере», я сидела в своей спальне, наслаждаясь фильмами Перрена и перечитывая отрывки из его книги «Ризома и Источник». Я была заинтригована его упоминаниями о Ризоме, его академии в Лос-Анджелесе, спрятанной в горах Санта-Моники. Он был ориентирован в основном на голливудских звезд – актеров, сценаристов, режиссеров, художников по костюмам, стремившихся развить свои творческие способности и мастерство. «Мы все являемся частью некой Ризомы, – говорится в книге, – представляющей собой бесконечный горизонтальный корень, находящийся внутри Источника – великих вод бессознательного, источника всеобщего воображения. Мы зависим от созидательной пищи Источника так же, как корневищные растения зависят от питательных веществ, получаемых ими из воды. Каждый раз, когда мы спим или полностью отключаем наше неугомонное сознание, мы воссоединяемся с Ризомой, возобновляем контакт с Источником и открываемся мощным образам и посланиям». В книге не было фотографий реального кампуса, но мне он представлялся зданием в стиле Гауди, цветущим и зеленым, залегающим на тропической горе, усыпанной пальмами.

Всякий раз, когда я смотрела на фотографию автора на обратной стороне книги, меня словно пронзало стрелой так же, как в тот момент, когда я увидела твою фотографию. Это был портрет в деловом стиле, эффектно освещенный и искусно подчеркивающий пряди бело-голубых волос Перрена, затемняя ямки на щеках и делая светлые глаза более выразительными. Мне казалось, будто его взгляд был устремлен прямо на меня.

Находясь далеко, я все равно была лучшей ученицей Перрена. Я почти выучила главу книги об активном воображении; это был сценарий, написанный специально для меня. Теперь я могла не только переносить свои ночные сны на бумагу, но и делать то же самое наяву, изображая свои видения, тревожные или радостные. Благодаря Перрену я больше не зависела от перепадов настроения, а могла управлять ими с пользой для себя. В моем шкафу было уже двадцать три тубуса, в каждом из которых лежала по меньшей мере дюжина свернутых рисунков – наброски для сотен фильмов. Все, что мне было нужно, – найти человека, который поможет каким-то удивительным образом перенести их на кинопленку, вдохнуть в них новую жизнь и распространить по миру. И я знала, что Перрен единственный, кто был способен на это. Если бы я когда-либо его встретила, он бы сразу это понял. Едва увидев мои рисунки, он бы сразу предложил мне сотрудничество.

Но пока не оставалось ничего, кроме как просто ждать, и было невыносимо сложно. Сны наводнили мою обычную жизнь. По сравнению с ними реальный мир казался хрупким и фальшивым, будто находился под угрозой исчезновения. Я добиралась до работы в супермаркет «Мейер», будто прорываясь сквозь тундру. Я терпела натиск ярких ламп, металлической музыки, шуршание пластиковых пакетов. Я стояла на кассе в своей темно-синей майке поло и проводила товары по сканеру: зефир, презервативы, летающие диски. Покупатели откуда ни возьмись появлялись один за другим и исчезали так же быстро, как и приходили. Передо мной всегда было чье-то лицо, моргающее, сияющее или бормочущее. Всегда был слышен скрип колес тележек для покупок и доносился запах еды из отдела продуктов. Остальная часть магазина утопала в бесконечном водовороте подушек и садовых наборов, как будто находясь между Сциллой и Харибдой.

Издалека доносились мировые новости. Массовое убийство в школе в Пакистане. Авиалайнер исчез в море. Я часто тренировала свою технику по Перрену прямо на кассе, но иногда была не в состоянии сдержать захватывающую меня волну ужаса, и она обрушивалась на меня с огромной силой. И тогда грохот падающих банок в продуктовом отделе мог показаться мне стрельбой из оружия, а раздавленные фрукты и пролитое на пол молоко – чьей-то кровью. Мое сердце начинало бешено колотиться, а в ушах стучало. Мне приходилось бросать то, что я делала, и хвататься за полку, чтобы не выбежать за дверь. Но после встречи выпускников я стояла на стойке кассы и просто прокручивала в голове наш разговор на диване. Время от времени закрывая глаза, я вспоминала запах твоих волос, твою благословенную улыбку. Я вновь слышала твое приглашение, ясное, как церковный колокол. Это было по-настоящему. Ты там была. Ты все помнила.

Когда моя смена закончилась, я скупила все журналы в надежде найти тебя. Сидя в кресле у себя в спальне, я открыла Vanity Fair[13] и пролистала страницы. Я не ожидала увидеть тебя там – я никогда не видела тебя на страницах этого издания, но как только мой взгляд упал на твое фото, я почувствовала, как это отозвалось в моей груди теплом, словно вода в ванной прикоснулась к моей коже. Ты была там: твоя голубовато-зеленая блузка переливалась, точно жук-листоед, а копна твоих волос напоминала огромный лисий хвост. Усилием воли отведя взгляд от двух отражений света в форме полумесяцев на радужке твоих глаз, я прочитала статью:

«Во время рассказа она ест салат с киноа, медленно, маленькими порциями накалывая его на вилку, и откидывает с лица локон своих золотисто-каштановых волос (она от природы – рыженькая). Когда речь заходит о ее следующем фильме «Весперс (Вечерня)», в котором ее партнером стал Рафаэль Солар, она откладывает вилку и заметно оживляется. «Я играю кого-то типа сатира, – говорит она с нескрываемым удовлетворением. – Ну ты понимаешь, с раздвоенными копытами и небольшими рожками на голове». Она подносит руки к голове, выставляет вверх указательные пальцы и шевелит ими, изображая рожки. Красавица и чудовище».

Отложив журнал в сторону, я на мгновение закрыла глаза. Я сидела неподвижно, наблюдая за пляшущими точками у меня под веками. Танцующие сатиры. Все они расположились на своих местах, как составные части калейдоскопа. Все предопределено. Я взяла тяжелые швейные ножницы, способные резать идеально ровные линии. Послышался звук отсекаемой от журнала страницы, как будто свист пронесся над травой. Бросившись на пол, словно животное, я вытащила из-под кровати старую розовую коробку, в которую когда-то укладывала спать своих кукол, и положила вырезанные страницы сверху остальных, взглянув на тебя последний раз. Мой старый друг, просящим, умоляющим о помощи взглядом ты смотрела мне прямо в глаза. Мои сны говорили правду. Они никогда не ошибались. Они были реальнее жизни. Удерживая на тебе взгляд, я поняла, что наша связь никогда по-настоящему не прерывалась. Ты нуждалась во мне как никогда.

В последний день уходящего года я вновь увидела сон о доме на холме. Это был самый редкий из моих повторяющихся сновидений, сон, которого я так ждала и который мог пролить свет на происходящее. Во сне я оказалась в горной местности возле озера, настолько девственного, что я заплакала. «Это, – подумала я во сне, – то место, которое я искала всю жизнь, и я никогда не уеду отсюда». По мере того как разворачивался сон, я узнавала это место, предсказывая, что будет дальше. На холме я увижу белоснежный дом и мельком какого-то чокнутого гения внутри.

Я проснулась на пике эйфории. Сбросив одеяло, я спрыгнула с кровати прямо к туалетному столику и стала рисовать без остановки, прогнав маму, решившую зайти в комнату проведать меня. Я работала весь день. У меня не было аппетита и никаких других потребностей, кроме как запечатлеть этот сказочный пейзаж – детали белоснежного дома, словно покрытого сахарной пудрой, его мебель в стиле барокко, большие окна с видом на озеро и сверкающую над моей головой люстру. Это то самое место.

За окном валил свежий снег и ложился на землю поблескивающими пластами. Этот блеск был настолько ярким, что ослеплял до боли. Снег похрустывал под ногами, настойчиво напоминая о минусовой температуре за окном. Помню, что был Новый год. Новый, 2015-й. Эта цифра казалась мне какой-то неверной, сюрреалистичной, ослепляюще пустой. Я весь день рисовала. Передо мной раскинулась панорама в мельчайших деталях – белоснежный дом на холме, с его мебелью, каждой его комнатой и детьми, находящимися в нем. Каждый стул, каждый диван, каждый кристаллик в люстре.

Уже смеркалось, и небо окрасилось в синий цвет, настолько глубокий, что его края казались за гранью человеческого восприятия. Я ощущала заряд энергии и величия, как если бы я могла слиться с самим Богом, как если бы мое тело было машиной для божественного творения. Это было то самое чувство, которое я ждала. Теперь можно было отправляться к тебе. Я могла делать все, что пожелаю, и быть всем, чем пожелаю. Я с легкостью могла создавать шедевры. Закончив покраску стен холла, лестницы и перил, каждого высеченного прутика, каждой спирали, напоминающей раковину наутилуса, я тихо рассмеялась про себя.

Я обошла комнату по кругу. Вот обои с рисунками кроликов, которые я выбрала в детстве. Здесь были и растрепанные куклы, наследство от моей покойной бабушки, и керамические животные из чайных коробок, и стеклянные шары со снегом и фигурками дельфинов и танцоров внутри. Все аккуратно разложено по полочкам, припорошено пылью и омертвевшими клеточками кожи. Я кружилась по комнате, сжимавшейся с каждым вращением, до тех пор, пока у меня не закружилась голова. Я остановилась, но казалось, будто я продолжала кружиться. Стены все еще вращались вокруг меня, и я почувствовала, что расту. Я росла, упираясь ногами в пестрый старый ковер. Наконец, я смогла дотянуться и коснуться пальцами каждой стены, одним движением сметать все с полок, опрокидывать комод и шкаф и рассыпать их содержимое на пол. Я могла запросто насквозь пробить потолок и крышу. Я могла протиснуться сквозь гипсокартонные стены, выйти во двор, продолжая расти.

Пошатываясь, я стояла на ковре и смеялась над своей комнатой.

Глава вторая

Аэропорт Лос-Анджелеса был светлый и просторный, и люди, казалось, порхали по его пастельному ковровому покрытию, как перышки. И я стала одним из них, парила под указателями наземного транспорта, волоча за собой свой чемоданчик. Мне нужно было сходить в уборную, но я не решалась остановиться. Наконец, очутившись среди толпы воссоединяющихся пар, солдат, вернувшихся домой со службы, таксистов и водителей, я вытащила телефон и нашла твой номер, который ты сама для меня записала. Словно во сне, я нажала кнопку вызова и прижала телефон к уху.

Послышался щелчок, и голос на записи велел мне оставить сообщение. Наблюдая, как маленькая девочка в желтом платьице бежит навстречу своим бабушке и дедушке, я почувствовала, как мое сердце замерло.

– Привет, Элиза, – пискнула я, все еще глядя на девочку. – Это Эбби Грейвен. Угадай, где я!? В Лос-Анджелесе! Не могу дождаться встречи с тобой. Я в аэропорту. Перезвони мне.

Я положила трубку и прижала к себе телефон, тяжело дыша. Маленькая девочка с семьей направилась к раздвижным дверям и исчезла. Я вдруг ощутила присутствие окружающих меня таксистов, смесь запахов пота и одеколона.

Я пристально смотрела на вывеску на ленте выдачи багажа и ждала. И вдруг телефон завибрировал в моей руке, и вот я уже слышу твой голос, как давно забытую мелодию. Я улыбнулась в никуда, встретившись глазами с незнакомцами, которые тут же отвели взгляд.

– Эбби? – воскликнула ты. – Вот это да! Не думала, что ты приедешь.

– Сюрприз, – выдохнула я.

– Это действительно сюрприз, – сказала ты, и на заднем плане я услышала чужие голоса. – Ты надолго?

– Еще не знаю.

Минутное молчание.

– Где ты остановилась?

– Пока не знаю, – ответила я. – Я сейчас в аэропорту.

– В аэропорту, – повторила ты мои слова.

– Да. Я стою в зоне выдачи багажа.

– Ты не бронировала гостиницу?

Я слегка растерялась:

– Нет, гостиницы пока нет. Только я и мой чемодан. Что мне делать?

Последовала долгая приглушенная пауза. Может быть, ты прикрыла телефон рукой. Может быть, ты была не одна, и нужно было отойти в сторону, чтобы поговорить. Пауза была мучительной. Я хотела снова услышать твой голос.

И я сказала в пустоту:

– Это ничего, что я приехала, так ведь?

Наконец ты заговорила с тонкой металлической ноткой в голосе:

– Да, конечно, все в порядке. Почему бы тебе не взять такси и не приехать ко мне? У тебя есть ручка? Запиши адрес.

В такси стоял тошнотворный запах раскаленной кожи и синтетической обивки. По радио не было слышно ни музыки, ни новостей. Машина молча двигалась по проспектам и широким автострадам и наконец свернула на узкую извилистую дорогу через заросли холмов. В какой-то момент все признаки городской жизни исчезли. Это был Лос-Анджелес, такой, каким я не ожидала его увидеть: неплодородная холмистая местность, больше подходившая для диких котов, чем для кинозвезд. Где ты жила, я точно не знала, но предположительно где-то у воды.

– Как называется этот район? – откашлявшись, спросила я водителя.

– Малибу, – последовал быстрый ответ.

Вероятно, у него было странное чувство юмора. Я, конечно, мало что знала, но была уверена, что это не Малибу. И как раз в тот момент машина замедлила ход и остановилась перед коваными воротами.

– Здесь подойдет? С вас сто долларов.

Взглянув на водителя, я протянула ему мамину кредитную карту. В следующее мгновение такси бесследно исчезло, а я осталась стоять перед воротами, защищая глаза от яркого солнца. Сквозь ослепляющий свет я заметила кнопку звонка, которую мне нужно было нажать. Долго рассматривая ее, я вдруг почувствовала, как медленно просыпаюсь. Помешательство охватило меня настолько, что казалось, будто кто-то похитил мое тело и управляет им.

Я смутно помнила, как на рассвете нацарапала родителям записку «Уехала в Калифорнию повидаться с Элизой, буду на связи» и выехала на проезжую часть на своем стареньком «шевроле», с его потрескивающим от холода двигателем. Словно все это происходило не со мной… Я помнила, как парковала свой автомобиль в аэропорту в специальной зоне, отведенной для длительной стоянки, и как дрожала от волнения, стоя в своих красных капри у стойки регистрации и оплачивая билет в одну сторону маминой кредиткой Mastercard. Что я наделала, зачем приехала сюда? Хоть теперь уже было слишком поздно, но мне казалось, что по телефону я услышала смятение в твоем голосе. Неужели ты не была мне рада? Я дрожала, стоя у твоих ворот. Теперь ты так близко. На мои глаза навернулись слезы. Нажав на звонок, я постаралась отпустить все мысли. Возможно, я совершила самую большую ошибку, но вскоре ты предстанешь передо мной, и все остальное потеряет смысл.

В ожидании я всматривалась вглубь сквозь калитку. Твой дом оказался на удивление скромным и заурядным. Я представляла себе нечто большее. Снаружи дом был отделан штукатуркой, с красной черепичной крышей, ставнями зеленого цвета и деревянной дверью в деревенском стиле. Увидев открывающуюся дверь, я ощутила, как земля уходит из-под ног. И тут появилась ты, озаренная солнечным светом, в свободном платье и сандалиях. Ты улыбалась, но не так широко, как мне хотелось бы.

– Это действительно сюрприз, – произнесла ты.

– Извини, что я заранее не сообщила о своем приезде.

Ты посмотрела мне в глаза, и мое тело невольно загудело от удовольствия. Твое лицо, такое знакомое, оказалось намного милее, чем на страницах журналов. Я улыбнулась тебе, и ты, возможно, рефлекторно расплылась в ответной улыбке.

– Все в порядке, – сказала ты. – Заходи, я покажу тебе дом.

Я последовала за тобой по мощеной дорожке, усеянной фиалками по краям. Ты казалась немного меньше ростом, чем я тебя помнила, миниатюрная, как кошечка. И все же одновременно я видела только часть тебя: твои волосы, непринужденно спадающие естественными волнами, с несколькими прядями, заправленными за ухо; обнаженные пятки нежно-розового цвета; длинное платье из плотного хлопка в ромбик, облегающее твое тело при ходьбе. Я никак не ожидала увидеть тебя в таком образе, похожую на коренную жительницу Калифорнии.

– Я купила дом всего несколько месяцев назад, – пояснила ты, прикрывая глаза от солнечного света. – Мне он очень нравится. Хоть он и небольшой, но зато с характером. Эти дорожки вымощены совсем недавно.

Оставив чемодан и рюкзак на крыльце, мы с тобой обошли вокруг дома и приблизились к бассейну и веранде, выполненной из голубого песчаника. Твоя веранда будто сошла со страницы журнала Dwell. В ней располагалась мягкая мебель с декоративными подушками, словно целая гостиная вдруг переехала на улицу. Задняя часть дома представляла собой стеклянную стену с видом на каньон. Вдалеке виднелась темная полоса океана. Я никогда не видела ничего более великолепного в своей жизни. Ты наслаждалась этим потрясающим видом каждый день. В этом месте ты засыпала и просыпалась. Возможно, все это являлось фреской, нарисованной специально для тебя: природа в своем непринужденном величии, не уступающая твоему собственному великолепию.

Я проголодалась, и к тому же мне было нужно в ванную комнату, но я не могла собраться с духом, чтобы перебить тебя. Ты оживилась, увлеченная экскурсией по дому, как ребенок, демонстрирующий свои игрушки. Я следовала за тобой по тропинке, по обеим сторонам которой стояли искривленные лимонные и апельсиновые деревья, из-за которых больше ничего не было видно. Это была твоя личная затененная беседка. Подняв с земли спелый лимон, ты поднесла его к моему лицу. И, прикоснувшись носом к восковой кожуре, я уловила его утонченный аромат, ощутив прилив радости.

– Я люблю океан, – начала ты, – но мне не нравится, что вокруг всегда так много людей. Все пытаются найти укромное местечко на пляже, но дома внизу расположены слишком близко друг к другу. Наверху мне нравится больше. Тут так тихо и безмятежно, что иногда я забываю, что нахожусь в Лос-Анджелесе.

Меня вдруг осенило, что именно так ты разговариваешь с журналистами. От близости, витавшей между нами на том самом диванчике на вечере встречи выпускников, не осталось и следа. Но она вернется, я точно знала. Тебе просто нужно было время, чтобы привыкнуть ко мне.

Следуя за тобой в дом, я сжимала лимон в своей руке, как грушу механического тонометра. В фойе висело зеркало в медной раме в мексиканском стиле, в котором я увидела свое собственное отражение, похожее на призрак, и на мгновение мои глаза с черной каймой стали какими-то чужими. Ты водила меня по заставленным вещами комнатам, залитым солнечным светом. Полы были устланы выцветшими турецкими коврами, на которых красовалась модная мебель с признаками искусственного старения. Рядом стоял разобранный диван и висело плетеное кресло-кокон. С потолка на меня смотрел светильник из оленьих рогов. Стены были от пола и до потолка увешаны картинами в не сочетающихся друг с другом рамах и багетах. Я не могла переварить все увиденное сразу.

– Я зайду в ванную комнату, если ты не против.

Я уединилась в уборной, обклеенной обоями с повторяющимся изображением башен-пагод на черном фоне. Это была самая эффектная ванная, которую я когда-либо видела, и я приметила каждую кропотливо выбранную деталь: фарфоровые ручки на кране, дымчатое зеркало, выкрашенное в золотой цвет, с потертостями, мыльницу из зеленого стекла в форме спящей кошки. Мое лицо в отражении казалось затуманенным, и это навеяло мне воспоминания о той ванной комнате, в которой я стояла в пьяном угаре в день встречи выпускников, как раз перед тем, как ты меня спасла.

Когда я вышла, ты ждала меня в коридоре. Ты вдруг улыбнулась мне, и я улыбнулась в ответ. Мы смотрели друг на друга. Это было началом. Прямо здесь и сейчас. Я знала это и чувствовала, что ты тоже знаешь. Это было началом нашей новой совместной истории.

Ты повела меня вверх по лестнице, каждая ступень которой была устлана расписной плиткой «Талавера»[14] в мексиканском стиле, а стены увешаны фотографиями, рисунками и картинами.

– Мне нравится, как ты все тут обставила, – сказала я тебе вслед. – Должно быть, это потребовало много усилий.

– Если честно, не очень. Я наняла дизайнера. Но основную часть предметов искусства выбирала сама.

Мы поднялись по лестнице и вошли в комнату, заставленную книгами.

– На самом деле я не читала ни одной из них. Я выбирала их в основном по торцевой части, – говорила ты, стоя посреди комнаты в свободном платье, опустив руки по бокам; внезапно вдруг ты показалась мне такой уязвимой. – Я особо никогда не читала, ты знаешь.

– Знаю, – улыбнувшись, кивнула я.

Заметив, что мой взгляд упал на розовую люстру в форме осьминога, висящую над твоей головой, ты пояснила:

– Это из магазина «Антрополоджи»[15], но ее дизайн выполнен настоящим художником из Филадельфии. А вот посмотри на это, – и ты указала на расположенный в углу пьедестал со стеклянным куполом. Внутри купола была диорама: миниатюрный домик, нависающий над колодцем. Одна из внешних стен дома была разрушена, обнажая обставленные мебелью комнаты внутри и таких же миниатюрных людей, занимающихся своими делами. Там была женщина с крошечным пылесосом в руках, мужчина, смотрящий телевизор и не подозревающий о катастрофе. Дом коричневого цвета был выполнен в стиле обычного ранчо, со ставнями и водосточными трубами, маленьким автомобилем c кузовом седан, припаркованным на подъезде к дому, и металлическими качелями. Деревья перед домом стояли совсем голые.

– Это работа одного мастера из Нью-Йорка, – пояснила ты тихим голосом, как будто эти маленькие человечки могли услышать. – Мне это напоминает о доме.

– Я не знала, что ты увлекаешься искусством, – рискнула вымолвить я.

– Мне нравится ходить здесь в галереи. В них представлены работы художников со всего мира. Я вроде как пристрастилась к коллекционированию.

Еще несколько минут я стояла, глядя на диораму. Унылый задний двор дома был окружен стеной, и я увидела ребенка, присевшего к ее подножию и смотрящего сквозь дыру, пробитую камнем. За стеной и по ее периметру виднелась зеленая роща, в густой листве которой кучно висели плоды, напоминающие золотые шары в мифическом саду.

– О, а вот как раз та, которую я действительно пролистывала, – воодушевленно сказала ты, снимая с полки огромных размеров книгу. – Эта, наверное, не в счет, потому что в ней в основном картинки, а текст написан на немецком. – Ты рассмеялась. – Но она классная, не правда ли?

Это была тяжелая книга в красном кожаном переплете, на корешке которой виднелась надпись: «К. Г. Юнг».

– Ты читала Юнга в колледже? – поинтересовалась ты.

– Нет, – ответила я, слегка замешкавшись, не зная, как объяснить весьма снобистский рейтинг мыслителей в академических кругах и почему Юнг оказался в самом его конце.

– Что же, эту книгу мне рекомендовал мой наставник в Ризоме, куда я хожу для своего рода профессиональной терапии. Мой наставник считает, что мне важно знать о работе Юнга, понимать идею коллективного бессознательного.

Мое сердце застучало. Ты спокойно переворачивала страницы, на каждой из которых была изящная и красочная иллюстрация мандалы. В узорах переплетались змеи, деревья и глаза.

– Ты посещаешь Ризому?

– Слышала о ней? – взглянув на меня, удивилась ты. – Я и подумать не могла. – Твоя фраза прозвучала больше вопросительно.

Мое лицо сперва похолодело, а затем вспыхнуло.

– Конечно. Это же пристанище Перрена.

– А, значит, ты все еще увлекаешься Перреном?

Я молча кивнула.

– А помнишь, как мы вместе смотрели фильм «Долина Эврика»? – спросила ты, улыбаясь. – Это навсегда изменило мою жизнь.

Твой взгляд устремился в точку где-то над моей головой.

– Как бы то ни было, пару месяцев назад я начала ходить в Ризому, и это кардинально все поменяло. Это научило меня мыслить как по-настоящему творческая личность.

Поставив огромную книгу Юнга обратно на полку, ты вывела меня из комнаты через холл. Шагая впереди меня, ты перекинула прядь волос через плечо. Я вдруг ощутила странное беспокойство глубоко внутри, бурление какого-то темного гейзера. Ты с излишней небрежностью произнесла имя Перрена, назвала себя творческой личностью, и это резануло мне слух как фальшивая нота. Я наблюдала, как твое тело плавно двигается под свободным платьем. Твоя детская спинка теперь вытянулась во всю длину, та самая спина, по которой я когда-то нежно, ритмично колотила кулаками. Мне вспомнились песенки, которые мы разучивали, когда я оставалась у тебя с ночевкой, нам было тогда по девять или десять лет: «Люди умирают, младенцы плачут. Сконцентрируйся! Сконцентрируйся!» Затем мой взгляд скользнул на твой затылок – то место, по которому я когда-то стучала костяшками своих пальцев: «Разбейте яйцо о голову и почувствуйте, как стекает желток»; и позвоночник, по которому я скользила пальцами: «Воткните нож в спину, почувствуйте, как стекает кровь». На мгновение закрыв глаза, я продолжила идти за тобой по коридору.

Остановившись, ты открыла дверь в следующую комнату. Отойдя в сторону, ты жестом попросила меня войти первой. Комната была полностью выкрашена в черный цвет. На минуту я потеряла ориентацию, а когда мои глаза привыкли к темноте, передо мной открылась коллекция цветных стеклянных сфер, свисающих с потолка, напоминая сложные фасеточные глаза насекомых, преломляющие яркий свет. Их было не меньше сотни.

– Войди, – скомандовала ты.

Я вошла в комнату, лавируя между сферами, которые висели на разной высоте. Некоторые из них изнутри как будто сияли, другие ярко вспыхивали. Это было похоже на пребывание в открытом космосе.

– Это невероятно, – прошептала я, задев один из шаров, который начал раскачиваться и вертеться, посылая лучи света на стены.

– Я заказала это у одного японского художника, – пояснила ты. – Это было мое первое отчетливое видение во сне на одном из моих начальных сеансов. Ну, знаешь, те круглые штуки, будто плавающие у тебя под веками, которые появляются, как только ты закрываешь глаза?

Я наблюдала, как твои веки поднимаются и опускаются, пока ты говоришь, под тяжестью густых пышных ресниц, столь обожаемых многими. Сейчас ты стояла передо мной как ребенок, ожидающий похвалы. Для тебя это было чем-то новым, необыкновенным – сделанное тобой открытие, танец геометрических фигур, точно такой же, как видела я и многие другие люди.

– Да, я понимаю, о чем ты, – промолвила я.

– Ризома помогает воплотить в жизнь видения из твоих снов любым творческим способом. Поэтому я попыталась физически воплотить свои сны в реальном мире. У меня теперь есть собственный дом, так почему бы и нет?

Ты смотрела на меня как бы вопрошая, и я поняла, что ты ждешь от меня подтверждения сказанного тобой. Ты хотела, чтобы я излила свою душу, восхищалась тобой и поддерживала так же, как в детстве, чтобы я сказала, что ты особенная, несравненная. Но в горле пересохло, и какое-то время я не могла вымолвить ни слова. Нарастало ощущение внутренней трещины, и темный гейзер внутри меня вновь угрожающе зажурчал.

Наконец-то мне удалось прохрипеть:

– Очень красиво.

– Спасибо, – поблагодарила ты. – Сперва я думала, что излишне потакаю своим желаниям, но мне это нравится.

Затем ты показала мне свою спальню. Декор в ней был минималистичным по сравнению с остальной частью дома. На ворсистом коврике из сизаля на небольшой платформе располагалась широкая и высокая кровать, а стены были просто выкрашены в бежевый цвет. Эта кажущаяся простота была противоположностью интерьеру твоей детской комнаты, украшенной рюшами и оборками. Тем не менее в комнате царил беспорядок: сбившиеся в углу дизайнерские сумки, разбросанная обувь и запутанные украшения из камней на комоде.

– Дизайнер специально оставил комнату полупустой, – объяснила ты. – Мой наставник в Ризоме считает, что простая спальня активизирует сновидения. Но я хочу, чтобы ты увидела ванную.

Ты открыла дверь ванной комнаты, и я увидела светящийся куб ультрамаринового цвета. Потребовалось время, чтобы понять, что передо мной огромный аквариум. Он продолжался вверх и вниз, образуя стены и потолок. Какие-то плоские существа серого цвета скользили по голубой воде и, волоча за собой хвосты, проплывали прямо над головой. Было слышно лишь приглушенное журчание аквариумного фильтра.

– Это тоже из моего сна, – сказала ты. – Никогда раньше я не считала скатов красивыми, но в моем сновидении они были волшебными, и теперь я без ума от них. Они кажутся такими древними и изящными. Это вышло намного дороже, чем я рассчитывала, да и обслуживание стоит безумных денег, но теперь это мое любимое место в доме. Иногда я просто лежу в ванне и наблюдаю за ними.

Наличие раковины, ванны и туалета здесь казалось кощунственным, но тем не менее я бы не отказалась полежать в такой ванне и посмотреть водный балет в исполнении этих плененных созданий, бесконечно ищущих выход. А может, они даже не подозревали о своем заточении, инстинктивно плавая туда-сюда снова и снова.

– Это великолепно, Элиза. Просто невероятно.

– Спасибо. Я показывала его не всем, естественно. Рада, что ты не считаешь это глупым.

– Это не может быть глупым, – ответила я. – Ничего из того, что ты делаешь, не может быть глупым. Никогда.

Поймав твой взгляд в нежно-голубом свете лампы, мне вдруг показалось, что я вижу любовь в твоих глазах. А потом ты спросила:

– Так где ты остановилась?

Я смотрела на тебя в изумлении. Теперь стало ясно, что я неправильно поняла твой взгляд. Ты ждала, пока я уйду. Теперь, когда экскурсия по дому подошла к концу, со мной было покончено.

– Я… я еще не думала об этом, – замешкалась я.

– Хочешь – оставайся у меня.

– Нет-нет, – ответила я, и тепло снова разлилось по моему телу. – В этом нет необходимости.

– Я знаю, но мне бы хотелось, чтобы ты осталась. Значит так, сегодня я тебя приглашаю на ужин, – ты снова бросила на меня свой взгляд, и твоя улыбка стала шире. – Знаешь, ты сумасшедшая. Не могу поверить, что ты вот так взяла и приехала.

Ты проводила меня в комнату для гостей. Это была небольшая комната, обставленная темной лакированной мебелью. Каркас кровати был инкрустирован перламутром, а китайская ширма расписана цветками вишневого дерева. На стене напротив кровати красовалась большая цветная фотография.

– Это сделал тот, о ком мы только что говорили, – пояснила ты. – Угадаешь?

На фотографии была изображена женщина в темно-синем платье с обнаженной спиной. Ткань ее платья была текучей, точь-в-точь как на картине Уистлера или Сарджента, а ее кожа цвета слоновой кости казалась безупречной. На картине женщина смотрела в камеру, и было видно, как ее кожа как бы отслоилась, обнажая под собой изуродованную хрящевую ткань.

– Перрен, – выдохнула я.

Стоя в дверях, ты задумчиво улыбалась, поглаживая рукой дверной косяк.

– Итак, устраивайся тут и отдохни. Если хочешь, поспи немного.

Как только ты ушла, я присела на край кровати и почувствовала, как комната будто бы вращается вокруг меня. Должно быть всему виной смена часовых поясов. Еще бы, не часто ведь пересекаешь континент всего за один день. Я не могла оторвать глаз от работы Перрена. Его фильмы были полны зловещих образов, но они проносились мимо так же быстро, как и появлялись. Но эта картина навязчиво засела в моем поле зрения.

Проснувшись в комнате для гостей, я обнаружила темное пятно от слюны на атласном покрывале. Я поднялась с кровати и взглянула на свои капри – они были жутко помяты: глубокие складки раскинулись веером между ног. Посмотрев на себя в зеркало, я поняла, что моим длинным волосам уже ничто не поможет. Я нанесла консилер на фиолетовые мешки под глазами и наложила румяна, купленные в аптеке.

Ты не сказала, что мне делать, когда я отдохну. Спустившись вниз, я нашла тебя в холле, ты говорила с кем-то по телефону. Заметив меня, ты положила трубку, откинув волосы за плечо.

– Ты проголодалась? Пойдем поужинаем. Здесь неподалеку есть небольшое итальянское заведение, если ты не против.

Ты поднялась, вытянув руки в стороны и потянувшись, как будто собиралась взлететь, как бы демонстрируя обыденность этого события, словно мое присутствие не будет для тебя помехой. Я хотела было спросить, можем ли мы остаться дома, но вместо этого сказала:

– Что мне надеть?

– Что угодно. То, что надето на тебе, подойдет.

– Дай мне минутку, – попросила я и поспешила наверх.

Я стала судорожно рыться в своем чемодане, лихорадочно примеряя и сбрасывая одежду, прежде чем, наконец, выбрала самый безопасный вариант: черное платье из дешевого трикотажа на запа́х. Вырез был слишком глубоким, обнажая часть моего бюстгальтера, но с помощью английской булавки мне удалось скрепить два края ткани вместе. Классических туфель я не взяла. Лучшее, что я могла надеть, это туфли на танкетке с открытым носом, которые ужасно смотрелись с платьем, но их можно было принять за местную моду. Ты ждала меня у лестницы. Спускаясь, я ощущала на себе английскую булавку, блеск металла которой, я уверена, был заметен.

А потом мы ехали в твоей машине, синем кабриолете «Мустанг» с поднятым верхом, петляя через каньон. Заходящее солнце озарило растительность легким румянцем. Какое-то время совсем не было видно признаков человеческой жизни, и я задумалась, а не проезжаем ли мы то пустое пространство, которое я видела из самолета. Затем показался океан. Все внутри меня словно подпрыгнуло, разливая по телу детский восторг. Я не говорила тебе, что никогда раньше не видела океан вживую. Людям нравилось хвастаться, что озеро Мичиган само по себе является океаном и что оно даже больше, чем некоторые моря с соленой водой, но я сразу поняла, что вода в океане совсем другая. Ее цвет был более глубокий, с нездоровым желтовато-зеленым оттенком, а движение воды в нем совсем не похоже на движение воды в озере, он как бы втягивал сам себя с необыкновенной силой.

Мы свернули на дорогу, идущую параллельно побережью, проезжая мимо морских ресторанчиков и пустых участков земли с табличками, расставленными агентствами недвижимости. Я была удивлена увиденным – весьма провинциальное местечко, без блеска и лоска, который у меня ассоциировался с Лос-Анджелесом. Припарковавшись перед рестораном, ты отметила вслух:

– Ничего особенного, но в этом месте вкусная пицца, и здесь нас точно никто не побеспокоит.

Симпатичная молодая администратор ресторана взглянула тебе прямо в глаза и спросила, не хотим ли мы присесть во внутреннем дворике. Вечер был тихий, но ты ответила:

– Нет, спасибо, лучше внутри.

Когда она подвела нас к столу посреди комнаты, ты мягко шепнула ей, положив руку на плечо:

– А можно нам присесть в каком-нибудь другом месте? Как насчет вон того столика с диванами?

Администратор провела нас к одному из столов в самом дальнем углу. Я была поражена твоей учтивостью. Первой заняв место на скамье, развернутой к стене, ты предложила мне сесть лицом к залу. И только когда мы расположились и твое лицо, словно прожектор, ослепило меня своим светом, мне стал понятен смысл такого решения. Ты не хотела, чтобы тебя кто-то увидел.

Я наблюдала, как ты читала меню. За нашим столом воцарилась тишина, и мне стало не по себе. Я как будто должна была сказать что-то доброе и искреннее, что заставило бы тебя взглянуть на меня так же, как ты смотрела на меня в тот вечер на встрече выпускников.

– Я так рада, что ты пришла на встречу выпускников, – наконец-то промолвила я.

Оторвав взгляд от меню, ты сказала:

– Я тоже очень рада, что ты пришла.

Ты улыбнулась, и за внешностью знаменитости показалась тень подруги моего детства, как проступает карандашный набросок из-под написанной маслом картины.

Нетерпеливо хмурясь, к нам подошла официантка, но, узнав тебя, тут же расцвела.

– Здравствуйте! – поприветствовала она, широко улыбнувшись сначала тебе, а потом и мне. – Могу я предложить вам что-нибудь выпить, дамы?

– Бутылка каберне вполне подойдет, – сказала ты, посмотрев на меня.

Посетители ресторана за соседними столиками украдкой поглядывали на нас и тут же отводили взгляд. Мне было интересно, обсуждают ли они тебя, готовясь пересказать свои догадки и наблюдения друзьям, или же у здешних людей уже выработался иммунитет к знаменитостям. Твой взгляд был устремлен прямо на меня, а твои зеленые глаза казались мне чужими и родными одновременно. Принесли вино, и ты, сделав большой глоток, наблюдала за мной сквозь стекло бокала.

– Кстати, – с навязчивой дрожью в голосе начала я, – я видела тебя в журнале Vanity Fair. Новый фильм кажется действительно грандиозным событием.

Я непроизвольно коснулась волос рукой. Мне не нужно было зеркало, чтобы увидеть, что они снова прилипли ко лбу.

И тут твои глаза заблестели.

– Мне действительно очень повезло, что я получила эту роль. Это открывает передо мной новые двери. Я уже начинаю читать сценарии, о которых раньше и не мечтала.

Видимо, от удовольствия на твоих щеках появились восхитительные розовые пятнышки. Когда мы были младше, ты никогда не разговаривала со мной о своих ролях. Мне все еще казалось, что ты ведешь себя немного сдержанно, будто даешь интервью, но я чувствовала, что ты готова рассказать мне гораздо больше, нужно просто подождать.

– Я надеюсь, что не испорчу все, – продолжила ты через мгновение уже более низким голосом. – Это решающий момент в моей карьере, и я должна быть осторожна с выбором ролей, на которые пробуюсь.

– Но разве еще можно что-либо испортить? Ты бешено востребована. Уверена, что режиссеры умоляют тебя сняться в своих фильмах.

– Ну, вроде того. Но именно поэтому для меня важно создать образ, который бы отличал меня от других актрис. Теперь, когда у меня есть кое-какие козыри, я должна взять свою карьеру под контроль. Это большая ответственность. Так много людей делают неверные шаги в молодости и уже никогда не возвращаются на правильный путь.

– Действительно, большая ответственность.

Ты вздохнула:

– Что мне сейчас по-настоящему нужно, так это больше доверия как к актрисе. Важно, чтобы мой следующий фильм был серьезным. Мне нужно держаться подальше от образа слащавых легкомысленных девушек. Понимаешь, о чем я? Но все труднее убедить студии присылать мне серьезные сценарии, так как на меня уже повесили определенный ярлык.

– Уже? Это несправедливо.

– Конечно несправедливо, – закатив глаза, согласилась ты. – Понимаешь, это самая что ни на есть лишенная справедливости работа на планете. Особенно для женщин. Но у меня есть цель. Чего я действительно хочу, так это сняться в фильме Перрена.

Я сделала глоток воды, проглотив кусочек льда целиком. Он пронзил мое горло острой болью.

– Конечно я понимаю, что я не единственная. Все хотят с ним работать, ну, или, по крайней мере, актеры с большими амбициями. Это был бы невероятный взлет для меня. Роль в фильме Перрена принесла бы мне настоящее признание в качестве актрисы, получившей, как говорится, одобрение самого мастера, – взглянув на меня невозмутимо, ты добавила: – Но он печально известен своей избирательностью. Он даже не проводит проб.

– Как же тогда он отбирает актеров?

– Это своего рода загадка, но, говорят, он отдает предпочтение актерам, которые посещают Ризому. Иногда он наведывается туда на свои собственные сеансы, и, я думаю, находясь там, он присматривается к посетителям и составляет свое мнение. Я слышала, он приезжает туда раз в несколько месяцев. Все это остается негласным, но все сходятся во мнении, что посещение Ризомы является предпосылкой для получения роли в кино. Он действительно считает, что это выводит актеров на более высокий уровень, а, по его мнению, посещение Ризомы отражает их преданность делу.

Нам принесли пиццу, от которой исходил горячий пар, струившийся между нами. Последовала долгая пауза, в течение которой я пыталась переварить все, что ты мне только что рассказала. Огюст Перрен жил в Швейцарии и, как известно, вел весьма затворнический образ жизни. Складывалось впечатление, что он основал Ризому больше для блага других, нежели для себя. Никогда не думала, что он сам побывает в ней или даже просто переступит границы этой страны.

Положив кусок пиццы себе на тарелку, ты бросила на меня взгляд, словно что-то прикидывая, и приставила вилку и нож к своему кусочку. Тишина затянулась. Затем, наклонившись ко мне, ты прошептала:

– И, кстати, сменим тему. Я не помню, говорила ли тебе на встрече выпускников, что я начала кое с кем встречаться.

Я ощутила, как что-то натянулось в области диафрагмы.

– Нет, не говорила.

Осмотревшись по сторонам, ты сказала:

– Его зовут Рафаэль Солар.

Произнеся его имя, ты будто снова вернулась в детство, и я внезапно ощутила тот всплеск возбуждения и волнения, который мы с тобой испытывали когда-то, делясь тайнами о своих детских влюбленностях. Оказалось, что он родом из Аргентины, на пару лет моложе, но, по твоему мнению, самый необыкновенный мужчина в Голливуде. Ворвавшись в мир кино несколько лет назад в роли одного из мародеров Чингисхана, с тех пор он неуклонно растет как профессионал.

Широко раскрыв глаза, я осторожно опустила бокал на стол, и мое волнение немного стихло.

– Ух ты, это фантастика.

Кивнув, ты расплылась в дьявольской улыбке, которая была мне хорошо знакома.

– Все случилось так быстро. В первый день на съемках «Вечерни», клянусь, словно что-то перевернулось, и мы будто могли читать мысли друг друга.

Натяжение в области диафрагмы усилилось. Я попыталась переложить кусок пиццы на свою тарелку, и по столу шлейфом потянулись полоски сыра.

– Он родом из аристократической аргентинской семьи, и он самый утонченный мужчина, которого я когда-либо встречала. И гораздо более консервативный, чем можно представить. Возможно, из-за его латинского происхождения для него так важно быть джентльменом. Он всегда галантен, чем заметно отличается от остальных мужчин в этом бизнесе. Он не похож ни на кого, с кем я когда-либо была в отношениях.

Безусловно, я знала о других мужчинах, которые у тебя были. Репортеры все докладывали. Мне казалось, что все твои пассии были парнями на один вечер, напоминающими эльфов, или ухоженными, более зрелыми версиями Тофера, в которого ты была влюблена в восьмом классе. Я помню, как, оставаясь у тебя дома с ночевкой, мы, уютно устроившись в спальных мешках поближе друг к другу, направляли фонарик на блокнот, чтобы поиграть в MASH[16]. Мы писали имена кинозвезд, как будто они – наши будущие мужья, а также самых симпатичных мальчиков в школе (среди которых был Тофер) и самых некрасивых. Разве ты когда-нибудь попадала на имя кинозвезды? Разве ты когда-нибудь попадала на слово «Особняк»?

– Он сказал, что хочет отвезти меня в Аргентину. Его родители разводят поло-пони. У них целая конюшня. А Раф – потрясающий игрок в поло. Он вроде лучший в Лос-Анджелесе. – Снова наполнив свой бокал, ты сделала глоток вина. – Как здорово, что я могу поделиться всем этим с тобой, Эбби! Это, правда, так здорово! Хоть я и была немного навеселе на вечере встречи выпускников, но все, что я говорила, – это правда. Я очень скучаю по друзьям, которые меня действительно знают. Старым друзьям, как ты. Ведь ты же знаешь меня с детства.

Было ясно, что ты опять выпила лишнего, твоя речь стала несвязной.

– У меня здесь есть друзья, но это совсем не то.

Мое лицо горело пламенем и, казалось, было пурпурного цвета. Подмышки вспотели под платьем из джерси, а шея жутко чесалась.

– Была у меня одна подруга, ну, я считала ее своей подругой, одна актриса. Думаю, ее имя тебе знакомо, но я не буду называть его, – и, держа бокал в руке, ты снова закатила глаза.

Чтобы поддержать тебя, я тоже сделала глоток вина.

– До Рафаэля я встречалась с другим актером, и как только она узнала об этом, начала виться вокруг него. Соблазняла его, прямо как в кино. Это было совершенно неуместно. Он мне даже не нравился настолько сильно. Во всяком случае, это открыло мне глаза на то, насколько коварными соперницами могут быть голливудские женщины. – Ты помахала официантке и показала на бутылку вина. – С тех пор мне катастрофически трудно кому-либо здесь доверять.

Разумеется, я уже знала об этой истории из таблоидов, но услышать ее от тебя было чем-то невероятным. Глядя на твои цветущие щеки и на то, как ты накручиваешь свои рыжие волосы на пальцы, я включила фантазию и подсознательно воспроизвела фильм с тобою в главной роли. Я мысленно пробегала по своим рисункам, изображая тебя в каждом из них и оживляя их. Ты была одета как лесная нимфа, собирающая золотые яблоки. Официантка принесла еще одну бутылку каберне и, ничего не спрашивая, наполнила твой бокал.

– Честно говоря, порой мне бывает так одиноко, – тихо шепнула ты, как только официантка отошла. Наклонившись вперед, ты подвинула свой бокал и сказала: – Эбби, прости меня, если я вела себя немного странно, когда ты приехала. Это от неожиданности. Но я очень рада, что ты сейчас здесь со мной. В твоем присутствии я могу быть такой, какая я есть. Я давно себя так не чувствовала.

Потянувшись к твоей руке, лежащей на столе, я увидела, как в твоем левом глазу собрались слезы, превратившись в большую дрожащую каплю на нижних ресницах.

– Будет странно, если я попрошу тебя остаться у меня ненадолго?

Моя правая рука лежала на твоей, а другой я придерживала основание бокала.

– Я серьезно, подумай об этом. Было бы здорово снова иметь настоящую подругу. Подругу, которая не соревнуется со мной, понимаешь? И чья любовь безусловна. Если честно, в последнее время мне очень плохо. Звучит странно, но чем больше внимания я получаю, тем хуже чувствую себя. Ты всегда так меня поддерживала, Эбби. Ты заставляла меня чувствовать себя особенной, как будто я заслуживала все то, что со мной происходило.

– Ты тоже вдохновляла меня, – заявила я со всей серьезностью в голосе, дослушав тебя до конца. Я пристально смотрела прямо тебе в глаза. – Как никто другой.

– Уверена, тебе тоже было бы полезно побыть здесь. Ты можешь получше узнать Лос-Анджелес и то, как устроен кинобизнес. Возможно, я даже могла бы показать тебе все и познакомить с нужными людьми. Я хочу, чтобы ты сделала свой первый шаг. Ты всегда была очень талантливой.

– Нет-нет, – машинально выпалила я, и мое сердце заколотилось. – Я не хочу вторгаться в твой дом. Я найду гостиницу.

– Это не вторжение. Это я хочу, чтобы ты осталась. Я хорошо помню истории, которые ты сочиняла, Эбби, и которые я потом пыталась разыграть. После нашего с тобой разговора на встрече выпускников я много думала о них. Например, история о маленькой девочке, которая, заблудившись в супермаркете, подошла к незнакомке и попросила забрать ее к себе, потому что не хотела возвращаться домой. Ты помнишь? Это было так запутанно и здорово. И я вспоминаю, как подробно ты описывала дом той женщины, как он выглядел внутри и на что были похожи двор, решетки, обвитые розами, лабиринт живых изгородей и все такое. Я до сих пор так отчетливо это помню, словно все происходило наяву.

Я хотела было что-то ответить, но никакие слова не могли пробиться сквозь бурлящую во мне радость.

– Ты очень помогла мне в детстве. Возможно, ты даже не понимаешь, насколько сильно. Может, теперь я смогу тебе немного помочь.

Внезапно раздался звук разбивающегося стекла, и ресторан погрузился в тишину, а наша официантка подбежала к столику, возле которого молодая женщина, извиняясь, пятилась назад от осколков разбитого стакана. Присев, официантка убрала осколки, и ресторан снова ожил. Все посетители уже отвернулись, а я продолжала наблюдать за происходящим. Затем я взглянула на тебя.

– Ризома далеко отсюда? – поинтересовалась я.

– Ризома? Вообще-то совсем рядом, – опираясь локтями на стол, ты вдруг как-то странно взглянула на меня, и твои щеки порозовели.

Я кивнула.

– Останься, Эбби, – сказала ты, и твой взгляд стал похож на тот, который я видела в журнале Vanity fair. Ты умоляюще смотрела на меня. Ты действительно во мне нуждалась. Это было правдой.

Подойдя вновь к нашему столику, официантка тихо произнесла:

– Извините за беспокойство, Элиза, но можно ваш автограф?

Я пристально посмотрела на девушку, негодуя вместо тебя. Но ты расплылась в своей обычной улыбке, которую демонстрировала на публике, и взяла блокнот и ручку.

Девушка спокойно наблюдала, как ты медленно выводишь свое имя на листочке. Ты отдала ей блокнот, и она сунула его в карман своего передника, а меня вдруг охватила беспричинная ревность. В тот момент я отчетливо ощутила свой особый статус. Это на мое плечо ты опиралась, когда мы шли к выходу. Это я помогла тебе спуститься по лестнице и не упасть. И это я открыла тебе дверь твоего «Мустанга» после того, как ты уронила ключи на землю, смеясь и крича: «О, Эбби, только посмотри на нас!» И когда, наконец, ты распласталась на пассажирском сиденье, это именно я отвезла тебя домой.

Глава третья

Когда я подняла жалюзи в гостевой спальне, мне открылся потрясающий вид на скалистый пейзаж и ярко-синее небо, и в это самое мгновение будто бы гора свалилась с моих плеч. Свет был просто испепеляющим. Как же глупо с моей стороны было мучить себя, столько лет живя на Среднем Западе. И как же глупо было ни разу не приехать в Калифорнию. Теперь Мичиган мне казался чем-то нереальным, долгим сном, пронизывавшим меня до костей, от которого я наконец-то очнулась.

Распрощавшись со своим зимним пальто, словно сбросив старую шкуру, я вдруг поймала себя на мысли о нем, пытаясь вспомнить вес и ощущение валяной шерсти на теле. Я на секунду представила лица родителей, спустившихся на кухню и обнаруживших мою записку и пропажу машины. На моем автоответчике уже было оставлено сообщение, которое мне не хотелось прослушивать. И даже если они еще не обнаружили списания денег с кредитной карты, то скоро это случится. Но это было абсолютно неважно. Пребывая в состоянии дикого восторга, я сидела в постели. Мой побег был таким простым и гениальным. Даже Шелби гордилась бы мной.

Спустившись на кухню, я зашла в комнату, залитую солнечным светом. Мне потребовалось всего мгновение, чтобы разглядеть мужчину с темными, вьющимися на затылке волосами, стоявшего у барной стойки спиной ко мне. Он был босиком, в черной футболке и спортивных штанах зеленого цвета. Застыв на месте, как мышь, наткнувшаяся на хищника, я инстинктивно начала пятиться назад, но мужчина вдруг повернулся, и мы встретились взглядами. Крупная нижняя челюсть и изогнутые бантиком губы делали его красивое лицо чересчур выраженным и, казалось, угрожающим.

– Привет, – послышался низкий голос с акцен- том, заставивший меня посмотреть ему глаза. – Я – Рафаэль.

Он протянул мне руку, и я протянула в ответ. Сжав его руку всего на секунду, даже без особого пожатия, я тут же ощутила ожог на своей ладони. Радостно глядя на меня, он изучал мое лицо.

– Я Эбби.

– Я уже знаю. Элиза сказала мне. Хочешь комбу-чу?[17] – предложил он, подняв бутылку с содержимым желтого цвета.

– Да, спасибо.

Я нелепо стояла и ждала, пока он нальет жидкость из бутылки в стакан.

– Я сам ее делаю, – похвастался он. – Скажи свое мнение.

Отпив немного кислой жидкости из стакана, я поперхнулась.

– Ты что, не пьешь комбучу? – удивился он.

– Нет.

– О, ты просто обязана начать пить ее регулярно. Всего один стакан в день – и это изменит твою жизнь.

Не сводя с меня глаз, он протянул свой стакан, чтобы чокнуться со мной. Когда мы встретились взглядами, у меня возникло какое-то странное чувство, будто я совершила преступление. Услышав твой голос за спиной, я почувствовала смесь разочарования и досады.

– О, милый, я чувствую себя ужасно, – медленно подойдя к Рафаэлю, ты прижалась к нему, ласково попросив: – Налей мне немного, пожалуйста.

На тебе были спортивные шорты и майка на тонких бретелях. Скрученные локоны твоих волос спадали на плечи. Став на цыпочки, ты с наивностью ребенка потянулась к Рафаэлю и поцеловала его в шею. В ответ он откровенно провел рукой по твоему телу, и будто фонтан искр пробежал по моей коже, как если бы он коснул-ся меня.

– Ой, я хотела познакомить вас с Эбби, – нахмурившись, сказала ты. – А вы уже это сделали.

Положив руки на твои плечи, Рафаэль отвернул тебя от меня и сказал:

– Так, пойдем на улицу, тебе нужно подышать свежим воздухом. Я тебя вылечу.

Я нерешительно последовала за вами во двор и обрадовалась, заметив, что Рафаэль поставил три шезлонга в тени беседки. Удобно устроившись на шезлонге, я вдруг подумала о наших одноклассниках из Мичигана, которые сквозь снег пробирались на работу, об их детях и ипотеках. Я представила Кристи Питерс с ее крестом на груди в группе детского сада, раздающей мелки и бумажные салфетки; Теда и Эндрю, сидевших за офисными столами и глазеющих на таблицы и документы. Никто из них и близко не мог увидеть ничего похожего на то, что сейчас видела я.

Откинувшись на шезлонге, ты прикрыла глаза рукой, а Рафаэль начал свой рассказ. Его голос завораживал своей мелодичностью и интонацией. Он восхвалял тебя, свой великолепный подарок судьбы, своего ангела-хранителя. Он рассказывал историю якобы для меня о том дне, когда впервые увидел тебя в рогах на съемочной площадке, о том, как озадачен он был некоторое время, как будто наткнулся на неизвестное волшебное существо.

– Я буду с ней столько, сколько она позволит мне, – говорил Рафаэль в мою сторону. – Как верный питомец.

В этот момент, убрав руку от лица, ты подскочила и наклонилась вперед, чтобы поцеловать его. Я отвернулась. Вы целовались так громко и долго, невыносимо чувственно, что я не знала, оставить ли мне вас или безропотно ждать, пока это закончится.

Наконец это прекратилось, и вы оба поднялись. Твои губы покраснели и налились.

– Эбби, – радостно обратилась ко мне ты. – Сегодня мы едем в поло-клуб. Раф хочет преподать мне урок верховой езды. Это ненадолго.

Оторвав взгляд от шезлонга, я посмотрела на тебя и вдруг почувствовала себя твоей дочерью.

– Хорошо, – произнесла я.

– Ты справишься тут одна? Я обещаю, что скоро вернусь. Чувствуй себя как дома.

Твой вопросительный взгляд задержался на мне некоторое время.

– Все в порядке, – заверила я. – Повеселитесь там.

Когда ты уехала, я босиком спустилась вниз. Потихоньку открывая ящики и шкафы, я обнаружила, что все они пусты. К буфету в столовой все еще был прикреплен ценник. Когда я увидела цифру на нем, мое веко задергалось: 4950 долларов! Вернувшись наверх, я вошла в твою спальню. На полу все еще лежали те же пакеты и новая одежда, завернутая в бумагу. На разобранной кровати валялись джинсы и рубашки. Проведя рукой по простыне, я наклонилась и уткнулась носом в подушку, надеясь почувствовать запах жимолости от твоих волос. Заглянув в гардеробную, я увидела кучу разбросанной обуви, свисающую с вешалок одежду. На полу валялось красное платье. Я улыбнулась. Эта гардеробная напоминала шкаф избалованного подростка.

В библиотеке одну за другой я брала с полки книги Юнга: «Человек и его символы», «Архетипы и коллективное бессознательное», «Феномен самости». Подойдя к окну, я представила себя тобой, глядя на тонкую кромку океана на горизонте и пытаясь почувствовать бешеный ритм, который ты, возможно, ощущаешь внутри себя; открывающиеся надежды, которые тебе сулит планета; прочувствовать каждый островок и континент за той изогнутой чертой океана.

Затем я обосновалась в своей комнате. Усевшись за глянцевый черный стол, я достала свои художественные принадлежности. Знакомое ощущение карандаша между пальцами, рисование и раскрашивание настроили мой мозг на более медленную волну. Я наблюдала за движениями своей руки, обрисовывавшей сад из моего сновидения с вкопанными в землю фонарями. Я изобразила упавшие фонари и языки пламени, охватывающие цветы и деревья. На фоне блестящего стола моя рука выглядела грубой, а ногти c потрескавшимися отросшими кутикулами – неопрятными. В этой слишком ухоженной комнате я чувствовала себя беззащитным зверьком, только что вылезшим из спячки.

Закончив рисовать, я сунула рисунок под кровать и забралась под одеяло. Закрыв глаза, я мысленно следовала за образами, пока они не превратились в очертания лица и тела. Это был Рафаэль. Я ощутила, как моя кровь, сгустившись и пульсируя, двигалась по кровотоку, скапливаясь у основания таза. Это было не похожее на отдых плотское влечение. Перевернувшись на живот, я начала дышать в подушку.

Я поняла, что уснула, только когда до меня донеслись напугавшие меня звуки. Ты вернулась домой. Страх овладел мной, я опасалась, что ты каким-то образом заметишь мои отпечатки пальцев на мебели, к которой я прикасалась в твое отсутствие. Выбравшись из кровати, я поправила одеяло, провела расческой по волосам и направилась вниз.

Увидев меня, спускающуюся по выложенной плиткой лестнице, ты улыбнулась.

– Привет, – сказала ты. – Это так странно, Эбби – видеть, как ты спускаешься по лестнице словно призрак из моего прошлого.

– Спасибо, что приютила меня на ночь, – поблагодарила я, останавливаясь на нижней ступеньке. – Было очень приятно познакомиться с Рафаэлем.

– Ну скажи, разве он не удивительный?

– Он очень удивил меня. Я имею в виду, когда я наткнулась на него утром.

– О да, со мной такое тоже бывает. Особенно когда я не жду его, то сама подпрыгиваю от страха. Иногда забываю, что у него есть ключ от дома.

– И сколько уже вы вместе? – поинтересовалась я, стараясь говорить негромко.

Немного задумавшись, ты ответила:

– Всего три месяца, но кажется, как будто три года. Как на быстрой перемотке.

Я молча кивнула, держась за перила.

– Как прошел урок верховой езды?

– Ужасно. Думаю, садиться на лошадь с похмелья было не самой лучшей идеей. Но мне понравился сам клуб. Там изумительно, и много красивых мужчин. Тебе стоит побывать там. Раф сказал мне, что, возможно, он станет разводить пони, чтобы расширить семейный бизнес. Кто бы мог подумать, что поло – это такой серьезный бизнес? Оказывается, чтобы получить потомство от кобылы-чемпиона, нужно буквально пересадить ее эмбрион другой кобыле, чтобы чемпион мог продолжать участвовать в соревнованиях.

– Это безумие, – изумленно сказала я.

– А еще они клонируют пони. На скотобойне они берут яичники кобылы и вынимают из них яйцеклетки. Затем заменяют ядро одной яйцеклетки ядром другой, которая была у пони-чемпиона, и помещают ее в суррогатную кобылу, которая и вынашивает чемпиона.

– Вот это да.

Внимательно посмотрев на меня, ты вдруг спросила:

– Ты подумала о моем предложении остаться?

Я хотела показаться серьезной, как будто обдумывала это предложение, но улыбка на моем лице испортила все приложенные усилия, и я ответила:

– Конечно, я останусь.

Озарив меня своей улыбкой, широкой и яркой, как пляжное покрывало, ты сжала меня в своих объятиях.

– О, я так рада. Спасибо, Эбби.

– Нет, это тебе спасибо.

– Уверена, мы отлично проведем время, – сказала ты, отодвигаясь назад и убирая прядь волос с моего лба. – Завтра я покажу тебе город.

– Это было бы замечательно, – к моему горлу подступил ком – смешанные ощущения дикого волнения и радости. – И, пожалуйста, Элиза, не стоит обо мне беспокоиться.

Ты вела машину в больших черных очках. За окном то и дело мелькала незнакомая растительность: заросли травы и редкие островки цветов. Свернув на трассу мы мгновенно оказались в потоке тысяч автомобилей. Я не осмеливалась заговорить с тобой, чтобы не отвлекать тебя от дороги, но ездила ты как профессионал. Ты научилась хорошо ориентироваться в этом месте, ставшем тебе домом.

Съехав с автострады, мы направились по длинной прямой улице мимо зданий, пестрящих яркими красками и информацией. Я ожидала увидеть этот город более воздушным и приветливым, представляя, как лучи легендарного солнца Калифорнии будут пылко целовать каждую клеточку кожи, как бы вселяя уверенность в тех, кого они озаряют, что они любимы и достойны счастья. Вместо этого солнечный свет освещал убогий уличный пейзаж, скопление машин на дороге и людей на тротуаре. Среди прохожих я заметила персонажа в костюме Бэтгёрл и какого-то затертого Губку Боба.

– Вот мы и приехали, – объявила ты. – Это Голливудский бульвар. Я бы остановилась, но тут не припаркуешься. В следующий раз мы вернемся и посмотрим Аллею Славы.

Мы проехали оставшуюся часть Голливуда, которая оказалась грязной и какой-то грузной, с вереницей винных магазинов, автомобильных моек и кафе фастфуда. Люди, стоящие на остановках с пакетами продуктов в ожидании своих автобусов, в плоских лучах солнца выглядели угрюмыми. Мы продолжили путь по бесконечному бульвару, наблюдая за плотным движением машин.

– Вот мы и на месте, – сказала ты, указывая на зеленую лужайку с табличкой «Беверли-Хиллз».

– Это Беверли-Хиллз?

– Ну, с улицы не очень хорошо видно.

Тем не менее место не производило особого впечатления. Родео Драйв, неимоверно короткая и вымытая до блеска, представляла собой наспех построенную съемочную площадку. На тротуаре стояли несколько туристов, похоже, ошеломленных столь явной пустотой. Мне стало интересно, можем ли мы пройти в «Гуччи» или «Праду», но, как будто читая мои мысли, ты сказала: «Я здесь ничего не покупаю».

Вместо этого по одной из бесконечных артерий города мы снова выехали на автостраду и очутились в месте, которое ты назвала Венецией. Здесь стояли небольшие дома, повсюду были яркие цветы и много велосипедистов. Припарковавшись у обочины на одной из сонных улочек возле чьего-то бунгало, мы направились на главный бульвар.

– Бульвар Эббот Кинни – мое любимое место для прогулок, – пояснила ты, когда мы зашли в один из модных дизайнерских магазинов.

Наверное, я ожидала, что на публике ты будешь идти сутулясь, дабы избежать лишнего внимания, но ты шла, расправив плечи, выставляя свою славу напоказ, словно светящийся плащ. Пока ты внимательно рассматривала вещи, некоторые покупатели оборачивались. Было очевидно, что они узнавали тебя. Сложно представить, чего тебе стоило оставаться спокойной и сосредоточенной на выборе товаров, будь то рассматривание какой-нибудь лампы или ощупывание коврика. Если бы этот плащ славы был моим, уверена, я бы рухнула вниз под его тяжестью.

Стоя в магазине винтажной одежды, ты тщательно перебирала вешалки с платьями, одно за другим прикладывая их к себе.

– Как тебе это? – спросила ты, указывая на свободное платье с крошечным цветочным рисунком.

– Думаю, на тебе это смотрелось бы прекрасно, – честно ответила я.

Перекинув платье через руку, ты продолжила подыскивать вещи.

– Я пытаюсь сделать свой образ мягче, – объяснила ты. – Сейчас столько резких и жестких людей. Я хочу быть нежнее.

Ты сдвинула вешалки на одну сторону, и они загремели.

– Как насчет этого? Для тебя.

Взяв в руки черную прозрачную шаль, прошитую серебряными нитями, ты, не говоря ни слова, накинула ее мне на плечи и подвела к большому зеркалу. Я увидела себя такой, какой, должно быть, я выглядела в твоих глазах.

– Думаешь, мне пойдет? – спросила я.

– М-м… да. Тебе хорошо. – Твои глаза засверкали. – Тебе действительно идет черный цвет, а серебро придает легкую пикантность. Ты чертовски хороша в этом.

Я посмотрела на свое отражение в зеркале.

– Да, – ты удовлетворенно кивнула. – Ты похожа на кинорежиссера-бунтаря.

Мое лицо вспыхнуло. Я не была до конца уверена, что ты не шутишь.

– Мне кажется, я больше похожа на ведьму, – пробормотала я.

– Ну что же, думаю, тут может помочь стрижка.

Выйдя из магазина, ты взяла меня за руку. Как только первое напряжение спало, меня охватило нечто вроде замешательства. Моя рука будто бы обмякла в твоей. Я определенно понимала, что твое появление в моей компании может плохо повлиять на твой имидж. На фоне тебя я выглядела полноватой и низкой, даже в этих злополучных сандалиях на танкетке. Но ты, словно собака-поводырь, повела меня прямо по тротуару и втащила в парикмахерскую, усадив в кресло и объяснив стилисту, что делать. Я вышла оттуда с четким каре, рассекающим линию моего подбородка. Обрамляя простое круглое лицо, мои волосы выглядели как дорогой парик. Даже если я и не стала красивой, как это подразумевала стрижка, то по крайней мере была достойна внимания.

Возвращаясь к машине, я заметила, как двое мужчин, шедших по тротуару впереди нас, резко развернулись. Я остановилась как вкопанная. Потребовалось какое-то время, чтобы понять, что они стали доставать не оружие, а фотоаппараты. Ты даже не дрогнула. Вместо этого ты продолжала идти прямо по направлению к мужчинам, как бы заставляя их отступать назад, делая кадры. Не улыбаясь и не позируя, ты просто и в естественной манере шагала вперед – ничего необычного, просто леди ходит по магазинам с подругой. От напряжения мое лицо натянулось как струна. Я мелкими шагами семенила вслед за тобой, пытаясь нащупать в сумочке свои солнцезащитные очки. Послышалось непрерывное щелканье затворов фотоаппаратов.

– Элиза! – позвал тебя один из фотографов.

Ты продолжала идти в том же темпе, хотя я уловила еле заметную паузу в твоем шаге, как будто ты раздумывала, стоит ли отвечать.

– Элиза! – повторил второй фотограф.

Холодно улыбнувшись, ты увеличила скорость.

– Извините, – сказала ты равнодушно. Я поспешила за тобой.

– Извините, – повторила ты и, схватив меня за руку, свернула на другую улицу. Мимо с бешеной скоростью проносились машины, но в первые же секунды ты вклинилась в поток, чтобы быстро скрыться.

Глава четвертая

Следующие несколько дней ты моталась по встречам и кинопробам, а я бродила по дому, как сторожевой пес. Иногда днем заглядывал Рафаэль, но чаще всего он приходил по ночам. Однажды, когда уже стемнело, я услышала, как он трясет ключами у двери и поднимается по ступенькам в твою спальню. После этого я не слышала ни звука. Тихо повернув ручку двери, я побрела по коридору. Я стояла у дверей твоей спальни и прислушивалась. В своем воображении я представила вас вместе, сочетание твоей нежности и его мужественности, и мое собственное тело начало пульсировать. Звуки, которые ты издавала, были восхитительны, мелодия удовольствия настолько чистая, что без единого прикосновения я приближалась к оргазму.

Во вторник, накануне нашего седьмого дня, проведенного вместе, мы заказали тайскую еду и засиделись допоздна во внутреннем дворике. Было полнолуние, и над нами сияла огромная золотая луна. На выходные Рафаэля не было в городе, поэтому ты была полностью в моем распоряжении. Покуривая сигареты одну за одной, ты рассуждала на тему одежды, которую твой стилист подбирает для тебя. Ты много раз говорила ей, что она делает из тебя совсем другую личность.

– Ей пора уже понять, чего я хочу, – твердила ты. – Мне хочется чего-то винтажного, богемного, чего-то настоящего. Я не хочу быть секс-символом или милашкой из соседней квартиры. И она это знает. Если она не может быть со мной в одной команде, то придется мне найти кого-нибудь другого.

После каждой произнесенной фразы ты заливала в горло совиньон блан. Когда бутылка была выпита, ты попросила меня открыть другую, и я сделала это. Я сидела и слушала, кивая и издавая одобрительные или неодобрительные звуки. Мое мнение никто не спрашивал, но я считала тебя кем угодно, только не богемой. В тебе не было жесткости, мятежности или приземленности. Ты была изящной, легкой и хрупкой, с тонкой душевной организацией.

– Я слишком устала, чтобы подняться, – простонала ты, закуривая еще одну сигарету. – А завтра я должна обедать с Мирель Соваж.

Как только я услышала это имя, в моей памяти возник образ блондинки c волнистыми волосами и лицом антилопы.

– Кажется, я слышала о ней.

– Уверена, что да. В последнее время она снимается во многих фильмах. Но, если честно, я даже не хочу ее видеть, – вздохнула ты. – Ходят слухи, что ее рассматривают на новый фильм Перрена, и мне уже надоело это слышать.

Мое сердце екнуло.

– Есть новый фильм Перрена?

Ты отвела взгляд, нервно подергивая уголками рта:

– Да, хотя он выйдет еще не скоро. Я все еще надеюсь, что привлеку его внимание. Мой агент пытается пропихнуть мое имя, но Перрену наплевать на агентов. Думаю, у меня нет шансов.

– Конечно есть, – автоматически выпалила я. – У тебя больше шансов, чем у кого-либо.

– Нет, я в замешательстве.

Я ничего не ответила. Бросив на меня свой кошачий взгляд, ты сделала еще один глоток вина.

– В любом случае мне нужно дружить с Мирель, если она все-таки получит эту роль. В этом бизнесе так много зависит от связей, и я должна думать о будущем.

В тот момент мне впервые пришло в голову, что теперь и я являюсь частью – пусть даже отдаленно – этого «бизнеса». В этой паутине различных связей я находилась в непосредственной близости от Огюста Перрена. Осознание этого было так волнительно и мучительно, что на мгновение у меня перехватило дыхание.

– Да, и оказалось, что я не получила роль в фильме «Призрачные Волки». Я получила обратную связь, что выбыла из первого раунда. Не понимаю почему. Действительно, я немного молода для главной роли, но с каких пор это имеет значение? – возмущенно щелкнув сигаретой, ты продолжила: – Они сказали, что я не дотягиваю до агента ICE[18], что им нужен кто-то с – как они это назвали – sangfroid. Я даже не понимаю, что это означает.

– Это означает хладнокровие. На французском.

– То есть я знаю, что это значит, но не понимаю, почему решили, что у меня его нет.

– Может, они просто думают, что ты слишком хороша для этой роли, – сказала я, но это прозвучало жестоко, и я пожалела о сказанном.

Ты накалилась от злости:

– Это так унизительно. Они отдали роль актрисе, которая, клянусь, даже моложе меня.

В тот момент ты была больше похожа не на федерального агента, а на капризного ребенка, но, вселяя в тебя уверенность, я сказала:

– Это их упущение. Фильм, вероятно, будет полным провалом.

И вдруг в твоем захмелевшем взгляде я разглядела искру надежды, вспыхнувшую и тут же погасшую.

– Спасибо, Эбби. Я знаю, ты говоришь это только для того, чтобы мне стало легче, но я ценю это. И, может быть, ты права. В общем, завтра днем у меня сеанс в Ризоме. Я слышала, как кто-то сказал, что Перрен приедет в этом месяце, так что – кто знает – вдруг мне повезет, и он будет там. Он приезжает всего несколько раз в год. И обычно это сюрприз. Он любит появляться случайно и проводить сеанс со своим наставником как обычный человек. Затем он ходит по территории и обедает в ресторане. Все делают вид, что не происходит ничего необычного, но на самом деле они готовы на все, чтобы подобраться к нему поближе.

Допив свое вино еще несколько часов назад, теперь я сделала большой глоток воды, переваривая эту информацию.

– Не знала, что там есть ресторан, – сказала я.

– О да, он шикарный. Это макробиотический ресторан, его шеф-повар – обладатель пяти звезд, и все блюда там органические. Там стоят длинные, похожие на фермерские, столы, и люди едят за ними все вместе. Действительно, такое интересное общество. Сценаристы, режиссеры и некоторые актеры высшего уровня, неординарные люди, готовые бросить вызов самим себе, для которых недостаточно просто хорошо выглядеть. Они – как раз те, с кем я хочу, чтобы меня ассоциировали.

Ты замолчала. Я смотрела на тебя, воображая, как сижу за столом рядом с Огюстом Перреном, как он поворачивается ко мне, чтобы спросить мое имя. Наши взгляды встретились.

– Звучит невероятно, – произнесла я.

– Согласна. И само место такое красивое, Эбби. Это целый кампус с расположенными на его территории садами, спа-центром и естественным бассейном. Настоящий ретритный центр. Там так безмятежно и спокойно. Клянусь, иногда это единственное, что помогает мне сохранить рассудок.

Ты снова замолчала, глядя в свой бокал. Затем, тщательно взболтав в нем вино, ты опустошила его. Я не проронила ни слова. Я дала тебе возможность насладиться минутой солипсистского созерцания, которое, по моему мнению, было необходимо всем актрисам.

Было уже далеко за полночь, когда я, помогая тебе зайти в дом, следовала за тобой по ступенькам на случай, если ты пропустишь одну и упадешь. Уложив тебя на кровать, некоторое время я стояла и наблюдала за тобой, слушая, как ты громко дышишь ртом. Мне вспомнились бесконечные ночевки у тебя дома, те мучительные ночи, когда я рассматривала твое лицо в темноте – твой профиль, напоминающий иллюстрацию из английских детских книжек, как вместе взятых Алису и Венди[19], курносый носик и алую верхнюю губу. А потом ты внезапно отворачивалась во сне, и твои волосы падали на лицо, отгораживая тебя от меня.

Ты проспала до полудня следующего дня, а потом, прихватив термос с комбучей, уехала, оставив меня одну. Сидя в коричневом бархатном кресле у окна, я пыталась читать, но не могла думать ни о чем, кроме Ризомы. Словно какая-то горькая жидкость разлилась по моим венам. Я злилась, что ты оставила меня дома. Возможно, в этот самый момент ты, вальяжно развалившись на стуле, сидишь рядом с Перреном, глядя на него потухшими с похмелья глазами. Я представляла и других подхалимов за тем же столом, мечтая оказаться среди них, приподнять стол и сбросить его содержимое на пол. Крепко сжимая в руках книгу, я пристально смотрела сквозь прозрачное стекло на землю, исчезающую в Тихом океане.

Долгое время я представляла себе момент встречи с Перреном, то мгновенное понимание, которое промелькнет между нами. Хотя было неясно, при каких обстоятельствах произойдет наша встреча, я знала, что когда-нибудь это случится. Я была уверена в этом так же, как и в том, что увижу тебя снова, Элиза. Это предначертано судьбой, как были предначертаны все союзы великих художников: Ван Гог и Гоген, Эмерсон и Торо, Паунд и Элиот. Иногда неимоверная уверенность ученика, делавшего первый шаг, побуждала его первым представляться своему кумиру и писать ему письма со словами восхищения. И удивительно, что эта смелость порою щедро вознаграждалась. Кумир с теплотой отвечал своему поклоннику письмами, полными поддержки и одобрения, и так начиналась длительная переписка. Союзу наставника и ученика было положено начало. Позже, когда ученик раскрывал свои способности и превращался в мастера, не уступающего своему наставнику по таланту, их связь перерастала в дружбу, и они оба оставляли след в истории.

Ну разве не были такие союзы неизбежны? Великий наставник должен был почувствовать эту встречу на каком-то бессознательном уровне, находиться в ожидании письма или стука в дверь. И в основе его ответного послания лежал не просто обычный эгоизм, но и опасения. Дрожа от страха, он, должно быть, ощущал появление молодого поколения на пороге, как бы предвосхищая конец своей истории. Более мудрой, чем сопротивление, реакцией на происходящее было состояние смирения и покорности. Художники, откликнувшиеся на просьбы своих настойчивых поклонников и принявшие их, обеспечили себе место в одном ряду с силами будущего. Уступив дорогу новому поколению, они обеспечили себе вечную жизнь.

Я уже начала писать свое письмо Перрену, но так и не закончила первую строку. Мне хотелось столько всего ему сказать и одновременно не говорить ничего. Это казалось невероятным. Но когда-нибудь это произойдет. Я напишу письмо, постучу в его дверь. Поняв мои намерения, он проникнется уважением к моей внутренней силе и, склонившись передо мной, пригласит войти.

Уже стемнело, когда ты вернулась домой в компании Рафаэля. Я услышала твой крик: «И как я должна была себя чувствовать при этом?» Ответ Рафаэля сложно было разобрать. Распахнув входную дверь, вы оба направились к лестнице, не проронив больше ни слова. Проходя мимо гостиной, ты издалека бросила взгляд в мою сторону. Было очевидно, что ты пьяна. Рафаэль последовал за тобой по лестнице, даже не посмотрев в мою сторону, что показалось мне крайне невоспитанным. Как только дверь вашей спальни захлопнулась, вновь послышались ваши низкие голоса, напоминающие брызги яда, и громкие звуки, похожие на брошенную на пол туфлю или хлопнувший ящик комода. Потолок над моей головой содрогнулся, и я подумала о скатах. Есть ли у них слух и испугались ли они шума? Или они, ничего вокруг не замечая, спокойно плавали в каком-то другом измерении?

Я свернулась клубочком на диване, уменьшившись в размере в несколько раз. Затем наверху хлопнула дверь, и под выкрикиваемые хриплым дрожащим голосом оскорбления Рафаэль спешно, скользя по ступеням, покинул дом.

Минуту спустя ты уже была внизу, рухнув в кресло прямо передо мной. На тебе был все тот же белый комбинезон, в котором ты утром выходила из дома, но теперь он уже не был таким безупречным, весь испачканный вином и тушью. С прядями тонких вьющихся локонов на висках, ты напоминала гигантского младенца.

– Я ненавижу его, Эбби, – икая, сказала ты. – Он тщеславный и мелочный. Ему на меня наплевать.

– Что случилось?

– Боже, я даже не помню, с чего все началось. Мы были в ресторане «Чеккони»[20], и он сказал мне что-то оскорбительное. Я сейчас не помню точно… что-то о женщинах, которым не нужно заниматься актерским мастерством, потому что они либо соответствуют образу и выглядят подобающе, либо нет. И прежде чем я смогла возразить, я заметила, как он оценивает другую девушку. Начался скандал. Это было ужасно. И когда я была уже в ванной комнате, туда вошла Джессика Старк, чтобы спросить, все ли со мной в порядке. Какая наглость! Это та самая, которая пыталась увести у меня Криса Кунана, я тебе рассказывала про нее. Ну не змея, а? Причем она понимает, что я прекрасно обо всем знаю. Итак, я стою и плачу в туалете, а она входит и говорит, что слышала все и что ей очень жаль. Это было так унизительно!

– Согласна, унизительно, – сказала я.

Ты повторила все вышесказанное, у тебя выступили слезы и лицо покраснело. Когда ты собралась начать историю заново, я подошла к тебе, помогла встать и проводила тебя до кровати. Я хотела спросить, видела ли ты Перрена в Ризоме, но вместо этого просто успокоила тебя.

– Утро вечера мудренее, – сказала я. – Не волнуйся. Я рядом.

За каждой ссорой с Рафаэлем следовало страстное примирение. Все, что он делал не так, впоследствии ты называла недопониманием. Позднее он извинялся перед тобой, а ты не помнила и половины из того, что произошло. Возможно, ты слишком остро реагировала; такое иногда случалось с тобой, когда ты употребляла алкоголь. Ты становилась глупой и подозрительной. Ты называла его своей родственной душой и собиралась выйти за него замуж.

Однажды в разгар одного из таких примирений ты вручила мне ключи от своей второй машины – серебряной «Теслы», гладкой, как пуля, и уговорила меня ее опробовать. Мне нравилось быть ее водителем и путешествовать по побережью, открывая для себя пляжные городки – Редондо, Манхэттен, Эрмоса – с их бургерными под названием «Ин-н-Аут», гавайскими хижинами с едой и небольшими тавернами, как будто поклоняющимися воде. Больше всего меня покорила Венеция с ее романтикой и точно выгоревшей в солнечных лучах чистотой. Прогуливаясь по набережной, я думала о жителях Мичигана, воображая их в виде сгорбившихся представителей семейства ракообразных, ползающих по улицам в своих парках, едущих в машинах и сидящих по домам. Здесь же ничего не было скрыто. Все было обнажено под солнцем, словно под вспышкой фотоаппарата.

Однажды днем, подойдя к кромке воды, я села на песок, скрестив ноги. Доносившиеся издалека звуки грохочущих и жужжащих скейтбордов приглушались шумом волнующегося океана, чья ласкающая пена, точно флиртующая кокетка, подступала к моим коленям. Я усмирила сознание, позволив себе раствориться в ощущении самобытности. В таком виде я как бы проникла в Источник, установив связь с душевным балансом. Мое бессознательное норовило просочиться наружу, и я позволила ему превратиться в сон наяву. Возможно, это океан навеял мысленные образы, связанные с водным погружением, поскольку в моих последующих фантазиях я ощущала блаженство от близости с китообразными, сидя верхом на них и бороздя тропические глубины.

После этого в состоянии полного покоя я возвращалась обратно. Когда я проходила мимо скейт-парка, внезапно передо мной выскочил юноша, и колеса его скейта оказались всего в нескольких дюймах от моего лица – настолько близко, что я мельком увидела свой открытый глаз в отражении на обратной стороне доски. Вернувшись на тротуар, я прошла мимо столов, где рисуют татуировки хной, и тату-салонов, какое-то время двигаясь в одном ряду с гитаристом в дредах на роликах, прежде чем он вырвался вперед, напевая что-то себе под нос, по всей видимости находясь глубоко в своем собственном Источнике.

Припарковав «Теслу» возле дома, я впорхнула внутрь. Ты, скрестив ноги, сидела в гостиной в подвесном плетеном кресле-коконе. Ярко-желтый сарафан, покрывающий твои колени, в сочетании с ярким пламенем твоих волос ослеплял меня, не давая смотреть прямо на тебя.

– Привет, Эбби, – сказала ты с легкостью, хотя в твоем дрожащем голосе я уловила необычные нотки. – Присядь на секунду. Я хочу тебе кое-что сказать.

Я села на диван с узором индейцев навахо, поставив сумку рядом с собой.

– Слушай, – начала ты, – наверное, мне стоит сказать прямо. Я только что узнала, что получила роль в автобиографическом фильме о Джоан Дидион.

– Серьезно? Это потрясающая новость! – произнося эти слова, я ощутила, как сжалось мое сердце.

– Да, это действительно хорошая новость.

Твоя улыбка показалась мне натянутой.

– Я счастлива и одновременно напугана. Но да, для меня это отличный шанс. Это все меняет.

Твое кресло мягко качнулось.

– Разумеется, это означает, что начнется суета. Я даже не знаю, хватит ли у меня времени на Рафа.

Я молчала. Сидя на диване, я чувствовала себя маленьким ребенком, которому предстоит узнать о разводе.

– Понимаешь, я не смогу проводить с тобой столько времени, как раньше, – ты старалась тщательно подбирать слова, я заметила это, и у меня перехватило дыхание, – но мне нравится, что ты рядом, Эбби, и я действительно хочу, чтобы ты осталась.

Горло сковало еще сильнее, и это чувство пронизало мое тело, выкручивая его словно мокрую веревку.

– Конечно, – перебила я тебя, говоря сквозь боль, – я все понимаю. Я что-нибудь придумаю. Быть здесь с тобой было абсолютным счастьем для меня. Спасибо, что ты так надолго меня приютила и столько всего показала.

Приложив столько усилий, чтобы сказать все это, я сделала глубокий вдох, все еще не осознавая внезапное крушение своих огромных надежд. Все, о чем я могла думать в тот момент, так это о том, что я привыкла видеть твое лицо каждый день. Я была абсолютно уверена, что, просто глядя на тебя, я становлюсь лучше – лучшим художником и лучшим человеком. Конечно, ты об этом даже не догадывалась. Откуда ты могла знать, какое влияние на меня оказывало твое присутствие или что со мной станет, если меня снова поместить в темноту. Ты не могла быть так жестока. При одной мысли о возвращении в Мичиган у меня закружилась голова. Я вдруг заметила, что крепко сжимаю подлокотник дивана.

– Нет-нет, – сказала ты, сменив позу и расцепив ноги. Ты пристально смотрела на меня, твои глаза блестели. – Я хотела спросить, не могла бы ты остаться и стать моим помощником. Я имею в виду личным помощником.

Я продолжала сжимать подлокотник дивана, как будто он мог упасть. Значение твоих слов медленно проникало в мое сознание.

– Многие актеры берут друзей в помощники, – продолжила объяснять ты, – людей, которые хорошо их знают, живут с ними и понимают, что им нужно. Людей, которым они доверяют. Пожалуйста, подумай об этом. Я сейчас в том положении, когда мне нужна помощь: организация встреч, ответы на телефонные звонки, возможно, какие-то домашние дела. Мой агент давно говорит мне об этом, но я все откладывала решение на потом, думая, что это доставит неудобства или как-то стеснит меня. Но если бы это была ты, все было бы иначе. Было бы прекрасно. И кроме того, я полностью тебе доверяю.

Глядя на меня, ты раскачивалась в кресле.

– Разумеется, я буду платить тебе. И ты можешь жить здесь бесплатно.

Пытаясь сосредоточиться на сжатии подлокотника, чтобы не броситься к твоим ногам, я переспросила:

– То есть ты хочешь, чтобы я стала твоим личным помощником?

Ты кивнула.

– И оставалась здесь?

Перенеся вес тела вперед и став ногами на пол, ты перестала качаться в кресле.

– Ну, пожалуйста, Эбби. Надеюсь, ты скажешь «да».

Я сделала вдох:

– Уверена, что тебе это не доставит неудобств?

– Нет-нет, наоборот, – ты отрицательно покачала головой, а затем добавила: – Но ты можешь все обдумать, я не хочу на тебя давить. Если тебе это неудобно, я пойму.

Ты продолжала смотреть на меня еще долго, натянув платье себе на ноги, и по моему телу разлилось трепещущее тепло.

– Я была бы рада, – торжественно произнесла я.

Ты расплылась в улыбке и, поднявшись со стула, подошла ко мне.

– О, Эбби, я так рада, что ты рядом. Ты так меня поддерживаешь. Я никому не могу доверять, как тебе, и я знаю, что ты всегда будешь преданной подругой.

Ты обняла меня и поцеловала в щеку:

– Это безумие! Кто бы мог подумать тогда в детстве, что мы окажемся с тобой здесь вместе? Это просто безумие.

– Безумие, – эхом отозвалась я.

Удивительно, но неожиданно я стала твоим доверенным лицом. Я вернулась в твою жизнь, словно никогда не исчезала, словно мы каким-то чудесным образом проснулись утром после нашей детской пижамной вечеринки уже взрослыми.

Вначале быть помощником означало просто составлять тебе компанию и оставлять тебя одну, когда ты этого хотела, что я и делала раньше. Поначалу, боясь уни- зить меня, ты не решалась просить меня о стирке и химчистке.

– Нет, это моя работа, – твердо настояла я, собрав твою одежду.

Мы решили, что вещи в химчистку будут сдаваться раз в неделю. Ты оставляла их в корзине в прачечной комнате. Что касается обычной стирки, ты хотела поручить это горничной, но я настояла на том, чтобы делать это самой. По понедельникам и четвергам, опустошая корзину для белья в спальне, я выливала немного прозрачного жидкого моющего средства прямо на ткань твоего нижнего белья и застегивала крючки бюстгальтеров, прежде чем положить их в специальные сетчатые пакеты на молнии. Ткани твоей одежды, усыпанные медными прядями твоих волос, были великолепны.

Ты дала мне свою кредитную карту и чековую книжку, чтобы я могла все оплачивать. Ты посылала меня в магазин натуральных органических продуктов, где вместо жевательной резинки и мятных леденцов на кассе лежали органические шоколадные батончики с орехами и фруктами и родниковая вода из артезианской скважины. Еще я покупала там вино, которое ты любишь, – несколько бутылок пино нуар и розового вина из винограда, выращенного на местных виноградниках. Другие крепкие напитки я покупала в придорожном магазине, где папарацци не могли меня выследить.

Получив новый номер телефона, ты отдала мне свой старый в качестве рабочего номера. Только у нас с Рафаэлем был твой новый номер.

Старый телефон звонил непрерывно, и, отвечая на телефонные звонки, я отказывалась от приглашений на обед от твоего имени и принимала сообщения от твоего агента.

– О, ты ее помощник! Хорошо, я так рада, что она решилась. Пожалуйста, пусть она позвонит мне, когда сможет.

По твоей просьбе я создала свою учетную запись в твоей электронной почте. Используя дружелюбный деловой тон, я отвечала на сообщения твоих знакомых, не получивших твой новый номер телефона. Каждый раз, когда я отклоняла просьбу о встрече, меня бросало в дрожь. Я объясняла всем, что ты работаешь над большой ролью в новом фильме и обязательно свяжешься с ними, как только у тебя появится свободное время.

Ты говорила, что тебе нравилось находиться в тишине и спокойствии. Уединяясь в своей спальне или в комнате для сновидений со стеклянными сферами на потолке, ты читала сценарий. Иногда ты выходила на улицу. Прогуливаясь между цитрусовых деревьев и разговаривая сама с собой, ты перевоплощалась в Джоан. В течение следующих нескольких недель я старалась избегать тебя, чтобы дать тебе пространство. Случайно сталкиваясь с тобой, я словно домработница уносилась прочь, если только ты сама не останавливала меня и просила послушать твою речь, как это случалось несколько раз. И тогда я неподвижно стояла перед тобой, глядя, как ты жестикулируешь, и слушая твою речь, напоминавшую настойчивое щебетание птиц.

Наконец, выйдя из транса, ты постучала в дверь моей комнаты, в то время как я, сгорбившись, корпела над своими рисунками. Чтобы не дать тебе их увидеть, перед тем как открыть тебе дверь, я сунула их под кровать. Стоя в дверях, ты вся сияла.

– Пойдем по магазинам, – скомандовала ты.

Привыкнув к тому, что меня фотографировали папарацци, я даже начала узнавать некоторых фотографов, хотя никогда не понимала, как и почему они иногда находили тебя, а иногда не могли. До сих пор меня приводило в шок, когда они вдруг выскакивали возле твоей машины как целая эскадра беспорядочно разбросанных кораблей, нацеливая прямо на нас свои камеры, точно обрезанные пушки. В их манере поведения чувствовалось скрытое возбуждение и азарт. У некоторых был затуманенный алкоголем взгляд, когда они выкрикивали твое имя, или дергалось лицо, что могло указывать на адреналиновую зависимость. И хотя, как и все звезды, ты утверждала, что тебе это не по душе, я задавалась вопросом, а не было ли доли подобной зависимости с твоей стороны. Как в роли охотника, так и в роли жертвы должно было быть что-то вдохновляющее, жизнеутверждающее, что подпитывало бы тебя и целый город, заставляя двигаться вперед.

Я была наблюдателем, твоим «хвостиком», домашним животным. Я спокойно относилась к тому, что меня оставляли в комнате ожидания во время примерок одежды или говорили ждать на парковке в машине во время репетиций. И даже к тому, что, встречая очередного знакомого в ресторане «Нобу», ты могла запросто не представить нас друг другу. Очевидно, что по меркам киноиндустрии я была бесполезна в качестве стратегического советника. Я просто находилась рядом, чтобы слушать, сочувствовать и светиться от гордости. Что у меня получалось лучше всего, так это слушать, и я была благодарна небесам за этот навык. Я обожала звучание твоего голоса. Что бы ни исходило из твоих уст – недовольство или пустая болтовня, – я была счастлива слушать это вечно.

Глава пятая

Для премьеры фильма «Вечерня» стилист работал с тобой несколько часов, и, когда ты предстала перед нами, стало очевидно, что богемную девушку заменили архетипом женщины. На тебе было довольно скромное белое, как у невесты, платье до пола, но металлические крючки по бокам, скрепляющие переднюю и заднюю его части подобно листам бумаги, добавляли интригующую нотку. Твои волосы, заколотые невидимками, были уложены волнами на одну сторону. В руке ты держала серебряный клатч, едва вмещающий ключи от машины и губную помаду. Твой стилист помог и мне, разложив передо мной платья для мероприятия. Остановив свой выбор на черном атласном платье с вырезом в форме сердца и расклешенной юбкой, она вручила мне золотые серьги-кластеры.

– Немного красной помады – и все готово, – заверила она. – Ты будешь похожа на Диабло Коди.

Позднее я поинтересовалась, кто это.

– О, такое сравнение от Бьянки – большой комплимент, – пояснила ты, слегка толкнув меня плечом. – Несколько лет назад Диабло Коди была эталоном моды в Голливуде.

Рафаэль, скорее всего, был у своего стилиста. Планировалось, что вы с ним подъедете на лимузине для совместной фотосъемки, а меня высадите по пути. Я должна была оставаться поблизости, но не рядом с тобой на красной дорожке. Больше мне никто ничего не сообщил. Стилист была слегка взволнована из-за этой суеты. Заглянув ко мне в комнату, она одобрительно кивнула головой, указывая на мое черное платье, красные туфли и помаду оттенка спелой вишни. Неуклюже балансируя на каблуках, я на секунду вспомнила нашу встречу выпускников, и мне вдруг захотелось, чтобы наши одноклассники узнали о происходящем и смогли увидеть меня сейчас в этом дерзком черном платье, как будто я находилась в какой-то параллельной Вселенной.

Премьера состоялась в Китайском театре Граумана. Мне сказали, это место было культовым, но мне оно напоминало безвкусный торговый центр. Дорожные конусы и защитные барьеры, похожие на заграждения для скота, выстроились вдоль тротуара, на котором должны были появиться звезды. Там была постелена настоящая красная ковровая дорожка. Машины и такси, даже не замедляя ход, непрерывным потоком проезжали мимо по Голливудскому бульвару. На улице фанаты сбились в кучу, толпясь и направляя вверх камеры своих телефонов, выкрикивая разные имена.

Меня вытолкали на красную дорожку и бросили там. Пятясь к металлическому ограждению, я почувствовала, как мой живот скрутило от нервов. Вокруг меня с невозмутимым видом ошивались организаторы мероприятия. Яркий свет прожекторов придавал этой сцене жуткую сюрреалистичность. Лишь актеры были причесаны и ухожены; лишь они, вышагивая, позировали в этом ярком пузыре. Все остальные имели чисто деловой интерес, сосредоточенные на организационных вопросах. Все происходило так быстро, будто кто-то перематывал пленку: короткие интервью перед огромными телекамерами, ваши с Рафаэлем резкие движения и повороты, напоминающие элементы бального танца, залпы фотосъемки со вспышкой. Наклонившись, я коснулась рукой красной ковровой дорожки. К моему удивлению, она была сделана из грубой промышленной ткани, а не из бархата, как я себе представляла. Я заметила на ней напечатанное название фильма, и мне в голову пришла мысль, что к каждой премьере нужно изготавливать новое покрытие.

Затем полицейские остановили движение, и словно воды расступились перед тобой и Рафаэлем, давая достаточно времени, чтобы подойти к ограждению, за которым толпились фанаты. Я наблюдала, как вы двигались вдоль металлического барьера, останавливаясь, чтобы раздать автографы, позируя перед камерами. Ты полностью раскрыла свою душу, отдалась на откуп толпе. Чья это была идея? Кто из твоей команды по связям с общественностью вдруг решил, что столь близкое общение с фанатами на Голливудском бульваре пойдет на пользу твоему имиджу? К моему ужасу, фотографы продолжали преследовать тебя, когда ты пересекала бульвар. Рафаэль обнял тебя и, прижав к себе, на камеру поцеловал тебя в лоб.

Ты казалась такой легкой и воздушной в этом белом платье. Я видела, сколько сил пришлось вложить, чтобы заработать себе имя. Наблюдая за тем, как вы с Рафаэлем позируете, я поняла, что вы ничем не отличаетесь от этих красных ковровых дорожек – поначалу будоражите и волнуете сердца зрителей, а в конечном итоге вас используют и легко заменяют другими. Единственные, кто обладал настоящей властью, – это продюсеры, состоятельные мужчины с двойными подбородками в черных костюмах. Единственные, кто обладал настоящей свободой, – это писатели и режиссеры.

К тому времени как мы вошли внутрь, меня окутала дикая усталость. Я прошла в конец зала и заняла свое место рядом с остальными прислужниками. Фильм по своему жанру был научно-фантастическим, визуально притягательным, но чересчур шаблонным. Твоя роль состояла в основном из серии заискивающих взглядов, снятых крупным планом, при этом Рафаэль был исследователем галактики, первооткрывателем планеты, сквозь зубы раздавая указания своему экипажу.

После премьеры я стояла одна возле стола с едой, пока вы с Рафаэлем сидели на банкете. На вращающейся сцене выступал джазовый квартет и красовалась ледяная скульптура. Я увидела, как к вашему столику подошла узколицая актриса, и тут же узнала ее. Это была восходящая звезда кино – француженка Мирель Соваж. Одетая в прозрачное многослойное платье, подчеркивающее очертания ее груди и ягодиц, она наклонилась, чтобы поцеловать Рафаэля в обе щеки, и я увидела, как руки Рафаэля соскользнули по ее спине, когда она прижалась к нему. Я словно наблюдала сцену из фильма, и мне стало очевидно, что могло бы произойти между ними дальше, если этого еще не случилось. Я мысленно представила, как с нее откровенно падает платье, и то блаженство, с которым он притягивает ее к себе в кровати.

Наблюдая, как Мирель Соваж проскользнула к вам за стол, как Рафаэль налил ей бокал шампанского, я нервно потянулась к красивому блюду, сдавливая пальцами крабовый рулет. Вот ты проходишь мимо Рафаэля, такая воздушная в своем белом платье, улыбаясь, говоришь Мирель что-то приятное, и подобранная прядь твоих волос спадает на плечо.

Стол был забит едой, но, похоже, никто больше не ел. Покончив с крабовым рулетом, я взяла второй кусок, и тут к столу подошел мужчина. Мне бросились в глаза его темные волосы, неровно остриженные, взъерошенные над ушами. Мужчина сутулился, а значит, он не был актером из фильма. Положив блинчик с мясом на свою тарелку, он покосился на меня.

– Не нравятся мне они, – сказал он.

Я сглотнула слюну.

– Кто? Блинчики?

– Нет, эти мероприятия.

– А-а, – с пониманием ответила я, отправив блинчик к себе на тарелку. Он стоял, как будто ожидая, что я продолжу разговор, и наконец я придумала, что сказать: – Тогда почему вы здесь? Я имею в виду, что вас связывает с фильмом?

– Вообще я оператор, но получил пригласительный от своего руководителя, – я уловила акцент в его речи, но не смогла его определить.

Повернувшись, он взглянул на меня:

– А вы?

– Я подруга одной из актрис.

Мое лицо вспыхнуло, и мне вдруг очень захотелось что-нибудь выпить.

Все еще продолжая смотреть на меня, он поинтересовался:

– Кого?

– Элизы Ван Дейк, – выдохнула я. Я хотела было добавить что-то типа «я живу у нее дома», но вовремя остановилась, мельком взглянув в сторону стола, где ты сидела, прижавшись к Рафаэлю; твои волосы все еще были аккуратно уложены, соскальзывая на плечо.

Мужчина ничего не ответил, сунув в рот блинчик целиком. Пришлось ждать довольно долго, пока он наконец закончит жевать. Скорее всего, ему больше нечего было мне сказать. Вскоре он бы ушел, а я бы осталась сидеть за столом до конца вечера.

К тому моменту я превратилась в сплошной комок нервов, поэтому подумала, что на самом деле было бы неплохо сейчас просто посидеть, выпить и поговорить о чем-то неважном.

Было что-то в этом человеке или в его низком статусе, что заставляло меня чувствовать себя непринужденно.

Закончив жевать, он, будто прочитав мои мысли, сказал:

– Я в бар, хочешь со мной?

– Конечно.

– Я – Пол, – сказал он, подвигаясь ближе. – Я наблюдал за тобой, и мне стало интересно. Ты приехала в составе съемочной группы Солара?

– Ну да, можно и так сказать.

– Откуда ты знаешь Элизу? – он снова посмотрел на меня искоса.

Я вдруг подумала, а что, если он влюблен в тебя и, может быть, просто пытается подобраться поближе. Полагаю, именно так это и происходило в Голливуде. Даже операторы мечтали оказаться на звездных орбитах, надеясь, что один случайный контакт может привести к повышению по карьерной лестнице до директора-постановщика и роману с Элизой Ван Дейк.

– Я знаю ее с детства, – ответила я.

– В самом деле? Что же, она милая, – сказал он. – Еще не испорченная, если ты понимаешь, о чем я. Что будешь пить?

– Джин с тоником, пожалуйста.

Пока Пол разговаривал с барменом, я внимательно его изучала. Костюм вроде был по размеру, но как-то не сидел. В движениях чувствовалась расслабленность. Волосы блестели, как от укладки с помощью натурального масла. Кожа на подбородке и шее была розовой от раздражения.

– Я надеялся, что мы поговорим, – сказал он, протягивая мне напиток.

– А почему бы и нет, – прильнув губами к соломинке, я отправила в себя первую драгоценную порцию хинина и можжевельника. После второго большого глотка напитка я почувствовала, как холодок пробежал у меня в груди.

– Давай сядем, если ты не против, – предложил Пол.

Минуя сцену, я последовала за ним в зону отдыха. Там сидели молодые мужчины с бегающими глазками в ярких рубашках, подпоясанных тонкими поясами. Среди них было всего несколько женщин, то и дело драматично и томно откидывающихся на спинки диванов. Казалось, все они больше наблюдали, чем разговаривали. Усевшись на пуфик, я обнаружила, что уже допила свой напиток.

– Итак, подруга Элизы Ван Дейк, что привело тебя сюда? Полагаю, ты тоже из Мичигана, раз знаешь Элизу так давно. Но ты ведь не работаешь в этой индустрии, верно?

Услышав слово «Мичиган», я на мгновение остолбенела, но потом пришла в себя, вспомнив, что этот факт о тебе известен всем. Скромная девушка приезжает со Среднего Запада и добивается успеха. Грубый бриллиант, требующий огранки, подлинный и удивительный.

– Нет, – призналась я, – я не работаю в этой индустрии.

– Получается, ты здесь просто для моральной поддержки? Или на отдыхе?

– Всего понемногу.

Мой стакан был опустошен, даже в четвертинке лайма на дне не осталось сока. Я не знала, что еще сказать, так как не привыкла разговаривать с новыми людьми. Все мое общение в Лос-Анджелесе происходило через тебя, и, не считая болтовни на кассе в супермаркете «Мейер», я почти не разговаривала с незнакомцами самостоятельно со времен колледжа.

Теперь я вспомнила это ощущение удушья, иногда охватывавшее меня, ощущение тесноты внутри твердых слоев, как у русской матрешки. Но Пол не давил на меня. Мы просто сидели на пуфиках, отвернувшись друг от друга. В отличие от большинства мужчин, он сидел, не скрещивая ноги. Вместо этого он наклонился вперед, положив руки на бедра, как будто ждал автобус. Он выглядел сосредоточенным, внимательно прислушиваясь к музыке.

Когда он снова посмотрел на меня, я спросила:

– Так что конкретно ты делаешь?

Выпрямившись, он убрал со лба прядь волос.

– Я загружаю пленку.

– Понятно.

– Это сложнее, чем кажется.

– Я верю тебе.

Пол объяснил, как важно правильно загрузить пленку. Всего одна ошибка могла привести к потере не- скольких часов съемки. Что касается цифровых фильмов, то именно он отвечал за все данные. Он работал с камерами уже много лет, и ему нравилась работа в команде и тот самый дух товарищества. Он научился ценить жесткую иерархию: каждый работник вносил свой скрытый вклад в работу всей системы, подчиняя себя целому. С его слов, работа над фильмом «Вечерня» доставляла ему особенное удовольствие; ему было интересно наблюдать за поведением актеров изнутри, он объяснял это тем, что в некотором роде являлся антропологом.

– И еще я кинорежиссер, – мягко добавил он. – Я работаю над съемками своего фильма.

Я думаю, что это можно было сказать абсолютно о каждом человеке в Лос-Анджелесе. Но в тот момент, когда Пол отводил от меня взгляд, потягивая свой напиток, я заметила, как блестят его глаза.

– Расскажи мне об этом, – попросила я.

– Я снимаю документальный фильм о беженцах из Центральной Америки. По крайней мере, планирую снять, когда получу финансирование.

Произнеся эти слова, Пол обвел взглядом всю комнату, остановив его на столе, за которым ты сидела. Возможно, его не за что было винить. Мне тоже было трудно не смотреть в ту сторону.

– Кстати, у нас есть кое-что общее, – сказал он. – Я тоже из Мичигана.

У меня сразу возникли подозрения. Он не выглядел и не говорил, как те, кого я знала в Мичигане. Во всяком случае, его акцент звучал по-европейски.

– Это неправда, – усомнившись, сказала я.

Пол улыбнулся, и его лицо засияло от удовольствия.

– Честно. Ты мне не веришь? – И он сделал то, что делает каждый житель Мичигана, желая изобразить свой штат, по форме напоминающий рукавицу: поднял руку ладонью наружу, соединив пальцы вместе, и указал на точку на полпути к западному берегу у основания мизинца. – Прямо вот здесь.

Мой родной город тоже находился на западном берегу, у начала береговой линии. Должно быть, заметив мое удивление, он сказал:

– В следующий раз мы подробнее поговорим об этом.

После того как я дала Полу свой номер телефона, он встал со своего пуфика и протянул руку. Пожав ее, я продолжала сидеть, взглядом провожая его, идущего через комнату к выходу мимо джазовой группы.

Глава шестая

Когда я думала о Мичигане, вспоминая кухонный линолеум в доме родителей и ледяной дождь, я вздрагивала. И теперь, любуясь из окна твоей гостевой комнаты этим живым, пышущим энергией видом, я чувствовала, будто хожу по краю, рискуя сорваться и вновь провалиться в прошлое. В Мичигане почти все время солнце было скрыто под облаками, а к ноябрю деревья стояли уже совсем голые. Свет ламп маленькой мощности делал все в доме каким-то безжизненным. Диван с рисунком пэйсли был весь в пятнах. Потертые плинтусы. Искусственная елка с ее желтой мишурой.

В течение последних недель я звонила домой всего несколько раз – по утрам в воскресенье, зная, что родителей не будет дома. Я оставляла сообщения на автоответчике, добавляя стандартные фразы типа: «Скучаю!», «Все хорошо», «Калифорния прекрасна», «Попробую позвонить позже», «Надеюсь, у вас все в порядке».

Я не отвечала на мамины звонки. Прослушивая ее сообщения на автоответчике, я ощущала, как ее голос каким-то обманным путем затягивал меня обратно, возвращая к своему старому «я», навевая воспоминания о том ужасном времени, о моей старой жизни, напоминая, как я медленно погрязала во всем этом. Я боялась, что разговор с ней каким-то образом вернет меня назад, разорвав кокон, в котором я находилась. Оставаясь вне связи, я могла нестись на гребне своей мечты, продлевая ее до бесконечности.

Я оставляла родителям сообщения: «Я сейчас работаю. Выполняю кое-какую работу для Элизы, организационные вопросы, знакомлюсь с киноиндустрией. Перезвоню позже».

В ответ приходило сообщение от мамы: «Спасибо, что позвонила. Мы рады, что у тебя все в порядке. Пожалуйста, перезвони, когда сможешь. Мы хотим поговорить с тобой».

Как бы родители ни волновались, в глубине души они, скорее всего, испытывали облегчение. Наконец-то я сумела выбраться из этих темных вод, что казалось им чем-то на грани фантастики. Им не было дела до того, что я украла деньги, чтобы добраться сюда. Уехав, я оказала им услугу. Их разочарование во мне уже давно превзошло их атрофированное разочарование в Шелби. Взрыв и разрушение изнутри. Одна сбежала, другая утонула.

Здесь я была совсем другим человеком. Так же, как и ты, Элиза, я оставила Мичиган в прошлом. Солнечная Калифорния все поменяла. В целом я пребывала в более приподнятом настроении без резких перепадов. Уже длительное время я не попадалась в ловушки тревоги и страхов. Даже мои рисунки изменились.

Перенося на лист бумаги сцены из своего воображения, я стала использовать более яркие цвета, выходя за пределы своих видений. Я нарисовала живую изгородь из своей старой истории про похищенную девочку, которая тебе так нравилась, и нас двоих в детстве, переодетых в животных: ты была зеброй, а я козой.

Наверное, это было неизбежно, и в один из дней ты увидела мои рисунки. Я была уверена, что спрятала их, но в тот день, видимо, забыла их убрать. Возможно, я сделала это подсознательно. Меня снова пробирала злость, когда ты, бросив меня в очередной раз, уехала в Ризому, и я решила отправиться в местечко под названием «Венеция» на свой собственный сеанс по Перрену. Вернувшись, я застала тебя в своей комнате у глянцевого черного стола, где лежала огромная стопка листов с моими работами. На рисунке, который ты разглядывала, была изображена рыжеволосая женщина, дрейфующая в открытом море, ухватившись за деревянную доску. Я на мгновение затаила дыхание. Повернувшись, ты бросила на меня испуганный взгляд, словно я была непрошеным гостем.

– Черт возьми, Эбби, – выпалила ты.

Я рефлекторно бросилась к своим рисункам.

– Извини, я думала, что убрала их.

Отрицательно покачав головой, ты сказала:

– Пожалуйста, не убирай их. Они бесподобные. Почему ты мне не показывала их раньше?

– Не знаю, – пробормотала я. – Наверное, потому что ты была занята.

– Ты невероятная, Эбби. Честно. Ты чертовски талантлива. И всегда была такой, – в твоем взгляде просматривалось нечто среднее между страхом и жалостью. – Как долго ты этим занимаешься?

– Точно не знаю. Долгие годы.

Ты наклонила голову, и в тот момент, даже не успев подумать, я вывалила тебе всю правду.

– На самом деле, я бросила учебу в университете, – призналась я. – И я никогда не была в аспирантуре. Я придумала это, чтобы ты не узнала, что все время я сидела дома и рисовала, – объяснила я, жестом указывая на рисунки. – И параллельно я изучала программу Перрена. У меня есть его книга.

Меня, как ребенка, признающегося в обмане, охватило чувство стыда, и я ждала, что же будет дальше. Как ни странно, у меня было ощущение, будто это я вторглась в твое личное пространство, признав свое увлечение Перреном, в то время как на самом деле все было совсем наоборот.

Подойдя ближе, ты обняла меня за шею, как бы собираясь потанцевать со мной.

– Почему ты скрываешь свой талант, Эбби? – тихо спросила ты. – Ты пряталась долго, но теперь ты здесь. И пришло время показать, кто ты есть на самом деле. Понимаешь меня?

Я молча кивнула. Ты наклонила голову, и твое лицо оказалось так близко к моему, как будто ты хотела меня поцеловать. В твоем дыхании я уловила запах сигаретного дыма и сладкие нотки алкоголя.

– Твои работы – эти рисунки – больше не могут оставаться в этой комнате. Ты должна показать их миру.

Пожав плечами, я ответила:

– Что же, наверное, ты права, но это не так-то просто сделать.

Держа меня за плечи, ты смотрела мне прямо в глаза.

– Может, я смогу чем-то помочь.

Я покраснела, немного отстранившись назад. В то же мгновение вся неприязнь к тебе исчезла, словно улетучилась.

– Как ты провела время в Ризоме? – поинтересовалась я, направляясь к столу и как бы закрывая рисунки своим телом.

– Прекрасно, – последовал ответ. – Я полностью истощена, но в хорошем смысле.

Ты сидела на кровати в платье из мешковины с вышитыми на нем перьями, с двумя заплетенными косичками на голове.

– Я должна продолжать работать над собой и дома, но у меня никогда не бывает времени. А может, дело совсем не в этом. Мне как-то не по себе делать это в одиночестве. Мне больше нравится практиковаться под руководством своего наставника.

Сидя на кровати в своем глупом наряде, ты выглядела такой юной и беспомощной, что мне стало тебя немного жаль. Тебе было очень далеко до уровня Ризомы, а с Перреном вы были вообще как будто с разных планет. В тебе не было ни капли творческой энергии, и ты понапрасну тратила свое время. Мне казалось несправедливым вообще позволять актерам присоединяться к Ризоме, если они внутренне не были готовы к этому.

Ты замолчала, пристально глядя на меня.

– Серьезно, Эбби, подумай, чем я могу тебе помочь. Я готова познакомить тебя с нужными людьми. Уверена, что смогу устроить тебя куда-нибудь на стажировку. Я могла бы поговорить с кем-нибудь из отдела по костюмам студии «Парамаунт» или с операторами, если ты хочешь пойти по этому пути.

Сделав небольшую паузу, ты добавила:

– Или ты всегда можешь попробовать себя в качестве ассистента видеорежиссера, но в этой сфере огромная конкуренция. Слишком много людей пытаются ворваться в этот бизнес.

Я недоверчиво посмотрела на тебя. Мне казалось невозможным не понимать то, что твои слова меня глубоко оскорбляли. Только что увидев все мои работы и осознав их ценность, ты имела наглость – или невежество – предложить мне стажировку в отделе по костюмам. Я быстро моргнула, будто пытаясь очистить свою голову от поспешных выводов. Если бы я начала рассуждать о вопиющей несправедливости и снисходительном отношении, то не смогла бы проглотить это оскорбление.

Ты встала с кровати.

– Кстати, скоро твой день рождения, верно?

– На следующей неделе.

– Я всегда о нем помню, – сказала ты.

Мой гнев немного смягчился:

– Я тоже всегда помню о твоем.

Утром, в день своего двадцать восьмого дня рождения, я оказалась в твоем синем «Мустанге», петляющем по Малибу-Каньон-роуд, отдаляясь от океана. Ты не сказала, куда мы едем, и я представляла себе какой-то тайный ресторан в лесу, где ты могла бы заказать бутылку шампанского по случаю моего дня рождения и без посторонних взглядов выпить ее одна. Мы свернули на грунтовую дорогу без опознавательных знаков, пролегающую среди деревьев. В конце пути стояло высокое каменное здание, увитое плющом, своими зубчатыми стенами напоминающее замок. Я сразу же узнала это место. Я встряхнула головой, словно не веря своим глазам. Это был тот самый особняк из моего сна – то самое место, где я наконец нашла тебя. Меня бросило в холод, и по коже побежали мурашки.

– Что это за место? – тихо спросила я, вылезая из машины.

– Есть предположения?

Ты припарковалась между двумя автомобилями мар- ки «Мерседес» – седаном и внедорожником. Мы молча подошли к массивной арочной двери, и ты нажала кнопку звонка. Дверь волшебным образом открылась, и мы проследовали в вестибюль, отделанный мрамором. Рядом красовалась величественная лестница, которая вела на второй этаж. Ты взяла меня за руку, и мы подошли к стойке регистрации, за которой стояла стройная молодая женщина. Увидев нас, она сверкнула своей улыбкой.

– Сегодня я привела особенного гостя, – сказала ты. – У нее день рождения, и я хотела бы подарить ей дневной пропуск на территорию и в спа-зону, а также на вводную сессию с наставником.

– Ой! – воскликнула администратор, глядя на меня. – Какой чудесный подарок на день рождения!

Удовольствие и страх пронеслись по моему телу, я все еще была в мурашках. Я открыла рот, но ничего не смогла сказать.

– Итак, милая, – обратилась ко мне администратор, – просто распишитесь вот здесь.

Написав свое имя в журнале, я посмотрела на тебя, и ты кивнула мне, улыбаясь, как мать улыбается своему ребенку.

– Ее наставником будет Телло, – обратилась к тебе администратор. – У него как раз есть свободное место в двенадцать, в то же время, что и ваш сеанс, Элиза. Комната номер семь.

– Пойдем, – сказала ты, положив мне руку на плечо. – Давай начнем с маникюра и массажа.

Пройдя через фойе, от мраморных стен которого громким эхом отражались наши шаги, мы вышли на ухоженный двор с трехъярусным фонтаном. Звук плещущейся воды придавал саду особое очарование. В своем воображении я вдруг нарисовала нимф, выходящих из листвы с плодами бессмертия.

– О, я хочу тебе кое-что показать, – воодушевленно произнесла ты. – Иди сюда.

Ты подвела меня к самшитовой изгороди и затащила в проход между кустами. Перед нами также были живые изгороди, разделяющие собой тропинки.

– Как думаешь? Налево, направо или вперед? – все еще держа меня за руку, ты потянула меня к тропинке слева. Когда мы в итоге уткнулись в тупик, ты рассмеялась и развернула меня. – Это напоминает твою историю о девушке в лабиринте из живой изгороди, – сказала ты. – Помнишь? И маленькой девочке, которая хочет остаться с ней.

Как будто легкий ветерок пробежал по телу, и меня неожиданно охватила радость. Схватив тебя за руку, я плелась за тобой по лабиринту в поисках выхода, совсем не чувствуя земли под ногами. Наконец мы вышли на другую сторону, в тропическую рощу. Посреди пурпурной вербены раскинулись растения агавы, и доносящийся аромат жимолости окутывал нас с головой. Издалека послышались детские крики.

– Здесь есть дети?

– О, да. Вокруг всегда есть дети. Здесь есть летний лагерь, занятия для школьников и детский сад. Все это бесплатно для членов клуба. Люди даже приносят сюда своих младенцев.

По извилистой дорожке ты повела меня в спа-зону, представляющую собой отдельное каменное сооружение, в котором находились маникюрный салон, массажные кабинеты и сауна. Мы побывали в каждом из них по порядку. Я не сказала тебе, что это был мой первый в жизни маникюр. Ты сидела рядом, словно герцогиня, с протянутой рукой цвета слоновой кости. Мои ногти были приведены в порядок и подстрижены, а затем на них нанесли лак цвета морской пены, который ты для меня выбрала. Держа пальцы неподвижно в течение пяти минут под лампой, я пыталась раствориться в шуме океана, доносившемся из динамиков.

– Теперь пришло время для наших занятий, – сказала ты. – Это займет около часа, но потом я, пожалуй, зайду в комнату отдыха актеров. Может, тем временем ты попросишь кого-нибудь провести для тебя экскурсию? Можно попросить администратора.

Вернувшись в главное здание, мы поднялись по массивной лестнице, устланной ковром с орнаментом переплетений черного и фиолетового цвета, остановившись у высокого дверного проема.

– Это комната для актеров, – прошептала ты.

В комнате висели прозрачные шторы и стояли низкие бархатные кушетки. Тут же, развалившись, сидели привлекательные мужчины и женщины, в некоторых из них я узнала известных актеров. Казалось, они не замечали нашего присутствия.

Выйдя оттуда, я тихо спросила тебя:

– Они здесь ради Перрена? То есть они надеются привлечь его внимание и попасть в кино?

– Нет, не думаю. Я выяснила, что на самом деле это его помощники. Я слышала, что они, как шпионы, помогают подыскивать талантливых актеров и рекомендуют тех, кто, по их мнению, обладает наибольшей глубиной и размахом. Можно назвать их привратниками Перрена.

Я молча шла по длинному коридору, рассматривая орнамент ковра. Одни узлы переплетались с другими, и это вызывало у меня легкое головокружение.

– Ну, а что твой наставник думает о тебе? – рискнула спросить я.

Ты пристально посмотрела на меня.

– Скажем так, я в процессе, – ответила ты и остановилась у одной из дверей. – Это моя комната. Увидимся позже внизу.

– Я буду ждать тебя в саду у бассейна, – предложила я, демонстративно показывая свою невозмутимость.

Продолжая идти вдоль коридора, я наконец увидела дверь с табличкой «7». Тихонько постучавшись, я повернула ручку. Внезапно все не заданные тебе вопросы выпрыгнули из меня наружу, словно перепуганная рыба.

Это была небольшая комната с окном в дальнем углу. Посередине друг напротив друга стояли два деревянных стула, на одном из которых сидел мужчина. При виде меня он встал.

– Эбигейл? – прозвучал голос мужчины.

Я словно парила в невесомости, мое сердце бешено колотилось вхолостую, как у загнанного в угол кролика.

– Можно просто Эбби.

– Меня зовут Телло.

Передо мной стоял мужчина средних лет с гладко выбритыми волосами и яйцевидной формы лицом. Когда он улыбнулся, в его небольших темных и без видимых склер глазах появилось теплое свечение. Эта маленькая деталь придавала ему пророческий вид.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – сказал он, указывая на стул напротив своего.

Устроившись на стуле без подушек, я ощутила на своей спине его твердые прутья.

– Сегодня мы начнем с простого, – пояснил Телло. – Я проведу с вами первый сеанс активного воображения.

Я напрягла мышцы спины, чтобы сидеть ровно. Внутри меня шла активная борьба приятного волнения и стыда. Было непривычно сидеть вот так перед другим человеком, а не в одиночестве в своей детской спальне. И все же это было потрясающе и невероятно – стремиться к душевному балансу прямо здесь, в том самом здании, где сам Перрен работал над собой, становясь очевидцем своих собственных видений.

– Во время сеанса вы увидите свое внутреннее Я, а я, как ваш проводник и наставник, увижу ваше внешнее Я, – Телло нажал невидимую кнопку, наполнив комнату мелодией гармонии: звучал шум прибоя, рокот волн сливался с шепотом ветра и низкими нотами туманного горна. – Пожалуйста, закройте глаза, – сказал он, – и почувствуйте, как свет и фигуры становятся объемными.

Закрыв глаза, я всматривалась в темное полотно своих век. Вначале тусклые частицы, проносившиеся мимо, не имели четких очертаний и мгновенно растворялись.

– Вы видите?

Я утвердительно кивнула.

– Потрите глаза. Фигуры стали отчетливее? Вы видите шахматные узоры, черно-белые фигуры? – он сделал паузу. – Теперь наблюдайте, как они растворяются и становятся цветными…

Именно так это и происходило, точно, как он описал. Я убрала руки от глаз, и передо мной вдруг возникло полотно, оптический обман зрения. Замысловатая шахматная доска тут же стала объемной и разлетелась на кусочки.

– А теперь наблюдайте, как частички шахматной доски скрываются из виду. Выберите одну частицу и следуйте за ней. Посмотрите, куда она вас поведет.

Это было сложнее всего. Я ждала, пока какой-нибудь из фрагментов привлечет мое внимание. Фигуры менялись местами, приобретали более четкие очертания, пока наконец в моем внутреннем театре под названием «Веки» оранжевые полумесяцы и белые полосы не начали плясать свой фокстрот, словно радужные пузыри выплывая из какой-то трубы. Меня осенила мысль, что именно так начинались сновидения, и в то же мгновение мое сознание превратилось в проектор, отбеливающий изображения. Казалось невероятным одновременно играть роль действующего лица и наблюдателя. Затем появился какой-то желтый шар, поднимающийся из черного моря. Я наблюдала, как море превратилось в реку, а шар – в заходящее солнце. Я увидела себя на тротуаре в Анн-Арбор, направляющуюся к мосту, увидела транспортную развязку, а впереди – медицинский центр. Я видела падающий снег и приближающиеся машины с включенными фарами.

– Не форсируйте образы. Просто расслабьтесь и наблюдайте. Смотрите, что вам откроется, – вдруг вмешался Телло.

Я сменила курс и отошла от моста, удалив эту сцену из своего воображения. Мысленно опустив темную штору, я ощущала, как мое тело неподвижно застыло на стуле. Я наблюдала за несущимися по кругу микрочастицами, и боль пронзала мою спину. Спустя несколько секунд одна из частиц резко увеличилась в размерах, став похожей на рыбу, и выплыла из кадра. В то же мгновение картинка изменилась.

– Не закрывайтесь, – сказал Телло. – Наблюдайте.

Передо мной появился куст с листьями красного цвета. Он выглядел знакомым, напоминая горящий куст из моей детской Библии. А вот змея с черно-желтыми полосами скользит под кустом. Поддаваясь инстинкту, мой мозг, как обычно, повесил ярлык. Внезапно задрожав, змея и куст исчезли прочь, как будто кто-то сорвал с катушки пленку. Открыв глаза, в кресле напротив я увидела Телло с легкой улыбкой на лице.

– Отличное начало, – сказал он с таким видом, будто знал, что я видела. Мое лицо вспыхнуло. – Попробуйте снова.

Я закрыла глаза.

– Все то же самое, – дал он указания. – Потрите глаза, затем выберите подходящий фрагмент и следуйте за ним.

На этот раз маленькие белые точки, похожие на падающий снег – видимо, как результат свечения встроенных потолочных светильников, – выстроились в ряды. Они превратились в рыбок, плавающих искусно организованной стаей. В воде было тепло. Отыскав усатого обитателя дна океана довольно внушительных размеров, я вскарабкалась на него верхом и, опираясь на его чешую, понеслась сквозь темные глубины. Он поднимался на светлую поверхность воды, а затем снова погружался в темноту. Наконец последний всплеск на поверхности – и мои глаза открылись мощному лучу солнца на вершине холма. Солнце вдруг превратилось в белоснежный дом из моего сна, и я оказалась в голубом озере у подножия холма.

– Возможно, в ваших видениях будет вода, – вмешался Телло. – Так часто бывает.

Проигнорировав его слова, я взобралась на холм, подойдя к дому. Дверь была синего цвета с бронзовым дверным молотком в форме человеческой головы с крыльями вместо ушей по бокам. В гостиной на позолоченной кушетке и в розовых креслах с подлокотниками сидели дети. Они улыбнулись, как будто узнали меня, и мое сердце наполнилось радостью.

– Если увидите воду, опуститесь в нее, – подсказал Телло.

Маленькая девочка с черными кудрями кивнула мне, указав на стул. Остальные дети наблюдали, как я вошла в комнату и села. Раскрыв ладони, девочка ослепила меня светом. Резко моргнув, я обнаружила сидящего в кресле Телло, смотрящего на меня своими черными мраморными глазами и пускающего луч света мне прямо в лицо.

– Это был отличный сеанс. У вас большой потенциал, Эбби.

– Откуда вы знаете?

– Я уже давно этим занимаюсь. И я всегда это вижу.

Я невольно покраснела. Я хотела сказать ему, что технически это был не первый мой сеанс, что я много лет практиковалась по программе Перрена. Но было гораздо приятнее чувствовать себя вундеркиндом, отличницей, лучшей ученицей.

– Надеюсь увидеть вас снова на следующем сеансе. – В подарок я получила из его рук красивый кожаный дневник с тисненым изображением глаза на обложке. – А пока используйте этот дневник, чтобы записывать любые проявления Источника: творческие всплески, синхронность событий, интуитивные прозрения или образы из снов.

Я просто поблагодарила его, решив не говорить, что он только что перечислил все то, чем я занималась всю свою жизнь.

Вернувшись к стойке регистрации, я робко попросила администратора провести мне небольшую экскурсию, и уже через несколько минут молодая женщина по имени Таша, с собранными на затылке волосами, вела меня обратно по лестнице. Без прелюдий она сразу стала рассказывать про лагерь и детский сад.

– Не знаю, есть ли у вас дети, но даже если у вас их нет, вы должны знать об этих программах. Я работаю воспитателем в детском саду, поэтому не могу оставаться равнодушной, – она широко улыбнулась, продемонстрировав свои крепкие белые калифорнийские зубы. – Я не могу дождаться, когда у меня будут собственные дети, еще и потому, что знаю, какой замечательный здесь детский сад.

Таша открыла дверь в комнату, уставленную миниатюрными столиками c художественными принадлежностями.

– Это комната творчества для детей, посещающих дневной лагерь, – пояснила Таша. В тот момент женщина снимала с веревки уже высохшие акварельные рисунки. Улыбнувшись нам, она подняла одну из работ – сине-черный водоворот с размытой человеческой фигурой в центре. – У детей есть доступ к любым материалам, их всячески вдохновляют на перенос на бумагу и раскрашивание образов из своих сновидений.

Взяв из рук женщины стопку работ, Таша протянула их мне. Все картины были написаны яркими, кричащими цветами: стада красных антилоп, разноцветные, точно конфетти, перья, переливающиеся, как драгоценные камни, цветы. Изумительные и такие необычные, рисунки рвали мое сердце на части.

– Разве они не потрясающие? – не переставала восхищаться Таша. – Это работы детей дошкольного возраста. Было бы прекрасно, если бы мы все были похожи на них. У этих детей больше шансов установить долгую и прочную связь с Источником и оставаться творцами всю жизнь. Обычно чем старше они становятся, тем больше ограничивают и критикуют себя, и тем менее интересными становятся их творения. Здесь этого не происходит.

Затем Таша повела меня по коридору в детский сад.

– Разумеется, малыши с самого рождения имеют связь с Источником. В этом возрасте для них нет никаких преград, – понизив голос до шепота, она тихонько открыла дверь в комнату с рядами детских кроваток. Стены были выкрашены в бежевый цвет; в комнате не было ни декора, ни музыкальных каруселей над кроватками. – Их естественная среда намеренно остается простой, никаких отвлекающих моментов. Здесь я работаю.

Мы вместе пробирались сквозь ряды детских кроваток, в каждой из которых лежал спящий или тихо кряхтящий малыш. Я не сказала ни слова, но неожиданно что-то внутри меня изменилось, словно мое сердце вдруг распахнулось.

– Как бы я хотела, чтобы родители привели меня сю- да в детстве. Я стала бы совсем другим человеком, – с сожалением вздохнула Таша. – Я – актриса, но чувствую, что начала слишком поздно. Многие из нас, взрослых, собравшихся здесь, пытаются вернуть свои детские творческие способности. Только представьте, если бы мы не теряли их с самого начала? Как бы то ни было, я работаю в Ризоме в обмен на возможность посещать сеансы с наставником. Это отличное условие, и я счастлива быть частью такой первоклассной команды. Здесь по заслугам оценивается творческий потенциал каждого. При принятии на работу кандидаты должны прикладывать свое портфолио и результаты кинопроб, поэтому все, кто здесь работает, являются профессионалами наивысшего уровня, им действительно не все равно. Штатным работникам тоже нет равных. А некоторые даже работают в ночную смену, чтобы клиенты могли оставлять своих детей на более длительный срок, если нужно. Трудно представить лучшее место для ребенка.

Мы остановились перед колыбелью, где лежал младенец, раскинувшийся в форме морской звезды. На кроватке висела табличка с выгравированным на ней именем «Линкольн».

Таша с обожанием посмотрела на маленькое тельце.

– О, безумно люблю этих малышей, – с нежностью произнесла она. – Я так привязываюсь к ним, что, когда кто-то перестает приходить, это разбивает мне сердце.

Откинув назад прядь светлых волос, она бросила на меня свой взгляд, в котором, как в зеркале, отражалась острая жажда материнства, глубокое и всепоглощающее желание. После этого Таша провела меня мимо отдельных комнат для индивидуальных сеансов и показала ресторан. Куда бы мы ни шли, глазами я везде искала Перрена. Возможно, в тот самый момент он находился под одной крышей со мной. Ты говорила, что он приезжает сюда раз в несколько месяцев. Так что такая вероятность была.

После экскурсии у меня появилась возможность самостоятельно исследовать территорию. Я бродила по двору и по тропинкам в саду, заросшем цветущими деревьями и можжевельником. Проходя мимо спа-центра, я заметила небольшое строение из камня, оказавшееся бутиком. Обследовав всю периферию здания (по крайней мере, мне это показалось периферией), я удивилась, что вокруг него не было никакого ограждения, указывающего границы, лишь естественные очертания на местности в виде поврежденной почвы. Увидев все это, я побрела в лабиринт, окруженный живой изгородью. Я прошла по всем его дорожкам, возвращаясь назад и снова проходя вперед, пока, наконец, не перестала ориентироваться в пространстве. Словно лабораторная крыса, после нескольких неудачных попыток я отыскала правильный маршрут.

Наконец, опустившись на скамью из тика возле фонтана, я предалась блаженному забвению, ощущая, как одна минута плавно перетекала в другую. С закрытыми глазами, прислушиваясь к журчанию фонтана и громкому стрекоту насекомых, я попыталась представить перед собой Перрена. Он мог появиться в любой момент, направляясь по любой из этих тропинок прямо ко мне. Мое зрение затуманилось, я ждала его появления. Сквозь шелест листьев и топот приближающихся шагов я увидела мерцающий силуэт бледного призрака прямо перед собой.

Вместо Перрена я увидела тебя, прикрывающую лицо рукой от солнечных лучей. Заметив тебя без сопровождения, я на мгновение забеспокоилась, но ты выглядела расслабленно. В этом месте слава – не помеха.

Я встала со скамейки.

– Как прошел твой сеанс?

– Отлично. Мой наставник считает, что это был мой лучший сеанс. Он сказал, что мои сновидения становятся глубже, и я должна обращать особое внимание на посыл, который они несут. Он всегда считал, что сновидения могут быть правдивее, чем действительность.

Я представила тебя, сидящую с закрытыми глазами в комнате с наставником в попытках заставить свое воображение работать. Эта идея показалась мне полным абсурдом. Даже сейчас, когда ты смотрела на меня, твои зрачки были похожи на драгоценные камни или кусочки льда, такие же твердые и непроницаемые. Но они не окатывали волной холода и не пронзали, не способны были найти ответы на вопросы. Их нужно было растопить.

– А как твои впечатления от первого сеанса? – тут же спросила ты.

– О, это было даже лучше, чем я могла себе представить.

Ты широко улыбнулась:

– Я так рада, Эбби.

Я ждала, что ты захочешь подробностей, но ты, просто убрав волосы с шеи, сказала:

– Боже, почему мне всегда так жарко здесь? Пойдем поплаваем.

– У меня нет купальника, – сказала я.

– Ничего страшного. Ты можешь взять его здесь.

– Нет-нет, – отказалась я. – Ты плавай, а я просто посмотрю.

– Ты хочешь, чтобы я плавала одна?

Схватив меня за руку, ты повела меня по тропинке к тому самому каменному строению, в котором располагался небольшой магазинчик. Отыскав буквально через несколько секунд темно-синий, в морском стиле, раздельный купальник с пуговицами, ты протянула его мне:

– На тебе это будет смотреться просто превосходно. В нем ты будешь похожа на Бетти Пейдж.

– Мне кажется, совместный купальник подошел бы больше.

– Нет-нет. Хотя бы просто примерь его, – и, сунув его мне в руки, ты раздвинула шторы в примерочной.

Не имея выбора, я зашла в примерочную, с трудом высвободившись из липкой от пота рубашки и сбросив на пол юбку. Моя грудь выскочила из бюстгальтера, и я осторожно сняла и сложила нижнее белье на стул. Натягивая купальник, я мельком взглянула на ценник: 375 долларов. Возможно, должна быть какая-то веская причина для такой цены. Может быть, дизайнер был волшебником и этот купальник мог делать то, чего не смог бы сделать более дешевый его аналог.

Отдернув бархатную занавеску, я осторожно выглянула наружу.

– Здесь нет зеркала.

– Выходи, – сказала ты. – Я буду твоим зеркалом.

Что мне оставалось делать? Полностью отодвинув ширму, я предстала перед тобой, с бледной кожей и целлюлитом на бедрах. Хорошо, что этим утром я хотя бы догадалась побрить линию бикини. Я на какое-то время забыла о своем шраме, но твой взгляд, упавший на центр моего живота, быстро напомнил мне о нем. Я его уже даже не замечала; он стал неотъемлемой частью моего тела, растянувшись, как дождевой червь, от груди до лобка.

Ты замешкалась и, наигранно демонстрируя восторг, сказала:

– Тебе очень идет.

– Этот ужасный шрам все портит, – быстро пробормотала я, проведя рукой перед животом.

Брошенный тобой недоумевающий взгляд поразил меня. Возможно, это был шанс рассказать тебе об Анн-Арбор, но я не могла позволить себе испортить этот момент, этот чудесный день. И я решила, что тебе необязательно знать правду. Это тебя только шокирует. Тебе не хватило бы ума и утонченности, чтобы понять произошедшее в свете более глубокой и сложной истории. Ты не была способна смириться с темной стороной ни одного человека, присутствовавшего в твоей жизни. Вместо этого я скрылась за шторой в примерочной. Виски стали пульсировать, как будто сердце вытесняло мой мозг. Холодный воздух кондиционера заставлял мое тело лихорадочно трястись, и мои руки на пуговицах купальника дрожали.

– Не переодевайся! – крикнула мне ты. – Пойдем сразу к бассейну.

Все еще дрожа, я вышла из примерочной, держа снятую одежду в руках и прикрывая ею свой шрам. Если бы ты спросила, то я сказала бы, что это шрам от аппендицита. Возможно, когда-нибудь я расскажу тебе правду, более мягкую версию случившегося, и заверю, что именно благодаря тебе мне стало намного лучше.

Ты вошла в примерочную после меня. Когда ты покинула ее в вязаном купальнике, я вдруг перестала дрожать. C твоей безупречной кожей и теплого оттенка волосами, как перья спадающими на лопатки, ты, несомненно, выглядела как самая восхитительная актриса. Оглядываясь назад, в детство, теперь я поняла, как тебе удавалось притягивать всех к себе, подобно магниту. Я была бессильна перед тобой.

– Пойдем, – скомандовала ты и помахала продавцу, когда мы выходили из магазина.

– Разве мы не должны заплатить?

– Они запишут это на мой счет. С днем рождения!

В купальниках мы направлялись по узкой тропинке, ведущей в скрытый сад. Я видела его и раньше, но предположила, что это пруд с лягушками. Над водой темно-зеленого цвета зависали стрекозы.

– Это естественный бассейн, – пояснила ты, окунув ногу в воду. – Он сливается с окружающей средой, что позволяет растениям выполнять фильтрацию и очистку вместо химикатов.

Поскольку бассейн оказался достаточно глубоким, его населяли разные морские обитатели. Я представила себе угрей, свернувшихся клубком в этом затопленном лесу, недремлющих плоскоголовых рыб с острыми зубами. Вначале ты аккуратно окунула стопу, позволяя воде поглотить твою ногу лишь по щиколотку, затем до колена, потом, вздрогнув, ты развернула другую ногу и погрузилась в воду. На мгновение твое тело полностью исчезло из вида, и мне вдруг стало трудно дышать от одной мысли, что какое-то всеядное существо охватывает тебя своими щупальцами. Позабыв о свернутой в моих руках одежде, прикрывающей шрам на животе, я уронила ее на землю. Но через считанные секунды на поверхности показалась сначала твоя блестящая, как глянец, голова, а за ней белоснежные плечи. На твоем лице сияла улыбка.

Глава седьмая

Я всегда была подающей надежды. Звание лучшей ученицы в классе – и все двери были открыты для меня. Во всяком случае, так думали остальные. Легко предсказать счастливое будущее другим, особенно если они обладают выдающимися способностями. Так от них легче избавиться. И это лучше, чем что-либо, характеризует мой класс – их представление о том, что, просто открыв входную дверь колледжа, я начну получать ключи от всех других дверей один за одним.

Сначала я разделяла это мнение. Покидая город, плавно двигаясь на восток в сторону Анн-Арбор в своей загруженной машине, я ощущала приток свободы. Но из-за огромного скопления машин вокруг Лансинга они как будто поделились на части, и их количество увеличилось вдвое. Было ощущение, что у меня началась легочная недостаточность и нижние доли моих легких внезапно перестали функционировать. Я не могла отдышаться, и мне казалось, что моя голова вот-вот оторвется и унесется ввысь, как воздушный шар. Иногда от такой панической атаки я просыпалась по ночам, но никогда раньше она не приходила ко мне днем.

Свернув с шоссе к заправке «Суноко»[21], я забежала в туалет и, закрывшись изнутри, села на сиденье унитаза, ухватившись за поручень для инвалидов. Кровь с бешеной силой хлынула к моим ушам так, что я еле-еле услышала стук в дверь.

– Одну минуточку, – прохрипела я.

Вытащив бумажные полотенца из диспенсера, я вытерла пот со лба и умылась, пристально разглядывая свое отражение в зеркале. Мое красное лицо было покрыто пятнами, зрачки расширены, как у загнанного в угол животного. Я выскочила из туалета, прошмыгнув мимо ожидающей снаружи старухи, и, протянув мокрой рукой один доллар продавщице, купила упаковку вяленой говядины. Вернувшись в машину, я стала энергично жевать ее содержимое до тех пор, пока наконец ко мне не вернулась способность управлять автомобилем.

В первый день новый город встретил меня радушно: рестораны и магазины, как будто созданные специально для студентов, напоминающий утробу матери гигантский футбольный стадион. «Все будет хорошо», – убеждала я себя. Я не сопротивлялась слепой вере в меня и мои способности со стороны жителей штата, учителей и одноклассников и спокойно принимала их чувство гордости за меня. Но со временем другие студенты стали казаться мне самодовольными и высокомерными. Лишь несколько человек были из Мичигана. Остальные приехали из чуждых мне мест – Чикаго, Индианаполиса, Бостона. Они были детьми психиатров и бизнесменов и обладали командным духом, который я никак не могла понять и который они, казалось, впитали с молоком матери.

Когда первого сентября листья вдруг изменили свой цвет, я восприняла это как личное предательство, чей-то ловкий трюк. Вместо того чтобы медленно блекнуть, становясь золотыми и темно-коричневыми, в одночасье деревья точно загорелись красным пламенем, замыкая двор в сатанинский круг. Присев на траву, я попыталась спокойно читать газету. Осада террористов в России, дети вместе с родителями взяты в заложники. Я перевернула страницу. Джанджавид, сжигающий деревни… Студенты, направляющиеся в столовую, метали фрисби у меня над головой и громко смеялись. Растянувшись на земле, я смотрела на эту жуткую подборку страниц в своих руках, эту историю смертей. Мокрая трава пропитала влагой мои джинсы.

В первом семестре я не посещала занятия по режиссуре и рисованию, но старалась выполнять все требования. На рисование не было времени. Курсы, описания которых представлялись интересными и насыщенными, на деле оказались абсолютно непонятными. Введение в Критическую теорию: мы будем изучать основные концепции репрезентации, эстетики и идентичности, мимесиса и гегемонии политических надстроек. Нам выдали распечатки Хайдеггера, Лиотара, Деррида.

Темой моего первого эссе была концепция ризомы, «множественности без единства», предложенная Делезом и Гваттари. Авторы настаивали на том, что Вселенную следует понимать как нечто, не имеющее ни начала ни конца, как рост и выход из своего рода бесконечности. Они были зациклены на изучении связи между определенным типом орхидеи и осой. У этой орхидеи есть темный бугорок, внешне похожий на осу, с помощью которого она заманивала других ос для совокупления, тем самым они опыляли саму орхидею. Авторы настаивали, что это была не уловка, а «параллельная эволюция двух существ», которая представляет собой нечто гораздо большее, более универсальное, ризоматическое. «Настоящее становление, становление осы-орхидеи и орхидеи-осы».

Такое поведение прямо противоречило тому, что я изучала на уроках биологии о совместном поведении насекомых: рабочие осы посвящают себя колонии, медленно строят гнездо из древесной массы, коллективно выращивают выводок. Лишь в редких случаях рабочие осы могут восстать и захватить гнездо королевы. В большинстве случаев иерархия равнялась гармонии, продуктивности. И все же меня поразил образ одинокой осы, ухаживающей за своей орхидеей. Я могла вообразить себе странное столкновение различных существ, оценить его зловещую утонченность. И, несмотря на большое количество теоретической информации, концепция ризомы находила во мне отклик. Когда мне снился сон, я ощущала его реальность. Ускользая от сознательного к бессознательному, я знала, что отказываюсь от конечности. В своих сновидениях я как бы погружалась в бесконечное множество. Возможно, бессознательный разум был подобен орхидее, направлен внутрь, с множеством форм, а наше сознание было лишь грубой выпуклостью, торчащей из нее, стремящейся к размножению.

Эта мысль привела меня в восторг, но, проснувшись за своим письменным столом, я поняла, что выразить ее словами почти невозможно. Я усердно переставляла слова, но они как будто ускользали от меня, и все, что я писала, превращалось в полную бессмыслицу. Мне казалось, что с помощью языка невозможно изложить эти запутанные темы, и я боялась, что сойду с ума, если продолжу попытки. Тем более зная, что Жиль Делез в конце концов выпрыгнул из окна своей квартиры в Париже. Я сдала эссе, так и не закончив его.

На встрече со своим куратором в декабре я сидела вся мокрая от пота, надев вязаный свитер коричневого цвета, такой строгий и скромный, как будто это могло помочь. Заняв свое место, я произнесла заготовленную мною речь, тщательно подбирая слова, которые бы замаскировали тот факт, что я оказалась мошенницей и меня никогда не следовало принимать в университет.

– Лакан, Делез, фильмы Перрена, двойственная природа сознания…

– Но, Эбигейл, ты не выполнила ни одной работы ни по одному из своих предметов.

Заикаясь, я пыталась объяснить, в чем дело, но он перебил меня:

– Ты собираешься специализироваться в области экранного искусства и культуры? – Я кивнула, и он окинул меня своим тяжелым взглядом. – Может, лучше взять академический отпуск? Я настаиваю на этом. Пересмотри свои жизненные цели.

Демонстративно откинувшись на стуле, как бы выставляя напоказ стабильность своей работы и свою хорошую жизнь, он отчислил меня, как джедай, бросив напоследок неразрешимый коан: «Пусть работа сама тебя найдет».

Вдруг внутри меня как будто что-то оборвалось. Это ощущение упорно сохранялось во время дневного семинара «Культовые фильмы 1960–70-х годов», где мои одноклассники вяло обсуждали картину «За пределами Долины кукол». Я не могла слушать. Я могла лишь бороться со странным ощущением внутри, словно я летела в люк, и содержимое моего желудка резко падало вниз снова и снова.

Наступали темные времена. Я чувствовала их приближение. Собравши волю в кулак, я добежала до своей комнаты в общежитии и попыталась написать еще одно эссе на тему теории стадии зеркала, выдвинутой Лаканом, о том трагическом моменте в жизни ребенка, когда он осознает себя как объект в мире, который он может видеть извне. Не останавливаясь, на пяти листах я написала один абзац о самосознании как о жестоком раздвоении личности, о конце плотской невинности. Смертен ли младенец до стадии зеркала или стадия зеркала фатальна сама по себе? Сидя вся в слезах, я закончила писать, но так и не распечатала эссе.

Неподалеку находился винный магазин, в котором продавали алкоголь несовершеннолетним, и именно туда, закутавшись в свою куртку, я отправилась за бутылкой виски «Джим Бим». В то время как моя соседка с мертвенно-синим от света ноутбука лицом сидела в другом конце комнаты, я потягивала бурбон из своей дорожной кофейной кружки прямо в постели до тех пор, пока не погрузилась в свои сны о пальцах, растущих из земли, деревьях c острыми, как лезвия бритвы, листьями.

Днем мое состояние ухудшилось, как будто тьма внутри меня сгущалась. В моей голове усилился шум, доносившийся из почтового отделения кампуса, перед глазами мелькали измученные лица моих сверстников, толпившихся у своих почтовых ящиков в каких-то чересчур объемных куртках. Все они словно вжимались в меня. В голове что-то дико затрещало, сдавленность в грудной клетке усилилась, и моя голова, будто оторвавшись от туловища, стала парить над толпой. Я старалась поверить в то, что меня действительно нет, что в этом почтовом отделении я – призрак, бестелесный разум.

Один профессор попросил меня провести исследование во время рождественских каникул. Так я сказала своим родителям. И поскольку они не знали, какие вопросы задавать, им пришлось поверить мне на слово. Общежития закрылись, а оставшимся студентам – тем, у кого не было родных, или тем, кто был слишком беден, чтобы купить билет на самолет, – предоставили номера со скидкой в гостинице «Рэд Руф Инн». Думаю, там было уютно, что-то вроде сиротского приюта, но у меня не было даже этой суммы, поэтому в обмен на присмотр за домашними животными я получила жилье в студенческом комплексе за пределами кампуса. Я принесла свою настольную лампу с зажимом, подставку для спины, одеяло, бурбон и задернула шторы. Солнце даже не пыталось проникнуть сквозь облачный покров, похожий на пелену из белоснежного войлока. Днем облака стали серыми, затем угольными и, напоследок, черными. Яркая люминесцентная лампа над головой издавала потрескивания и стрекотания, как потревоженная гремучая змея, трясущая своим хвостом.

Пришло Рождество, где-то вдалеке был едва слышен звон колокольчиков. Наступил Новый год. В артхаусном кинотеатре шел показ одного из старых фильмов Перрена, и я решила пойти туда в одиночестве. В зале было всего пять человек. Я никогда не смотрела фильмы Перрена в кинотеатре на таком огромном экране, и поскольку я пребывала в весьма уязвимом состоянии, меня еще сильнее засосала темнота. Мелодия саундтрека к фильму напоминала рев, создавала жуткий диссонанс, звучала навязчиво, как нескончаемые звуки капающей воды, и эта мелодия продолжала крутиться в моей голове еще в течение нескольких дней. Меня всегда завораживала эта черная магия, чары Перрена, но в этот раз она сыграла со мной злую шутку.

Утренние новости в газете. Половина земного шара пострадала от землетрясения, за которым последовало цунами, унесшее 200 000 человеческих жизней. «Глубинный разлом» в Тихоокеанском поясе, Тихоокеанское огненное кольцо. Тектонические плиты смещаются. Я смотрела на выделенное крупным шрифтом слово «землетрясение» на заголовке газеты, на букву «Р» с причудливым хвостиком, на число 200 000 и на фотографии. Братская могила унесенных водой тел. Изображение детской руки, выглядывающей из-под завалов.

Последний волосок, на котором я висела, порвался. Все, что я помню после этого, – это внутренняя сторона моего атласного пухового одеяла, лампа для чтения, заглядывающая ко мне в кровать, опора для спины – как туловище без головы. А потом… холод. Небо, широко разинувшее свою пасть. Заостренные концы звезд. Здания напротив моста, вырезки из газеты. И я, словно блуждающая тень без рождения, смерти или знаний, бреду по тротуару на мост. Мои босые ноги на снегу, почти замерзшая река Гурон. А дальше – прыжок в никуда. Подобно Делезу, я ощутила силу гравитации, ее власть. Осколки. Треск льда, бесчисленное множество подводных коридоров, ледяная вода. Духовность, телесность. Жизнь, смерть.

И вдруг я очутилась дома.

С тех пор мне снился один и тот же сон, в котором я видела этот мост. Я снова и снова бродила босиком по снегу. Рассматривая себя, видела тот самый топ от пижамы, которая была на мне в тот день в Анн-Арбор, наблюдая, как падающие снежинки приземлялись на фланелевую ткань. Я видела Рождественские декорации. Слышала шум в голове, похожий на радиопомехи, и свое прерывистое дыхание. Я чувствовала онемение в ногах, скорее горячее, чем холодное. Я наблюдала, как мои руки расстегивают верх пижамы, обнажая ложбинку между грудью. Вновь и вновь я выходила на мост, ловя свет приближающихся фар. Вновь и вновь я прыгала и тут же просыпалась, и будто бы гром гремел в моих ушах.

Теперь, сидя в твоей библиотеке в Малибу, вглядываясь в страницы книги о мифологии, я сделала глубокий вдох. Я могла бы сейчас лежать на дне реки. Но я была жива. В моих руках была книга. Я выжила. Ты тоже читала свою книгу в мягком переплете «Звезда по пути в Вифлеем», сидя во внутреннем дворике. Ты сказала, что эта книга о пустыне, о странных вещах, которые там творятся.

На тебе была защищавшая от солнца шляпа, а также вязаный топ, обнажавший плечи, и укороченные брюки-кюлоты, и, когда ты пренебрежительно надвигала на глаза свои большие черные солнцезащитные очки, ты была похожа на Джоан Дидион в молодости.

Я часами напролет читала у окна. Я узнала, что египтяне считали, будто душа – птица с человеческой головой – покидала тело во время сна и получала божественные послания. Они верили, что сны – это братья и сестры смерти, а их слова «сон» и «бодрствование» были синонимами и изображались иероглифом в виде открытого глаза. Некоторые сны были ложными, а некоторые – правдивыми, в зависимости от того, прошли ли они через ворота из слоновой кости или рога. Полная луна была знаком прощения; а кот огромных размеров – к хорошему урожаю. Там упоминался на удивление странный сон о поедании фекалий. И мое сердце неожиданно сжалось, когда я дочитала до фразы: «Погружение в холодную воду считается знаком отпущения всех бед».

В главе, посвященной грекам, я наткнулась на упоминание о Гесперии, древней земле на западе, на самом дальнем краю Земли. Я прочитала о речной нимфе Гесперии, умершей от укуса змеи, когда она убегала от Эсака, любившего и преследующего ее. От горя Эсак бросился со скалы в море, но перед тем, как упасть, превратился в птицу. Его желание лишить себя жизни было увековечено навсегда морскими птицами, снова и снова ныряющими в воду.

Чтобы ты могла лучше вжиться в роль Джоан, мы с тобой отправились в Мохаве[22]. По дороге ты рассказывала мне о ее жизни, большую часть которой она провела в Малибу с мужем и дочерью, которые трагически погибли. Но время, проведенное вместе, было незабываемым. Джоан с мужем по отдельности написали свои книги, но затем совместно работали над сценариями к фильму. Ты протянула мне свой телефон, показывая фотографию семьи на палубе с видом на океан. Я не могла оторвать взгляд. Сигарета, зажатая между пальцев; напиток на состаренной деревянной подставке; взгляд искоса – мимолетность и постоянство момента, запечатленного на пленке, – изящный альянс, как будто парящий между сушей и морем. Я хотела бы когда-нибудь иметь такую фотографию с тобой и надеялась, что вскоре мы – ты и я – тоже сможем сотрудничать, и я буду смотреть прямо в камеру, утверждая, что я твой партнер.

– Трудно даже представить такое, – тихо сказала ты. – У меня всегда столько дел дома, с Рафаэлем да и вообще.

– То, что ты это не можешь представить, вовсе не значит, что этого не может быть, – как всегда, выразила я слова поддержки. Я не стала продолжать, что если ты не можешь это представить, то лишь ввиду полного отсутствия воображения. У меня же было достаточно воображения для нас обеих.

Мы остановились у кафе возле Джошуа-Три[23], где на стене над прилавком висел старый флаг Калифорнии – неуклюжий бурый медведь, вечно ищущий пропитания. Устроившись за столиком у окна, мы пили кофе, как, возможно, делала это Джоан. Ты спокойно провожала взглядом, который должен был выглядеть задумчивым, проезжающие мимо машины. Я сидела там до тех пор, пока ты не закончила это важное занятие. После этого мы продолжили наш путь на запад, в пустоту, мимо прыгающей мошкары и креозота и груды древних камней.

В пути я вспомнила приснившийся мне прошлой ночью сон о женщине, которая пошла купаться в бас-сейн на заднем дворе и осталась там. Муж пытается тщетно выманить ее оттуда. Всю ночь и остаток недели она проводит под водой. Перед нашим отъездом тем утром я нарисовала эту картину на бумаге. И теперь я могла представить это себе как фильм с тобой в главной роли.

– У меня есть для тебя история, – начала я, сидя на пассажирском сиденье.

Посмотрев на меня из-под солнцезащитных очков, ты сказала:

– Прости, но я пытаюсь вжиться в роль. Было бы здорово, если бы мы просто помолчали, если ты не против.

После этого я сидела молча, глядя на дорогу через приборную панель. Я не хотела смотреть на тебя, боясь показать свое раздражение или, что еще хуже, показаться требующей внимания. Еще я не хотела смотреть на тебя прямо сейчас, когда ты вживалась в роль. Это бы только расстроило меня.

Где-то на 62-м шоссе мы вышли из машины и направились в сторону пустыни поодиночке. Солнце палило безжалостно, и с каждым сделанным шагом ощущение приближающейся опасности усиливалось. Зной прожигал мою кожу, иссушая мои мышцы и кости, высасывая из меня все, кроме самой темной моей сущности. Мимо, ощупывая воздух языком, пронеслась рыжая ящерица, а затем замерла, медленно сливаясь с окружающими ее валунами и, наконец, превратившись в сплошное моргающее веко. Я была уверена, что видела во сне ту самую ящерицу. Метнувшись передо мной, она точно так же замерла. Казалось, я уже бывала здесь раньше. Пробежав взглядом вперед, я остановила его на темном пятне на земле именно там, где по моим ощущениям оно и должно было быть. Я подняла раскаленный камень с искусно высеченными на нем зарубками. Я уже видела его и знала, что это был метеорит, оставленный здесь для меня. Положив его в карман, я вернулась к машине.

– Боже, я готова к съемкам как никогда, – похвасталась ты, когда мы возвращались по шоссе 10 в сторону Палм-Спрингс. Теперь ты явно находилась не в образе. – Не пойми меня неправильно. Подготовка к съемкам проходит отлично, но слишком интенсивно. Этот фильм совсем не похож на те, в которых я снималась. Тут нужно гораздо больше усилий. Я еще никогда не была так погружена в сценарий, – убрав руки с руля, ты вытянула их в стороны. – Трудно выйти из образа. Такое ощущение, что я все время нахожусь в роли своего персонажа, тем более что практически все мои сеансы в Ризоме были нацелены на это. И это действительно здорово, словно я живу в эпоху, которую мне не довелось пережить, – ты взглянула на меня. – Сейчас кажется, что шестидесятые годы были целую вечность назад, понимаешь, о чем я?

Я кивнула в знак подтверждения.

– И самое главное, это благоприятно повлияло на наши отношения с Рафом, – ты понизила голос. – Серьезно, секс стал просто потрясающий. Ну, нам всегда было неплохо в постели. Честно говоря, это одно из немногих моих пристрастий, – призналась ты, рассмеявшись. – Но сейчас он перешел на совершенно другой уровень. С тех пор как я получила эту роль, все изменилось. Думаю, отчасти потому, что я стала более уверенной в себе. И я чувствую, что сеансы в Ризоме помогли мне найти гармонию со своим телом и женскими циклами. Мы опробовали старый календарный метод, и с ним стало намного лучше. Это так естественно, немного рискованно и невероятно страстно.

Слушая тебя, я ощутила резкую пульсацию под кожей. Я больше не хотела ничего слышать. Чтобы не слышать твоих слов, я стала внимательно изучать черный камень, который я держала в своей руке. Его вес и теплота поражали. Он был твердым и излучал вечность, будто бы пришел сюда не из этого мира, словно пылал терпением веков. Он был способен пережить твою глупость и мою боль. Он был способен пережить абсолютно все.

С началом съемок ты стала проводить все свое время на съемочной площадке.

Мне нравилось смотреть, как ты играешь. Каждый раз, когда ты начинала говорить, это было похоже на откровение: твое тело наполнялось какой-то податливой силой, на твоем лице оживали чужие мысли. Казалось, ты физически уменьшалась в размерах, становясь крошечной Джоан. На самом деле ты была талантлива. Ты обладала какой-то сверхъестественной способностью опустошать себя по своему желанию, становясь сосудом для других. Умение копировать других было встроено в тебя так же, как навыки созидания были встроены в таких людей, как Перрен и я. И хотя твоя роль не была большой, она была ключевой, и ты идеально подходила для нее.

Я бродила за толпами измученных помощников продюсера, и время от времени наши взгляды встречались, словно пересекая галактику. Через несколько дней ты велела мне идти домой, сказав, что, если я буду нужна, ты позвонишь.

– Дома достаточно дел, – пояснила ты голосом Джоан Дидион.

В действительности дел дома было немного. После покупки продуктов и стирки у меня оставалось свободное время. Я осваивала роль домашнего повара, учась готовить блюда кухни Среднего Запада, которые, как я думала, приходились тебе по душе, например тушеное мясо и мясной пирог. Я взяла на себя уход за ландшафтом, напитывая влагой кусты роз и цитрусовые деревья, следуя рекомендациям по поливу растений при засухе. Я нашла растения, о которых ты даже не слышала. Я убрала осиное гнездо из водосточной трубы, любуясь унылой красотой волокнистых серых завитков и темной дырой, которая вела к скрытым павильонам. Из нас двоих именно я была наблюдателем за миром живой природы, всегда замечая рост и разрушение вокруг нас, улавливая еле слышные звуки по ночам. Мы тоже были его частью, как бы нам ни хотелось считать себя лучше – более развитыми и организованными. Нам хотелось верить, что наше сознание дает нам превосходство, но правда заключалась в том, что мы были животными, непонятными даже для самих себя.

Глава восьмая

Пол – тот парень с вечеринки в честь премьеры фильма «Вечерня» — позвонил мне и поинтересовался, была ли я в Топанге. Это название показалось мне вымышленным, как будто речь шла о какой-то несуществующей Вселенной.

– Я не знаю, – мой ответ звучал беспроигрышно.

– Каньон Топанга, чуть дальше вдоль побережья от того места, где ты находишься. Слышала о нем? Я здесь живу.

Пол хотел показать мне Топангу, и мы запланировали для этого следующий день, как раз когда у тебя было четкое расписание и я не была тебе нужна. Мы встретились в кофейне в Малибу. Пол стоял прямо у двери в белой рубашке из синтетической ткани с вертикальными полосами, напоминающими тюремные прутья. Его джинсы были светлее, чем было модно тогда, впереди красовалась овальная металлическая пряжка ремня. Он выглядел на несколько лет старше, чем я думала. Он протянул мне руку, что казалось довольно необычным для этого города обнимашек, и я пожала ее.

– Хочешь чего-нибудь? – спросил Пол. – Или просто сразу уйдем отсюда?

Его прямота, граничащая с грубостью, также казалась весьма необычной по сравнению с крайней тактичностью, царившей на большинстве встреч.

Он водил красный «Шевроле-Кавалер», по самому низу которого тянулась ржавая полоса. Как оказалось, он купил его еще когда собирался уезжать из Мичигана, и это была первая машина, которую он научился водить.

– Когда ты уехал из Мичигана? – спросила я, пока мы кружили по шоссе Тихоокеанского побережья.

– Десять лет назад, когда мне было двадцать два.

– Твоя семья все еще в Мичигане?

– Да, – ответил он и рассмеялся.

– Что смешного?

– Я вырос в забавном месте, – пояснил Пол, искоса посмотрев на меня.

– Как и мы все.

– Нет, я серьезно. Знаешь местечко Фремонт?

– Мне знакомо это место, моя сестра живет поблизости.

– Тогда, возможно, ты знаешь, что там обитает многочисленнаяя община амишей[24]. Так вот, я – один из них, – он улыбнулся, глядя в лобовое стекло. – Точнее, был одним из них.

– Ты из амишей?

– Я был воспитан по их принципам, но официально никогда не вступал в церковь. Только во взрослом возрасте ты принимаешь крещение. Но вместо этого я сбежал в Голливуд.

Я взглянула на его лицо. Нос был слишком плоским, подбородок слишком выпуклым. Его лицо скривилось в ухмылке то ли от неправдоподобного признания, то ли от откровенной лжи, которую он только что озвучил.

– Не знаю, можно ли тебе верить.

– Почему нет? Все мы родом откуда-то, но не все хотим там оставаться. Ты уехала. Я, однажды приняв решение, очень сильно хотел воплотить его в жизнь.

– Мне просто трудно переварить все то, что ты говоришь, – объяснила я. – Я не думала, что амиши любят кино.

В воздухе повисла тишина, и я испугалась, что мои слова могли обидеть его.

– Вот почему я обычно никому об этом не говорю. Люди начинают вести себя странно. Я надеялся, что ты другая.

– Скажи, что это правда, и я тебе поверю. Просто я тебя почти не знаю. А вдруг ты из тех людей, которые любят придумывать всякие небылицы?

– Нет, не из тех.

– Ладно.

– Я не говорю об этом многим, потому что у людей странные предубеждения. Сейчас такое количество различных телешоу и сериалов, целый культ амишей, и половина из них далека от истины.

– Какие сериалы?

– Удивительно, что ты о них не слышала. «Амиши: найти новую жизнь», «Амиши: возвращение», «Мафия амишей». Ты что, не смотришь телевизор?

– Вообще-то нет.

– Я чувствовал, что ты не такая, как все.

– Почему ты так думаешь?

– Не знаю. Просто интуиция.

Я окинула взглядом бардачок, затем зеркало бокового вида. Мне было совсем не свойственно так рисковать – сесть в машину к чужому человеку, не зная ничего, кроме его имени. Но, может быть, я тоже интуитивно чувствовала людей. Мы ехали в полной тишине, но ее нельзя было назвать неловкой. Сомкнув глаза, я ждала, пока перед моими глазами не появятся фигуры.

– А ты когда приехала сюда? – поинтересовался Пол.

Я открыла глаза. Cвернув с дороги, ведущей вдоль побережья Тихого океана, мы двигались в глубь штата. По обе стороны дороги раскинулись высокие деревья.

– Около двух месяцев назад.

– Навсегда?

– Нет. Еще не знаю.

– Почему ты приехала сюда?

Я не знала ответ, поэтому промолчала.

– Извини, вопрос прямо в лоб? Некоторые считают меня чересчур резким и прямолинейным.

– Ну, английский не твой родной язык, так ведь? – и, повернувшись, я посмотрела на него.

– Технически так и есть.

Выдержав паузу, я добавила:

– По большей части я здесь, чтобы помочь Элизе.

– И в чем заключается твоя помощь?

– Сопровождаю ее, помогаю с организационными вопросами. Хожу с ней на всякие встречи и тому подобное. Она получила главную роль в новом фильме Джоан Дидион.

Пол понимающе кивнул.

– Ты ее личный помощник?

– Да. Но Элиза еще и моя подруга.

Повисла продолжительная пауза.

– Вот мы и на месте, – Пол свернул с дороги на парковку. – Отличное место для пешей прогулки. Перед тобой открывается потрясающий вид.

Выйдя из машины, я побрела за ним к тропинке. На мне были эспадрильи. Впрочем, строгие лоферы Пола также были не лучшей обувью для похода.

– Итак, – он повернулся ко мне, – что ты думаешь о Лос-Анджелесе?

– Пока мне тут нравится.

– А мне, честно говоря, здесь не очень по душе. Но это то место, где мне нужно быть, чтобы снимать фильмы. Эта работа научила меня всему.

Повернувшись, он улыбнулся мне, и я заметила темные следы пота на его рубашке в области подмышек.

Мы продолжили наш путь по утопающей в грязи тропинке, ведущей наверх под не очень крутым, но постоянным уклоном. Еще несколькими неделями ранее я была бы более аккуратна со своей обувью, но ты любила покупать мне вещи, и теперь любая новая пара обуви могла с легкостью стать моей. С тех пор, как я приехала сюда со своим маленьким чемоданом, мой гардероб увеличился в разы, и старые вещи постепенно перекочевали в заднюю часть шкафа.

Какое-то время мы шли в тишине до тех пор, пока не достигли вершины. Рядом лежал выступающий валун с пещерой в форме арки внизу. Пол ступил на валун, и я последовала за ним. Для меня, никогда не выезжавшей за пределы Среднего Запада с присущей ему равнинной местностью, наивысшей точкой обзора были расположенные на берегу озера дюны. Теперь же, когда в нашей власти километры земель, простирающихся до самого горизонта, я почувствовала, что могу просто провести пальцем по территории Калифорнии, внешне напоминающей грубый ковер. Пол опустился на камень и устроился на нем, скрестив ноги. Продолжая слушать рассказ о его документальном фильме, я примостилась рядом с ним на теплом камне.

– Гуманитарный кризис нашего поколения, происходящий прямо у нас на глазах. Эти дети бегут от смерти. Ежегодно число жертв растет в геометрической прогрессии. Они пытаются сбежать из самых опасных мест в мире. Только в Гондурасе совершается двадцать убийств в день. Родители сами отправляют сюда своих детей, зная, что могут никогда их больше не увидеть. Это словно повторяющаяся операция «Киндертранспорт»[25], только на этот раз дети никому не нужны. Их просто помещают в исправительные учреждения.

– Я слышала об этом, – с хрипотцой в голосе произнесла я.

– На деле же основную массу детей отправляют обратно. Их отсылают обратно в банды, которые намерены их убить. Это случается каждый день. И люди позволяют этому происходить. Никому до этого нет дела.

Я ничего не ответила. Я ощутила онемение одной из моих ног, как это бывает в глубоком сне. Вдохнув полной грудью, я закрыла глаза.

– Мне очень жаль, – сочувственно сказала я. – То, о чем ты рассказываешь, просто ужасно.

– Но ты сказала, что уже слышала об этом.

Я кивнула, ничего не ответив.

– Я собираюсь привлечь внимание общественности к этой проблеме, чтобы люди увидели весь позор происходящего. Я хочу осветить истории этих детей, придать проблеме человеческое лицо, сделать так, чтобы просто невозможно было отвернуться. Только так все можно изменить, хотя это и будет нелегко. Люди жаждут противостояния, жаждут насилия. Я посещаю детские приюты, пытаюсь получить разрешение поговорить с детьми, но зачастую получаю отказы. Если они боятся просто говорить, то как можно снять о них фильм?

Прозвучавший вопрос словно повис в воздухе. Я осматривала местность, корявые обрубки растений, высохшие деревья, как будто вогнутые внутрь себя.

– Не знаю, – наконец-то произнесла я. – Но это смелый поступок.

Он ничего не ответил, и между нами воцарилась тишина. Я медленно поднялась. Пол тоже поднялся, и нашему взору открылась потрясающая панорама.

Я совсем не думала о том, что собираюсь сказать, и спонтанно произнесла:

– Во мне нет смелости. Я не делаю ничего полезного ни для кого. Все, что я умею, – это рисовать. Я вижу сны, похожие на фильмы, и переношу их на бумагу.

Снова выдержав паузу, Пол спросил:

– Итак, ты тоже хочешь снимать кино?

– Да, но пока не знаю как.

Пол резко выдохнул воздух через нос.

– Что?

– Ничего. Просто ты не рождаешься сразу с умением снимать кино. Этому нужно учиться, как учатся все остальные. Как учился этому я. А лучший способ научиться – поработать над настоящим фильмом.

– Но для этого нужно иметь связи.

– А может, у тебя уже есть связи, – загадочно произнес он.

Спускаясь вниз по тропе, Пол сказал мне, что этот город был городом счастливого случая и что люди находили друг друга в самое подходящее для них время. Он рассказал историю о том, как он очутился в Лос-Анджелесе без работы и только с одним знакомым – кузеном из числа амишей, работающим во фруктовом саду в Долине. В течение первых нескольких недель Пол только и делал, что сидел со своим двоюродным братом, поедая лапшу быстрого приготовления и просматривая фильмы. Он методично двигался по списку лучших фильмов всех времен: «Крестный отец», «Энни Холл», «Таксист». «Должно быть, за эти несколько недель я посмотрел больше фильмов, чем некоторые люди за всю свою жизнь», – сказал он. У него еще не было обычной одежды, поэтому, когда он, наконец, вышел в город в своих брюках на подтяжках, какие носят все типичные представители амишей, то стал в ужасе метаться по округе, думая обо всех деревьях и земле, загубленных для того, чтобы освободить место для города. Лос-Анджелес всегда представлялся ему чем-то более нежным и зеленым, похожим на цветущую Аркадию[26]: пальмы, сады и доски для серфинга. Он и представить себе не мог, что там такое количество тротуаров и машин.

Однажды, сидя в уличном кафе в Санта-Монике, он заказал себе бокал пива. Это был его первый в жизни алкогольный напиток, и он показался ему горьким, как машинное масло. Сидевшие за соседним столиком мужчина и женщина смотрели на него. Хоть накануне он и стал обладателем новой стрижки, исправляющей, насколько это возможно, стрижку «под горшок» – отличительную особенность всех амишей, – но знал, что его одежда выдает его словно инопланетянина. Пара за столиком снова окинула его взглядом и улыбнулась, после чего мужчина спросил, откуда Пол родом. Он сказал им правду. Волосы женщины были небрежно забраны в пучок на макушке и напоминали более модную версию пучка амишей, а ее платье было короче и тоньше, чем банное полотенце. На мужчине были массивные черные очки. Он пригласил Пола присоединиться к их столу.

Как оказалось, мужчина был оператором. Они разговорились, и второй бокал пива показался Полу уже не таким горьким. Он был поражен, что новоиспеченные друзья постоянно и громко смеялись даже над малейшими деталями его прежней жизни, задавали ему вопросы, удивленные принципами его воспитания и последующим дезертирством. «Я так рада, что мы встретили тебя, – хмыкнула женщина. – Мы можем помочь тебе устроиться здесь». Пол признался, что у него нет ни работы, ни планов на будущее. Он расспрашивал о киноиндустрии. Мужчина предложил порекомендовать Пола на должность водителя грузовика, где размещается операторская команда со своим оборудованием.

– Обычно мы работаем в командах, поэтому всегда приятно набирать новых людей, которые нам понравились.

– Было бы прекрасно получить работу, – сказал Пол. – Тогда я куплю нормальную одежду.

– Не вздумай! У тебя классная одежда, – выпалила женщина. – Такая необычная. Шик в стиле амишей. – Она и ее спутник засмеялись.

– Во всяком случае, вот с чего начал я, – подытожил Пол. – Я носил свою старую одежду до первой зарплаты, то есть я носил ее на съемочной площадке. Я думаю, что одежда действительно помогла людям принять меня. Я не представлял опасности для других операторов. Я был их талисманом. И они были добры ко мне.

– Теперь они твои друзья?

Пол пожал плечами.

– Мы в хороших отношениях, иногда тусуемся после съемок, но все же есть своего рода барьер. У некоторых уже семьи; другие же никогда не спят, в их жизни море выпивки и наркотиков. Я другой. Мне нужен четкий график. Тридцать лет просыпаться на рассвете – от такой привычки трудно избавиться.

Мы вернулись в машину. Какое-то время Пол сидел, воткнув ключ в замок зажигания, и в этом замкнутом пространстве я чувствовала сковывающий запах его пота. Наконец он завел мотор, бросив на меня свой взгляд. Волосы у его висков слегка намокли, от влажности его темные ресницы казались четко отделенными друг от друга. Сами же глаза были карие с теплым оттенком.

– Хочешь посмотреть, где я живу?

Выдержав небольшую паузу, я ответила: «Да».

Забравшись глубоко в холмистую местность, Пол свернул на еле заметную невооруженным глазом дорожку, которая вела к огромному дому в стиле американского ремесленника[27]. Я повернулась к нему, открыв рот от удивления.

– Я бы очень хотел этого, – сказал он, опережая мой вопрос. – Но нет, мое жилье сзади. Я снимаю гостевой домик.

Мы ехали до тех пор, пока не уперлись в небольшой домик, спрятанный среди деревьев. Дверной проем был слишком маленьким для взрослого. Отперев дверь ключом, внешне напоминающим отмычку, Пол отошел в сторону, пропуская меня вперед, а затем, наклонившись, вошел следом. Домик состоял из единственной комнаты с холодильником и плитой, карточным столиком, покрытым клеенкой, и двумя складными стульями. На полу лежал матрас-футон. Стены были обиты чем-то вроде панелей из разноцветного материала. Потребовалось лишь мгновение, чтобы понять, что это были воздушные змеи. Огромное количество воздушных змеев с разными орнаментами и различной формы. Подойдя к стене, я провела рукой по одному из них, по форме напоминающему стрелу.

– Я сам их делаю, – пояснил Пол. – Воздушные змеи популярны у меня на родине, они всегда мне нравились.

– Они красивые.

– Это дельта, – сказал он. – А это сани. – Он жестом указал на другие формы: бриллианты, коробки, драконы.

– Где ты их запускаешь?

– Везде, где есть пространство и ветер.

– Никогда этого не делала, – призналась я.

– Серьезно? В следующий раз обязательно запустим вместе.

Выдвинув для меня один из складных стульев, Пол поставил чайник и уселся на второй стул. Красная клетчатая клеенка, покрывавшая стол, была липкой.

– Тут уютно, – подметила я.

– Мне нравится здесь. Жизнь вдалеке от города помогает мне не сойти с ума. Большинство амишей, покидающих родные места, в конечном итоге обосновываются где-то неподалеку, хотят они этого или нет. Но я сейчас так далеко, что мне просто необходимо свить себе уютное гнездышко.

Чайник на плите начал громко свистеть, и Пол поднялся со стула.

– Сколько потребовалось времени, чтобы привыкнуть к электричеству? – поинтересовалась я.

– Немного. Но я все еще придерживаюсь некоторых правил, чтобы оставаться ближе к природе. Например, я не потребляю электричества больше, чем мне необходимо, – и он жестом указал на верхнее освещение, потолочный вентилятор со свечными лампами с маленьким потреблением мощности. – И никакого интернета.

– Даже в телефоне?

Он полез в карман и вытащил раскладной телефон, похожий на мой.

– Вообще-то с тех пор, как я приехал сюда, я стал заботиться об охране неприкосновенности своей частной жизни. Забавно. Покинув ферму, я словно превратился в совершенно другое животное. Как будто произошла трансформация из курицы в волка или что-то в этом роде.

Стоя передо мной, он сделал глоток чая.

– Возможно, это звучит как бессмыслица, – сказал он, ставя кружку на стол, – но я не знаю, как еще можно описать это. Я не чувствую себя домашним животным, сбежавшим из загона. Я совершенно другое существо, использующее свои инстинкты, чтобы найти убежище и еду. Это сложно. Но я никогда не вернусь назад. Я хочу остаться волком навсегда.

На фоне своей хибары Пол производил впечатление внушающего доверие человека. Я всматривалась в пряди его темных волос. На его шее был врожденный изгиб, как будто он пытался что-то разглядеть. В своем воображении я с легкостью представила его волком. Находясь в его обществе, я ощущала смешанные чувства – страх и зависть. Он был сильнее стихии, направляемой его собственным компасом, абсолютно свободный. Мне нравилась мысль, что этим мы похожи, но это было всего лишь моим желанием.

Глава девятая

Однажды вечером, когда Рафаэля не было дома, мы с тобой открыли бутылочку вина во внутреннем дворике. Как и следовало ожидать, быстро покончив с первой бутылкой, ты открыла вторую. Я чувствовала себя свободнее и словоохотливее, чем обычно.

– Я так благодарна тебе за то, что ты привела меня в Ризому, – сказала я. – Мне кажется, простой благодарности мало.

– Эбби, ты такая милая, – твое лицо светилось от китайских фонариков на решетке над нами. – Для меня просто счастье иметь возможность разделить это с тобой.

Потрясающая удача – снова оказаться здесь наедине с тобой, делать то, о чем мечтали многие. Я думала о тех бесчисленных часах, проведенных за просмотром твоих фотографий на страницах журналов в своей затхлой спальне в Мичигане, словно сама была одной из тех многих. Какой бы абсурдной ни казалась эта разлука сейчас, я знала, что мы все сделали правильно. Каждой из нас были нужны эти годы, чтобы найти свое предназначение: твое – в лучах славы, мое – в тени. И теперь мы были готовы снова воссоединиться в нерушимом единстве. Наш союз – это сложнейший механизм, симбиоз воображения и его воплощения в жизнь.

– А что, если однажды я стану членом Ризомы? – вдруг поинтересовалась я. – Было бы забавно, если бы мой наставник порекомендовал меня Перрену.

Ты бросила на меня вопросительный взгляд, словно ожидая конца шутки.

– Я имею в виду художественное направление. Разумеется, не актерство.

– А, это? Да, было бы чудесно, – рассеянно произнесла ты.

– У меня сейчас столько новых идей, сюжетов и эскизов. И я тут подумала, – добавила я, ощущая приток крови к своему лицу, – а что, если бы мы сами сняли кино? Ты и я? Я могла бы написать сценарий и заняться художественным оформлением, а ты бы играла в нем главную роль. Может быть, ты могла бы найти режиссера и продюсера. Кто знает, вдруг Перрен захотел бы принять участие.

Ты поднесла бокал ко рту, и было заметно, как уголки твоих губ изогнулись от удовольствия. Сделав большой глоток, ты вернула бокал на стол, нежно улыбнувшись, и сказала:

– Да, было бы круто осуществить это однажды.

Я почувствовала, как ты оттолкнула меня. Я ждала, что наш союз, вновь продолжающееся сотрудничество откроется тебе именно в эту секунду так, как это представляла себе я. Райские сады Эдема, в которых мы провели детство, теперь снова простирались перед нами. Тебе нравилось мое искусство – по крайней мере, так ты говорила, – и теперь ты могла окунуться в него.

– Я говорила тебе о следующей роли Рафа? – спросила ты, закуривая сигарету. – Это комедия. Как тебе такое? Он не перестает меня удивлять.

Я ничего не ответила. Ты подлила вино в свой бокал, хотя он был еще наполовину полон, и попыталась поставить бутылку обратно, но, соскользнув со стола, она полетела вниз.

Теперь стало очевидно, что больше ты не поведешь меня в Ризому. И если я хочу хоть как-то продвинуть свой талант, раскрыть его перед Перреном, то мне придется действовать в одиночку. Не всех приводят за руку, как Пола. Было больно осознавать, что незнакомые люди сделали для него больше, чем ты готова была сделать для меня. Возможно, ты искренне восхищалась моими работами, но это были лишь слова. И теперь понятно, что ты одна из тех людей, которые разглагольствуют и взахлеб обещают, а затем просто забывают об этом.

Об уплате грабительски дорогого членского взноса не могло быть и речи, но я вспомнила о рабочей и учебной программе, о которой мне рассказывала девушка, проводившая экскурсию по Ризоме. Однажды утром, когда ты была на съемках, я села в твою «Теслу» и отправилась по горной местности за формой для резюме. И в тот же день я вернулась обратно, чтобы подать его вместе со своим портфолио – огромным количеством рисунков, скрученных в цилиндр. Я приготовилась ждать, но на следующий день мне позвонили и предложили работу.

– Поздравляю, – сказал директор. – Я разговаривал с Телло, он очень вас рекомендовал. Добро пожаловать в Ризому.

Слушая, как директор перечисляет доступные рабочие места, я ощутила необъяснимый страх, сковывающий мое тело. Я могла бы помогать на кухне ресторана или в спа-салоне, выполнять мелкие работы или быть вожатым в детском лагере. Я уставилась на стену, где висела работа Перрена – фотография женщины с изуродованным лицом – и ее взгляд пронзал меня в ответ.

– А как насчет детского сада? – уточнила я почти шепотом, хоть тебя не было дома.

– Да, конечно. У вас есть опыт работы с маленькими детьми?

– Пока нет, – честно ответила я, замешкавшись на секунду.

– Ну, ничего страшного. Если вы хотите работать там, то можете начать с помощника. Когда вы готовы приступить к работе?

– А разве не будет интервью или что-то в этом роде?

– Нет, не для помощников. Разумеется, штатные сотрудники проходят тщательную проверку, а вы будете под их непосредственным контролем. Но мы рады предложить широкий спектр возможностей для наших самых амбициозных участников программы, таких как вы. Это как раз то, что всем нравится в этой работе и доступно абсолютно для каждого, у кого есть талант, независимо от финансового положения или опыта.

В тот момент мой телефон завибрировал. Взглянув на экран, я увидела твое имя и почувствовала мощный прилив адреналина. Отклонив входящий звонок, я снова поднесла телефон к уху.

– Я бы хотела начать сегодня, – уверенно сказала я.

Я никогда раньше не меняла подгузник и не купала ребенка. В яслях было четырнадцать младенцев и десять воспитателей, но все равно ритм работы был бешеный. Войдя в комнату, я сразу же увидела Ташу, девушку, проводившую для меня экскурсию по Ризоме в самый первый раз.

– Добро пожаловать, – мелодично протянула она, широко улыбаясь и слегка подкидывая завернутого в пеленку ребенка. Остальные женщины в белых одеяниях кружили вдоль рядов с детскими кроватками, прислушиваясь к мяукающим сверткам.

– В основном все они – дети актеров и других работников киноиндустрии, – пояснила мне женщина приятной внешности по имени Марлен. – Здесь есть дети знаменитостей, но мы стараемся не акцентировать внимание на этом. Мы делаем все возможное, чтобы уделять одинаковое и беспристрастное внимание всем малышам.

В гардеробной располагался холодильник, посудомоечная машина, комоды, набитые одеждой из органического хлопка, и лежали стопки подгузников разных размеров. Таша и остальные воспитатели всегда были наготове с бутылочками со смесью и детскими нагрудниками. Они говорили мне, что и когда приносить, и иногда давали подержать ребенка. Когда приходило время класть его обратно, я возвращала младенца в кроватку, отыскивая табличку с его именем, и опускала его на матрас, где он сворачивался словно гусеница.

После моей первой смены в яслях я снова встретилась с Телло. На этот раз все прошло более естественно: устроившись в деревянном кресле, я опустила веки и позволила шуму океана разлиться по моему телу. Я ощутила легкое сопротивление, когда фигуры слились воедино под моими веками. Я чувствовала себя на своем месте. Мне наконец воздалось по заслугам, а я заслужила это больше, чем ты или любой другой член Ризомы. Окончив сеанс, я соскользнула вниз по парадной лестнице, теперь казавшейся гораздо приветливее и теплее, чем раньше; а величие здания скорее вдохновляло, чем угрожающе отталкивало. Совсем скоро это станет привычным. Совсем скоро эти этажи будут легко узнавать мои шаги.

Мне давалось одно занятие в каждую рабочую смену в Ризоме, то есть два раза в неделю. Поскольку ты весь день находилась на съемках, уезжать из дома не составляло особого труда. Одалживая машину без твоего ведома, я каждый раз двигалась по горной дороге, охваченная трепетом волнения и нервного возбуждения. В детском саду я работала по четыре часа, а затем шла на сеанс к Телло. Постепенно я хорошо узнала всех малышей, их врожденные качества и привычки. Некоторые были рождены для того, чтобы истошно вопить, а другие же покорно принимали свою участь. Оказалось сложным притупить свое осознание того, где чей ребенок и какие младенцы имели божественное происхождение, будто бы недавно спустившись с вершин Олимпа. Было непросто забыть это и перестать читать в их глазах их особое положение.

Но по вечерам все было как прежде. Иногда ты изъявляла желание провести со мной время – и мы вместе ужинали за бокалом вина. При тебе я старалась сохранять самообладание, подавляя внутри себя эмоциональные всплески, случавшиеся после каждого посещения Ризомы, эту смесь острых ощущений – восторга и страха. Не думаю, что у меня всегда это получалось, но ты, должно быть, не обращала внимания, потому что, казалось, никогда ничего не подозревала, ни разу ничего не почувствовала.

Естественно, я соблюдала правила осторожности, например, не посещала Ризому по средам, зная, что в этот день у тебя сеанс. Лишь однажды я безрассудно нарушила это правило, придя на работу в среду днем и покинув свое рабочее место в яслях. Лишь однажды, рискнув быть обнаруженной, я подошла к комнате, где проходил твой сеанс, и подслушала, затаившись у двери. Мне с трудом удалось разобрать твой голос, по-видимому, ты рассказывала о своем сновидении. Я услышала, как ты говорила о том, что тонула. В ответ раздался глубокий голос твоего наставника, а затем я услышала, как ты рыдаешь взахлеб. Я еле сдержалась, чтобы не открыть дверь и не подбежать к тебе. Я еле-еле смогла оторваться от двери и перестать подслушивать.

После того как я начала работать в Ризоме, мои сновидения окрасились в яркие цвета, словно их окунули в ванну с красителями. Беспокойные и прекрасные сны сменяли друг друга. Войны и кулачные бои с сестрой. Крик моего отца: «Ты фальшивка! Это научная истина, научная истина!» Демон, вытащивший горящее полено из костра и ткнувший им в меня. В одном из сновидений ко мне приходил Рафаэль с хлыстом в руке верхом на беременной лошади с пеной у рта. Он предложил мне сесть на лошадь спереди и, прижавшись к нему, ехать верхом без седла, и я проснулась в холодном поту от возбуждения. В другом моем сне он привел меня на скотобойню и открыл дверь, чтобы показать мне груды мертвых лошадей.

Мне снова стал сниться тот самый сон с участием сатиров. Теперь, проснувшись, я могла детально изобразить персонажей и их костюмы на бумаге. Я нарисовала обувь, делавшую их копыта раздвоенными, и ремни, на которых крепились их фаллосы. Я украсила низ твоей балетной юбки рядом из перламутровых бусин. Себя я представила в козьей шкуре, окруженную сатирами.

Телло посоветовал способ облегчить запоминание снов. Нужно пробудиться в конце шестого часа цикла сна, а затем снова погрузиться в сновидения. Воспоминания о снах оставались свежи, и их легче было переносить в сознание. Будильник поднимал меня на рассвете мелодией сонаты, после чего я вновь на несколько утренних часов возвращалась к Источнику, прежде чем окончательно встать и столкнуться с несметным количеством твоих сообщений и грядущих встреч. В глухой гостевой спальне, кроме гула от центральной вентиляции, не было слышно ни звука. Первое, что я видела, открывая глаза, была маленькая статуэтка пухлой женщины из черного дерева на тумбочке, ее обнаженные груди нежно блестели. Я полюбила эту статуэтку. Каждое утро, возвращаясь словно из другого мира, не понимая, где нахожусь, я смотрела на нее как на тотем, который мягко возвращал меня к реальности, напоминая мне, что я все еще в Малибу, что мои сны были всего лишь снами, и это было фантастической реальностью.

Глава десятая

Съемки фильма продолжались, апрель плавно перешел в май, и ты возвращалась домой изможденная. Ты испытывала трудности с ролью. Режиссер делал сбивающие с толку замечания и был разочарован твоей игрой.

– Это не моя вина. Такой сценарий, – жаловалась ты. – Сейчас неподходящий момент, и я изо всех сил стараюсь справиться с этим. Но этот Лоренцо какой-то пурист[28].

– Он должен доверять твоей интуиции, – произнесла я, вытягивая нужные слова из воздуха.

– Даже не знаю, – фыркнула ты. – Может быть, моя интуиция не работает. Может, я уже совсем сошла с ума со своей интуицией.

– Это не так, – я задумалась, что еще мог бы сказать верный друг и хороший личный ассистент. – Ты бросаешь себе вызов, и именно в этот момент родится твоя лучшая роль.

– Я просто запуталась, Эбби. Это все может плохо закончиться. Я уже волнуюсь о том, как меня примут. И по поводу реакции Джоан тоже. Боюсь, ей может жутко не понравиться фильм, – ты сделала глубокий вдох. – Сегодня она приходила на съемочную площадку.

– Джоан Дидион?

– Она самая, – подтвердила ты и закрыла глаза руками. – Было так странно встретиться с ней. Я не знала, что сказать. О боже, я чувствовала себя полной идиоткой.

И ты снова прикрыла лицо руками на какое-то время.

– Стоя рядом с ней, я чувствовала себя самым безмозглым существом на свете. Мне казалось, что она может раскритиковать меня в пух и прах одним лишь словом, – ты опустила руки. – И еще это странное ощущение, словно ты смотришь на себя в зеркало. Эти ее зеленые глаза. Знаешь, на старых фотографиях шестидесятых годов я действительно очень на нее похожа. Увидев ее сегодня, я как будто заглянула в собственное будущее.

Твои слова звучали нелепо. Ты никогда не была на нее похожа и никогда не станешь такой, как она.

Когда подошло время твоего ежегодного планового осмотра у гинеколога, ты попросила меня перенести его на другой день после окончания съемок. То же касалось и процедуры отбеливания зубов у стоматолога, и сеанса иглоукалывания. Я перенесла все приемы вначале на июль, а затем на август. Я съездила в Ресторэйшн Хардвэр[29], чтобы забрать твой заказ – партию лампочек Эдисона.

Я хотела показать тебе свои новые рисунки, но для этого не находилось подходящего времени.

– Уверена, они тебе понравятся, – заверила я. – Все работы – воплощение совершенно новых идей, я никогда раньше такого не делала.

– О, Эбби, я не сомневаюсь, что они просто потрясающие. Уверена, так оно и есть. Я просто не могу сейчас переключать свое внимание. Не хочу терять фокус. Я знаю, ты поймешь меня.

– Конечно, – ответила я, хотя меня это и задело.

Время от времени Рафаэль приезжал и оставался на ночь. Однажды его привезли на незнакомой машине, «ягуаре» ярко-желтого цвета, который, высадив его, с грохотом проехал по мощеной дороге, подняв столб пыли у ворот. С легкой самодовольной улыбкой на лице он вошел в дом и молча поднялся наверх. Он не спускался вниз даже после твоего приезда. Налив себе бокал вина, ты отчиталась о событиях прошедшего дня, а я сидела и стойко слушала тебя, ожидая, когда Рафаэль спустится вниз и вмешается, чтобы вырвать свою собственность из моих лап. Наконец он появился в дверях, твое удивленное выражение лица сменилось на довольное, и ты бросилась в его объятия. Я наблюдала, как ты его целуешь, и он, встретившись со мной взглядом, слегка подмигнул мне.

Той ночью мне снилось, что я лежу в постели с Рафаэлем. Этот сон был таким же явным, как и сон, о котором я тебе рассказывала, Элиза, где мы сидели с тобой на том диване. Заряд между нами был таким живым и мощным! Мне казалось, что Рафаэль на самом деле был там, что мы вместе видели этот сон. Во сне мы лежали рядом после секса. Его сперма собралась лужицей на моем животе, и я наблюдала, как она, минуя лобок, медленно стекает по моему тазу и добирается до вульвы. Я ощущала ее на своем теле, эту горячую и густую жидкость, так же отчетливо, как я ощущаю все остальное в своей реальной жизни.

Я проснулась, сгорая от возбуждения и стыда, кровь пульсировала по моим венам. Едва рассветало, но я выползла из кровати и отправилась на кухню, капли пота быстро высыхали на моей коже. Прежде чем налить себе чашку кофе, я услышала топот босых ног и голос Рафаэля:

– Доброе утро, солнышко.

Я почувствовала мощный толчок, как если бы ледяная глыба поразила меня в самую грудь. Поворачиваясь полубоком, я попыталась расслабить лицо.

– Как ты спала? – елейным голосом поинтересовался он.

– Отлично, – пробормотала я.

Он достал из холодильника бутылку комбучи.

– Снились приятные сны?

Он налил желтую жидкость в стакан и посмотрел на меня, делая первый глоток. Его волосы, мокрые после душа, напоминали черные зазубрины, а лицо было гладко выбрито. Прислонившись к барной стойке, он на секунду задумался. На мне была дорогая шелковая пижама, твой подарок, и я скрестила руки на груди, прикрывая торчащие из-под нее соски.

– Ты мне снилась прошлой ночью, – сказал Рафаэль.

Мое сердце дрогнуло и сжалось. Словно стоя на не имеющей перил палубе корабля, я тут же быстро ухватилась рукой за кухонный стол. Еще один маленький шаг в мою сторону – и корабль погрузится под моей тяжестью. Я замерла, держась пальцами за гранитную столешницу, ощупывая ее края. Мой взгляд упал на центр его черной футболки, его ложбину на груди, похожую на межзвездную пустоту.

В доме царила тишина, был слышен лишь гул кондиционера. Запах его дезодоранта или лосьона после бритья, напоминающий запах свежескошенной травы, разливался по всему дому. Я страстно желала, чтобы он подошел ближе, и одновременно, чтобы он исчез. Казалось, комната не пропускала воздух. Он стоял, вопросительно ухмыляясь, как будто ожидая, что я начну расспрашивать о подробностях его сна. Лишь одно слово – и я могла бы убедиться, что он видел такой же сон, подкрепить мысль о том, что именно он был инициатором нашей встречи и предателем. Но я не могла заставить себя произнести эти слова, и, наконец, сделав глоток напитка, он развернулся и ушел. Оставшись одна на кухне, я смотрела на то место, где он стоял, но видела только яркую лужу на животе, ощущала, как медленно стекала жидкость.

В один из перерывов в съемках ты объявила, что вы с Рафаэлем собираетесь в Ла-Хойю[30] на выходные.

– Если будет нужна машина, бери «Теслу», – сказала ты. – Тебе тоже нужен отдых.

После того как твой «Мустанг» скрылся из вида, в доме воцарилась полная тишина. Не знаю почему, но я не могла заставить себя поехать в Ризому, как будто меня сковала дарованная тобой свобода. Вместо этого я позвонила и сообщила, что заболела, задвинула шторы и улеглась в постель, укутавшись в одеяло.

– Одевайся, мы едем на пляж, – сообщил Пол, когда я позвонила ему в воскресенье.

Я чувствовала себя прогульщицей, залезая в его «Шевроле-Кавалер», обивка которого была насквозь пропитана сигаретным дымом. Но когда мы ехали по дорогам Топанги, подпрыгивая на ухабах и колеях, во мне поселилось чувство невероятной легкости, какого я не испытывала с тех пор, как приехала сюда.

Мы припарковались на переполненной стоянке в Редондо-Бич. Небо было усеяно воздушными змеями, словно пестрой мозаикой.

– Это фестиваль воздушных змеев, – пояснил Пол.

– Как им удается не запутываться? – удивленно спросила я.

– Здесь не место новичкам.

– Но я новичок.

– Я тебе помогу.

Как только мы расположились на площадке для запуска воздушных змеев, Пол вручил мне какое-то необычное существо, которое я никогда раньше не видела.

– Это тебе, – сказал он. – Райская птица. Я подумал, что это хорошее место для ее дебютного полета.

Я пристально разглядывала тонкие полоски из винила, каждая из которых представляла собой изящное перышко. Хвост был сделан из красных, синих и зеленых лент.

– Спасибо. Но я думаю, мне не стоит запускать его, Пол. Я могу повредить его.

– Если сломаешь, я все починю.

Себе он взял другого воздушного змея, которого назвал са́йдвайндером[31]. Это был обтекаемый змей в форме бумеранга. Всего несколько ловких движений – и змей взмыл в воздух, заняв свое место на небе между волнистым драконом и пингвином.

– Вот, держи, – и он протянул мне свою катушку.

Я старалась удержать сайдвайндера в одном положении, пока Пол занимался запуском моего змея.

– Я сейчас запутаюсь, – заволновалась я, когда он отдавал мне обратно мою катушку. Боль пронизывала мою шею, но было невозможно оторвать глаз от струящегося волнами птичьего хвоста.

– Не волнуйся, ты попадешь в ритм. Попробуй понять движение воздуха. Доверься себе.

Какое-то время мы молчали. Рядом с нами члены одной семьи по очереди запускали большого воздушного змея, выписывающего непредсказуемые виражи возле моего. Их лишенный грациозности змей, такой громоздкий и неуклюжий, словно разинувший пасть, пытался схватить мою птицу и сбить ее с неба.

– Запуская воздушных змеев, я всегда вспоминаю о братьях, – сказал Пол, не сводя глаз с сайдвайндера.

Выдержав небольшую паузу, я спросила:

– Еще кто-нибудь из твоих знакомых покидал родной дом?

– Один мой друг, но потом он вернулся обратно. Все знали, что так будет. Иногда мужчины уезжают на какое-то время лишь для того, чтобы потом рассказывать, что они это пробовали. Но, думаю, никто не удивился, когда я сбежал оттуда по-настоящему. Все знали, что это случится.

– Почему?

Пол улыбнулся:

– Я всегда был немного не таким, как все, читал запрещенные книги. Все, кроме Библии. Джек Лондон, Торо, Хоторн. Всю эту философию индивидуализма, естественное право.

Члены той семьи рядом с нами весело проводили время, раздавался их громкий смех, самый маленький мальчик валялся на песке. Какое-то время Пол больше ничего не говорил. Мы управляли воздушными змеями под звуки музыки, смех и рокот волн Тихого океана.

– Знаю, это звучит странно, но такие фестивали напоминают мне церковь, – вдруг сказал он. – Все эти разные фигуры и цвета, парящие в одних и тех же воздушных потоках, почему-то напоминают мне песни, которые мы пели, эти медленные немецкие песни шестнадцатого века. Наверное, это и есть ощущение причастности к своей культуре.

Налетел сильный ветер, и я почувствовала, как ожившая ткань натянулась надо мной, отчаянно борясь за свободу. Вращая катушку, я ощущала мощные рывки троса в руках. Все это навеяло мне детские воспоминания, когда мы с Шелби ранним утром сидели на холодном пирсе, наблюдая, как наш отец закидывает удочку в озеро Мичиган. Из воды показался желтый окунь, бешено размахивая огромным хвостом. Я кричала отцу, чтобы тот отпустил его обратно, но он крепко держал удочку, наблюдая, как бьется рыба. «Сними ее!» – завопила я. Сестра стала смеяться надо мной, передразнивая: «Сними ее, сними ее!» Наконец отец хладнокровно схватил рыбу за голову так, чтобы ее пасть открылась и он смог отцепить крючок. И, взяв окуня за хвост, стал размахивать им над каменным пирсом.

Мы с Полом остались на пляже после того, как все разошлись. Солнце уже не палило так ярко, и вскоре мы могли смотреть прямо на него, как на нарисованный диск. Потом мы затащили воздушных змеев. Пол принес бутерброды в фольге и пиво, и мы сидели на пляже до тех пор, пока солнце не скрылось из вида.

Он рассказал мне, что наконец-то получил разрешение поговорить с детьми-беженцами в приюте без сопровождения взрослых. Он уже встречался с несколькими детьми, и они чувствовали себя свободно, даже начали рассказывать свои истории. Там был мальчик по имени Армандо, который видел, как его брата застрелили в Гватемале. Девочка из Гондураса по имени Иоланда, которая была изнасилована вначале членами преступной банды, а затем еще и койотом[32], перевозившим ее через границу. Два брата трех и четырех лет, разлученные со своей матерью во время пересечения мексиканской границы. Когда их нашли, они были на грани голодной смерти. Слушая истории, я ощутила это до боли знакомое чувство, от которого защемило сердце.

– Я хочу у тебя кое-что спросить, – сказал Пол. – Помнишь, я говорил: чтобы понять, как работает киноиндустрия, тебе нужно поработать над настоящим фильмом? Не хочешь помочь мне с моим?

Я смотрела на него, ничего не отвечая.

– Я хотел бы, чтобы на проекте была женщина, – произнес он. – Возможно, детям будет легче открыться тебе, особенно девочкам. Мне так хотелось бы познакомить тебя с Иоландой, если, конечно, мне удастся это организовать.

Я сидела и слушала, как Пол описывает процесс создания фильма на практике, вдаваясь в не особо интересные, весьма нудные подробности – освещение, звук, монтаж. Вскоре единственным источником света на пляже остались фары проезжающих позади нас автомобилей.

Черты лица Пола постепенно слились в одно размытое пятно, как на картине импрессиониста, и его лицо теперь напоминало лунный пепел. Падающая тень делала его лицо изумительно красивым, словно на старом портрете великих мастеров кисти. Кожа на моей правой руке была свезена и волосы на ней стали жесткими. Я отчетливо ощущала вибрацию воздуха между нами и какое-то вещество, которое будто сгущало его.

– Что думаешь? – наконец спросил Пол.

– Мне нужно подождать, пока у Элизы закончатся съемки фильма о Джоан Дидион. После этого я смогу помочь.

– Ах, да. Элиза на первом месте.

– Да, но это не навсегда, – сказала я.

Замолчав, Пол улегся на песке. Снова повисла тишина, и мне не приходило в голову, как ее нарушить. У меня был весьма скудный опыт общения с противоположным полом, все сводилось к нескольким поцелуям, каждый из которых вызывал разочарование. В первый раз, когда язык мальчика проник мне в рот, как будто змеиный язык нанес свой разрушающий удар, мне пришлось бежать в ванную, чтобы вытирать лицо. Пребывая в некоторой растерянности, я наконец прервала тишину:

– Каково это было быть подростком? В мире амишей?

Приподнявшись на локте, он исподлобья взглянул на меня:

– В каком смысле?

– Тебе разрешали встречаться с девочками, или это родители должны были выбирать тебе жену?

– Конечно, мы могли встречаться, – ответил он. – У нас было больше свободы, чем ты думаешь.

Пол аккуратно подвинулся ближе. Мое тело казалось невесомым, а пивная бутылка в моей руке – непомерно тяжелым якорем. И вдруг он поцеловал меня. В тот момент как будто рыболовный крючок прошел сквозь мое тело, своим острым шипом пронзив мою внутреннюю мембрану, которую я представляла себе в виде тонкой материи, с одной стороны, и чего-то грубого и ершистого – с другой. Я отпрянула назад.

– Все в порядке? – неспешно спросил Пол хриплым голосом.

– Все хорошо.

На губах ощущалось покалывание. По коже пробежал влажный холодок, и я задрожала. Спустя мгновение Пол собрал пустые бутылки, и мы направились к стоянке с обмякшими воздушными змеями в руках.

Вернувшись обратно в Малибу, я заметила твой «Мустанг» у дома, но, когда вошла внутрь, ты меня не встречала. Наверху в твоей спальне горел свет, но не было слышно голосов. Я на секунду остановилась, но не стала тебя звать и стучать в дверь. Вместо этого я закрылась в своей комнате. Сидя на кровати, я ощущала, как тот холодок, пробежавший по моему телу на пляже, усиливается. Мои губы все еще гудели, и я чувствовала себя потерянной.

Пол скрылся в ночи и, наверное, уже сидел в своей тем- ной, как пещера, хижине, и все, что у него осталось, – это лишь воспоминания обо мне. Я не могла не думать о поцелуе, ругая себя за то, что отстранилась. Нужно бы- ло просто немного подождать, и, кто знает, может, с обрат-ной стороны материи что-то бы изменилось. На меня как будто надвигалась огромная волна, которая могла быть теплой и обволакивающей, способной понести меня вверх подобно приливу.

Я размышляла о своей неудаче. В доме повисла какая-то тошнотворная тишина. Затем мои мысли переключились на тебя, Элиза. Я вдруг испугалась, что ты не вышла ко мне, так как злилась, что, придя домой, ты не обнаружила меня на месте, что я не дождалась твоего возвращения. А вдруг ты была недовольна моим отношением к тебе или выполнением мной своих обязанностей? Или, может, тебе каким-то образом стало известно о моей тайной жизни в Ризоме. Лежа на кровати в полной тишине, которая словно обвиняла меня в чем-то, я была почти уверена в правильности своих мыслей.

Наконец я провалилась в объятия Морфея. Мне снилось ночное небо и воздушные змеи на его фоне, напоминающие скатов в мутной воде. Проснувшись рано утром в состоянии страха, я побрела на кухню, чтобы приготовить завтрак. Потом спустилась ты, бледная, пошатываясь от бессилия. Я предположила, что виной этому похмелье.

– Ты в порядке? – спросила я еле слышно.

– Я просто устала. Спасибо за кофе, – ты старалась не встречаться со мной взглядом. – Слушай, помнишь, я просила перенести прием у гинеколога? Не могла бы ты позвонить и узнать, смогут ли они принять меня как можно скорее?

Ты обратилась ко мне как к своему ассистенту, а не как к другу. Я тут же сделала звонок. Ты сидела на кухне с комбучей и йогуртом перед собой.

– Они могут принять тебя сегодня утром, – сообщила я.

– Передай Лоренцо, что я приеду к одиннадцати. Скажи, что возникли неотложные дела, необязательно говорить какие.

Встав из-за стола, ты пошла наверх. Через двадцать минут с еще влажными после душа волосами ты уже сидела в своем «Мустанге», готовая умчаться прочь, даже не попрощавшись.

Я расхаживала по дому, а затем взяла свои рисунки. Пристально всматриваясь в них, я пыталась увидеть их твоими глазами. Для тебя, наверное, они будут выглядеть каракулями сумасшедшего. Ты хвалила мои работы лишь из благородства. Ты говорила не то, что думала на самом деле. Было глупо верить, что ты мне когда-либо поможешь, что станешь для меня кем-то бо́льшим, чем просто работодатель. Здесь я находилась на службе у твоего успеха и никак не наоборот.

В тот день я не решилась поехать в Ризому, оставшись дома как служанка. Когда ты вернулась поздно вечером, на тебе лица не было. Я вышла к тебе, и, встретившись со мной взглядом, ты плюхнулась на пол прямо в холле и зарыдала. Я соскользнула вниз к тебе, и вся горечь, которую я испытывала, улетучилась. Поглаживая твою спину, я пальцами чувствовала твой позвоночник. Неважно, какая была проблема, я была единственным человеком, способным тебя утешить.

– Я не готова стать матерью, – говорила ты навзрыд. – Я вообще не знаю, хочу ли я быть матерью.

Моя рука неподвижно застыла на твоей спине.

– Или тогда нужно выходить замуж, – выдохнула ты. – Я должна сказать ему, что нам нужно пожениться.

– Нет-нет, – услышала я свой голос. – Тебе не нужно ничего делать. Не нужно ничего делать.

На какое-то мгновение ты лишилась дара речи. Ты вся дрожала, и я гладила тебя по спине снова и снова, медленно и спокойно, по-матерински. Наконец ты уткнулась лицом в ладони. Спустя какое-то время, убрав руки от лица, ты посмотрела на меня, твои глаза блестели.

– Я делаю громкие заявления, Эбби, но я остаюсь все той же девочкой с консервативными взглядами. Я никогда не смогла бы родить внебрачного ребенка. Я бы никогда не поступила так со своими родителями. Я запуталась, я просто никогда бы этого не сделала. Я знаю, что в Голливуде это нормально, но я так не могу. И я не знаю, хочу ли я выйти замуж за Рафаэля. То есть я люблю его на самом деле, но я думала, что у нас гораздо больше времени.

– Тебе не нужно ничего делать, – повторила я.

– Раф замечательный и хорошо ко мне относится. Но, боже мой, он такой любитель пофлиртовать. Ты даже не представляешь. Не уверена, могу ли я ему доверять, я имею в виду длительный срок, как мужу. И я еще не готова стать матерью. Не сейчас. Это похоронит мою карьеру. Это все равно что уничтожить себя как актрису, расчистив дорогу для кого-то другого.

По моему телу холод прокатился волной, и я поднялась на ноги. Ты смотрела на меня снизу вверх, словно ребенок.

– Тебе не нужно ничего делать, – снова сказала я. – Тебе не нужно ни за кого выходить замуж.

В твоем взгляде читалась нотка надежды и удив-ления.

– Мы будем растить ребенка вместе, – заверила я. – Я помогу тебе. Одна глупая ошибка не сможет испортить тебе жизнь. Я этого не допущу.

Ты улыбнулась. Усилием воли ты собралась, встала и обняла меня:

– О, Эбби. Спасибо тебе. Ты настоящий друг. Такая добрая и… такая сумасшедшая.

Я позволила тебе обнять себя. Неожиданно для себя я испытала дикий приступ гнева. Ты была так глупа, допустив это, немыслимо глупа, ничем не отличаясь от наивной начинающей звезды, угодившей в самую незамысловатую из ловушек. И теперь ты будешь за это наказана. Самая грязная лужа, зараженная похотью и материализмом. И ты уже была инфицирована. Ты бы стала ужасной матерью, и у тебя был бы несчастный ребенок.

– Может, мне не стоит рожать, – тихо прошеп- тала ты.

Я отпрянула назад. От слез твое лицо исказилось и покрылось пятнами, ты выглядела безобразно. Развернувшись, ты направилась в гостиную и упала на диван. Я последовала за тобой, устроившись напротив. Твое лицо уже высохло от слез, и, сняв резинку, ты распустила волосы, позволяя им медленно опуститься тебе на плечи и став похожей на Мадонну. Мой взгляд был прикован к тебе, но твое внимание переключилось на что-то в центре комнаты.

– Ты уже рассказала Рафаэлю? – тихо спросила я.

Ты ничего не ответила.

– Ты боишься говорить ему?

– Нет, конечно не боюсь, – вздохнув, ты подняла ноги на спинку дивана. – О, Эбби. Мне не на что жаловаться. Раф – замечательный мужчина. Бесспорно, он самый большой романтик, которого я когда-либо встречала. Каждый день, проведенный с ним, напоминает сон. Но как бы это сказать… – ты сделала глубокий вдох, – в нем есть некое высокомерие. Я понимаю, что это часть его культуры, но иногда мне кажется, что я должна мириться с его плохим поведением лишь потому, что он мужчина. Как будто он обладает особой свободой, которой нет у меня, – ты бросила на меня холодный взгляд. – Но что я могу с этим поделать?!

Теперь наши взгляды пересеклись, и я спросила:

– Ты уверена?

– Уверена в чем?

– Что ты ничего не можешь с этим поделать.

– Что ты имеешь в виду? – ты изменилась в голосе, словно готовясь к защите.

– Я имею в виду то, что тебе нужно бросить его.

Ты слегка оторопела:

– Нет.

– То, что ты говоришь о нем, правда, Элиза. Ты замечала, как он ведет себя с этой француженкой, Мирель Соваж?

– Что ты такое говоришь? – ты смотрела на меня в изумлении. – Ты думаешь, я бы не узнала, если бы он изменял мне? Да, он далеко не идеален, но он не станет мне изменять. Никогда, – опустив ноги, ты встала с дивана. – Слушай, мне очень жаль. Я не должна была вот так срываться. Конечно, я хочу ребенка. Дело не в этом. Я разберусь со всем. Мы с Рафом вместе со всем разберемся.

Ты вышла в прихожую, уронив на пол свой сморщенный кожаный рюкзак. Подняв его с пола, ты накинула обе лямки на плечи, как папуас. Слезы в твоих глазах высохли, и они стали похожи на нефрит.

Внезапно мне захотелось рассказать тебе о том случае на мосту. Впервые за много лет мне захотелось все тебе рассказать. Мне хотелось описать все, что произошло после того, как я спрыгнула. Больничная палата, лица моих родителей – то четкие, то с размытыми очертаниями. Дикая пульсирующая боль на месте разреза, сделанного для нефрэктомии. Закрепленный на потолке телевизор, показывающий красивые пейзажи, бабочек, порхающих вверх-вниз. Раскрывающийся хоботок погружается внутрь цветка. Гусеница, ползающая по листу баньяна. Отойдя от наркоза, я попросила медсестру показать мне мою разорванную почку. Ее проткнули ребра, сломанные при ударе об лед. Медсестра отказалась. Мне еще долго снилась почка – жуткий красный комок, похожий на абортированный плод.

Выписавшись из больницы, я вернулась домой, в свою тускло освещенную спальню со старыми обоями с изображениями кроликов. Потрогав живот, я нащупала толстый слой марли. Там, внутри, сидела глубокая, словно стягивающаяся пружина, боль. Но вот пружина сжалась и затвердела. И когда я оторвала марлю от раны, открылась темно-красная выемка – лужица, не вселяющее надежды на то, что она когда-нибудь затянется.

Глава одиннадцатая

То, что я сказала, должно было остаться между нами, но я услышала крик Рафаэля, доносившийся из твоей спальни: «Мирель тут вообще ни при чем!»

Я подслушивала, стоя в коридоре, улавливая в твоем голосе нотки возмущения. Я не могла разобрать твоих слов, но услышала слова Рафаэля: «Вот! Вот то, что я имею в виду. Ты типичная американка. Вечно ревнуешь. Я не могу быть свободным с тобой, если ты хочешь держать меня как домашнее животное. Я мужчина, а не собака».

Услышав, как что-то разбилось, я непроизвольно улыбнулась. Ты швыряла вещи, делая в точности то, что должна была делать.

– А твоя подруга, почему она всегда здесь?! Это ненормально. Ты хочешь, чтобы я жил здесь, но, кажется, у тебя уже есть жена. Тебе нужна другая жена? Сколько домашних животных тебе нужно?

Теперь ты кричала в ответ что-то невнятное. Я уловила слова «друг» и «доверие» и услышала твою фразу «вернее, чем ты». Расплывшись в улыбке, я плотнее прижала ухо к двери.

– Какой ребенок? – кричал Рафаэль. – Нет никакого ребенка! Не может быть никакого ребенка! Ты бредишь?

Послышался грохот, а затем все затихло. Через мгновение я услышала, как ты плачешь, задыхаясь от слов. Ты повторяла одну-единственную фразу все громче и громче: «Я не сделаю этого, Рафаэль. Я не сделаю этого».

– Выбирай – или ребенок, или я! – крикнул Рафаэль. Его последние слова прозвучали так громко, что сомнений больше не оставалось.

Когда Рафаэль ушел, ты зашла ко мне в комнату. Твое лицо было опухшим и красным от слез, как у маленькой девочки. Дрожащим голосом ты рассказала мне, что случилось, держа руки на животе. Закончив свой рассказ – сообщив, что все кончено и что Рафаэль ушел, – ты в отчаянии разрыдалась, сотрясаясь всем телом и дрожа изнутри.

Я хотела как можно быстрее тебя успокоить. В моей голове крутились мысли о развивающемся плоде, впитывающем ядовитые химические вещества, поступающие через тебя. Мне хотелось уберечь малыша от любых страданий, тем более таких беспочвенных. Я злилась на тебя, что ты травила своего малыша.

– Иди ко мне, – сказала я, и, повинуясь, ты подошла ко мне и села на кровать. – Ты поступила правильно, – я погладила тебя по спине. – Так будет лучше для тебя и твоего ребенка. Ты все сделала правильно.

Тогда ты рухнула на кровать, положив голову мне на колени. Она была удивительно твердой, а затылок – таким жестким. Я погладила твои волосы, и они, скользнув по твоему лицу, обнажили шею сбоку. Находясь в такой непосредственной близости с другим человеком, я была поражена твоим физическим воплощением: текстура кожи и волос, видимый пульс на шее. Никто никогда не обнажал мне себя таким образом. Я чувствовала, что значит быть матерью. Это какая-то удивительная, невообразимая теплота, и я хотела, чтобы это чувство длилось вечно.

– Все наладится, – прошептала я. – Все будет хорошо. Даже отлично. Мы будем жить, как Джоан и ее семья, здесь, в Малибу. Будем вместе работать, ты и я, и вместе растить нашего ребенка. Может, это будет девочка.

Ты молчала, но я знала, что ты меня слушала. Прекратив рыдать, теперь, лежа у меня на коленях, ты ровно дышала. Я подумала, что ты сможешь увидеть то, что вижу я: мы с тобой, загоревшие и свободные, неуязвимые в нашем непроницаемом раю. Мы бы жили в гармонии, как в детстве, снова вместе создавая наши миры. Но на этот раз они станут фильмами, и их увидит весь мир.

После этого ты не упоминала о Рафаэле. Ты героически вернулась к съемкам, и я была удивлена твоим внутренним стержнем. Я гордилась тобой – что ты проявила твердость, отпустив Рафаэля. Он хотел, чтобы ты сделала аборт, но ты отказалась. Ты никогда не упоминала, что он говорил обо мне, но я знала, что ты встала на мою сторону. Ты выбрала меня.

Мой личный телефон почти никогда не звонил. Поэтому, когда однажды ранним июньским утром на экране высветился телефонный номер моих родителей, от неожиданности я сразу же взяла трубку не задумываясь. Возможно, этот порыв был порожден новым чувством уверенности, которую я испытывала теперь, когда на моем пути к счастью больше не было преград. Мичиган больше не представлял для меня угрозы; он даже уже не казался реальным. C радостью в голосе я без малейшего страха поздоровалась с мамой.

– Я звоню сказать, что ты стала тетей, – сообщила она. – Прошлой ночью Шелби родила дочь. Я просто подумала, что ты должна знать, – мамин голос слегка дрожал, словно она пыталась подавить в себе разбушевавшиеся эмоции. Она продолжила говорить уже более низким голосом: – Знаешь, она все время спрашивает о тебе. Тебе стоит навестить ее, Эбби.

Я ничего не ответила.

– Ты знала, что она сменила фамилию? Она явно не замужем за отцом своего ребенка, так что, если честно, я не понимаю, зачем она это сделала и откуда она ее взяла. Но теперь она Шелби Хайтауэр[33].

– Официально?

– По-видимому, да, хотя я не знаю почему.

Передо мной предстал нелепый образ моей сестры, которая, скрестив ноги, сидела на вершине высокой башни, отказываясь спуститься вниз.

– Тебе стоит наладить с ней отношения, Эбби. У нее действительно никого нет. А когда нас с твоим отцом не станет, только вы останетесь друг у друга.

Проглотив порцию желчи, я выдержала паузу, а затем спросила: «Как вы с папой?»

– Не очень хорошо, – ответила мама. – У отца проблемы со здоровьем. Он беспокоится о тебе, Эбби, и это отражается на его давлении.

Я повесила трубку.

Спустя несколько дней ты неожиданно вручила мне подарок.

– Я нашла его в винтажном бутике на Мелроуз, – сказала ты. – У них есть целый отдел с костюмами. Трудно было выбрать, но мне показалось, это то что надо.

Вытащив из пакета сверток черной ткани, ты протянула его мне. Это была бархатная мантия с капюшоном и расклешенными рукавами.

– К нему прилагается маска для глаз, – добавила ты. – Мне кажется, он смотрится замечательно.

Стоя в гостиной, я накинула мантию поверх одежды, позволив ей свисать до пола. Она была похожа на удлиненный вариант той шали ведьмы, которую ты купила мне в магазине на Эббот Кинни. Натянув маску на глаза, я изумленно смотрела на тебя через продолговатые прорези.

– Это для празднования солнцестояния в Ризоме, – объяснила ты. – Там будет проходить масштабный бал-маскарад, поистине очаровательный и немного дикий. Это одно из главных событий в году, которое всегда выпадает на ночь летнего солнцестояния. Они приглашают всех и просят приводить гостя, потому что это помогает перенести образы из сновидений в реальный мир, чтобы сыграть роль из наших снов в жизни. Люди становятся более творческими. Уверена, тебе понравится.

Я собиралась кивнуть головой, но одеяние показалось мне таким тяжелым, что у меня закружилась голова, и мне немедленно захотелось его снять. Будоражащая мысль о совместном походе на вечеринку в ту же секунду была омрачена страхом. Потом я вспомнила, что в Ризоме меня знали только Телло и сотрудники детского сада. И только они могли бы меня узнать. К тому же это была костюмированная вечеринка. Как они узнают меня в этой накидке? И все же я боялась, что, войдя в здание, ты как-то почувствуешь, что я там бывала, что я вела двойную жизнь у тебя за спиной.

Ты радостно достала из сумки боди в полоску с принтом зебры и маску с ушами, закрывающую полови- ну лица.

– Все это потому, что мне продолжает сниться один и тот же сон, как будто я нахожусь в центре стада зебр, спасающихся бегством от опасности. Я не знаю, от чего мы бежим, но ощущаю преследование, вопрос жизни и смерти, и мне всегда приходится будить себя. Видимо, это ночной кошмар. Надеюсь, переодевание в зебру в реальной жизни поможет.

Едва справляясь с дыханием, я выдавила:

– Может, сон символичный, например ситуация со СМИ.

– Хм, – задумалась ты. – Интересная теория.

Покрутившись немного в шкуре зебры, ты повела меня в ванную. Мы смотрели на себя в зеркало.

– Выглядишь жутковато, – призналась ты.

– Кто я вообще? – робко спросила я.

– Даже не знаю. Ты – ночная колдунья или что-то в этом роде. Волшебник сновидений.

Такой ты меня увидела. Я позволила этому проникнуть внутрь. Я смотрела на наше отражение в зеркале, и у меня не было никаких сомнений в том, кто тут госпожа. Это навеяло воспоминания о наших играх в детстве, когда мы подражали животным, и я вспомнила свою первую роль твоего руководителя и режиссера. Мое беспокойство начало потихоньку стихать.

– Рафаэль будет там? – поинтересовалась я.

– Нет, – из-под маски было видно, как ты нахмурилась. – Только члены Ризомы и их гости. Ты же знаешь, он всегда отказывался от приглашений.

В ту ночь ведущая к Ризоме центральная дорожка была освещена факелами, а крупный мужчина в костюме шута стоял сбоку от двери, осматривая приходящих гостей. Ты предъявила свой членский билет, и шут жестом пригласил нас войти. Мраморный вестибюль был украшен цветочными гирляндами и подсвечниками, а возле стойки регистрации был организован бар с напитками. Слышался гомон голосов. Толпа людей высыпала во внутренний дворик, где располагался сад с подсвеченными деревьями, по периметру окруженный горящими факелами.

Рядом стояли: женщина в напудренном парике и платье с турнюром с веером в руке; танцовщица карнавала в корсете; гейша и мимист; лев и укротитель львов. Были слышны ритмы ударных инструментов, которые обычно звучат при проведении ритуалов, без какой-либо различимой мелодии. Я сразу же потеряла тебя в толпе и почувствовала одновременно беспокойство и облегчение. Мне не хотелось быть разоблаченной, так же, как и не хотелось быть одной. На протяжении следующих нескольких часов время от времени я мельком видела полосы твоего костюма зебры в кучке смеющихся людей, но я противилась желанию подойти к тебе.

Сама же я не могла найти себе круг общения. Я стояла в стороне у многоярусного фонтана отдельно от шумной толпы. Вокруг слонялись фигуры людей в масках, и это немного сбивало с толку. Меня выводила из себя мысль, что среди них может быть Перрен. В поле моего зрения время от времени появлялся высокий худой человек в костюме Железного Дровосека, склонявшийся над той или иной женщиной. Каждый раз, когда я останавливала на нем взгляд, мое сердце сжималось. Если и было подходящее время, чтобы рискнуть заговорить с ним, так оно определенно было сейчас. Лишь несколько фраз – и я бы узнала его. Все, что мне нужно было сделать, – это подойти к нему.

Железный Дровосек отошел в сторону и исчез за стеной из людей. Кто-то из гостей танцевал, двигая оголенными плечами и шаркая туфлями на платформе. Из-под масок виднелись накрашенные пухлые губы их обладательниц. Я видела, как ты, подобно проворному зверю, пробежала по двору и вошла в здание в сопровождении человека в костюме короля эпохи Возрождения. Мимо пронеслась группа молодых людей в плащах, словно у них была какая-то цель. Мумия притаилась в тени джакаранды. Чуть в стороне горилла с красными глазами набросилась на греческую богиню.

Вечер продолжался, а я все наблюдала, как люди все интенсивней курсируют по территории. Мое дыхание участилось, и череп как будто горел огнем. Я не испытывала такое уже давно, ни разу с момента своего приезда в Калифорнию. На протяжении последних месяцев я была уравновешенна и спокойна. Теперь я снова оказалась во власти своих старых чувств – тревоги и инстинкта самосохранения. Любой из присутствующих здесь мог вытащить оружие и превратить эту вакханалию в кровавую бойню. Иногда именно так и случалось. Все мы были в безопасности лишь до поры до времени.

Интуитивно я понимала, что нужно немедленно тебя отыскать. Я протискивалась сквозь скопление людей, с их кажущимися ненастоящими, будто кукольными, ртами и стаканами с напитками. Вбежав в здание, я взмыла вверх по лестнице. Дверь в гостиную для актеров была открыта. На полу, расположившись у кальяна, сидела пара в костюмах шейха и русалки. А рядом на кушетке ярко-синего цвета лежала ты в своем полосатом одеянии.

На первый взгляд мне показалось, что ты мертва. А что, если я опоздала и у тебя случилась передозировка какими-нибудь наркотическими веществами? Несколько секунд показались вечностью, время словно остановилось. Ты выглядела такой маленькой в своем костюме, что в замешательстве я снова увидела тебя ребенком.

Я вспомнила наши уроки плетения кос, наши страшилки-считалочки. «Сосредоточься, сосредоточься!» Разбив яйцо и вонзив нож, мы толкали одну из наших подруг в спину, заставляя потерять равновесие. Легенда была такая, что вас столкнули с высокой скалы и цвет, который вы увидите первым, когда упадете, предскажет вашу смерть. Выбор цветов был большой: синий – утонешь, желтый – отравишься ядом, оранжевый – сгоришь в пожаре. И был один универсальный цвет для всех смертей. Какой бы цвет ты ни назвала, я всегда говорила, что это означает, что ты умрешь от старости и попадешь в рай.

Подойдя к кушетке, я бросилась к тебе. Будто кающийся грешник, я приложила руку к твоей щеке, готовясь почувствовать холод ледяного мрамора. Но твоя кожа была теплой. Твои веки задрожали. Я испытала облегчение, которое тут же сменилось дикой яростью. Растолкав, я подняла тебя на ноги, обращаясь с тобой грубее, чем это было необходимо, и тут же повела тебя вниз по лестнице, через парковку, к твоему «Мустангу». По дороге домой, склонив голову набок, ты что-то неразборчиво бормотала.

Подъехав к дому, я увидела у твоих ворот несколько незнакомых машин. Окна в них были опущены, а линзы фотоаппаратов торчали наружу. Когда я потянулась, чтобы ввести код и открыть ворота, послышались многочисленные щелчки объективов. «Пригнись», – скомандовала я, но ты спала. Возможно, камеры что-то запечатлели. Удивительно, на что они были способны. Маска зебры на твоем лице съехала, и я представляла фотографии, которые будут мелькать в СМИ: нечеткий, но легко узнаваемый профиль твоего одурманенного лица.

Я никогда не рассказывала тебе об остальных случаях, когда папарацци устанавливали слежку за домом. Это бы тебя только расстроило. Я также не рассказывала тебе о телефонных звонках репортеров и о том, как часто я бросала трубку, услышав их голос. Наиболее наглые даже подлавливали меня лично, нападая с вопросами о тебе и Рафаэле. Ты не имела понятия, как я их отшивала, убивая взглядом и угрожая вызвать полицию. Ты и понятия не имела, как много я для тебя сделала.

Глава двенадцатая

Следующие несколько дней мы с тобой почти не пересекались. Все выходные ты то была дома, то уезжала с термокружкой в руке, в которой, как я теперь подозревала, было что-то покрепче комбучи.

Хоть это выглядело глупо, но я знала, что ты меня избегаешь. Тебе было не по себе после того случая на вечеринке в Ризоме, и, вероятно, ты думала, что я стану читать тебе лекцию об алкоголе во время беременности. В этом ты была права. Ты заслуживала порицания.

В конце концов, я уехала из дома с ощущением легкой неприязни. Настроения ехать в Ризому и работать с детьми не было, поэтому я решила покататься вдоль побережья Тихого океана. Cпустившись по лестнице на пляж Эль-Матадор, я забилась в каменную пещеру, наслаждаясь едва слышным шумом волн.

В понедельник утром, проснувшись раньше обычного, ты ждала меня внизу. Увидев меня, ты ласково улыбнулась.

– Я так рада видеть тебя сегодня, – сказала ты. – Я хочу тебе кое-что показать.

Ты протянула левую руку, и я увидела кольцо на твоем пальце. Мне бросились в глаза камни разных цветов в яркой золотой оправе: синие, красные, зеленые. Словно я очутилась в Риме в период Сатурналий[34]. Потребовалось лишь мгновение, чтобы мой мозг смог преодолеть визуальное наслаждение и уловить более тревожное послание.

– Сапфир, рубин, изумруд, бриллиант, – указывала ты на каждый камень.

Я молчала. «Это не обязательно обручальное кольцо, – успокаивала я себя. – Это может быть просто дорогая безделушка, купленная в сувенирном магазине в Ризоме».

Ты покрутила кольцо, и твои глаза засияли.

– Раф передумал насчет ребенка. Он сказал, что пробовал, но не может жить без меня. Он хочет полностью посвятить себя семье и обещает быть хорошим мужем и отцом. Наконец-то он к этому готов.

– Что ты сказала? – я пыталась смягчить интонацию, но в моем голосе звучали металлические нотки.

Ты отдернула руку.

– Мне жаль, что я сразу тебе не сказала. Это произошло так быстро, я не успела…

– Я просто не могу в это поверить.

– Эбби, прости. Я знаю, это так неожиданно, – твой жалобный голосок как будто скрывал в себе что-то колючее, к чему не хотелось прикасаться. – Поверь, для меня это так же неожиданно, как и для тебя.

– Да. Конечно, я тебя понимаю, – выдавила я, ощутив страшную боль в груди, как будто она соприкасалась с раскаленным клеймом.

– Но мне очень полегчало. Я так счастлива. Надеюсь, ты будешь рада за меня.

Мне захотелось выскочить из комнаты. Было пыткой находиться здесь, на твоей кухне, под натиском происходящего. Все это напоминало плохую сцену в кино. Я заставила себя оставаться на месте и, как будто воспроизводя строчку из сценария, ответила:

– Я счастлива, если ты так хочешь.

– Что ж, надеюсь, это так, – и ты взглянула на меня с долей неуверенности. – В любом случае, пожалуйста, никому об этом не говори. Мы с Рафом хотим сохранить это в тайне от прессы, так что пока это только между нами, договорились? Некоторые объявляют о таких событиях сразу же, но Полли считает, что это неправильно. Лучше повременить с этой новостью, дождаться подходящего момента.

– Да кому я могу рассказать? – фыркнула я.

Ты стояла и смотрела на меня, моргая своими длинными, как у лошади, ресницами.

– Ну, я так, на всякий случай.

Меньше всего я хотела дарить тебе подарок в честь помолвки, но у меня не было выбора. Я не собиралась ничего покупать, даже если бы у меня были на это деньги. Вместо этого я сделала коллаж из наших детских фотографий, привезенных с собой из Мичигана. Это было больше данью нашей дружбе, чем поздравлением с твоей помолвкой. Я хотела разложить его перед тобой, заставив тебя задуматься над тем, от чего ты отказываешься.

Ты лежала на деревянном шезлонге у бассейна.

– Бери купальник и возвращайся, – командным голосом обратилась ты ко мне.

Я уже привыкла к указаниям, которые ты раздавала в такой небрежной манере. Разумеется, как послушный ассистент я всегда делала то, о чем ты просила, не давая тебе повода в этом усомниться.

Переодевшись в раздельный купальник, купленный в Ризоме, я повязала саронг[35] высоко вокруг талии, чтобы прикрыть шрам. Придвинув к твоему шезлонгу еще один, я устроилась на нем, и мы какое-то время не нарушали тишину. Был ясный, безветренный день. На поверхности воды мне мерещились мерцающие фигуры двух маленьких девочек, играющих в акул, плещущихся и барахтающихся в воде, как морские окуни. И вот уже девочки были выброшены на берег и стали размером с марлина.

Я украдкой поглядывала на тебя в вязаном бикини молочно-белого цвета с изящной выемкой на пупке без малейшего намека на обитателя внутри. На тебе были большие черные солнцезащитные очки и деревянные кольца в ушах. Ногти на пальцах ног были покрыты перламутровым лаком, напоминая ракушки, а волосы небрежно собраны на макушке. Мои же волосы некрасиво липли к шее. Должно быть, это было самым что ни на есть естественным занятием на свете – лежать рядом со старым другом, вместе разглядывая голубое небо. Мы были отрезаны от остального мира, лишенного доступа к этому интимному уголку.

На маленьком столике рядом с тобой стояла термокружка. Я хотела было попросить сделать глоток ее содержимого, просто чтобы заставить тебя понервничать. Я знала, что ты употребляла алкоголь. В ящике, который я принесла домой в последний раз, не хватало нескольких бутылок вина. Но я была здесь не для того, чтобы проводить разоблачения.

Прошло достаточно времени, и я решилась нарушить тишину:

– У меня кое-что есть для тебя.

Приподнявшись, ты взяла пакет.

– Что это?

– Небольшой памятный подарок от меня.

Сдвинув солнцезащитные очки на лоб, ты разорвала оберточную бумагу, сделанную из фольги, которую я взяла на твоей кухне.

– Боже мой, это так здорово! – пробежав пальцем по фотоколлажу, ты засмеялась. Там были фотографии, на которых мы одеты как котята, с нарисованными усами и в ободках с кошачьими ушками. Были фотографии каждой из нас, зависшей в воздухе во время прыжка в твой бассейн. – Только посмотри на это! Не могу поверить, что мы были такими, – умилялась ты.

– Тут еще конверт с открыткой. Но тебе не обязательно открывать его сейчас.

Вскрыв конверт, ты вытащила открытку в стиле барокко, на которой золотым курсивом было написано «В честь твоей помолвки»; вначале шрифт показался мне весьма изящным, но теперь он выглядел каким-то старомодным. Я наблюдала, как твои глаза сканируют написанные строфы, стихотворение Эмили Бронте:

Любовь – она, как куст шиповника когтистый,

А дружба – та, как падуб остролистный.

Цветки у падуба невзрачны, а у шиповника – шикарны.

Но все же чьи соцветья более постоянны?

Шиповника цветенье по весне так сладко,

И летом аромат его всем так приятен.

Но вот когда опять придет зима,

Кто назовет колючий куст красой тогда?

Отбрось с небрежностью шиповника браваду,

Укрась себя ты остролиста глянцем вновь.

Когда придет декабрь, нахмурив твою бровь,

Он все ж тебе оставит яркой зелени усладу[36].

С трудом определившись с уместной степенью нежности в конце, я остановилась на подписи: «Твоя подруга навеки, Эбби». Ты закрыла открытку, еще раз посмотрев на акварельные розы на лицевой стороне.

– Это так мило. Спасибо, – тональность твоего голоса понизилась, он прозвучал приглушенно. Покрутив открытку и коллаж еще пару секунд, ты опустила их на пол вымощенного камнем патио и надвинула солнцезащитные очки на глаза.

Из всех моментов, когда ты меня ранила, я чаще всего вспоминаю об этом. Почему-то именно он причиняет наибольшую боль. Откровенно говоря, я питала надежду, что слова Бронте, как заклинание, смогут наконец вывести тебя из транса, и, очнувшись, ты взглянешь на меня с признательностью, возьмешь за руку и снова станешь прежней Элизой. Это была моя последняя надежда спасти тебя, вернуть нас обеих в цветущий сад нашего детства. Но когда ты опустила мой подарок на землю и снова надела солнцезащитные очки, ко мне пришло осознание, что тебя больше нет. Я поняла, что никогда впредь ты не будешь полностью моей, и мы навсегда останемся на параллельных дорожках, больше не пересекаясь, как бы я ни крутилась и куда бы ни сворачивала. Мои размышления были прерваны новостью из реальности.

– Кстати, я так и не рассказала тебе о том, как Раф сделал мне предложение, – тихо шепнула ты, сделав глоток напитка из термокружки.

– Нет, не рассказала, – подтвердила я.

– Значит, так, – вздохнула ты, устраиваясь в кресле поудобнее. – Он решил сделать мне сюрприз. Наверное, тебя в тот день не было дома. Я лежала в ванне, любуясь скатами. Как обычно, войдя без стука, он в одежде присел на сиденье унитаза. И, выдержав небольшую паузу, вдруг произнес речь о том, что не может жить без меня и все остальное, я тебе уже рассказывала. Затем он вытащил из кармана кольцо и протянул его мне, – ты замолчала и продолжила через какое-то время: – Я обдумала все гораздо позже. Вначале это кольцо, сверкающее своими невероятными камнями, отвлекло меня, и я так обрадовалась, что Раф вернулся. Я посмотрела на него, он стоял передо мной такой красивый. Думаю, еще все эти гормоны, связанные с беременностью, захлестнули меня, и я была немного не в себе. Он спросил: «Это значит “да”?» Мокрая, я вылезла из ванны и поцеловала его. Я обдумала это всерьез гораздо позднее. Потребовалось время, чтобы это состояние подъема прошло и я осознала, что он только что сделал мне предложение, сидя на крышке унитаза в ванной.

Под солнцезащитными очками не было понятно, открыты твои глаза или нет. Ты закрыла рукой лицо, обнажая бледную кожу подмышки.

– В любом случае скоро состоится свадьба. Наверное, всего через несколько недель. Раф хочет устроить мини-свадьбу, только близкие. Как он говорит, intimo.

– Насколько близкие?

Ты повернулась ко мне, и я увидела свое искаженное отражение в твоих очках.

– В узком кругу семьи. Свадьба будет в Буэнос-Айресе в конце августа, в церкви, в которую он ходил в детстве, она действительно крошечная. Это и хорошо, потому что в это время там еще зима и не так жарко.

Сняв очки, ты еще какое-то время смотрела на меня.

– Слушай, – сказала наконец ты. – Разумеется, ты приглашена. Я не знаю пока ничего толком о самой церемонии, но ты едешь в Аргентину.

– Все нормально. Мне не обязательно там быть, – пыталась возразить я.

– Нет, ты едешь, – вернув очки на глаза, ты снова повернулась лицом к солнцу.

Несколько минут мы сидели в тишине, слышалось лишь щебетание птиц, словно сплетничающих о чем-то. Опустив веки, я представила Мичиган, твой бассейн на заднем дворе. Я вспомнила твою маму, как она гордилась красивыми вещицами, например расписанным вручную подносом с павлиньими перьями, который она ставила на столик у бассейна. Я вспомнила, как она просила меня убедиться, что ты нанесла солнцезащитный крем. У тебя была такая светлая кожа; ты бы моментально сгорела на солнце.

– На самом деле это подходящее время для свадьбы, – продолжила ты. – Съемки закончатся через две недели, а после медового месяца Раф переедет ко мне.

Повисла затяжная пауза.

Было слышно лишь наше дыхание. Я не обронила ни слова.

– Это и так очевидно, я знаю, но решила все-таки объявить тебе официально.

Ты как бы между прочим нанесла мне удар кастетом. Не знаю, как я нашла в себе силы опереться на локоть и посмотреть на тебя. При этом жировые складки на моем животе завернулись внутрь, свисая через саронг. Ты оставалась неподвижно лежать на шезлонге. Фотоколлаж с разорванной фольгой по-прежнему валялся на земле, куда ты его и положила. Солнечный свет отражался в воде бассейна сверкающими разноцветными бликами. Внезапно мне открылось видение. Ризома. Парадная лестница, ведущая на второй этаж, ковер с плотным переплетающимся узором. И ты, шагая по ковру, поднимаешься по лестнице.

– Естественно, мне понадобится твоя помощь в организации свадьбы.

– Intimo, – как бы повторила я твои слова.

– Все верно.

Ты отвернулась от меня, и в линзах твоих очков вновь возникло отражение неба. Твой обнаженный живот с каждым вдохом поднимался и опускался. Ты не нанесла солнцезащитный крем и уже начинала сгорать.

Не испытывая ни малейших угрызений совести за то, что я не разобралась со стиркой в этот вторник, я отправилась с Полом в приют для детей. Я больше не чувствовала себя в каком-то особом долгу перед тобой. Ты могла и сама постирать.

Я представляла себе приют мрачной тюрьмой, но на деле это было желтое здание с испанской черепичной крышей и двором с клумбами. Мы ожидали в конференц-зале, прохладном и пустом, не считая вазы с герберами на столе. В комнату вошла женщина, а за ней плелась девочка. На фоне ее широкого лица ее ротик казался миниатюрным. Девочка шла, не поднимая взгляд.

– Это Иоланда, – представила нам ее женщина степенно, громким голосом, коснувшись плеча девочки. – Она согласилась поговорить с вами. Вы можете задавать вопросы, а я буду переводить.

У Иоланды были длинные темные волосы с пробором, розовая рубашка без рукавов с оборками на плечах, на одном из которых виднелся рубец, похожий на след от прививки. Я не могла точно вспомнить ее возраст из рассказа Пола, и его было сложно определить – Иоланда казалась одновременно и ребенком, и такой взрослой. Но я знала, что это именно та девочка, которая была изнасилована. Она сидела неподвижно, не отрывая глаз от вазы с герберами.

Я поняла, что нужно задавать вопросы, демонстрируя жалость и сочувствие, чтобы завоевать ее доверие и увлечь. Настал момент, чтобы установить особую женскую связь, которая побудила бы эту девочку рассказать в подробностях о насилии, которому она подверглась, изложить детально, как это происходило. Я смотрела на нее, и у меня перед глазами словно крутилась пленка: ножи и пистолеты, гнилые зубы и лобковые волосы – и ледяной холод разлился по моему телу.

Пол посмотрел на меня, приподняв бровь.

– Начинай, – прошептал он.

– Привет, – моментально среагировала я. – Меня зовут Эбби.

Переводчик повторил это на мелодичном испанском, придав моим словам фальшивую грацию: “Buenos días, me llamo Abby”[37].

– Спасибо, что согласилась поговорить с нами, – поблагодарила я.

– Gracias por aceptar conversar nosotros[38].

– Нам было бы интересно узнать о твоем путешествии в то место, и мы надеемся, что ты поделишься с нами своей историей.

– Esperamos que nos cuente su viaje aquí[39].

Наконец, оторвав глаза от вазы с цветами, девочка посмотрела на меня. От ее взгляда мое лицо стало как будто резиновым, и я не могла заставить себя улыбнуться. Внезапно от кондиционера воздух в комнате стал невыносимо холодным, и я начала непроизвольно дрожать.

Повернувшись к Полу, я сказала:

– Я не могу этого сделать.

В ту ночь дети как будто наводнили мои сны. Я нашла их в белом доме на холме, в холодной темной комнате забившимися под одеяло. Среди них была Иоланда, она сидела обнаженная, пытаясь прикрыться. В моем сне я хотела забраться к ним под одеяло, но они отталкивали меня. Маленький мальчик зашипел и сказал: “Vete, bruja”[40]. Сквозь тонкую материю между сном и реальностью я увидела ту самую фотографию женщины – работу Перрена – на стене, но она была какой-то другой, трехмерной. Пока я смотрела на нее, черные насекомые, жуки или тараканы, выползли из раны на лице женщины и перепрыгнули на стену. Резко отодвинувшись, я ударилась о спинку кровати. Тучи насекомых заползли на кровать, и я закричала.

Я не отвечала на телефонные звонки Пола. Он оставил кучу сообщений на автоответчике, которые я не принимала, но это его не остановило, и позднее он оставил еще столько же. В итоге, я отправила ему короткое сообщение со словами: «Прости, мне нужно кое-что выяснить прямо сейчас». Он ответил: «Я приеду, как только ты будешь готова».

Лежа в постели, я думала о Поле: его рубашках из полиэстера, вытянутых черных брюках, строгом поясе. Я вспомнила его густые жирные волосы, потемневшие зубы и необрезанные ногти. Он был невероятно храбрым. Даже микроскопическая частичка его была лучше меня целиком. Когда в тот день, сидя за столом для переговоров, с глазами полными страха и мольбы о помощи я повернулась к нему, он все понял без слов и осторожно увел меня прочь. Он не ругал и не стыдил меня, а просто вернулся в комнату и сам расспросил бедную девочку.

Глава тринадцатая

Я видела сон. В нем ты и Шелби вместе стояли в болоте, окуная своих младенцев в грязную воду. Я наблюдала за вами из леса, мои ноги были неподъемно тяжелыми, и я не могла ступить ни шагу. Лица малышей были бордовыми, и, когда их окунали в болото, они издавали истошные крики. Затем вы опустились на мокрую землю, оставив младенцев тонуть в грязи. Тотчас изо всех сил бросившись к болоту, я успела вытащить из него ближайшего ко мне малыша. Я почувствовала, как его тельце прижалось к моей груди. Затем сцена изменилась, и я оказалась в обшарпанной комнате с детскими бутылочками на полу. Где-то в комнате бродило рычащее животное, и я будто бы вела отчаянную гонку со временем, пытаясь найти сумку с необходимыми ребенку принадлежностями. Рычание слышалось все ближе, и в этот момент я в конце концов обнаружила рядом с дверью грязную белую сумочку с бахромой, похожей на гриву пони. Подняв сумку, я бросилась к двери, и зверь прыгнул на меня сзади.

Мой первый будильник зазвонил на рассвете. Снова провалившись в сон, я оказалась в Анн-Арбор, бредя босиком по снегу. Я видела кинотеатр и рестораны, свет в них уже не горел. Фары проезжающих по мосту автомобилей напоминали прищуренные глаза тигра. Какая-то неведомая сила как волной ударила меня, и я выпрыгнула вперед. Мои руки расправлены в разные стороны. Я – словно лебедь, ныряющий с пирса в озеро Мичиган. Августовское солнце. Рядом предупреждающий знак с фотографиями ребят, погибших от прыжков с моста. В моем сне я на мгновение зависла в воздухе. Перед глазами мелькнуло нарисованное аэрозольной краской изображение открытого глаза на бетонной опоре моста; поверхность реки Гурон, как будто застекленная льдом. И вот я очутилась в воде, погружаясь на дно реки, и зеленый цвет ее воды постепенно превращался в черный. Дальше никаких цветов, света или фигур. Заложенность в ушах, ужасающее давление внутри черепа. Затем тьма и полнейшая тишина. Вот она, смерть. Я подскочила в кровати.

Когда зазвонил мой второй будильник, я его тут же отключила. Я была измучена, как будто совсем не спала. Я не хотела вставать с кровати. Я не хотела видеть тебя. Я просто лежала под атласным пуховым одеялом, глядя на женщину на картине Перрена, читая в ее глазах всю правду о природе ее раны. Состояние проницаемости. Я стала думать, что это мой портрет.

Наконец ты постучала в дверь и спросила, все ли в порядке. Придав своему голосу фальшивую бодрость, лежа на скомканной простыне, я крикнула в ответ:

– Все в порядке, я просто проспала.

Я ждала, что ты попросишь разрешения войти, но вместо этого ты снова задала вопрос через дверь:

– Ты заболела?

В твоем голосе послышалась едва уловимая нотка нетерпения. В конце концов, я все еще работала на тебя.

– Нет, – ответила я, – я скоро спущусь.

Услышав твои шаги, я вновь закрыла глаза.

Когда я выбралась из постели, у меня хватило сил только на то, чтобы ополоснуться в душе. После этого я неспешно спустилась по лестнице и села на кухне. На столе прямо передо мной лежал свежий выпуск журнала GQ[41]. На его обложке красовался Рафаэль в облегающей белой футболке и джинсах верхом на поло-пони. Взяв журнал в руки, я провела пальцами по глянцевой поверхности, чтобы убедиться, что он настоящий и это не сон. Взгляд Рафаэля был устремлен прямо на меня. Он был породистый от природы, его родословная совершенствовалась на протяжении веков. Обладание такой бесстыжей красотой казалось несправедливым, словно его точеное лицо было результатом работы генетиков на протяжении многих поколений.

Открыв журнал, чтобы прочитать интервью, я почувствовала приступ тошноты. Он рассказывал о своей актерской работе, надеждах стать режиссером и о сценарии, который якобы писал. В статье был всего один вопрос о ваших отношениях, и его ответ был каким-то неискренним, слишком самокритичным: «Не знаю, чем я заслужил ее. Мне невероятно повезло, что я встретил эту святую женщину, а может, сумасшедшую, которая в силах со мной справиться».

Я захлопнула журнал, и мой взгляд вновь упал на его обложку – это пони, это тщеславие. Его насмешливый, вызывающий взгляд будто впился в меня, и я перевернула журнал лицевой стороной вниз, оставив его на том же месте.

Мы с тобой почти никогда не говорили о СМИ. Ты считала, чтобы не сойти с ума, лучше делать вид, будто их вообще не существует. Разумеется, с приездом в Калифорнию мое личное пристрастие к журналам уменьшилось. Я читала только официальные издания, присылаемые Полли, твоим публицистом, с хвалебными стикерами. Ты только отмахивалась от них.

– Терпеть не могу свои ответы в интервью, – недовольно сказала ты несколькими днями позже на той неделе, бросая выпуск журнала InStyle[42] на кухонный стол. С обложки на меня смотрело твое сияющее лицо, замаскированное средством для загара, на шее виднелся розовый воротник, украшенный перьями. – Я какая-то слишком слащавая.

Когда ты ушла, я взяла выпуск InStyle в руки и изучила обложку: словно металлическая, кожа, отретушированная фотографом, на твоих веках тени шафранового оттенка, и эти ужасные розовые перья. Я присутствовала на той фотосессии, когда они все это делали, наблюдая, как ты повинуешься всему этому цирку. Теперь я сидела и читала твое интервью в одиночестве, как в старые добрые времена.

«– Расскажите про свой обычный день. Как вам живется с Рафаэлем Соларом?

– Вообще-то все довольно обычно, как у всех. Я имею в виду, что мы так же безумно заняты, как и любая другая работающая пара, и нам приходится специально выкраивать немного времени друг для друга. Обычно мы оба так устаем, что просто валяемся в пижамах и смотрим телевизор. Мне также невероятно повезло, что сейчас со мной живет моя лучшая подруга. Она приехала погостить четыре месяца назад, и я не дам ей уехать! У меня есть публицист и стилист, которые много делают для меня, но без Эбби я не смогла бы ничего сделать. Мы знаем друг друга с детства. Ей известно обо мне то, чего не знает никто, даже мои родители.

– Как обстоят дела с Рафаэлем? Не за горами звон свадебных колоколов?

– Мы очень счастливы. Он – замечательный человек. Мы двигаемся к этому шаг за шагом.

– А как насчет детей? Вы надеетесь когда-нибудь стать матерью? Каковы ваши взгляды на воспитание детей в Голливуде?

– Честно говоря, я в ужасе от идеи, что матери должны жертвовать собой ради своих детей. Я не намерена отказываться от собственных карьерных и жизненных целей. В идеале я хотела бы растить детей где-нибудь в тихом месте, вдали от Лос-Анджелеса и всех сложностей жизни знаменитостей, хотя я не знаю, насколько это реально. Мне повезло, что я выросла на Среднем Западе, но у моих детей нет шансов на нормальное детство здесь.

– Похоже, вы действительно это тщательно обдумали.

– Да. Думаю, да. (Смеется.)»

Как только я закончила читать, меня вновь охватил приступ тошноты. Весь твой рассказ про меня как свою лучшую подругу – как будто ты имела хоть малейшее представление о дружбе – напоминал нелепый фарс. В приступе гнева я понесла журнал на кухню к мусорному баку, но, собираясь выкинуть его туда, обратила внимание на горку окурков, смешанных с фруктовыми обрезками.

– Откуда они там? – спросила я дрожащим от гнева голосом, когда ты пришла домой.

– О, я не знаю, – ответила ты по-детски наивным голоском. – Может быть, Флора их туда выкинула.

– Флора была здесь в понедельник, а сегодня четверг. И я не думаю, что она курит.

Ты бросила на меня злобный взгляд, и на твоих губах появилась раздраженная улыбка.

– Ну и что, – сказала ты, отворачиваясь. – Наши мамы это делали. И многие делают, даже если не признаются. А даже если не многие – неважно.

Я бросила окурок обратно в мусорное ведро. Оглядываясь назад, я понимала, что в тот момент я не могла в полной мере отдавать себе отчет о своих действиях. Когда ко мне вернулся дар речи, я бессознательно прислушалась к какой-то подсказке своего внутреннего голоса и приободрилась.

– Я видела твое интервью журналу InStyle, – начала я. – Мне понравился ответ на вопрос о воспитании детей. Ты уже думала об уходе за малышом, когда он появится?

Несколько секунд ты молчала.

– Честно говоря, еще нет. Я была слишком занята свадьбой. Я пока даже не могу осмыслить остальное.

– Я хочу тебе кое-что рассказать, – спокойно начала я. – В тот раз, когда ты отвезла меня в Ризому на мой день рождения, у меня была экскурсия по детскому саду. Я когда-нибудь упоминала об этом? Наверное, нет. Когда после сеанса ты находилась в гостиной для актеров, для меня провела экскурсию по кампусу девушка, которая сама работала в том детском саду, собственно, поэтому она мне его и показала. Он довольно неплохой.

– Уверена, так и есть, – сказала ты.

– Там можно оставить ребенка даже на ночь. В ночную смену всегда есть хотя бы один человек, поэтому тебе не придется беспокоиться о няне. Ребенок может оставаться там, где ему удобно, в кругу знакомых людей. Некоторые оставляют своих малышей на несколько недель. Они говорят, что делают это во благо ребенку.

– Да, я что-то слышала об этом, – безучастно ответила ты в своей угодливой манере. – Это очень удобно.

– Девушка, проводившая для меня экскурсию, была очень увлечена детьми. То есть, я думаю, это как раз тот энтузиазм, который тебе нужен, но все же это немного раздражало. Она все время повторяла, что ей не терпится родить собственного ребенка.

В знак согласия ты покачала головой:

– Таких женщин очень много, согласна? Им так не терпится завести детей. Как будто они приравнивают материнство к женскому подвигу. Любые другие амбиции просто улетучиваются.

Облокотившись на барную стойку, я задумчиво кивнула.

– Я думаю, это особенно касается женщин там, откуда мы родом. Увидев Кристи Питерс на встрече выпускников, мне показалось, она так довольна ролью матери. Это печально. Она была такой интересной личностью, когда мы были моложе, – я сделала паузу. – Но эта девушка из Ризомы – другая. Ее страстное желание иметь ребенка выглядело как-то тревожно.

Ты смотрела на меня, как рыба на вьющуюся вокруг нее приманку.

– Кто она? Ты знаешь, как ее зовут?

– Таша.

– Не думаю, что мы знакомы, – задумчиво отве- тила ты.

Оторвавшись от барной стойки, чувствуя кайф, который должна испытывать актриса, зная, что ее речь произвела нужный эффект, я сделала небольшую паузу, как бы обдумывая, что сказать дальше, и продолжила, слегка пожимая плечами:

– Я сама этого не понимаю. К тому же я не так хорошо управляюсь с младенцами. Если честно, я их боюсь.

Ты странно на меня посмотрела. Возможно, ты вспомнила мое предложение помочь тебе вырастить ребенка, но вряд ли ты думала, что я говорила серьезно.

– О, Эбби! – наигранно воскликнула ты. – Я уверена, что, если бы у тебя был ребенок, ты бы отлично справилась. Когда он твой родной, все по-другому. По крайней мере, так говорят.

Подойдя ко мне сзади, ты положила руки мне на плечи и крепко нажала один раз; я почувствовала давление твоих пальцев на мышцах, после чего ты опустила руки.

Ты мучилась утренней тошнотой, но все равно тащилась обедать в модные рестораны, где тебя могли застать репортеры. Одетая скромно, но презентабельно, я всегда сопровождала тебя, твой невзрачный, но верный спутник, лучшая подруга, без которой ты бы ничего не смогла сделать.

– Полли говорит, что во время съемок важно оставаться на виду, – пояснила ты. – Но мне это не нравится. Я весь день работаю на съемочной площадке и, наоборот, предпочла бы тихое, уединенное место. Когда съемки закончатся, будет намного проще. Я сейчас хотела бы избежать всего этого.

– Почему ты не можешь?

– Просто это так не работает. Ты должен подкидывать пищу этой машине, иначе она кого-нибудь сожрет.

Я закатила глаза. Мне было все равно, что кто-то мог увидеть.

– Но ведь ты не обязана? Разве все так делают?

– Мужчинам не обязательно, по крайней мере, не так важно. Заметила, что Раф почти никогда не ходит куда-то обедать? – в твоем голосе прозвучала нотка презрения.

Я на секунду замолчала, думая о желтом «Ягуаре».

– Интересно, что он делает, пока нас нет дома?

– Понятия не имею, что он, черт возьми, делает, – выпалила ты.

Мы сидели в просторном ресторане с высокими потолками и белыми сиденьями из искусственной кожи – слишком огромном, так что посетители за соседними столиками не могли нас слышать.

Над нами висели люстры-спутники, похожие на морских ежей, с ослепляющей лампочкой на конце каждого ответвления. Твой полосатый хлопковый топ, спущенный на одно плечо, обнажал бретельку бюстгальтера. С распущенными волосами ты была олицетворением легкости, и только вблизи, наблюдая, как ты тыкала вилкой в салат с капустой и курицей, можно было заметить твое напряжение.

В другом конце ресторана я увидела актрису, имени которой я не знала. Она сидела во главе стола, заполненного «служанками», словно на троне. Когда я прокомментировала эту сцену, ты усмехнулась:

– Таких актрис очень много. Они любят, когда им поклоняются, и манипулируют своими поклонниками. Это как в средней школе. Одна девушка пожинает лавры, а другая становится отвергнутой.

– Ты не такая, – произнесла я сладким голосом. – Тебе не нужно множество слуг. Лишь одна.

– Нет, я считаю это дурным тоном. И ты знаешь, что я не доверяю здешним женщинам. Им всем что-то нужно, – ты улыбнулась мне. – Мне так повезло с тобой, Эбби. В последнее время я была очень занята, но хочу еще раз сказать, как я рада, что ты приехала и осталась со мной. Не знаю, как бы я справлялась со всеми делами в одиночку. Мы еще не обсуждали это, но я надеюсь, что мы найдем тебе жилье рядом с домом, чтобы ты легко могла заскакивать ко мне. Разумеется, за мой счет.

Я смотрела на тебя в изумлении. Слышать это было просто смешно. Но ты, должно быть, была уверена, что я настолько жалкая, чтобы курсировать между твоим домом и своей «конурой», как маленькое домашнее животное. Ты не понимала, что для меня больше не осталось достойного места рядом с тобой. Перестав жевать, я ответила:

– Уверена, мы что-нибудь придумаем. Я поищу квартиру, пока у тебя будет медовый месяц.

Придвинувшись ближе, ты неловко обняла меня. На твоем животе еще не было видно округлости, но мне показалось, будто я чувствую вибрацию новой жизни внутри тебя.

– Меня снова тошнит, – сказала ты, отодвигаясь.

После этого мы сидели в тишине. Я смотрела в свою тарелку, аккуратно отрезая блинчик, и украдкой поглядывала на тебя. Было непохоже, что ты себя плохо чувствовала.

На фоне волос твои бирюзовые серьги выглядели завораживающе. Ты это знала. Ты с детства использовала цвет в своих интересах. Мне вспомнились ленточки, которые ты заплела в косы в четвертом классе, превратившись в Майскую Королеву, и то, как все девочки после школы пошли домой искать себе такие же. Я была единственной, кто этого не сделал, единственной, кто никогда не пытался тебе подражать.

Ты оплатила счет, и мы вышли на улицу под палящее солнце. Репортеры уже ждали. Послышались щелчки фотокамер, заблестели объективы, и я почувствовала, как, прежде чем сесть в машину, ты приложила усилия, чтобы повернуться к ним лицом и, покопавшись глубоко внутри, достать оттуда свою обворожительную улыбку.

В ту ночь мне снился сон, будто я проснулась, услышав чьи-то голоса. Встав с постели, я тихо открыла дверь своей комнаты и прислушалась. Голоса доносились снизу, из твоей комнаты для сновидений со свисающими с потолка переливающимися сферами. Тихо войдя в коридор, я услышала шепот и смех. Дверь в комнату сновидений была приоткрыта. Оттуда раздался голос Рафаэля: «Да, вот так». Я толкнула дверь.

Потребовалось какое-то время, чтобы понять, что происходит. Сферы исчезли, а на полу можно было разглядеть несколько человеческих фигур. Как только я бросила взгляд на ближнюю к двери фигуру, ко мне пришло осознание, еще до того как мой разум успел уловить все подробности. Обнаженная женщина стояла на четвереньках, она повернулась в мою сторону. К ее спине было пристегнуто седло. Это могло бы показаться смешным, если бы не узда, надетая на ее лицо. Удила, тугие, словно кляп, растягивали края ее рта. Я окинула взглядом комнату и обнаружила еще несколько обнаженных женщин в лошадиных седлах. Я снова посмотрела на первую женщину и, когда наши взгляды пересеклись, увидела в ее глазах столько страдания и выдержки. Тогда я узнала в ней французскую актрису Мирель Соваж. На ее шее неуместно красовалось ожерелье из драгоценных камней желтого цвета.

Потом, у дальней стены комнаты я заметила Рафаэля, единственного, кто был полностью одет, в черной рубашке и джинсах.

– Привет, – сказал он. – Я надеялся, что ты придешь. Хочешь присоединиться к нам?

Я неподвижно стояла в дверном проеме, а он подошел ближе, держа в руках маленькое ведро.

– Это последний штрих, – пояснил он, поднимая ведро. – Если хочешь, можешь просто посмотреть, но я был бы рад, если бы ты присоединилась к нам.

И он опустил руку в ведро.

– Смотри, – сказал он, вытаскивая из ведра что-то. Он посмотрел мне прямо в глаза, и меня словно прошибло электрическим разрядом. Я знала, что он действительно был там и тоже видел этот сон. – Это немного напоминает мне твой другой сон, – сказал он. – Тот, о котором ты мне не рассказала. Скольжение по твоему животу.

Затем он подошел к Мирель, и я увидела, как он кладет ей на бедро что-то небольшое и темное. Присосавшись к ней, это существо начало ползать по ее коже, оставляя за собой мокрый след.

– О боже, так медленно, – прокомментировал он низким хриплым голосом. Женщина дернула бедром, седло качнулось, и она закрыла глаза. – Прекрасно, – сказал ей Рафаэль. – Не двигайся, вот так.

Я стояла и наблюдала, как слизняк ползет по телу женщины от бедра к туловищу, соскальзывает на грудную клетку, исчезая под ее опущенной грудью. Ее глаза все еще были закрыты, как будто она усиленно медитировала. Подойдя к другой женщине, Рафаэль приложил слизняков к каждой из ее ягодиц. Повернувшись ко мне, он произнес:

– Я так возбужден.

Скользнув рукой вниз к промежности, он начал медленно поглаживать себя в причинном месте.

– Уверена, что не хочешь попробовать?

Я сделала шаг навстречу, и он рассмеялся:

– Нет, Эбби, не ты. Это была всего лишь шутка.

Женщина тоже засмеялась сквозь тугие удила во рту. Попятившись, я упала назад в дверном проеме и, поднявшись, бросилась бежать по коридору в свою комнату. Посмотрев вниз, я увидела, что нахожусь в нескольких сантиметрах над полом. Зайдя в ванную, я закрылась и села на сиденье унитаза. В комнате был полный мрак, только тонкая полоска света из щели под дверью отражалась в зеркале.

Съемки наконец-то закончились. Я решила не идти на устроенную в честь этого вечеринку с тобой и Рафаэлем, а остаться дома. Мне не хотелось даже смотреть на него. Каждый раз, когда наши взгляды встречались, это было непреодолимо томно и могло выдать нашу тайну. Я не хотела находиться рядом ни с одним из вас.

Бледная, ты вернулась домой одна еще до полуночи и сразу же пошла спать. На следующий день мы обедали в Топанге. Ты сказала, что устала от людных мест и хочешь на время уединиться, просто побыть в каком-то другом месте.

Свадьба должна была состояться через неделю, и ты всеми мыслями уже была в Аргентине – платье было закончено, комнаты для гостей забронированы, медовый месяц запланирован. Но сейчас Топанга больше всего подходила для уединения.

Поднимаясь по каньонной дороге, замедляя движение на поворотах, мы миновали стену уличного искусства с ее масками и объемными скульптурами. Становилось все темнее, таинственнее. Дорога сужалась и извивалась, и в какой-то момент тебе пришлось резко нажать на тормоза, чтобы избежать лобового столкновения. Эта гора была безумным местом для безумных людей. Дома были построены на склонах, ежедневно подвергаясь опасности схода оползней, словно затеяв игру в «цыпленка»[43] с самой природой. Я точно не знала, где в этом беспорядочном переплетении дорог находился домик Пола, но знала, что он где-то рядом. Я чувствовала его, будто дыхание горного льва в лесу.

В ресторане мы выбрали столик на открытом воздухе у ручья. Деревянные стулья казались хлипкими, на столе стоял кувшин с белым и лиловым шпорником. Подошедший к столику бородатый официант принял у нас заказ. Ты попросила травяной чай. Я заказала бокал шампанского.

Сегодня ты выглядела гораздо лучше, как будто хорошо выспалась. Волосы были аккуратно собраны на затылке, а от лица без следов макияжа веяло свежестью. Не было никаких украшений, даже сережек, – ты сияла своей естественной красотой. Взяв меню в руки, ты тут же отложила его в сторону.

– Честно говоря, я не могу есть, – сказала ты. – Я просто слишком расстроена.

– Что случилось? – спросила я и тут же ощутила какой-то импульс, как бы прикоснувшись к розетке, будто я на самом деле знаю, что произошло. Должно быть, причиной всему Рафаэль. Ваша помолвка окончательно разорвана или же движется к мучительному финалу. Ты узнала о его изменах. Моя мечта сбылась.

– Перрен пригласил меня на пробы, – ты бросила на меня мрачный взгляд. – И, Эбби, его новый фильм будет просто невероятным. Действие происходит в океане, и он хочет попробовать меня на роль сирены. Но не той обворожительной женщины-птицы, а другой, какими их сначала представляли древние греки, – крылатой девы с рыбьим хвостом.

Мой стул качнулся, и я чуть не перевернулась. Чтобы не упасть, я ухватилась за край стола.

– Я не знаю, насколько большая эта роль, – продолжила ты. – Но это не имеет значения. Я не могу согласиться на нее. Как я соглашусь? Мне придется сказать ему, что я беременна. Скоро это станет очевидным. И тогда он не сможет меня снимать.

Принесли наши напитки, и я схватила свой бокал с шампанским.

– Ты все равно должна согласиться на эту роль, – услышала я свой голос, – если он хочет видеть тебя в этом фильме. А потом ты что-нибудь придумаешь.

Едва улыбнувшись, ты закрыла глаза. Открыв их вновь, ты посмотрела на меня, твой взгляд был таким пустым. В твоих глазах не было ничего. Все эти годы ты не наполнялась, а, наоборот, иссякала. Я подумала, что именно поэтому с возрастом все актрисы, будто стеклянные вазы, так легко трескаются, именно поэтому они так быстро и бесповоротно идут ко дну.

Пока ты пила чай, я быстро опустошила свой бокал и заказала еще. Ты бросила неодобрительный взгляд, но я не проронила ни слова. Произнесенное имя Перрена словно зажгло во мне что-то. Ты ничего из себя не представляла. Я была той самой, той, кто был наполнен до краев, той, кто заслужил эти пернатые крылья.

– Ты права, – наконец согласилась ты. – Я должна пройти пробы.

Нелепо, но в твоих глазах застыли слезы.

Глава четырнадцатая

Небо Южной Америки казалось перевернутым. День был светлым и ясным, но сквозь мои солнцезащитные очки все виделось тусклым, как через тонированное стекло. Я потягивала сангрию и бесконечно таскала оливки из маленькой миски на столе в кафе, рассматривая здание церкви с соседней улицы. Это была каменная часовня с арочной дверью и вздернутым шпилем, одна из старейших в Буэнос-Айресе. Я любовалась церковью уже больше часа, ощущая выброс адреналина в кровь. Фотографы были в поле зрения, с самого утра устанавливали оборудование, делали беспорядочные пробные снимки фасада. Я получила сомнительное задание сбить их с толку, но это было бесполезно. Они прекрасно знали, что находятся в правильном месте.

Это была моя первая поездка за границу. Мой паспорт был оформлен в ускоренном режиме и прибыл сорок восемь часов назад, и я села в самолет с тобой, Рафаэлем и несколькими близкими друзьями. Теперь, сидя в январскую среду на улице La calle Bolivar, я подумала о супермаркете «Мейер», который был за тысячи миль от меня и в котором я находилась бы в данный момент в той прежней жизни. В эту самую минуту распространители журналов меняют ассортимент еженедельных выпусков, обновляя стойки на кассах, а посетители останавливаются со своими тележками, чтобы испить чашу новых скандалов и интриг. В той, прежней, жизни я была одной из них, вечно пытаясь найти тебя глазами, словно влюбленная в тебя.

Я представляла себе Буэнос-Айрес пыльным городом с большим количеством трущоб и была очень удивлена, когда из аэропорта нас везли по красивым бульварам с дизайнерскими магазинами. Огромных размеров обелиск обозначал конец главного проспекта, который по своей ширине и шумности напоминал автостраду 405 в Калифорнии. Переулки были спокойнее, с выцветшими верандами и старыми скрученными деревьями. Гостиница представляла собой белоснежную таверну с большими окнами до пола и коваными перилами. Ты щедро распорядилась зарезервировать для меня одноместный номер с просторной и воздушной, как кучевое облако, кроватью. Все же я до последнего безосновательно надеялась, что мы с тобой будем жить в одной комнате, в последний раз находясь так близко друг к другу.

Мое присутствие здесь казалось лишь формальностью. Бьянка, твой стилист, успевала выполнять роль подружки невесты, подправлять тебе платье и макияж и сплетничать о гостях на свадьбе. Я услышала, как она произнесла имя Мирель Соваж, и меня словно пырнули ножом в живот. Теперь я поняла, что в списке гостей были не только члены семьи. Ты солгала. Но не показывала виду и улыбалась как ни в чем не бывало. Похоже, сомнения по поводу Рафаэля, о которых ты мне говорила, испарились. Возможно, это было настоящей причиной, по которой меня не было в церкви. Невеста просто использовала меня как хранилище своих грязных сомнений, и теперь я была запятнана. Чтобы церемония оставалась чистой, чтобы молодые были соединены узами непорочного брака, я должна была оставаться снаружи.

Я плохо спала в своем номере в том роскошном отеле. После отъезда из Калифорнии я чувствовала приближение волны, знакомое начало восходящего потока у основания стоп. Две ночи я пролежала без сна на своем, похожем на кучевое облако, ложе, будучи бессильной против приближающегося циклона. Мое сердце билось все быстрее. Едва я проваливалась в сон, передо мной всплывали красочные и беспорядочные сновидения. Зачастую они были ясными, и я чувствовала, что могу привлекать их к себе и прогонять, когда захочу. Вот ко мне прилетела колибри, превратившись в маленького человека с крыльями вместо ушей по бокам. Я прогнала ее, но она вернулась. Когда мне показалось, что я проснулась, она снова вылетела из-за белых занавесок, хлопая крыльями у моего лица.

Сидя за столиком в кафе, я беспомощно дрожала, как тогда в самолете по дороге в Калифорнию. Я знала по опыту, что при накате этой волны чувств я должна была мудро направить ее. Вытащив изо рта оливковую косточку, я наблюдала, как один из фотографов отделился от толпы папарацци. Перейдя через улицу к кафе и сверкнув улыбкой, он сел за соседний столик. У него была приятная золотистая щетина и светло-голубая льняная рубашка. Его лицо показалось мне знакомым. Возможно, все фотографы были похожи друг на друга отчужденным, безнравственным блеском в глазах. Опустив фотоаппарат, этот парень мог сойти за обычного посетителя. Позвав официанта, он заказал кофе по-испански, а когда официант удалился, то повернулся ко мне и улыбнулся.

– Что привело вас сюда? – спросил он на английском с американским акцентом. – Вы репортер?

Я пристально на него посмотрела:

– No hablo inglés[44].

Улыбнувшись, он поднял руку и извинился на испанском языке. Я продолжила пить свою сангрию, надеясь, что на этом наше общение закончится. Алкоголь уже проник в мои вены, но я была слишком легко одета и все еще дрожала от холода. Белый сверкающий солнечный свет не согревал меня. Сделав глубокий вдох, я отправила в рот еще одну оливку, добавляя ее косточку к влажной кучке подобных ей на столе.

Мужчина наклонился ко мне.

– Me puedo unir a ustedes? – спросил он. Я не ответила, и он повторил попытку на английском: – Могу ли я присоединиться к вам?

Его глаза были такими же безмятежно-голубыми, как и его рубашка. Казалось маловероятным, что из-за разговора с обладателем этих глаз могло произойти что-то плохое. Я одобрительно кивнула, и он, улыбнувшись, придвинул свой стул к моему, дергая камеру за ремешок.

– Спасибо. В толпе становится одиноко, – он указал на мой стакан. – Что вы пьете?

Не дождавшись моего ответа, мужчина позвал официанта и попросил jarra de sangria[45].

– Выглядит слишком аппетитно, чтобы не попробовать, – добавил он. – Я – Лукас, – и он протянул руку. Рукава его льняной рубашки были закатаны, обнажая на руках тонкие золотистые волоски.

Сама не знаю как, но имя тут же слетело с моих уст:

– Джессика.

– Привет, Джессика. Откуда ты приехала?

Нас прервал официант, принесший гигантский кувшин сангрии, в котором ломтики апельсина, как лепестки кувшинок, плавали над нижним слоем потемневших скоплений фруктов. Лукас освежил мой бокал, наполнил свой и произнес тост:

– За молодоженов!

Я было хотела сделать вид, что не понимаю, о ком он, но моя рука уже поднялась, и послышался звон бокалов.

– Я так рад быть здесь, – сказал Лукас. – Приятная смена обстановки после Лос-Анджелеса.

– Я удивлена, что ты проделал весь этот путь.

Он изумленно приподнял брови:

– Шутишь? Это отличное задание. Обожаю этот город.

– Но разве не опасно оставлять свой пост? За все время, что я здесь сижу, не видела, чтобы кто-нибудь из ваших сдвинулся с места.

Он пожал плечами:

– До полудня ничего не начнется, это точно. В этой стране никто раньше палец о палец не ударит, – он улыбнулся. – У меня уже есть позиция, и ребята подержат ее для меня. Время от времени мы помогаем друг другу таким образом. Кроме того, я верю, что делать перерывы просто необходимо, чтобы не сойти с ума. Алкоголь поможет расслабиться. Знаменитости не любят, когда папарацци на взводе. Только подумай. Вот ты бы повернулась и улыбнулась тому, кто практически кричал бы на тебя? Ты много передаешь тоном своего голоса. Они могут это почувствовать. Когда ты их зовешь, нужно уметь управлять собой. Сделать так, чтобы они захотели посмотреть именно на тебя, – отодвинув стул, он положил ногу на ногу. – У тебя знакомое лицо. Ты из Лос-Анджелеса?

Я едва выдавила из себя улыбку.

– Я знал, – подмигнув, он снова поднял свой бокал. – Тогда еще один тост: за город ангелов.

Мы выпили, и Лукас снова наполнил мой бокал. Непонятно как, но кувшин был уже полупустым. Я весь день не ела ничего, кроме оливок, но не ощущала голода.

– Ты до сих пор не сказала, что привело тебя сюда. Не думаю, что ты случайно оказалась в отпуске и теперь наблюдала за этой церковью.

Солнце в этот день было безумно ярким, превращая металлические столики кафе в светоотражающие диски. Я чувствовала себя заточенной в своих солнцезащитных очках – в ловушке, но в безопасности. Я наконец согрелась, но сердце все еще бешено колотилось. Мне хотелось поговорить с кем-нибудь. Я решила, что ничего не произойдет, если я откроюсь одному дружелюбному фотографу. Выдержав паузу, я сделала большой глоток сангрии и ответила:

– Я друг семьи.

Едва слова слетели с моих губ, я почувствовала, что пересекла черту. Лукас изменился в лице и расцвел. Он выпрямился на стуле.

– В самом деле?! Не могу поверить в свою удачу!

По моему телу разлилось тепло. Я ухмыльнулась.

– Думаешь, я шучу? Знаешь, сколько людей там, – и он указал на толпу возле церкви, – хотели бы поговорить с другом семьи?

Подняв брови, я сделала еще глоток. На его лице сверкнула злодейская улыбка, и я почувствовала, как мое лицо вспыхнуло. Моя рука поднесла бокал к губам, и я сделала еще один большой глоток.

На столе появился очередной кувшин. Я начала говорить, и Лукас придвинул свой стул ближе. Он заказал еду на ломаном испанском. Проходила минута за минутой, но я не видела лица официанта, хотя знала, что тарелки убираются и приносятся новые. Я видела только лицо Лукаса, приятную геометрию его глаз и губ, плавный переход от носа ко лбу. Было ощущение, что я смотрю на его лицо уже целую вечность и оно давно отпечаталось в моей памяти.

Я понимала, что говорила уже долго, без остановки читая свой монолог, но не могла остановиться, а он и не перебивал. Он лишь внимательно слушал, кивая или наклоняя голову в решающие моменты, еще больше располагая к продолжению рассказа. Я чувствовала, будто улавливаю в нем какую-то мягкую глубину, которая становилась все больше по мере того, как я говорила, отражаясь во мне такой же глубиной. Истории из жизни про Мичиган, колледж и случай на мосту вылетали из меня в эту пропасть. И теперь, когда я произнесла твое имя, когда мой рассказ приближался к роковому финишу про Малибу и Рафаэля, в моем горле образовался ком. Я сглотнула. Я забыла про церковь, забыла, где я находилась. Это было похоже на исповедь перед встречей с Богом. Сделав глоток сангрии, я положила руку на стол ладонью вниз, чтобы остановить его вращение.

– Они все время ссорятся. Они так сильно поссорились в ресторане «Чекони», что Элиза в слезах выбежала в дамскую комнату. Она была в панике.

Лукас кинул сочувствующий взгляд.

– Все дошло до того, что метрдотелю пришлось попросить их уйти.

– Боже мой, как унизительно.

– Вся правда в том, что Рафаэль – ужасный человек! – выкрикнула я так, что брызги полетели изо рта. – Элиза совершает огромную ошибку. Она это знает, но не хочет это признавать. Есть еще более ужасные вещи, которые касаются его и о которых она даже не подозревает.

Подняв свой бокал, я влила в себя остатки его содержимого. Разбухшие дольки апельсина коснулись моих губ, затем вся фруктовая масса увядшей окровавленной гущей упала обратно на дно бокала.

– О, этого не может быть, – нахмурился Лукас. Его лицо было напряженным, он безостановочно моргал. – Что уж такого ужасного может быть в нем? Ты назвала себя другом семьи, значит, он твой друг тоже, верно?

Где-то в глубине души я знала, чего он добивался. Я слышала, как мой внутренний голос предупреждал меня на каком-то забавном, непереводимом языке.

– Я могу рассказать об этом, – твердо заявила я.

Продолжая рассказ во всех подробностях, я почувствовала неимоверное облегчение. Видимо, это и был так называемый катарсис, очищение души через ужас и сострадание. Мое тело будто бы становилось легче с каждой крупинкой, каждым словом обо всех извращениях и разврате, которые я выносила из своих сновидений в реальность, на всеобщее обозрение. История про узду, слизняков. Рассказывая это, я не сомневалась в том, что все делаю правильно и это единственный способ спасти тебя от ужасной ошибки. Так мог поступить только настоящий друг. Это мой последний подарок тебе.

Окончив монолог, я ощутила дикое истощение, откинувшись на спинку стула и испытывая внезапную потребность во сне.

Официант принес тортилью, и я положила кусочек себе на тарелку. В тот момент, когда я готова была приступить к еде, послышался громкий шум с соседней улицы. В поле зрения появился белый «роллс-ройс», и раздались щелчки объективов. Лукас вскочил со своего места, бросив на стол пригоршню песо.

– Лучше поторопись, если не хочешь пропустить церемонию, – посоветовал он. Затем, наклонившись, он взял мое лицо своими сухими золотистыми руками и прижался своими губами к моим. Поцелуй был таким долгим и страстным, что я почувствовала, будто тону, кружась в водовороте. – Adios[46], – бросил он, убегая трусцой, затем повернулся и добавил – Muchas gracias[47].

Высадив пассажиров у церкви, «роллс-ройс» скрылся из вида. Появился другой аналогичный автомобиль и тут же исчез, словно был проглочен толпой. Затем еще один. Я сидела в одиночестве, наблюдая за автомобилями. Солнце зашло, окутав мою сторону улицы тенью и погрузив противоположную сторону в ностальгическую ванну оттенка сепии[48]. Тепло сангрии и Лукаса покидало мое тело, и я снова начала дрожать. Официант долго не возвращался. Я съела свой кусок тортильи, а остальные оставила остывать на столе. Деньги все еще лежали там, где Лукас их оставил.

Наконец показался белый лимузин – вероятно, карета невесты. Фотографы окружили машину. Первое, что мне захотелось сделать, – это спрятаться, убежать еще дальше в другое кафе, запереться в туалете. Не знаю почему, но сейчас, когда ты была всего в нескольких шагах от меня, я не хотела, чтобы ты видела, как я сижу здесь и наблюдаю за тобой. Тем не менее я заставила себя остаться на месте. Но дело в том, что ты бы не смогла меня увидеть, даже если бы захотела, поскольку фотографы обступили тебя плотным кольцом, поднимаясь по ступеням церкви, пока тяжелые двери наконец не закрылись прямо перед их лицами.

Теперь ты входишь в темный вестибюль в свадебном наряде, который я помогла тебе выбрать: античное платье, облегающее тебя, как пеньюар, расшитое бисером. Твои волосы убраны назад, а в ушах сверкают бриллиантовые серьги-капли, по стоимости равные четырехкратному объему продовольствия в Гондурасе в год. Я увидела, как ты на долю секунды закрыла глаза. Опустив веки, я мысленно услышала первые нотки органа, представила широко распахнувшиеся двери и твои первые шаги вдоль прохода. В искусно отделанных стразами бретелях твоего платья играет огнями отраженный свет. Твой отец идет рядом, сжимая твою изящную руку. Твоя мама сидит на передней скамье, на ее лице – слезы радости и боль утраты.

Ты уехала на медовый месяц к Тихому океану, а я улетела обратно с остальным персоналом. Из-за какой-то административной ошибки на обратном пути я летела эконом-классом. Волоча свой чемодан в хвостовую часть самолета, я ловила на себе жалостливые взгляды пассажиров первого класса. По правде говоря, там мне было даже комфортнее. Семь часов до Панама-Сити и следующие семь до Лос-Анджелеса были в моем распоряжении. Я могла крутиться в водовороте своих собственных мыслей. Мои веки опустились, и я унеслась в небеса. Свадьба закончилась; моя работа была выполнена. Я уже не боялась разбиться о землю.

К тому времени, как самолет приземлился в аэропорту Лос-Анджелеса, таблоиды уже пестрели провокационными заголовками. В зале прибытия стояли члены твоей команды, тыкая пальцами в экраны своих смартфонов и что-то рявкая в микрофоны. Подойдя к газетному киоску, я взяла в руки свежий выпуск журнала Star[49]. Благодаря некой физической силе телепортации ты уже была на обложке этого журнала в свадебном платье, смотря искоса, будто подозревая что-то за пределами этого кадра.

«ИЗМЕНА! – кричал заголовок над твоей головой. – РАФАЭЛЬ ОБМАНЫВАЕТ СВОЮ БЕРЕМЕННУЮ НЕВЕСТУ! ИЗВРАЩЕНИЯ И ГРЯЗНЫЕ РОЛЕВЫЕ ИГРЫ! ГНУСНАЯ ПРАВДА, О КОТОРОЙ ОНА ДАЖЕ НЕ ПОДОЗРЕВАЛА!»

Осторожно положив журнал на место, я вернулась к команде. В суматохе на меня никто не смотрел. Никто не оценил выражение шока на моем лице, которое я искусно демонстрировала. Обо мне все уже давно забыли.

Таблоиды как следует раздули скандал, порывшись в архивах, чтобы найти фотографии, соответствующие случаю: твое измученное лицо; зевок, который можно было принять за ярость; прикрытое рукой лицо, словно символизирующее стыд. Там была фотография с нашего обеда, сделанная под нужным ракурсом, чтобы передать твой округлившийся живот. «ИЗМЕНА! – кричали заголовки. – ИЗМЕНА!»

Я думала о тебе, в забытьи отдыхающей на уединенном острове рядом со своим нечестивым новоиспеченным мужем. Было разумно предположить, что сейчас никто не расскажет тебе о таблоидах. Только не в медовый месяц. Какой в этом смысл? Написанное пером не вырубишь топором. Я надеялась, что на твоем острове нет журналов. Наступившие последствия будут болезненными, даже если они будут во благо, поэтому мне было не жалко для тебя нескольких счастливых дней в неведении.

Тем временем я все еще была в пути. Кровь бешеным потоком пульсировала в моих венах, когда я стаскивала с вешалок свои лучшие вещи, швыряя их в чемодан у тебя дома в Малибу. Сунув в сетчатый отсек свое нижнее белье, я застегнула молнию на чемодане. Уходя из твоего дома, я повернулась назад точно так же, как повернулась когда-то, покидая свой дом в Мичигане. Мое отражение показалось в зеркале туалетного столика, и я знала, что это последний раз, когда мое лицо отражается в нем.

В свой последний проведенный в твоем доме час я прошла его целиком, открывая двери во все комнаты. Войдя в комнату со сферами, я провела по ним рукой, заставляя их раскачиваться и биться друг о друга. Я все еще слышала их звон, когда, пройдя вдоль коридора, зашла в библиотеку и потрогала корешки стоявших на полках книг. Я взяла в руки массивную «Красную книгу» К. Юнга. Опустив ее на пол, я быстро пролистала страницы, найдя одну, которая привлекла мое внимание рисунком: фигура человека в капюшоне на лодке и морское чудовище внизу. Параграф был написан на немецком языке каллиграфическими буквами, а сбоку – его перевод, и я оставила книгу на полу, чтобы ты нашла ее открытой на этой странице.

«Та часть, которую вы принимаете от дьявола, – радость – приводит вас к приключению. На этом пути вы найдете свои нижние и верхние пределы. Знать свои пределы – это необходимость. Если вы их не узнаете, вы натолкнетесь на искусственные барьеры вашего воображения и ожидания окружающих… Без баланса вы переступите свои пределы, не замечая, что с вами случилось что-то нехорошее».

Я села на коричневый бархатный стул и начала писать тебе письмо. Закончив, я положила его на открытые страницы книги.

«Мне жаль, что я пишу это в письме вместо того, чтобы сказать тебе лично, но я не хотела нарушать твое счастье. Уверена, ты поймешь, почему я больше не могу быть твоим личным помощником. Будет лучше, если я уйду, чтобы твоя семья могла развиваться и процветать. Наша дружба слишком сокровенная и глубокая, чтобы сосуществовать с супружескими узами. Как бы мне ни было больно, я знаю, что это правильно – отступить и исчезнуть из твоей жизни. Будет лучше, если ты найдешь себе другого помощника, который сможет сохранять более здоровую дистанцию. Так будет лучше и для меня. Я еду в Мичиган, там мой дом. Но вскоре мы с тобой снова встретимся, чтобы отпраздновать рождение твоего ребенка».

Под текстом письма я подписалась так же, как ты сделала это в моем выпускном альбоме, повторила твою же ложь: «Я надеюсь, что когда-нибудь мы снова будем близки. С любовью навсегда, Эбби».

Напоследок я зашла в твою ванную и смотрела, как заточенные в неволе скаты проплывают над моей головой. Я села на сиденье унитаза, где Рафаэль сделал тебе предложение, и пристально посмотрела на ванну, в которой ты лежала. Это было похоже на посещение места преступления и напомнило мне картину «Смерть Марата». Убитый революционер лежал в ванне, его рука с зажатой в ней перьевой ручкой свисала вниз. Я вспомнила умиротворенную улыбку на его лице, закрытые глаза, которые можно было принять за восторг. Скаты пронеслись у меня над головой, продолжая свой бесконечный путь.

Глава пятнадцатая

Взяв в аренду крошечный «хёндай» в Гранд-Рапидс, я двинулась на север. Меня поразила суровая действительность, обстановка, о которой я забыла: дома, которые почему-то выглядели недостроенными, как будто их выставили на улицу полураздетыми. Из-за недавно прошедшего дождя земля была грязной, а пасмурное небо походило на запятнанную белую простыню. Я так привыкла к ярким краскам Калифорнии, сочной насыщенности без лишних затрат.

Но, выехав из города на пустое широкое шоссе 96[50], я почувствовала, что у меня есть четкая цель. Стимул был такой же сильный, как всегда, мотор словно толкал меня вперед. Я ощущала себя двигателем машины, подавая топливо через свою ногу прямо на педаль газа. Я едва сдерживалась, чтобы не набрать бешеную скорость и оставаться в конце потока машин на скоростной полосе. Промчавшись мимо поворота к родительскому дому, я подумала о нем и о его содержимом. Вместо коробки с вырезками из журналов, стоящей под моей кроватью, и бережно хранимых мной твоих фотографий, я подумала о своей коллекции фильмов Перрена, аккуратно сложенных в коробку для DVD из вишневого дерева на комоде в моей спальне. Я вспоминала тот приятный звук, мой любимый щелчок, который она издавала при закрытии. Там были все фильмы, знаменитые и не очень – «Долина Эврика», «Земля живых существ», «Никс/Нокс, Рог и Слоновая Кость» – целый мир, ожидающий меня в надежном месте и непостижимый для тебя.

Теперь, когда твоя беременность стала достоянием общественности, ты уже не пройдешь пробы к фильму. От мысли о том, что вселенная Перрена все еще только моя и что моя коллекция находится всего в полумиле отсюда, становилось теплее. Но у меня не было желания заезжать за ней сейчас, видеть бледные лица родителей, их раздражение, закостенелые пережитки прошлого. Мне не хотелось видеть ни черную полоску во дворе – след от костра, ни гараж, где хранилась канистра с бензином.

Добравшись до Фремонта, я повернула на восток, немного сменив маршрут. Я сбавила скорость, проезжая мимо кукурузных полей и элеваторов в родном городе Пола, аккуратных домов со ставнями, веревок для белья с развешенной на них черно-белой одеждой. Я увидела мальчика в шляпе и подтяжках, крутившего педали на велосипеде, точно привидение. Проехав мимо, я посмотрела в зеркало заднего вида и подумала о Поле, мальчике, идущем навстречу своей судьбе. Возможно, один из этих домов был домом Пола, и это его мать повесила веревку для белья. А мальчик на велосипеде мог быть его племянником. На секунду закрыв глаза, я увидела лицо Пола. Я не говорила ему, что произошло за последние несколько недель и чем я была занята. Я поняла, что скучаю по нему, по легкости нашего общения. Ощущение нашего поцелуя все еще сохранялось на моих губах, как ссадина.

Я продолжала ехать по равнине, то и дело закрывая окна, защищаясь от резкого запаха индюшатины, и, наконец, въехала в Гесперию. Чувствуя какую-то внутреннюю энергию, я проехала мимо «Фэмили Доллар»[51] и «Джиффи Люб»[52]. Все эти годы я сопротивлялась приезду сюда, как будто от страха, что если пересеку черту этого города, то уже никогда не выберусь обратно. Теперь же я не чувствовала этой угрозы.

Найти трейлер не составило особого труда, так как он стоял у центральной улицы города. Приближаясь к нему, я ощутила легкое беспокойство – то же чувство, которое я переживала в своих ночных кошмарах, когда мне снились домашние животные, о которых я забывала заботиться. Во сне я боялась обнаружить, что животное умерло, точно так же, как теперь я боялась увидеть, в какой нищете погрязла моя сестра.

Проржавевший по краям трейлер синего цвета напоминал дом с остроконечной крышей, на которой располагалась скромная спутниковая тарелка, и перилами над ступеньками. Окна были закрыты пластиковой пленкой. Посередине трейлера торчала ветряная садовая вертушка. На какое-то время я застыла на ступеньках, рассматривая ржавые китайские колокольчики и венок из засушенных цветов и ожидая, пока мой учащенный пульс стабилизируется. Затем, сделав глубокий вдох, я постучала. Тут же залаяла собака, скребясь в межкомнатную дверь. Затем сквозь скрежет собачьих лап послышался голос моей сестры, расслабленный и громкий. Мне вдруг захотелось перемотать время назад, спуститься по ступенькам и убежать к машине. Услышав, как я выезжаю на дорогу, она решила бы, что кто-то просто ошибся адресом.

Дверь приоткрылась, и я увидела темную морду собаки, прежде чем ее отдернули от двери, затем показалось лицо моей сестры. В самые первые секунды, когда она еще не узнала меня, я увидела ее такой, какой ее видели другие. Крупная женщина с плохой кожей и голубыми глазами, с тяжелым взглядом. Потом она узнала меня. Все еще нагнувшись, держа собаку за ошейник, она произнесла: «Черт возьми», и дверь закрылась.

– Минутку, мне нужно посадить Оззи в клетку.

Я услышала царапанье когтей по полу. Когда дверь снова открылась, моя сестра предстала во всей своей красе – с пышной грудью, в синей рубашке фирмы «Лайонс» с треугольным вырезом.

– Черт возьми, – повторила она.

Окинув ее взглядом целиком, я ощутила энергию прошлых лет, рисуя в своем воображении качели, которые всегда были между нами, то опускающиеся вниз, то поднимающиеся вверх. Я видела ее трансформацию из девочки в женщину. Яма, в которую Шелби угодила много лет тому назад, была намного больше, чем она, а теперь сестра заполняла ее полностью.

– О, моя младшая сестренка! – воскликнула Шелби, обнимая меня. Объятие было жестким, почти насильственным. – Я думала, ты меня ненавидишь.

Через ее плечо я увидела ребенка в прыгунках на полу. Из клетки доносился лай собаки. Шелби подошла к прыгункам и, вытащив из них ребенка, поднесла его к двери. Шепелявя, она обратилась к дочери тоненьким голоском:

– Бри, это твоя тетя Эбби.

Я вошла в трейлер, вдыхая запах сигаретного дыма, смешанного с запахом кислого молока. Рассказывая о себе, Шелби приводила комнату в порядок – соскребла что-то с диванной подушки, подняла одеяло с пола. Оказалось, она была официанткой и подрабатывала в медицинском учреждении. Отец ребенка исчез уже давно. Единственным доказательством его существования был металлический штырь, торчащий из ствола клена, стоящего рядом с трейлером. С ее слов, он воткнул штырь и привязал к нему веревку, собираясь повесить качели на дереве для Бриэллы. Но еще до ее рождения он ушел, оставив все как есть, и теперь клен медленно умирал. С тех пор она его никогда больше не видела. Он был безработным, от него не было никакой помощи ребенку, и он даже не был упомянут в свидетельстве о рождении. Однако Шелби не нуждалась в его помощи. У них с Бриэллой все было хорошо. Ее одинокая подруга Джудит собиралась присматривать за Бриэллой бесплатно.

– Сегодня у меня выходной, и мы едем в город на ярмарку в честь Дня труда. Мы собирались выезжать, так что ты как раз вовремя, – она повернулась ко мне вполоборота. – Не могу поверить, что ты приехала. Пойдем.

Я последовала за сестрой на улицу к ее машине и села на пассажирское сиденье, сминая под собой фантики от еды. Я наблюдала, как Шелби усаживает дочь в автокресло, даже не смахивая с него крошки и другие остатки пищи. Малышка была настолько крошечной, что ремни и пряжка закрывали все ее тельце. Шелби опустилась на водительское сиденье и, быстро взглянув в зеркало заднего вида, выехала на проезжую часть. Меня вдруг осенило, что я никогда раньше не ездила в машине, которой она управляла.

По дороге в город мы проезжали мимо дворовых распродаж, людей, копающихся в урнах. Припарковавшись, мы направились вдоль главной улицы. Вот мимо крепко сбитых местных жителей пробежала группа молодых людей с пустыми лицами. На них были рубашки без рукавов, открывающие татуировки. Там же стояли какие-то нервничающие женщины. Они не смотрели в нашу сторону, так что было непонятно, знакомы они с Шелби или нет. Меня, похоже, вообще никто не замечал. Прикрепив автокресло Бриэллы к верхней части коляски, Шелби покатила ее мимо киосков ярмарки ремесел. Время от времени пожилые женщины наклонялись к коляске, вытягивая губы трубочкой, словно намереваясь поцеловать малышку.

– Какой сладкий пирожок, – мягко сказала одна из них, а Шелби бросила слова благодарности так, будто сладость малышки была ее заслугой.

– О, только посмотри сюда, – умиляясь, сказала Шелби, когда мы подошли к одной из палаток, указывая на ряд мягких повязок для головы с красными, белыми и синими цветами из ткани.

– Я куплю ей такую, – мгновенно выпалила я.

– Нет, что ты, не надо.

– Я ее тетя, я имею на это право.

Мне было непривычно быть в роли тети, но эти слова как будто слетели с моего языка. Я была чужой для этой малышки, не менее чужой, чем те женщины, посылающие ей поцелуйчики. Когда я надела Бриэлле повязку, натянув ткань на ее маленькие ушки, она подняла на меня свои сияющие глазки, и я ощутила фонтан брызг из спрятанного внутри меня колодца.

Наблюдая конкурс тягачей, мы уплетали хот-доги. Шелби сидела рядом, и теперь я могла внимательно разглядеть ее. Ее темные волосы с ровным срезом, спереди немного длиннее, чем сзади, свисали вниз. Она была без макияжа, и на коже виднелись белые угри. Ее лицо по-прежнему сохраняло форму сердца – сужающийся подбородок и мыс вдовы, – но теперь ее рот по бокам был окружен складками в форме полумесяцев, словно она была все время чем-то недовольна.

– Какая фамилия у Бриэллы? – внезапно спросила я.

Шелби перевела на меня взгляд.

– Хайтауэр. Несколько лет назад я сменила фамилию.

Я кивнула головой.

– Мама рассказала мне об этом. Но почему Хайтауэр?

– Я взяла ее из названия «Хайтауэр Салун»[53], – объяснила она, пожав плечами. – Мне всегда нравилось это слово. Заставляет меня думать, что я выше всех. Недоступна.

Пока я переваривала эту иронию, между нами повисла пустая пауза.

– А что ты делала все это время? – спросила ме-ня Шелби. В ее голосе чувствовалась напряженность, и я поймала отстраненный взгляд ее глаз густого кобальтового оттенка.

– Что ж, как ни странно, я сейчас живу в Лос-Анджелесе, – сказала я.

Шелби посмотрела на меня, и, прежде чем она сказала что-либо, я увидела искреннее удивление в ее взгляде.

– Звучит здорово. Ты молодец.

Я ждала, что она спросит что-то еще, но вопросов не последовало. Вместо этого, порывшись в сумочке, она достала круглую пластиковую упаковку. Открыв ее, она отломила кусочек ее содержимого и положила на язык.

– Что это такое? – спросила я.

Она взглянула в мою сторону.

– Просто обезболивающее. После кесарева сечения.

Сидеть тихо, больше не задавая вопросов, было сложно, но я держала себя в руках. Когда гонки тягачей закончились, Шелби попросила меня остаться с Бриэллой, пока она зайдет в пивную палатку на несколько минут.

– Она все равно скоро заснет. Тогда просто положи ее в коляску.

Когда сестра уходила, я увидела, как она полезла в сумочку, снова вытащив упаковку таблеток.

Я сидела на нижнем ряду зрительских кресел. Из пивной палатки доносилась тяжелая музыка, слышались голоса и смех. Темнеющее небо навеяло воспоминания о Малибу, легендарном городе, сияющем где-то далеко за горизонтом. Отсюда он казался нереальным, как Атлантида. Ночь в этих местах разворачивалась стремительно, всепоглощающая и глубокая, раскрывая свое черное, до боли знакомое звездное полотно. Я ощущала странное умиротворение, сидя под этой россыпью созвездий, окутывавшей меня с детства. Исходило какое-то спокойствие от земли, простирающейся ровно, такой простой и плодородной. Густую растительность этих мест населяло огромное количество сверчков и сов. Здесь я чувствовала свою правоту, всеобъемлющую уверенность. Бриэлла лежала, свернувшись клубочком, в коляске, ее лицо было таким чистым и безмятежным. Представив, что это мой ребенок, я пыталась почувствовать, каково это – быть матерью. Я прикоснулась к ее бархатной головке, согретой сновидениями.

Мне вспомнились наши игры в прятки в детстве. Мы с Шелби спрятались за ширмой в ванне, наблюдая за приближающейся маминой тенью. Я помню то ощущение страха, оцепенение от осознания того, что это могла быть совсем не мама, а какое-то чудовище. Кольца, на которых висела штора на перекладине, вдруг брякнули, и мама подскочила от неожиданности, хотя должна была догадаться, что мы спрятались за шторой. Я помню, как мы смотрели друг на друга и смеялись, и наши веселые лица отражались в зеркале.

Прошел час. Подкатив коляску к пивной палатке, я увидела свою сестру, склонившуюся над человеком в кожаном жилете. Остальные мужчины обступили ее вокруг. Увидев меня, она улыбнулась и неуклюже обхватила меня за голову.

– Моя младшая сестра, – протянула она. Я напряглась. – Ты остаешься на ночь, хорошо? Ты просто обязана! У меня есть диван для тебя!

Мужчина, стоявший рядом с Шелби, терся своим лицом о ее лицо. Я неподвижно стояла, взявшись за ручку коляски. Наконец Шелби вспомнила про Бриэллу, ее взгляд скользнул вниз, упав на лицо спящей дочери. Плавно отодвинувшись от мужчины, она схватила коляску. Я последовала за ней к выходу. Возле машины я сняла с ее плеча сумочку и достала ключи от машины. Плюхнувшись на пассажирское сиденье, Шелби закрыла глаза.

Мы уже подъехали к ее дому, но она не двигалась с места. Я начала трясти ее изо всех сил, так что ее голова болталась из стороны в сторону. Наконец она приоткрыла глаза. Обойдя с другой стороны, я открыла дверь машины, сестра вышла и, пошатываясь, направилась к трейлеру. Я наблюдала, как она пытается справиться с дверным ключом, почти потеряв равновесие на ступеньке, а затем исчезает внутри. Залаяла собака, но Бриэлла крепко спала, тогда я отстегнула и вытащила ее из автокресла. Прижав малышку к груди, я понесла ее в дом, ощущая тепло ее горячей щеки на своем плече.

Внутри трейлера мне в нос снова ударил запах дыма и прокисшего молока. Оззи – пятнистый желтый зверек – подбежал ко мне и, принюхиваясь, сел у меня в ногах. Шелби уже лежала на просевшем диване. Я долго стояла вот так, прижимая к себе Бриэллу, воображая, что случится, если я сейчас повернусь и унесу ее. Я могла бы найти для нас небольшое жилище. Я могла бы рисовать и придумывать разные истории только для нее. Что бы ей ни снилось, я бы постаралась воплотить ее сновидения в жизнь.

Пружины дивана заскрипели, когда Шелби перевернулась на спину, закрыв лицо рукой.

– Просто положи ее в кроватку, – пробормотала она. – Можно прямо в одежде.

Перешагивая через игрушки, я нашла кроватку в комнате, стены которой были усеяны наклейками с принцессами. Пес следовал за мной по пятам. Я осторожно положила малышку на испачканный матрас. Выпрямившись, я какое-то время смотрела на нее, ее руки были раскинуты в стороны, а ротик слегка приоткрыт. Не составило бы никакого труда сейчас снова забрать ее и выйти за дверь. Глубоко в ушах звучало какое-то жужжание, низкий звук, похожий на тот, который издает пойманное насекомое. Я снова протянула руки к кроватке и осторожно сняла повязку с головы малышки, опасаясь, что она может задушить ее во сне, а затем наклонилась и поцеловала ее в лобик. Со стороны это было похоже на закладывание бомбы или наложение заклинания. Закончив, я выпрямилась, и что-то дрогнуло внутри, а гул в ушах усилился.

Я тщательно изучила гостиную трейлера. Теперь я поняла, что это та самая комната из моего сна. И точно так же, как я знала место, где лежал метеорит в пустыне, я знала, где будет лежать сумка. Из своего сна я помнила, что в ней было что-то очень важное для меня, и поэтому особо не колебалась. Найдя у входной двери сумочку Шелби – толстую и неряшливую, из искусственной белой кожи с бахромой из пони, – я забрала ее с собой.

Глава шестнадцатая

В вечернем свете жилище Пола казалось почти черным. Отпустив такси и стоя перед домом, я обратила внимание на его стены с оторванным кое-где деревянным сайдингом и валяющийся на земле ржавый мусорный бак. Открыв дверь, Пол какие-то доли секунды стоял молча, глядя на меня и мой чемодан своим суровым взглядом. Кожа на его лице местами облезла и была покрыта пятнами, а на бакенбардах была едва заметна седина.

Внутри все показалось мне меньше и мрачнее, чем прежде. Пол включил торшер, и я увидела прилипших к внутренней стороне абажура мертвых насекомых, похожих на черные знаки препинания. Воздушные змеи, напоминающие спящих летучих мышей, стояли вдоль стены.

– Хочешь чаю?

Из кухни послышался скрип открывающегося шкафа, звук поставленного на плиту чайника.

– Спасибо, – сказала я. – Я знаю, что ты не ожидал меня увидеть.

– Все в порядке.

Пол стоял у плиты ко мне спиной, сливаясь в своей коричневой рубашке и брюках чинос[54] с кухонными шкафами, частью деревянной отделки и барельефа.

– Я думала о твоем проекте, – тихо сказала я. – Я бы хотела еще раз попробовать помочь.

На какое-то время воцарилась тишина, после чего послышался звук закипающего чайника. Едва увидев поднимающийся пар, Пол тут же выключил плиту, не дожидаясь свиста, и повернулся ко мне. Он долгое время ничего не говорил, и я начала думать, что, возможно, уже слишком поздно и он вычеркнул меня из списка. Придется нести чемодан в другое место.

Наконец, наливая кипяток в две кружки, он спросил:

– Ты уверена? Завтра я как раз собирался пойти в приют. Со дня вашей последней встречи Иоланда стала очень расположена к общению, и я думаю, что сейчас все пройдет намного легче. Она готова к разговору, готова ли ты?

Перед мной промелькнуло лицо Иоланды, обжигающий луч ее взгляда.

– Я приду.

Пол посмотрел на меня оценивающе:

– Тебе не обязательно расспрашивать ее, если не хочешь. Можешь просто находиться в комнате. Уверен, твое присутствие поможет.

– Хорошо, – согласилась я, утвердительно кивнув головой.

Он принес кружки с чаем, и мы сели за стол, застланный клетчатой клеенкой. Наблюдая за ним, я пыталась представить, что мы живем здесь вместе. Я рисовала в воображении нашу простую жизнь, как мы шьем воздушных змеев. Мы бы виделись каждый день, я бы терпела смену его настроения, смотрела бы на него под всеми углами солнечного и лунного света. Будучи единственными жителями каньона Топанга, мы бы разговаривали всю ночь напролет либо просто лежали в тишине без необходимости разговаривать. А днем превращались бы в обычных людей, возвращаясь к повседневной рутине. Не должно было составить особого труда все это представить, но у меня не получалось.

К счастью, Пол не спрашивал ни обо мне, ни об Элизе. Он не упомянул о таблоидах, хотя я была уверена, что он был в курсе произошедшего. Он даже не спросил, зачем я пришла. Вместо этого он говорил о детях-беженцах. Армандо отправили обратно в Гватемалу, но в приют прибыли новые дети. Были братья-подростки, которые ехали в грузовом поезде через Мексику вместе с сотнями других. Мигранты назвали его El Tren de la Muerte («Поезд смерти»). На их глазах мужчина упал между вагонами поезда, и ему оторвало голову. Большинство других мигрантов, находившихся в поезде, были задержаны, но мальчикам удалось сбежать. Их привезли в приют с кровоточащими порезами на подошвах ног. Со слов Пола, они, скорее всего, будут депортированы после рассмотрения их дел. А пока он хотел узнать историю в подробностях для фильма, задокументировать их поиски убежища в Соединенных Штатах. Кроме того, он начал думать, что ему самому нужно побывать в Центральной Америке.

– Я хочу структурировать фильм как двойное повествование, если смогу, – сказал он, – параллельно рассказывая, как один ребенок пытается эмигрировать в Соединенные Штаты, а другой, который уже здесь, проходит все круги ада внутри системы. Отснятые кадры также будут чередоваться с их историями. Но чтобы понять их путь и показать, от чего они убегают, мне придется побывать там самому. Возможно, не получится сделать это, не подвергая их опасности и не рискуя собственной жизнью, но я не могу снять достойный доверия фильм, не побывав там сам.

– Но это безумие. Тебя убьют.

Пожав плечами, он поднес кружку с чаем к губам.

– Не обязательно. Другие люди это делали. Там побывало множество журналистов. У канала BBC есть кадры, на которых дети нюхают клей в Сан-Педро-Сула, работают на свалках, мертвые тела лежат на улицах. Этот материал был уже отснят, но его никто не увидел. Все потому, что никто из них не удосужился снять полнометражный коммерческий фильм, а ведь есть люди, которые действительно пойдут смотреть его. Если я хочу сделать все, как надо, то должен лично поехать туда и отснять свои собственные кадры. Как говорится, я должен прокатиться на «Поезде смерти».

Я смотрела на его улыбку сквозь пар от горячего чая и ощущала смешанные чувства – отвращение и трепет, а также внезапное сожаление, что я не познакомила тебя с ним, Элиза. Уверена, что ты никогда не встречала никого похожего на него и, вероятно, никогда не встретишь.

На следующее утро ты позвонила мне в восемь. В этом не было ничего удивительного, тем более что ты уже видела истерию бульварных газет. Не бывает абсолютно безопасных мест, даже на твоем райском острове было небезопасно. Должно быть, ты звонила мне посреди ночи, мучаясь, ожидая часа, когда я проснусь и отвечу на твой звонок. Я дождалась, пока включится голосовая почта, чтобы прослушать сообщение позже, пока Пол принимал душ. Я едва могла разобрать твои слова, ты громко рыдала.

«Я знаю, что это дело рук Джессики Старк, – выдыхая, всхлипывала ты. – Это точно, потому что только она могла рассказать о ссоре в Чеккони. Ей все равно, что я все знаю. Я собираюсь поговорить со своим адвокатом по поводу предъявления ей иска. Это клевета или оскорбление, или как там это называется. Злобная сука… – повисла пауза. Возможно, ты вытирала слезы и пыталась взять себя в руки. – Перезвони мне, Эбби. Мне очень нужно с тобой поговорить».

Мой пульс моментально среагировал на твой голос. Его интонация была такой знакомой. Как только твой медовый голосок зазвучал в моем ухе, первое, что мне захотелось сделать, это перезвонить тебе и найти слова, которые бы успокоили тебя и заверили, что все будет хорошо. Я знала, что будет сложно прослушать сообщение и ничего не предпринять. Но я закрыла эту дверь, и для твоего же блага она должна была оставаться закрытой.

В приюте Пол брал интервью, а я помогала с камерой. На Иоланде был сарафан цвета фуксии, и, словно отражаясь в нем, ее лицо сияло. Хотя она говорила отрывисто, запинаясь – то и дело пытаясь приправить свой испанский несколькими английскими словами, – было видно, что она изо всех сил старалась рассказать свою историю как можно лучше. Когда девочка замолкала, Пол одобрительно кивал, как бы осторожно подбадривая ее. Его голос звучал мягко и успокаивающе.

Рональд, оператор, грубоватый мужчина средних лет, демонстрировал работу камеры. На какое-то время я замерла, наблюдая за его движениями и слушая, как переводчик излагает сагу об Иоланде на английском. За тысячу долларов ее родители наняли койота, который затем в дороге изнасиловал ее. Он сказал ей, что это было частью сделки и что ее родители знали об этом. Прежде чем расплатиться с подошедшей к ним бандой, он разрешил одному из ее членов изнасиловать ее на обочине дороги возле Теносике[55]. Позже он объяснил Иоланде, что они собирались сделать с ней еще более страшные вещи, но он спас ей жизнь.

В то время как девочка подробно описывала следующий этап своего путешествия, я почувствовала, как мой телефон завибрировал в заднем кармане джинсов. Я прослушала сообщение позднее, когда мы с Полом ехали в машине. И снова твой голос звучал в моем ухе: «Мы возвращаемся домой раньше. Это ужасно, Эбби. Раф даже не оправдывается. Он просто отмахивается от проблемы, как будто в этом нет ничего страшного, как будто это не погубит мою карьеру. Эбби, перезвони мне. Мне надо поговорить с тобой».

Я выключила телефон без каких-либо комментариев, и Пол не поинтересовался, кто звонил. Твоя проблема выглядела такой незначительной по сравнению с тяжелым положением детей. Ты казалась более эгоцентричной и ограниченной, чем когда-либо.

На обед мы с Полом пошли в закусочную и заказали блины. Я слушала его рассказ о фильме, а в моей голове все еще звучали твои слова: «Эбби, перезвони мне. Мне надо поговорить с тобой».

– Сейчас мы просто собираем сырой материал, – пояснил Пол. – Чем больше, тем лучше. Я пока не знаю, каким путем мы пойдем. – Наливая сироп, он сказал как бы между прочим: – Я думаю, для съемок нам нужно поехать в родной город Иоланды в Гондурасе, потому что она уже так много мне об этом рассказала.

Я тихонько жевала блин. Было бы неправильно перебить его и сказать, что я не собиралась ехать ни в какой Гондурас. И я промолчала, тем более что он жаловался на невозможность уехать в ближайшее время. Вначале ему нужно было закончить его новый студийный проект в Атланте – какую-то глупую комедию.

– Если хочешь, можешь остаться у меня, пока я буду отсутствовать, – предложил он, и это были как раз те слова, которые я хотела услышать.

Вернувшись к Полу, я распаковала остальные вещи. Когда я вытащила рисунки из рюкзака, он спросил: «Что это?», и я показала их ему. Пол молча скользил взглядом по каждой странице, изучая мои рисунки.

– Большая часть осталась в Мичигане, – пояснила я. Я ждала слов восхищения, но вспомнила, что Пол не из тех, кто мог легко рассыпаться в комплиментах. Тем не менее меня зацепило, когда он просто кивнул головой, не проронив ни слова. Вырвав рисунки у него из рук, я сунула их в ящик.

Затем мы легли на диван, и Пол медленно и неторопливо раздел меня. Я ничего не сказала о своей неопытности. Я не могла вымолвить ни слова. Передо мной всплыли воспоминания о вас с Рафаэлем, звуки, доносящиеся из вашей спальни. Бледное тело Пола с жестким волосяным покровом и хорошо развитой мускулатурой напомнило мне образ воина-архангела. Я позволила ему расставить мои ноги так, как он хотел. Когда наши обнаженные тела переплелись, я попыталась отключить свой беспокойный разум, просто переживать волну ощущений по мере их появления, позволив своему бессознательному и сознательному «я» слиться в гармонии.

Ритмично двигаясь в такт его телу на диване, я не могла избавиться от предчувствия угрожающей нам опасности. Мое воображение рисовало нас с Полом в Гондурасе, убитых бандой наркоторговцев: пули пронзили наши головы. Я представила, как на наших обнаженных телах, лежащих на дороге, сидят стервятники.

По следующему сообщению, оставленному тобой, я поняла, что ты совсем потеряла рассудок. «Эбби, я нашла твое письмо. Пожалуйста, вернись домой. Ты не можешь сейчас так со мной поступить». Ты плакала навзрыд, крича в телефон: «Я понимаю, ты хочешь жить самостоятельно. Я все понимаю. Но, пожалуйста, вернись домой ненадолго. Я не справлюсь со всем этим сама. Мы с Рафом ужасно поссорились и не разговариваем. Ты нужна мне, Эбби».

В твоем голосе слышалось душераздирающее отчаяние. Убрав телефон от уха и положив его в карман, я сделала глубокий вдох. Было катастрофически сложно не сойти с дистанции, но я уже прошла так много. Хоть кто-то из нас должен был быть сильным. Только оставшись одна, ты могла осознать ошибки, которые совершила с Рафаэлем и со мной. Только оставшись одна, ты могла чему-то научиться.

Телефон продолжал вибрировать в моем кармане до тех пор, пока я в конце концов не отключила его и не спрятала в чемодане глубоко под одеждой.

Уехав в Атланту, Пол оставил мне ключи от своей машины, и я решила поехать в Ризому. На сеансе я рассказала Телло о своих повторяющихся снах.

– Я знал, что ты будешь необычным учеником, – сказал он мне. – Да, любой повторяющийся сон следует перенаправлять в осознанные сновидения.

Я удивилась, об этом в книге Перрена ничего не говорилось.

– Но у меня нет осознанных сновидений.

– Ты научишься их создавать, – заверил Телло. – Прежде всего заведи привычку спрашивать себя днем, действительно ли ты спишь в данный момент. Самое простое – ущипнуть себя, и в этом есть здравый смысл. По сути, не обязательно себя щипать, можно дергать за волосы или укусить за палец. Можно также попробовать подпрыгнуть. Если это сон, то тебя легко понесет по течению. Если выработать привычку подвергать сомнению реальный мир, эта привычка просочится и в твои сновидения. Это как раз то, что приводит к осознанности, когда, распознав сон как сон, ты можешь стать его активным участником.

Как только я начала улавливать суть сказанного, Телло добавил, что во сне я должна передвигаться и исследовать местность. Он предупредил меня, что это сродни балансированию на краю – ты вроде остаешься внутри сновидения, но в то же время находишься снаружи, на некотором расстоянии. Ты становишься одновременно и участником, и наблюдателем.

– В течение дня держи при себе небольшой предмет, чтобы не забывать проверять реальность. И тогда ты увидишь, что объект будет следовать за тобой в твои сновидения и поможет размыть границу между днем и ночью. На самом деле ты можешь увидеть осознанный сон уже сегодня ночью, – добавил он, когда я направилась к двери. – Очень часто такие сновидения посещают людей в ту ночь, когда они впервые узнали об их существовании.

Я поблагодарила Телло за его наставления. Когда я уже собиралась уходить, он снова заговорил:

– Эбби, я заметил, что ты обладаешь особенным даром в области сновидений.

Обернувшись, я внимательно всматривалась в его загадочный облик: лицо овальной формы и угольно-черные глаза – вместе, мне казалось, эти черты выглядели негармонично.

– Ты согласна со мной?

– Я не знаю, – ответила я, и мое лицо вспыхнуло огнем. – Мне всегда снились яркие живые сновидения.

– Уверен, ты можешь видеть предупреждающие или вещие сны.

Я выдержала паузу.

– Да.

Телло наклонился вперед:

– Очень важно прислушиваться к этим снам. Их послания могут быть правдивее реальности.

– Правдивее реальности, – повторила я.

Я начала использовать метеорит, чтобы вызвать осознанные сны. Если метеорит менял форму, когда я сжимала его, то я понимала, что это сон. Тогда я стала всемогущей, способной переходить в своем сне от сцены к сцене. Теперь, когда мне снился белый дом на холме, я могла следовать за детьми в его потайные комнаты. Отведя меня в комнату с часами, дети показали мне, как управлять ими, чтобы стрелки часов шли в обратном направлении. Проснувшись, я нарисовала шестеренки часов и взволнованные глаза детей.

Когда Пол вернулся из Атланты, я стала помогать ему с фильмом. В конце концов я научилась самостоятельно справляться с камерой, когда Рональда не было на месте. Пока Пол беседовал с детьми (некоторым было не больше пяти лет), я молча стояла в комнате.

– Я не хочу иметь детей. Никогда, – призналась я ему однажды после съемок. Эти слова словно прожигали мой язык, но я заставила себя произнести их, чтобы скрыть действительность.

Пол посмотрел на меня и задумался.

– Понимаю тебя, – сказал он. – Как бы то ни было, я бы хотел усыновить ребенка. Или стать приемным родителем. На свете так много детей, которые уже нуждаются в нас. И не обязательно приносить в этот мир новых детей.

Услышанное «нас» неожиданно тронуло меня до глубины души, и я пожалела, что соврала ему.

– А знаешь, было бы здорово поговорить с приемными семьями, которые взяли на воспитание детей-мигрантов, – предложил он. – Но не сейчас. Сначала нужно убедить Иммиграционную и таможенную полицию разрешить мне осмотреть окрестности, чтобы лучше понять условия жизни этих людей. Это может занять некоторое время. Они даже разговаривать со мной не станут.

Несколько секунд я молчала, а затем спросила:

– А что, если бы они дали такое разрешение? Ты действительно думаешь, что это поможет?

– Что ты имеешь в виду? Разумеется, поможет.

– Нет, я имею в виду глобально, – я сделала паузу, пытаясь остановить поток слов, но они сами вылетали из моего рта. – То есть ты уверен, что создание этого фильма как-то поможет в этой ситуации? Даже если ты получишь финансирование, это будет замечательный фильм и его посмотрят миллионы людей, изменит ли это что-нибудь?

Пол неподвижно сидел напротив меня.

– Ты в принципе сомневаешься в том, есть ли смысл снимать этот фильм?

– Я не сомневаюсь, просто мысли вслух, точно ли из этого что-нибудь выйдет.

Я не до конца понимала, зачем говорю ему все это. Словно крадущийся ястреб, по его лицу промелькну- ла тень:

– Речь идет об осведомленности, Эбби. Люди понятия не имеют, что происходит. Или же знают, но воспринимают этих детей как чужих, не заслуживающих внимания. Наша цель – показать всем, что они – живые существа, которые ужасно страдают.

– Но люди, которые действительно пойдут смотреть этот фильм, уже и так знают об этом. Я просто думаю о детях, о том, что мы выставляем их боль напоказ, снимаем на камеру. Что-то в этом не так, как и в том, чтобы этих обреченных на муки детей показывать людям, заставляя их сердца обливаться кровью, понимая, что они ничем не могут помочь.

Пол выглядел напряженным.

– Они могут потребовать изменения условий миграционной политики.

Я не ответила. Было бы жестоко продолжать этот разговор.

В течение нескольких недель ты продолжала названивать мне, оставляя встревоженные сообщения, хотя я так ни разу и не перезвонила. Вместо этого я написала письмо от руки, в котором просила тебя прекратить попытки дозвониться до меня. Это бы нарушило дистанцию, которую нам обеим следовало сохранять, и подорвало бы все твои надежды на спасение брака. Мне было больно писать, но я очень старалась, давая понять, что я настроена по-доброму, но уже обособлена от тебя. Я отправила письмо без обратного адреса.

После этого ты перестала звонить, и в течение следующих месяцев я снова стала следить за твоей жизнью по страницам таблоидов. Когда Пол был на съемках, я сидела в одиночестве, листая журналы и наблюдая за ходом печальных событий твоей жизни. На обложке US Weekly[56] красовалась ваша с Рафаэлем фотография, разделенная посередине зигзагом. Шел бракоразводный процесс. Как бы ни желанна была для меня эта новость, я не могла порадоваться ей. Анонимные источники, утверждавшие, что осведомлены о твоем психическом состоянии, писали, что «ты была опустошена, но героически держалась». Ты была сильной, и эти трудности сделают тебя еще сильнее. Некоторые говорили о «властности». Однако фотографии рассказывали совсем другую историю. Ты выглядела ужасно. Я ахнула от изумления, увидев фотографию, где ты с костлявыми плечами, перекошенным животом и ярким макияжем, перебивающим твои природные черты, стояла возле магазина органических продуктов. Твое лицо выражало откровенное презрение. Ты таскалась по заведениям Голливуда, была замечена в ночных клубах на бульваре Сансет. Прочитав в одном из изданий о твоей связи с каким-то потрепанным музыкантом, я съежилась от отвращения, но до конца не поверила. Закрадывалось ощущение, что ты была совершенно одинока. Я понимала, что это был необходимый урок, но видеть все это было больно. Фотографии становились все ужаснее, надписи – все хуже. Тем временем в прессе появилась фотография Рафаэля с Мирель Соваж, стоявшей рядом с ним в ожерелье из желтых драгоценных камней, точь-в-точь таком, какое было на ней в одном из моих снов.

Интересно, хоть раз за то время, пока твоя жизнь летела под откос, вспоминала ли ты об открытке, подаренной мной в честь твоей помолвки? Интересно, задумывалась ли ты хоть раз над строками, которые я написала внутри? В конце концов весенняя роза засохнет, как ей и было суждено, но декабрьский остролист останется жив и зелен навечно. Если же ты пренебрегла этим, то совершила большую ошибку.

Мой повторяющийся кошмар о трагедии на мосту всегда начинался одинаково, но на этот раз я четко осознавала его начало, как будто теперь я сама решала, какую музыку играть. Схватив метеорит, я увидела, как он расплющился в моей руке, что свидетельствовало о том, что я нахожусь во сне. Я снова направлялась к мосту, был слышен хруст свежего снега у меня под ногами. Свет в окнах квартир давно погас, снежинки, как заколдованные, кружились и падали на землю. Двигаясь вперед, я чувствовала, как воздух твердел и становился хрупким. Никаких ощущений в ступнях ног. Опустив глаза, я обнаружила, что они больше не касались тротуара, а парили над ним в нескольких дюймах. А потом снова мост, фары проезжающих автомобилей…

Я перекинулась через ограждение. Но на этот раз я словно была фотоаппаратом, который мог при желании увеличивать детали картины. На этот раз не было страха, а лишь возникло чувство удивления, когда я, резко падая вниз, изгибалась в воздухе, чтобы полюбоваться небом и снежинками, точно блестящими конфетти, падающими параллельно со мной. У меня было время, чтобы разглядеть граффити на опорах моста: слово «мама», написанное розовыми переплетающимися буквами; нарисованную мышь синего цвета из мультика с кусочком сыра; изображение открытого глаза, его пристальный взгляд. Я могла замедлить скорость падения, почувствовать удар о ледяную воду – я ожидала столкнуться с чем-то твердым и жестким. Но все оказалось совсем по-другому. Вместо этого я получила мягкое приглашение реки, как будто меня что-то приятно затягивало внутрь, и я расслабила тело, проникая внутрь. Река была изумрудно-зеленого цвета с темными прожилками. Долгожданное возвращение в лес, безмятежная колыбель.

Глава семнадцатая

В апреле, когда Пол уехал в Гондурас, таблоиды запестрели новостью о рождении твоего ребенка. Мое сердце замерло, когда я увидела твою фотографию с младенцем на руках. Это было явно постановочное фото, предварительно одобренное тобой или твоим агентом по рекламе, если он у тебя еще был. На фото ты была в больничной палате, с макияжем и волосами, зачесанными на одну сторону, похожая на целомудренную мамашу. Малышка Амара – ребенок с розовым личиком и темными глазками – лежала у тебя на руках. Меня охватило какое-то ранее не известное чувство, не похожее на радость, ревность или какую-то другую эмоцию. Это было противоречивое ощущение, будто дурное предчувствие, что-то вроде пробуждения инстинктов. Внутри меня все начало вибрировать, как будто разгоняя кровь по венам. И снова, как тогда в трейлере у Шелби, в моих ушах раздался гул.

Я долго смотрела на твою фотографию с дочерью, внимательно изучая твой взгляд и абстрагируясь от образа, предложенного фотографами, и пыталась прочесть в нем истинное послание. Твоя улыбка на камеру выглядела наигранной, а во взгляде я увидела твое реальное состояние, и мои подозрения подтвердились. Ты задыхалась, тихо моля о помощи. Ты была неспособна быть матерью, неспособна отдавать себя кому-то. В тебе самой не хватало важного звена, тебе нечем было поделиться с другими.

На протяжении следующих нескольких недель ты регулярно мелькала на страницах журналов – в нетрезвом состоянии, находясь на людях с малышкой на руках. Пресса писала, что ты «испытывала трудности материнства», но было очевидно, что ты просто пьяна – твой томный взгляд, ленивая косая ухмылка и постоянное присутствие термокружки с алкоголем. Глаза были накрашены еще хуже, чем раньше, а твоя одежда, некогда отличавшаяся естественной простотой и оригинальностью, теперь выглядела неопрятно. Мое былое восхищение тобой теперь едва преодолевало отвращение. Ты оказалась даже слабее, чем я думала. Таская за собой ребенка, закутанного в какие-то пеленки, ты сама стала похожа на кусок засаленной тряпки.

В твоем взгляде читалась мольба о помощи, но у меня было достаточно причин, чтобы продолжать ждать. Пока Пол был в отъезде, я жила у него и работала над своими рисунками. Сначала я рисовала за карточным столиком, затем разложила листы бумаги прямо на полу. Это было как глоток воздуха, завораживающий дух свободы после стольких месяцев воздержания. Cтоя на коленях в жилище Пола, я словно совершала грех прелюбодеяния. Я нарисовала детей, сбившихся в кучу в белом доме в окружении множества часов, раскрасила полосы на их одеяле, а начав изображать их лица, я без толики стыда позаимствовала черты лиц юных беженцев.

Пол изменил своим принципам и наконец купил смартфон для поездки, время от времени находясь на связи. Просматривая его электронные письма, я пропускала мучительные подробности детской проституции и фото изрешеченных пулями водителей автобусов. Между строк я прочитала, что он находился в городке недалеко от столицы с матерью и младшей сестрой Иоланды. Он лично видел «марас», криминальные группировки, члены которых имели жуткие татуировки на лицах. Искренность его надежды была одновременно прекрасна и печальна – его миссия была подобна миссии ребенка. Его наверняка убьют в Гондурасе. Я отправила ему однострочное электронное письмо со словами: «Возвращайся назад, пока не поздно». Но оно осталось без ответа.

Пока Пол отсутствовал, я взяла больше рабочих часов в Ризоме и проводила там почти каждый день, посещая сеансы Телло и ухаживая за младенцами. Мне казалось, что вокруг моих подопечных появилась новая светящаяся аура. Каждый из них был пропитан духом яркой индивидуальности и целеустремленности; они представляли бо́льшую ценность, чем обычные младенцы. Обладатели светлых глаз были святыми, сошедшими с небес, а темноглазые – оракулами. Я со всей нежностью любила каждое особенное, неповторимое личико этих малышей. Там были необыкновенные близнецы Марко и Данте, которые никогда не плакали. Был пухленький златоволосый паренек по имени Харпер. Серьезная леди Хелен, постоянно страдающая от колик, которую удочерили и привезли из Китая не так давно. Мать только начала кормить ее грудью. Очевидно, что нет ничего невозможного, если женщина этого страстно хочет.

Каким бы огромным ни было мое желание постоянно находиться с детьми, я все же не приезжала в Ризому по средам. Я не была уверена, что ты вернешься к своему прежнему расписанию, но в то же время не могла рисковать. Я старалась не покидать пределы седьмой комнаты, где проходили сеансы с Телло, и территории детского сада. Как бы я ни боялась упустить возможность встретить Перрена, я не рисковала посещать ресторан или выходить в сад. Разумеется, шансы встретить его, выполняя свою привычную рутину, были ничтожно малы. Но я была уверена, что все изменится и это лишь временное неудобство. Я была уверена, что скоро мы найдем друг друга.

Теперь я хорошо знала всех малышей в детском саду, и поэтому в тот июньский четверг я сразу заметила новенького. Бесспорно, я знала, что рано или поздно этот день настанет, и вот будто случилось прозрение, словно удар молнии. Я подошла к кроватке, в которой лежала крошечная малышка с копной черных волос и большими миндалевидными глазами. В ней не было ничего ни от тебя, ни от Рафаэля. Она была совершенно иной. Я стояла, изумленно ее рассматривая. Казалось, остальные воспитатели с интересом наблюдали за мной, не прекращая лавировать между другими кроватками и пеленальными столиками.

У девочки была какая-то таинственная аура, как будто она все еще была соединена тонкой нитью с самим Создателем, словно ее кожу до сих пор покрывал слой ила из божественного родника, а в больших черных глазах отражались знания, принесенные из прошлой жизни, которые сочились прямо из Великого Источника. Она была прекрасна, изысканный темный бриллиант. В тот самый момент, когда я впервые увидела ее, я ощутила, как с моих ног спали железные оковы. Все мои сновидения вели меня сюда, подготавливая к встрече с ней. Я думаю, что на каком-то подсознательном уровне, Элиза, ты знала, что делаешь, когда принесла ее сюда. Теоретически ты не могла знать, что я буду здесь в ожидании твоей малышки, и все же я чувствовала, что ты знала.

Глава восемнадцатая

Расстаться с жилищем Пола оказалось куда сложнее, чем с твоим. Я привязалась к можжевельникам и соснам Топанги, к ощущению защищенности и покровительства, которое давал мне каньон, к ощущению отрезанности от огней большого города, такому успокаивающему и напоминающему родной Мичиган. Мне нравилось, что время тут, казалось, текло медленнее. И, конечно же, я привязалась к Полу. Я представила, как он возвращается в пустой дом, обнаруживая мое отсутствие. От одной мысли о том, как он сидит с чашкой чая за журнальным столиком и спит в одиночестве под тоннами своих воздушных змеев, защемило в груди. И все же это казалось мне таким далеким, непостижимым, как в кино.

Я успокаивала себя тем, что однажды вернусь сюда, хотя и понимала, что этого в реальности не произойдет. Невозможно проживать одновременно несколько жизней, по крайней мере в этом мире. Закрыв за собой маленькую дверь домика, я погрузила свои чемоданы в машину Пола. Возможно, однажды я пожалею о своем решении. Возможно, этот шип я никогда не смогу извлечь из своего тела. Некоторые ошибки нельзя исправить. С ними можно только продолжать жить, будто бы они – какое-то встроенное в тебя инородное тело.

Кто знает, какая сила пронзила меня и указала мне путь? Я хорошо понимаю это, Элиза, впрочем, как и ты.

Знала ли я, что творю? Очень трудно быть честной в тех вопросах, в которых не разбираешься. Я так долго прислушивалась к подсказкам судьбы, полагаясь на тонкие намеки Вселенной и свое внутреннее состояние. Очень сложно, а порой просто невозможно знать все нити, которыми мы связаны с неведомыми силами, или понять истинные причины наших действий. В конце концов, все мы – открытые экосистемы. Мы словно покрытые усиками корни лотоса, болтающиеся в водах Источника; существа с набором инстинктов, носящие ореол сознания.

А дальше случилось следующее: на заправке в Топанге я купила карту Южной Калифорнии и оставила там все телефоны – твой, Шелби и свой. Усевшись в автомобиль, вдыхая призрачный запах сигаретного дыма, я разложила карту на руле. Взяв в руку метеорит, я на мгновение закрыла глаза. Так я погрузилась в состояние душевного баланса. На всех уровнях моего сознания замелькали искры. Не знаю, испытывала ли ты когда-нибудь нечто подобное. Что-то мне подсказывает, что никогда. Мне кажется, ты все время делала это неправильно. Возможно, поэтому ты бы просто списала все на мое богатое воображение, но я клянусь, что это происходило именно так.

Открыв карту, я тут же натолкнулась взглядом на точку с названием «Гесперия», но не на ту, что находится в Мичигане, а на местечко с таким же названием в Южной Калифорнии, примерно в двух часах езды от Топанги. Город-побратим. Его оборотная сторона. Ну как могли глаза так быстро отыскать его на карте? Разве что каким-то магическим способом оно там появилось специально для меня.

В отеле под названием «Эконо Лодж» я сняла номер за сорок пять долларов за ночь. У меня все еще оставались наличные, которые ты мне давала, почти три тысячи долларов. Арендовав почтовый ящик, я заказала свидетельство о рождении. Провернуть это оказалось проще простого. Только моя ленивая и безответственная сестра могла хранить карточки социального страхования в бумажнике. Карточки ее и Бриэллы лежали там совершенно новые.

Со дня нашей с тобой прогулки по бульвару Эббот Кинни мои волосы сильно отросли, поэтому я отправилась в парикмахерскую под названием «Суперкатс» в торговом центре и вышла из нее с короткой угловатой стрижкой, как у Шелби, прикрывающей лицо по бокам. Заселившись в довольно приличный номер, я окинула его взглядом. Мебель из искусственного красного дерева, кровать застелена серым сатиновым покрывалом. На полу лежал черный ковер с нарисованными на нем по диагонали овалами с точкой посередине, напоминающими чьи-то глаза. Еще был плоский телевизор и, что особенно важно, небольшой холодильник.

Как грызун, готовящийся к спячке, я побрела в супермаркет, накупила там консервных банок с чили и зеленой фасолью, упаковок мини-кексов и бульварного чтива. Протягивая журналы кассиру, я увидела экран кассы и засаленные кнопки с цветовой маркировкой. Я никогда больше не буду нажимать эти кнопки, никогда не надену темно-синюю рубашку-поло и никогда больше не вернусь к прежней жизни. Кассир бросил журналы в пакет, и я вырвала его у него из рук.

Я пролистала все журналы. Тебя там не было. Другие актрисы тщеславно позировали перед камерами. Все страницы – от начала до конца – были заполнены лицами, обработанными фотошопом.

Будто страдающий беспамятством, каждый выпуск журнала воспевал очередную восходящую звезду как некий самородок, вот-вот готовый подняться на пьедестал славы. Печально осознавать, что каждую недавно прибывшую актрису жестоко обманывали, заставляя думать, что она уникальна, что она обладает какими-то необычайными способностями. Уверена, ты поймешь, как это печально, эта горькая правда уже совсем скоро обрушится на тебя.

Скрутив журналы, я выбросила их в мусорную корзину. Сидя в мотеле за небольшим столом, на клочке бумаги для рисования я написала письмо Полу, заслуживающему объяснений. Задумавшись на несколько минут, я написала, что мне нужно вернуться в Мичиган, чтобы увидеть свою новорожденную племянницу. Скорее всего, я пробуду там некоторое время, чтобы позаботиться о своем отце. В конце письма я обещала связаться с ним, как только пойму, когда смогу вернуться.

Я сложила письмо, оставив его лежать на столе, выключила свет и задернула плотные шторы, надежно защищающие от яркого света и бликов. Расстелив на ковре постельное белье, я погрузилась в Источник. Во сне, отворив дверь твоей комнаты со сферами на потолке, я обнаружила, что пол был черного цвета с зацементированной полостью посередине, похожей на ванну в индустриальном стиле, наполненной водой. Окунув палец в воду, я почувствовала ее теплоту. Облизнув его, я ощутила соль на губах. Забравшись в ванну, я опустилась в воду, и она, словно горячая кровь, окутала меня. Ты находилась где-то в доме, но не знала о моем присутствии. Вид комнаты вселял адский ужас, и я боялась, что дверь закроется и ты никогда меня не найдешь. Я боялась навсегда остаться в этой емкости, как в ловушке, и умереть, нахлебавшись соленой воды.

Я подскочила в постели, начав жадно глотать воздух ртом, но постепенно узнала свою комнату, глянцевый комод, объемное одеяло, покрывающее мои ноги. Первая мысль: сбросив одеяло, выбить стекло и выпрыгнуть в окно прямо на парковку, но мой мозг вовремя проснулся, давая мне возможность успокоиться. Я вспомнила, что комната была всего лишь ячейкой, которую я сама выбрала, и я в ней – не пленник. Я свободнее, чем когда-либо.

Я поднималась только чтобы сходить в туалет, принимать пищу и капсулы с экстрактом пажитника, купленные в аптеке. Укутавшись в одеяло, я касалась своей груди кончиками пальцев, слегка покручивая соски, пока они не становились твердыми. Сначала меня это возбуждало, и, не в силах сопротивляться, я скользила руками по своему телу, представляя рядом с собой мужчину. Я начинала с мыслей о Поле, но постепенно он превращался в Рафаэля. Однако со временем массаж сосков больше напоминал некий рутинный обряд. Я делала его восемь раз в день по двадцать минут, засыпая или погружаясь в транс, и снова, когда просыпалась. Мои видения мелькали перед глазами, как кадры в фильме. Я видела внутреннее убранство трейлера Шелби, ее рычащую собаку в клетке. Видела бегущую зебру со своим жеребенком и горящую саванну позади них.

Шесть дней спустя, ощутив начало нарастающей волны, я вылезла из-под одеяла и добралась до туалета. Вечером, в день летнего солнцестояния, я собрала свои вещи, выбросив остатки еды, приняла душ и вымыла волосы. Освободив номер, я направилась вниз, чтобы отдать карточку администратору у стойки, и поймала на себе ее пристальный любопытный взгляд. Выяснив у нее, что магазины «Пати Сити»[57] и «Бэйбис Р ЮС»[58] расположены в одном торговом центре в Викторвилле, я загрузила свои чемоданы в «шевроле» и отправилась туда.

Я вела машину в темных очках и с опущенным козырьком, так как слизистая моих глаз все еще была пересушена из-за кондиционера, пыли и сухого воздуха в номере отеля. Я массировала руль ладонями. Ощущение свободы вождения было таким знакомым и желанным – эта простая американская штука, стальной корпус и бензобак, педаль, для нажатия на которую достаточно одной ноги. Она как будто являлась продолжением меня, проводником моих собственных «лошадиных» сил.

Из магазина доносились звуки какой-то дребезжащей мелодии. Я прошла вдоль рядов магазина, быстро купив все необходимое. Вначале я точно не знала, что искала в «Пати Сити», пока не наткнулась на меховую мантию, меховую маску с перчатками и бараньи рога. Я притащила все это на кассу. Из-за нее на меня смотрели прибитые к стене фольгированные воздушные шары, отдаленно напомнившие мне о воздушных змеях Пола. Перед кассой стояли емкости со светящимися кольцами, которые я тут же схватила и оплатила со всеми остальными покупками.

Добравшись до Калабасаса, я отключила функцию отслеживания моего местоположения и, остановившись в почтовом отделении лишь для того, чтобы отправить письмо, продолжила свой путь в горы, следуя обозначениям на карте. Дорога Лас Вирхенес проходила мимо Мулхолланд Драйв, мимо индуистского храма и въезда в Ризому. Проехав приблизительно еще милю, я свернула с главной дороги и двинулась по полосе без каких-либо обозначений, которая вела в обратном направлении, петляя вверх по горной местности. Можно было съехать с дороги к деревьям, и тогда не составило бы особого труда спрятать машину среди дубов и густых зарослей кустарников. От этого места до края территории Ризомы было всего несколько сотен ярдов пешком. Отсюда было хорошо видно два холма, именуемые Козьими горками, те самые, что я видела из окон яслей.

Опустившись на землю в ожидании наступления темноты, я вдруг заметила, как обострились мои ощущения. Легкий ветерок едва шевелил воздух, и я уловила древесные нотки жженого креозота и запах полыни с тонким ароматом марихуаны. Были слышны птичьи голоса: щебет калифорнийского тауи, пронзительный крик сойки. Положив на язык капсулу с экстрактом пажитника, я запустила руки под рубашку и коснулась кончиками пальцев своей груди, наблюдая, как медное сияние солнечного света, похожее на пламя в гуще деревьев, постепенно исчезает за холмами. Наконец огонь погас, погрузив деревья во мглу. В это мгновение на фоне сумеречного неба цвета индиго мне открылась картина проносящейся мимо зебры и ее детеныша. Я моргнула, заставив видение раствориться в воздухе.

Тот день был самым длинным в году, и полная темнота не наступала до десяти часов. Когда последний отблеск света в небе осветил горизонт, я надела меховой плащ и маску так, чтобы они полностью закрывали мое лицо и тело, и поправила резинку на голове, на которой держались рога. Мне хотелось бежать, но я насильно заставляла себя идти медленно. Спокойно и сосредоточенно я проложила свой путь к Ризоме, слыша звук своего дыхания и шелест сухой травы под ногами. Через каждые несколько ярдов я вынимала из своей сумки кольцо, светящееся в темноте, и бросала его на землю. Чтобы подойти со стороны фасада, я проделала и пометила таким образом широкую дугу вокруг территории Ризомы. Наконец я вышла к автомобильной стоянке, где из припаркованных машин марок «Порше» и «БМВ» выходили их владельцы в маскарадных костюмах. Я целенаправленно прошла рядом с ними к тропинке у входа, по обеим сторонам которой располагались фонари. Костюм покрывал все мое тело, моя маскировка была непроницаемой, а моя уверенность – непоколебимой. Я чувствовала себя в безопасности в своем собственном сне наяву. Достав членский билет своей покрытой мехом рукой, я предъявила его человеку в костюме черного леопарда на входе и вошла внутрь, следуя за парой в костюмах фокусника и кролика.

Повторяющихся с прошлогоднего маскарада костюмов я не встретила, что было неудивительно, поскольку присутствующие не входили в число людей, которые надевали одни и те же наряды на ежегодные мероприятия. Это были новые образы, недавно добытые ими из их свежих сновидений. Там были: Зеленый человек, смотрящий по сторонам сквозь маску из листьев; Ара, носящий на себе свою золотую клетку; женщина в боди телесного цвета с надписью “Trompe l’oeil”[59] на груди и полостью, в которой поблескивало сердце.

В вестибюле снова был организован открытый бар. Я попросила стакан воды, просто чтобы держать что-нибудь в руках и не привлекать внимания. Окруженный горящими факелами сад во внутреннем дворике напоминал сияющее огненное кольцо. Я прошла в глубь сада. Приблизившись к свету факелов с внешней стороны, где он соединялся с тенями листвы деревьев, я заметила танцовщицу в темно-синем леотарде. Ее рыжие волосы были убраны назад, на ней была блестящая маска с головным убором из перьев. Из ее висков торчали бараньи рога. Не было сомнений, это была ты.

Я развернулась и зашла за фонтан, откуда могла наблюдать за тобой, оставаясь незамеченной. Даже с такого расстояния я могла убедиться, что журнальные статьи не врали, ты была лишь своей тенью. Ты была пьяна, ведя высокопарные беседы с рослым Иисусом с терновым венцом на голове. Не было никаких следов твоей недавней беременности – костлявые руки, плоский, как у юной девочки, живот и все такая же пышная грудь. И вдруг меня посетила мысль, что, возможно, ты не рожала ребенка, что младенец на фотографиях не был твоим, и что малышка Амара в детской кроватке в яслях на самом деле была чьей-то еще дочерью. Что, если, потеряв самообладание, ты решила сделать аборт на позднем сроке беременности? Наблюдая за тобой в свете факелов, я легко могла убедить себя во всем этом.

Я услышала, как ты смеешься над шутками человека в костюме Иисуса, и мое зрение затуманилось. Это был тот самый смех, звеневший у меня в ушах с самого детства и днем и ночью. Раскатистый хохот с яркими нотками клавесина. Отчасти это он сделал тебя родной мне душой и такой знаменитой, заставляя людей сходить по тебе с ума и ненавидеть. Но кроме того – и это осознание пришло ко мне внезапно в ту самую секунду – это было звучание твоей абсолютной пустоты и безнадежности. Только что-то пустое могло издавать такой звук.

Ждать не было смысла. Оставив тебя, я вернулась обратно к зданию, пройдя через сад. В моей голове раздался идиотский смех Шелби, который я слышала той ночью в пивной палатке, и мне вспомнился кожаный жилет человека, прижимавшего ее к себе, бегающие зрачки ее глаз. Я вспомнила про таблетки, которые она принимала. Еще до того, как достать их из ее сумочки и смыть в унитаз, я была уверена, что это таблетки оксикодона. Еще я вспомнила личико Бриэллы во время сна, ее нежные сморщенные веки. Из автомобильного кресла, в котором она сидела, торчала пластиковая ручка. Как просто было, схватившись за нее, поднять малышку и унести ее прочь. Но почему я этого не сделала? Я отказалась от этой мысли, посчитав такое наказание слишком суровым даже для такой матери и сестры, как Шелби. И поэтому я оставила малышку в гниющей пещере этого трейлера и только теперь поняла, что этим поступком наказала ее. С тех пор не прошло и дня, чтобы я не думала о ребенке. В воображении я рисовала себе трейлер, полный мышей, с кишащими внутри опарышами, клопами и вшами, которые в конечном итоге заведутся в нем, и свою одурманенную сестру, лежащую на диване в бессознательном состоянии, а рядом кричит ребенок.

Войдя в здание, я уверенно поднялась по лестнице, ощущая запас сил в мышцах бедер, отвыкших от какой-либо физической нагрузки за прошлые недели. На вершине лестницы я замерла на доли секунды, осознавая свой зверский потенциал, после чего продолжила путь по коридору. Подойдя к окну комнаты детского сада, я увидела Ташу, Марлен и других воспитателей в масках кроликов. Прямо у двери в своей кроватке лежала Амара.

Я прошла в конец коридора, где располагалась аварийная лестница и в стене торчала заурядная красная рукоятка системы пожарной сигнализации, которую уже давно никто не замечал, словно она была частью окружающей среды. Рукой в меховой перчатке я схватилась за рукоятку. Вершилась моя судьба, и трепет от этой мысли наполнил все мое существо. Я дернула ручку вниз. Как только загорелась лампочка и раздались первые звуки пожарной тревоги, я уже гигантскими шагами направлялась обратно в ясли. Будто увеличившись в размере, мои легкие насыщались кислородом с каждым сделанным мною вдохом. Распахнув дверь, мимо меня пронеслась одна из воспитательниц с двумя младенцами на руках. Какая-то неимоверная сила появилась внутри меня, когда я переступила порог комнаты, как будто мать в поисках своего ребенка. Пожарная сигнализация продолжала истошно орать. Воспитательницы действовали быстро, хватая на руки по два младенца сразу.

– Просто возьми одного, – послышался чей-то крик. – Нужно вытащить их всех отсюда.

Амара, как в кокон, была закутана в белое одеяло. Взяв малышку на руки, я прислонила ее к своей груди, увидев, как она смотрела на меня своими хитрыми, как у кота, глазками, и тут же выбежала из комнаты.

В коридоре пожарная сигнализация звучала громче, активно предостерегая об опасности. Внизу поднялась суматоха, и крики людей заглушали все еще продолжавшую играть музыку. Мчась по коридору к аварийному выходу, я слышала топот ног на главной лестнице. Я знала, что ты побежишь наверх. Любая мать бросилась бы наверх за своим ребенком, осознав происходящее, даже такая, как ты. Но я оказалась быстрее, и к тому же у меня была фора. Зная, что аварийная лестница вела к задней двери здания, в сады и спа-зону, я направилась именно туда.

Двор, в котором буквально несколько минут назад кипела жизнь, теперь опустел; только факелы остались стоять на страже. Я знала, что в панике люди толпой ринутся через переднюю дверь на парковку. Младенец был плотно завернут в одеяло, и, прижав этот маленький сверток к себе как футбольный мяч, я помчалась через двор к лабиринту из живой изгороди. Пробираясь по тропинке, огражденной, словно стражниками, кустами самшита, я все еще улавливала звуки пожарной сигнализации, к которым присоединилась едва уловимая мелодия пожарных сирен. Выбравшись из лабиринта, мы оказались надежно спрятаны от посторонних глаз. Мои ноги с бешеной силой несли меня прочь, и вот на земле показалось первое светящееся кольцо. На бегу я наклонялась вниз, поднимая оставленные мной маячки и пряча их в сумочке. В серых оттенках опустившейся на землю темноты машину было едва видно. Добравшись до своей сказочной кареты, я уже едва различала приглушенные звуки, доносившиеся из Ризомы.

Глава девятнадцатая

Разумеется, тебе лучше знать, что было дальше той ночью в Ризоме, но, думаю, я могу это представить. К тому времени, когда ты доберешься до комнаты яслей, большая часть детских кроваток уже будет пуста. Предположив, что работники детского сада уже вынесли Амару на улицу, ты развернешься и спустишься вниз по лестнице в числе последних эвакуировавшихся гостей, проталкиваясь через узкую дверную щель. Как раз в тот момент к парковке начнут стягиваться пожарные расчеты, с помощью света своих проблесковых маячков превращая костюмированную толпу людей в демонов.

Отыскав группу воспитателей детского сада с младенцами на руках, ты подойдешь к ним, сняв с лица свою блестящую маску. Ты будешь отчаянно всматриваться в лицо каждого ребенка, пока у тебя не начнет расплываться в глазах. Протискиваясь сквозь толпу нелепо выглядящих гостей вечеринки и их роскошные автомобили, пожарные упрутся в здание, такое вычурное и беззащитное. Некоторые гости сядут в свои машины и уедут, другие же останутся на месте, взволнованно смакуя подробности, наслаждаясь первозданной атмосферой огня и масок.

Дальше последуют оживленные разговоры и жесты, все окажутся связанными воедино в этом воспоминании или сновидении, и это будет в стиле Перрена. Наконец, пожарные раздраженно объявят ложную тревогу. Теперь уже безопасно, и можно продолжить вечеринку, но ты внезапно протрезвеешь и станешь преследовать работников детского сада, снова и снова задавая один и тот же вопрос: «Где моя дочь?»

Затем начнется паника и взаимные обвинения. Кто из персонала выносил ее? Может, кто-то вынес ее на улицу, оставив на парковке или в траве, и забыл о ней? Начнется стремительный обыск помещения детского сада, всего корпуса и прилегающей территории. В какой-то момент кто-то вызовет полицию. И развернутся более тщательные поиски. В конце концов, внезапно ты вспомнишь обрывки моих рассказов об одержимой воспитательнице в Ризоме, и Ташу вызовут на допрос.

– Моя подруга говорила мне, что она была слишком озабочена младенцами, – всхлипывая, пояснишь ты сотрудникам полиции.

– Что за подруга?

– Эбби, моя подруга Эбби.

– А где же Эбби? – поинтересуется офицер полиции. Они позвонят по номеру, который ты им дашь, и мой разряженный телефон, находящийся где-то в Топанге, сразу переключит их на голосовую почту.

Вернувшись в Гесперию, я остановилась в другом отеле снова под именем Шелби Хайтауэр, как и в «Эконо Лодж». В отеле был бассейн, огражденный железными перилами, защищающими гостей от падения в воду. Наша комната была маленькой и сырой, с ковром сероватого оттенка и колючим оранжевым покрывалом. Хотя была уже глубокая ночь, Амара не спала, она начинала капризничать. Ее плач уже сам по себе был сигналом тревоги. Держа ее на руках, я забралась на кровать, слегка приподнявшись. Когда я сняла рубашку, малышка перестала плакать, и мои соски затвердели в предвкушении. Приложив свою крошечную ручку к моей груди, она начала жадно ее сосать, уверенная, что принадлежит мне. Прилив крови к голове усилился, достигнув своего пика. Я знала, что даже с моей готовностью потребуется несколько дней прикладывания к груди, прежде чем протоки молочных желез наконец откроются, моя грудь нальется и тело примет тот факт, что твой ребенок – это мой ребенок.

Той ночью, свернувшись калачиком в постели со спящей рядом Амарой, я в последний раз видела сон о мосте. Босые ноги, кристаллики снега, фары проносящихся мимо автомобилей. Состояние шока от удара об лед и от бешеной скорости, с которой я стремилась ко дну. Но на этот раз все было восхитительно. Вместо того чтобы начать тонуть, я, как торпеда, продолжала свой путь. Я пронеслась через реку, минуя ее дельту, и вырвалась в открытое море. На этот раз я могла дышать под водой. Я парила над рифами и пещерами, оставляя позади себя стаи сельди и голубых рыб и небольшую группу горбатых китов. Наконец я оказалась в голубом, точно сапфир, озере. Другое место, другой континент. Перед моими глазами простиралась альпийская деревушка с ее белыми горами и роскошными деревьями.

Как только свидетельство о рождении прибыло из Мичигана, мы отправились на почту, чтобы оформить паспорт. Я вывалила перед почтальоном всю коллекцию имеющихся у меня документов: водительские права Шелби, удостоверение личности, выданное по месту ее работы в медицинском центре, карточки социального страхования, свидетельство о рождении. Сделав кривые копии документов, почтальон, страдающий косоглазием, швырнул их обратно на стойку. Вначале я встала на белом фоне для фотографии на паспорт, а затем подняла Амару для этой же цели. На фотографии можно разглядеть, как мои пальцы обвивают ее талию.

Мы редко выходили из номера в течение тех нескольких недель, пока ждали документы. Кожа Амары такая же светлая, как и у тебя, поэтому ей было лучше оставаться дома. Если бы мы появились под палящими лучами солнца, ее кожа пострадала бы от ожога. Вместо этого дни напролет мы проводили в кровати, свернувшись клубочком. Я прикармливала малышку смесью, не давая слишком много, и в конце концов случилось невероятное: у меня началась лактация. Это было чудо. Она стала сама засыпать.

Прижимая Амару к груди, я ощущала прилив нежности, который должны испытывать женщины после родов. Я гладила ее по головке, и ее тельце словно растворялось в моем. Держала ли меня так моя мать? Испытывала ли она когда-нибудь ко мне или к Шелби такие пылкие чувства, какие я испытываю к этому ребенку? Это казалось невозможным. Мои чувства не могли стать меньше или когда-либо угаснуть. Я никогда бы не смогла разочароваться в Амаре, как разочаровалась в нас наша мать. И все же в этом присутствовал некий смысл. Возможно, биологические факторы отравляли материнскую любовь. Родители возлагают большие надежды на своих наследников по крови, и это видится естественным, но в то же время разрушающим; продукт евгенического нарциссизма, наносящий вред истинной любви. Мои чувства к Амаре были выше всего этого. Моя любовь не была разбавлена гордостью, ее сила была в том, что ее не требовали, а просто дарили.

Наконец прибыли наши паспорта. Загрузив вещи в машину, мы направились на юг, мимо Сан-Диего, в Сан-Исидро. Сотрудник пограничного контроля улыбнулся, увидев на заднем сиденье упаковку подгузников и установленное спиной автокресло.

– Buen vieje[60], – доброжелательно сказал он.

Тебе следует знать, что я никогда не подвергала твою дочь опасности. Мы не остались ночевать в Тихуане, улетев в Мехико в тот же день, а оттуда вечером отправились в Амстердам. Большую часть пути Амара спала, а через сутки мы покинули горы, войдя в новый мир.

Эпилог

Я перестала читать новости. Я знаю, что невинные люди все еще беспомощно скитаются по миру. Девочек до сих пор насилуют; оружием все еще торгуют. Но здесь, в Кюснахте, мы в безопасности.

На холме над озером стоит дом белого цвета. Я нашла его в первый же час нашего приезда. Его было видно отовсюду, и не заметить его было просто невозможно. Входная дверь была точно из моего сна – насыщенного синего цвета с дверным молотком в форме крылатой головы Гипноса, бога сна. Я постучала в дверь. Повисла кратковременная пауза, вихрь головокружения, прежде чем по коридору пронесся звук шагов и дверь открыл какой-то похожий на безумца мужчина.

На нем был мятый льняной костюм. Когда его ясные глаза встретились с моими, я увидела, как поменялось их выражение, почувствовала импульс признания, точно он шагнул мне навстречу.

– Je peux vous aider, mademoiselle?[61] – спросил он голосом, глубину которого можно было сравнить лишь с глубиной моря.

Я замешкалась, потом произнесла тонким, будто птичьим, голосом:

– Надеюсь, я не сильно помешала?

Амара извивалась в моих объятиях, выгибая спинку, как кошечка. Вблизи белоснежная кожа Перрена напоминала бумагу с мелкими помятостями. Он пристально посмотрел на меня, и я прищурилась от яркого свечения его глаз.

– Мы с вами раньше встречались? – удивленно спросил он.

На мгновение мне показалось, что нас поместили в какую-то теплую и вязкую жидкость и мы парим в ней как в невесомости. Ощущение близости, некой связи, пробирающая до костей дрожь только подтвердили мои давние убеждения. Он открыл дверь, и я вошла внутрь именно так, как я много раз делала это во сне. Войдя в дом, я села на золотистый диван, расположенный в точности там, где он должен быть. Он сел напротив меня в кресло с подлокотниками оттенка дамасской розы. Посмотрев вверх, я увидела знакомый потолок, хрустальную люстру и потолочную розетку с лепниной из гипса в форме короны, напоминающей свадебный торт.

– Думаю, вы прошли долгий путь, – с пониманием произнес он. – Зачем же вы здесь?

В его глазах читалось ожидание, и я почувствовала, что он уже и так знал ответ. Вынув из рюкзака свои работы, я протянула их ему. Мы сидели в уже знакомой мне комнате, где Перрен принялся внимательно рассматривать мои иллюстрации сатиров, моста, диванчика. Он вглядывался в мои детальные эскизы дивана, на котором я сидела, кресла с подлокотниками, потолочной розетки, люстры. Он смотрел на изображения детей и часов, неторопливо изучая каждую страницу.

Лежа у меня на коленях, Амара уткнулась в них лицом в поисках груди и захныкала, и я приподняла блузку, чтобы покормить ее. Я сделала это не колеблясь, инстинктивно, уверенно. В этом не было ничего постыдного. Я ощущала безграничную легкость, уверенность, что меня понимают, и что бы я ни делала или ни говорила, это никого не шокирует, не оскорбит и не удивит, словно я была в объятиях высших сил.

Закончив рассматривать мои работы, Перрен спросил, собираюсь ли я остаться.

– Собираюсь, – утвердительно ответила я.

– Хорошо, – быстро среагировал он.

На этом вопросы закончились. Оставался лишь один – деньги, но ты знаешь, что их было достаточно.

В задней части дома находится комната со множеством часов, часть из которых идут в обратную сторону, а некоторые вообще стоят. Именно в этой комнате Огюст хранит свои папки с детскими рисунками, неимоверное количество стопок, сложенных одна на другую. Какие-то работы принадлежат его собственным детям, а какие-то нарисованы детьми из Ризомы.

Рисунки детей самого младшего возраста пробуждают в нем особые чувства. Подлинные образы из их ночных кошмаров, довольно частые сны о животных. Эволюционные, стихийные. Он никогда не упоминает об этом в интервью, поскольку использование чужих образов из сновидений может быть ошибочно принято за воровство или обман. Но он знает – и я это знаю, – что в этом нет ничего преступного. Настоящий художник не может быть вором. Он – пользователь, изобретатель, волшебник. Ты тоже это знаешь, Элиза. Ни один художник не может быть вором, в отличие от актера.

Он усыновлял детей со всего мира, даруя им свободу. В доме находится множество маленьких студий, где они могут рисовать и раскрашивать. По сути, это и есть детский сад для одаренных детей. Все его дети необыкновенно красивы, эксцентрично одеты в придуманные ими самими наряды или обнажены, и они всегда чем-то заняты. Всего в доме двенадцать детей разных возрастов и цвета кожи. Поскольку ему нравится иметь хотя бы одного младенца, он непрерывно находится в процессе усыновления.

Теперь у него есть Амара и я. Он не задает вопросов, не хочет ничего знать. Наше взаимопонимание безусловное. Мы с ним одной породы, не такие, как все, не пригодные для жизни в обществе. Но мы можем выжить в глубоких пещерах нашего воображения. Мы возвышаемся над толпой, воплощая наши идеи в жизнь. Я собираю образы, а Огюст пускает в ход свои магические силы. Сейчас он снимает мой фильм о бассейне. Он соорудил декорацию двора с бассейном на открытом воздухе и подыскивает актеров на роль женщины, отказывающейся выходить из воды, и мужчины, которого она бросила. Несмотря на то что мое имя – ни старое, ни новое – не будет упомянуто в фильме, он все равно принадлежит мне по праву.

Огюст очень похож на меня – такой же замкнутый, тихий и непостоянный. Он остался жить в доме на холме. Я живу в деревянном коттедже у озера, который он купил и обставил для меня. Коттедж напоминает декорации к фильму в лучших традициях Швейцарии. Закрывать ставни, пытаясь спрятаться от ослепляющего сияния озера, жить вместе с Амарой – или Бриэллой, как ее сейчас зовут, – это словно получить тайное причастие. Отрастая, волосы Амары превращаются в изумительные локоны, по-прежнему оставаясь чернильно-черными и так похожими на мои. Ее кожа настолько светлая и прозрачная, что на ней отражаются все эмоции: кровеносные сосуды рисуют вишенки как знак удовольствия и алые пятна разочарования на ее личике. В остальном она совсем не похожа на тебя.

Просыпаясь, малышка смотрит на меня взглядом из другого измерения, словно выплывает из гущи подводных лесов и городов. В такие моменты я вспоминаю себя ребенком. Я вспоминаю грязный мичиганский снег, жареное мясо с майонезом, часы, проведенные в одиночестве в своей спальне, и мрачное будущее, которое, казалось, было предначертано мне. Я думаю о загнивающих в своем трейлере Шелби и Бриэлле, которым никогда не придет в голову никуда уехать. Им никогда не понадобятся заграничные паспорта; они никогда не подадут заявление и не узнают, что на самом деле у них уже есть паспорта и что они живут в Швейцарии.

Мы безумно благодарны за наш остров, некогда служивий пристанищем самому Юнгу здесь, в Кюснахте, остров за гранью времени. Мы с Амарой изучаем французский и немецкий языки. Я даю ей все то, чего ты для нее хотела: детство вдали от суеты, камер и таблоидов, невежества Голливуда, точно гноящейся раны Америки. Вместе мы бродим по извилистым улочкам Швейцарии, изучая названия вещей, исследуем горную флору. Натыкаясь на необычный камень, я останавливаюсь, чтобы поднять его, и кладу его ей в руку. Кто знает, какой смысл он таит? Я знаю, что эти ранние моменты детства священны, они являются основой всех ее будущих сновидений. Я не забываю и о своем камне тоже. Даже сейчас я часто использую свой метеорит, чтобы убедиться, что все это не сон.

После исчезновения Амары ты пропала из поля зрения общественности. Были какие-то статьи о тебе с догадками и предположениями, что ты совсем потеряла рассудок или допилась до беспамятства. Ходили слухи, что ты утопилась в Тихом океане или в ледяных глубинах озера Мичиган.

Не хочу делать вид, что знаю. И нет смысла пытаться узнать, это может только засорить мою голову ненужной информацией. Какой бы ни была правда о твоем исчезновении, это лишь доказывает мою правоту. Даже избавившись от ноши, ты бы не смогла спастись. Я приняла правильное решение. Весь мой план был каким-то чудесным образом предопределен, словно получив некое божественное вдохновение на свое исполнение. Словно шестеренки часового механизма, каждый элемент точно становился на свое место, давая возможность следующему сделать то же самое. Спустя несколько недель после моего прибытия в Швейцарию, наконец опустившись на землю после долгого божественного полета, начавшегося в Топанге, я как будто проснулась дома.

Я очень надеюсь, что ты нашла свой путь к миру в душе. Я по-прежнему испытываю к тебе привычное чувство заботы, Элиза, ностальгическую привязанность, хотя на самом деле это не имеет значения. В конечном итоге мы все являемся частью единого огромного организма, дрейфующего по волнам истории, в водах вечного Источника. Мы все есть одно и то же существо, лишь временно поделенное на разные тела. И на протяжении всей жизни мы наблюдаем друг за другом, очарованные нашими различными воплощениями.

Жива ты или мертва, счастлива или нет, твоя роль в этой жизни сыграна. Произошла смена декораций. Ты исполнила свой танец и была изнасилована сатирами.

Любопытно, что наш коттедж в лесу очень похож на жилище Пола. Иногда мне даже кажется, что мы находимся в лесах Топанги. Научившись шить вручную, я стала делать воздушных змеев. Огюста это забавляет; он заказывает для меня ткань и фурнитуру. Холмы Кюснахта идеально подходят для запуска воздушных змеев, а Амара любит держать катушку, качаясь, падая и заливисто хохоча, когда воздушный змей пытается поднять ее вверх.

Иногда мне кажется, что я вижу лицо Пола в толпе. Но он бы не догадался искать меня здесь, если вообще искал. Я ничего не слышала о его фильме, не видела восторженных рецензий. Скорее всего, он все еще ищет финансирование: поддержку студии, каналы распространения. Но вряд ли он что-то найдет. Никакого интереса к фильму не будет. Жизнь сильно изменилась за последние годы. Теперь люди знают о проблемах, которые только усугубляются с каждым годом, о разрушенных семьях, о потерянных детях. Все они слишком хорошо осведомлены о том, что исправительные учреждения для несовершеннолетних с дьявольским названием «приюты для юных воспитанников» – это тюремные бараки с бетонными стенами и колючей проволокой, похожие на пережиток войны. Люди уже и так слишком много знают.

Чем может помочь фильм? Никто его не увидит. Если его и покажут, то лишь в нескольких кинотеатрах. Что бы я сказала Полу, если бы могла, так это то, что он должен усвоить этот урок, что на самом деле никому не нужна правда. Мы не хотим с этим жить, мы не хотим в этом вариться. Мы хотим выбросить правду из нашей жизни. Мы хотим мечту, а не реальность. Мы жаждем вымыслов, галлюцинаций, ненастоящих катастроф. Все мы жаждем фантастических иллюзий, которые мы с Огюстом можем принести в общество.

Девочек до сих пор насилуют, оружием по-прежнему торгуют. Мир все еще горит в огне.

Иногда мы с Полом встречаемся во сне. Это всегда один и тот же сон – я иду по пустыне к палаточному лагерю, где он находится. Во сне я пробираюсь сквозь песочную зыбь к палаткам, но они отдаляются от меня с каждым шагом. Иногда сон становится яснее, и, пролетая над пустыней, я вхожу в палатку, где он сидит в окружении грязных избитых детей. Он протягивает руку, но я не могу ее ухватить.

Нельзя потребовать вернуть все, что было найдено. Теперь я это точно знаю. Всегда приходится выбирать, принимать единственно правильное решение, отвергая все остальные. Я научилась отпускать то, от чего отказалась. Если мне чего-то не хватает, я могу пропустить это через Источник, через этот бесконечный колодец с «да». А в действительности нам так мало нужно.

Мы смотрим на озеро. Лучи солнца, преломляясь от поверхности воды, ослепляют землю, словно лучи света загробной жизни. Вода здесь шелковистая и прозрачная, в отличие от густой мрачной толщи воды в реке Гурон, оставившей у меня воспоминания о пасти с острыми неровными зубами, затягивавшей меня в пучину. Эта вода нежная, прозрачная, отражающая солнечный свет. Это совсем другая смерть, гораздо более близкая к той, о которой мы мечтаем.

Благодарности

Огромная благодарность мудрым и прекрасным Элизабет Шмитц и Кэти Рейссиан, а также всем сотрудникам издательства «Грув»: Моргану Энтрекину, Джуди Хоттенсен, Деб Сигер, Джастину Бэтчелору, Полу Купер Хьюз и Джулии Бернер-Тобин. Я благодарна Биллу Клеггу. За особое понимание и руководство большое спасибо Мишель Каплан, Мелиссе Хайл, Саре Шепард, Сане Красиков, Сандре Барк, Кейт Фуджимото и Маркусу Ментцеру, а также Эмили Фромм, которая зажгла первую искру. Огромное спасибо моей матери, Мэри Энн Акампора; Тому и Линде Дойл и благодарность навеки Томасу и Эмити.

Примечания

1

Dwell – популярный американский журнал о дизайне. – Здесь и далее прим. пер.

2

Пиво, производимое американской пивоваренной компанией Joseph Schlitz Brewing Company.

3

Meijer Inc. – американская сеть супермаркетов на Среднем Западе, основанная в 1934 году.

4

Перевод Н. Вольпин, 1956 г.

5

Музыкальные рок-исполнители 1960–70-х годов.

6

110 фунтов – примерно 49,9 килограммов.

7

US 31 – главная трасса, соединяющая юг и север США.

8

Bennigan’s – популярная в США сеть ресторанов повседневной кухни в стиле ирландских пабов.

9

1Amnesty International – международная правозащитная организация, исследующая нарушения прав человека и проводящая работу по их предупреждению и прекращению.

10

2PETA – некоммерческая зоозащитная организация, ведущая борьбу за права животных.

11

1Рутбир, или корневое пиво, – газированный напиток, обычно изготовленный из коры дерева сассафрас.

12

1Corelle – американский бренд посуды класса люкс.

13

Ярмарка тщеславия – популярный американский журнал о политике, культуре, моде и т. п.

14

TalaVera – известный бренд мексиканской керамики и стиль оформления мексиканской кухни.

15

1Anthropologie – популярный американский магазин с разноплановым ассортиментом: одежда, обувь, аксессуары, предметы интерьера, парфюмерия и пр.

16

1Детская игра с карандашом и бумагой, предсказывающая будущее. Название является аббревиатурой от «Особняк, Квартира, Хижина / Улица / Сарай / Канализация / Болото и Дом».

17

1Комбуча – кисло-сладкий газированный прохладительный напиток, называемый чайным квасом.

18

1ICE – Иммиграционная и таможенная полиция США.

19

1Алиса и Венди – героини сказочных повестей «Приключения Алисы в Стране чудес» и «Питер Пэн».

20

Cecconi’s – ресторан итальянской кухни в Майами. – Прим. пер.

21

1Sunoco – крупная американская нефтяная и нефтехимическая компания.

22

1Моха́ве – пустыня на юго-западе США.

23

2Джо́шуа-Три – национальный парк в США, расположен в юго-восточной Калифорнии на территории пустынь Мохаве и Колорадо.

24

1Амиши – движение протестантов-последователей Якоба Аммана, возникшее в 1693 году, которое основывается на строгом толковании Библии.

25

1Спасательная операция, по перевозке и размещению на территории Великобритании детей, признававшихся на основе нюрнбергских расовых законов евреями, из нацистской Германии, Австрии, Чехословакии, Польши и вольного города Данцига.

26

1Аркадия, или Аркады, – историческая область Древней Греции, названная в честь Аркада, сына Зевса и Каллисто, поэтический образ места счастливой и беспечной жизни.

27

1Американский домашний архитектурный стиль, включающий в себя дизайн интерьера, ландшафтный дизайн, прикладное и декоративное искусство. Возник в конце XIX века.

28

Приверженец пуризма; человек, выступающий за чистоту нравов, языка и т. п.

29

1Restoration Hardware – известная американская компания – производитель мебели для дома, осветительных приборов и предметов интерьера.

30

Ла-Хойя (Ла-Холья) – северо-западный район Сан-Диего, знаменитый своей неровной береговой линией.

31

Американская управляемая самонаводящаяся ракета класса «воздух – воздух» с инфракрасной головкой самонаведения.

32

1Так называют человека, проводящего иммигрантов через американо-мексиканскую границу.

33

1High tower – высокая башня (англ).

34

1Saturnalia (лат.) – у древних римлян декабрьский праздник в честь бога посевов и плодородия Сатурна, во время которого они украшали свои дома яркими огнями.

35

Легкий струящийся платок, используемый в качестве пляжной одежды.

36

1© Пер. Елены Дембицкой, 2007 г.

37

Доброе утро, меня зовут Эбби (исп.).

38

Спасибо, что согласились побеседовать с нами (исп.).

39

Надеемся, что ты расскажешь нам о своей поездке (исп.).

40

1Уходи, ведьма (исп.).

41

GQ – популярный мужской журнал о моде и стиле, образе жизни и т. п.

42

InStyle – популярный женский журнал о моде, красоте, здоровье и т. п.

43

1Модель конфликта двух игроков в теории игр. Принцип игры: хотя каждый игрок не хочет уступить другому, худший возможный исход (столкновение) происходит, когда оба игрока не уступают. Уступивший первым – цыпленок.

44

1Я не говорю по-английски (исп.).

45

1Кувшин сангрии (исп.).

46

1До свидания (исп.).

47

2Спасибо (исп.).

48

Оттенок коричневого цвета, присущий старым черно-белым фотографиям.

49

Star – популярный в Америке таблоидный журнал о знаменитостях.

50

1Route 96 – пронумерованное с севера на юг шоссе Соединенных Штатов, протяженность которого составляет около 117,11 мили.

51

1Family dollar – популярная в США сеть магазинов с широким ассортиментом: одежда, чистящие средства, предметы домашнего декора и продукты питания и т. п.

52

2Jiffy Lube – североамериканская компания, предлагающая автомобильные услуги.

53

1Салон «Высокая башня» (англ. Hightower Saloon) – гриль-бар и ресторан в Гесперии.

54

1Chino – легкие свободные хлопковые брюки, слегка зауженные к низу.

55

1Tenosique – муниципалитет в Мексике.

56

US Weekly – еженедельный американский журнал о знаменитостях и развлечениях.

57

Party City – американская сеть магазинов для вечеринок.

58

Babies “R” US – американская компания, специализирующаяся на розничной торговле игрушками, одеждой и другими товарами для детей.

59

1Оптическая иллюзия (фр.).

60

1Хорошей дороги (исп.).

61

1Чем могу помочь, мадмуазель? (фр.)

Content

Лорен Акампора
Бумажная оса

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Эпилог

Благодарности

Примечания