Элла Олбрайт

Браслет с шармами

Впервые опубликовано на английском языке HarperCollins Publishers Ltd. под названием The Last Charm

Все права на авторство данной работы принадлежат Элле Олбрайт.

Все права защищены.

Данное произведение является художественным вымыслом.

Любое сходство с реальными людьми, компаниями, событиями или местами случайно.

THE LAST CHARM

© Элла Олбрайт, текст, 2020

© Влада Гоголадзе, перевод, 2021

© ООО «Феникс», оформление, 2022

© В оформлении обложки использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

* * *

Эта книга посвящается моему чудесному жениху, который всегда меня хвалил, поддерживал, подбадривал и любил как только мог.

Марк, эта история – мое любовное письмо тебе.

Эта книга также посвящается всем, кто чувствовал себя потерянным.

Все мы через это проходили – вы не одиноки.

Как бы ни было темно, в небе всегда будут звезды, которые осветят нам путь.

УТЕРЯН:

один ценный браслет с шармами, который очень много значит для меня, в районе Лулворт-Коув 31 августа.

Если нашли, пожалуйста, свяжитесь со мной – ПРЕДЛАГАЮ ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ.

LeilaJones@LJ-Art.co.uk

ЛЕЙЛА

Декабрь 2017

От: LeilaJones@LJ-Art.co.uk

Кому: Winterjewel@outlook.net

Тема: Мой браслет с шармами

Сегодня в 12:32

Дорогая Кейтлин!

Спасибо большое, что написали мне по поводу браслета, который я потеряла. Вы даже не представляете, как много он значит для меня. Я проверяла сообщения по сто раз в день с тех пор, как развесила объявления и посты во всех социальных сетях. Это облегчение просто невозможно описать.

Мне подарили его в канун одиннадцатого дня рождения, и без этого браслета я даже не чувствую себя собой. Абсолютно каждый шарм на серебряной цепочке с маленьким замком-сердечком очень мне дорог и связан с особенным воспоминанием, которое заставляет меня смеяться, улыбаться или плакать.

Кейтлин, вы когда-нибудь любили кого-то так сильно, что каждый раз, стоило взглянуть на этого человека, сердце переполнялось радостью просто потому, что он существует в этом мире? Что ж, именно так я люблю Джейка. Каждый шарм на браслете – часть нашей истории. Моя жизнь, его жизнь, наши жизни… и как они переплетались последние пятнадцать лет. Прошу вернуть этот браслет, и чтобы убедить вас, что он мой, я поделюсь с вами всеми драгоценными воспоминаниями, связанными с каждым шармом.

Начну рассказ с тех времен, когда наша общая история еще не началась, потому что вам нужно знать, как я получила этот браслет и как этот день повлиял на всю мою жизнь. Я рассказываю все это для того, чтобы убедить вас вернуть мне браслет. Тогда я смогу пройти до конца квест, который придумал и подготовил Джейк к моему дню рождения, отыскать последний шарм и повесить его на свое место.

Наша с Джейком история еще не закончилась – неважно, что об этом думают другие.

ЛЕЙЛА

30 августа 2001

Браслет с шармами и шарм-сердечко

Когда я возвращаюсь от Элоизы, на моем покрывале лежит блестящее украшение – серебряный браслет с замочком в форме сердца и крошечной цепочкой. Я перебираю его между пальцами и вижу свисающий шарм в виде плоского сердечка. Я хмурюсь. Завтра мой одиннадцатый день рождения, так, может быть, браслет просто рано подарили? Но почему не упаковали? И от кого он? Нет подписи. Не могу себе представить, чтобы его купил папа – после целого дня работы сантехником у него нет привычки разгуливать по ювелирным магазинам. И он точно не от мамы, потому что она всегда упаковывает подарки так, что их, по ее словам, «не стыдно вручить королеве»: аккуратно заворачивает в бумагу, бережно склеив края, и оборачивает лентой с бантом, подкрутив концы.

Когда я расстегиваю браслет и сажусь на кровать, чтобы его померить, в комнате раздается хрустящий звук. Нахмурившись, я смотрю вниз и обнаруживаю листок бумаги. Расправив его на коленях, я вижу всего два слова. Два простых слова, смысл которых не укладывается у меня в голове:

Прости. Целую.

На лестнице раздаются тяжелые шаги, и папа врывается в мою комнату: глаза широко распахнуты, светлые волосы прилипли к вспотевшему лбу. Он сжимает в руке смятую записку, и бумага такая же, что я держу в своей руке.

– Твоя мама, – шепчет он судорожно, – она ушла.

Я буквально чувствую, как мои глаза округляются от шока, а вдох застревает в горле, пытаясь меня задушить.

Как она могла? Как она могла нас оставить? Оставить меня? Я доверяла ей.

Я ненавижу ее. Ненавижу ее. Ненавижу ее.

ДЖЕЙК

Февраль 2002

Трасса, по которой они несутся большую часть пути, растворяется в серых тротуарах и домах с красными крышами, и Джейк видит свое отражение в окне машины. Он отворачивается. Его мама говорит, что он выглядит впечатляюще, но Джейк не уверен, что это означает что-то хорошее, хоть она и хочет, чтобы это прозвучало именно так. Когда его отец, Терри, услышал ее слова, то назвал его уродцем. Вопил, что это ее вина, что их сын родился с волчьей пастью[1] и разноцветными глазами. Что родить нормального ребенка она была не способна.

Кажется, их путь длится целую вечность. Они покинули Бирмингем на рассвете, и Джейк не может дождаться, когда они наконец доберутся. Ему уже надоело переезжать с места на место. Джейку двенадцать или тринадцать – он не знает точно, потому что отец не разрешает праздновать его день рождения, несмотря на попытки мамы. И они переезжали уже минимум шесть раз – из тех, что он помнит.

Наконец они с ревом подкатывают к белому дому с красной входной дверью. Фундамент отделан галькой, в окнах двойные стеклопакеты, в маленьком палисаднике – подстриженный газон. Выглядит мило. Хотелось бы верить, что таким он и останется. Отец называл их последнее жилище помойкой, но оно таким не было, когда они только въехали. Даже Джейк знает, что, если не подстригать газон, бросать мусор на траву и пинать стены и двери, когда злишься, дом в скором времени развалится на части. Как и семья, если ты о ней не заботишься.

Спустя несколько минут он идет вслед за отцом по лестнице, укрытой бежевым ковром, с тяжелой коробкой в руках.

– Тебе, скорее всего, не понравится, потому что ты нытик, как твоя мама, – ухмыляется Терри, – но твоя спальня в задней части дома, и… В общем, иди за мной.

Нехорошее предчувствие скручивает внутренности, когда Джейк с трудом поспевает за отцом – крупным, грузным мужчиной. Открыв белую дверь в конце коридора, Терри машет рукой, подзывая его. Джейк заходит, и первое, что он видит, – стену, розовую, как сахарная вата. Ковер тонкий, тоже розовый, с разноцветными штрихами и точками, похожими на пятна засохшей краски. Фиолетовый, зеленый, коричневый, черный, желтый, серый и голубой. Комната детская, еще и девчачья. Он вопросительно смотрит на отца. Джейк старается не покраснеть от ужаса, но по злобному смешку отца понимает, что ему это не удалось.

– Это была спальня их дочери. Знаю, что будет неловко, когда придут друзья, – если тебе удастся подружиться с кем-то в этот раз, конечно, – но тебе нужно просто подождать, пока у меня будет время ее перекрасить. – По блеску в глазах видно, как он наслаждается представлением.

Джейк чувствует, как его рот дрожит от ярости. Однажды он станет достаточно сильным, чтобы ударить отца прямо в его большую тупую челюсть.

Затем он поворачивает за угол – и открывает рот. По обеим сторонам от окна на стенах нарисованы двери. Первые, как ему кажется, это от того шкафа в Нарнию, а вот куда ведут остальные – непонятно. Одно он знает точно – они очень клевые. Джейк умирает от желания пройти через одну из дверей в другой мир, но не показывает вида, чтобы отец ни о чем не догадался. Он пожимает плечами так, как уже давно научился. Словно ему плевать.

– Видимо, придется подождать, пока у тебя появится время, – говорит он, добавляя голосу толику огорчения, и отворачивается, чтобы подойти к окну.

– Пойдем, парень. – Отец подталкивает его назад, так что Джейк почти спотыкается и ударяется головой о пустые книжные полки, привинченные к стене. – Много дел. Давай быстрее.

Поставив коробку на односпальную кровать в противоположном углу комнаты, Джейк спускается по лестнице за Терри, думая о нарисованных дверях и гадая, в какие волшебные места они могут вести.

* * *

Когда чуть позже Джейк вылезает из машины с последней коробкой в руках, он поднимает взгляд и видит ее. Она сидит на переднем сиденье фургона, припаркованного у дома, и внимательно смотрит на него. Он забывает, как дышать. Все происходит словно в замедленной съемке.

По виду она на пару лет младше него, но из-за того, что он слишком низкий для своего возраста, они примерно одного роста. Из-под кепки выглядывает светлый хвост. У нее молочная кожа и темные глаза – издалека непонятно, какого они цвета. Она похожа на ангела. Джейк готов спорить на что угодно, что ее отец не дышит на нее перегаром и не бьет ремнем по ногам до крови. Пока он думает, стоит ли подойти и поздороваться, надеясь, что одежда у него не слишком мятая, она надвигает кепку на лоб и отворачивается. Видимо, увидела его шрам и глаза. О чем он только думал! Он недостаточно хорош, чтобы подружиться с такой, как она.

– Что ты здесь стоишь? Проклятье, ты бесполезен. – Отец дает ему крепкий подзатыльник, заставая врасплох. Джейк спотыкается и летит в дом, не дожидаясь еще одного удара Терри, и краснеет, сознавая, что девочка явно все видела. Взбежав по лестнице, он ногой распахивает дверь в свою розовую комнату, кидает коробку на пол и трет ухо. Оно пульсирует. Обернувшись на дверь, он хмурится. Замка нет. Это значит, что сегодня вечером он будет отсиживаться на крыше, а дальше – зависит от настроения отца. Джейк надеется, что тот будет слишком пьян, чтобы забраться туда за ним. А если и заберется, то, может, упадет. Было бы неплохо.

Джейк опускается на пол и замечает, что кровать не новая – местами на ней царапины, и снизу разошлись швы. Нахмурившись, он ложится на спину и отталкивается ногами, пока не оказывается прямо под ней. Через голые окна проникает достаточно света, чтобы видеть нижнюю часть кровати. Он смотрит вверх, и его глаза расширяются при виде приклеенной к низу картинки. Она детская, но все равно очень красивая.

Есть в ней что-то магическое, что заставляет его почувствовать себя бесстрашным.

* * *

Несколько минут спустя, не обращая внимания на пульсирующее ухо и вероятность того, что отец снова отвесит ему подзатыльник, Джейк несется обратно вниз по лестнице и выбегает на улицу.

Промчавшись по дороге, он делает глубокий вдох, подходит к окну потрепанного белого фургона и стучит в металлическую дверь. Девочка смотрит на него через стекло, нахмурив светлые брови, с непонятным выражением темных глаз. Она прикусывает нижнюю губу, но через секунду открывает дверь. Джейк делает шаг назад, пока она вылезает на тротуар. На ней мешковатые голубые джинсы и простая белая футболка.

– Привет, – говорит он ровным голосом, хотя внутри все дрожит. Что, если он ей не понравится? Что, если она пошлет его? Но она тихо отвечает:

– Привет.

– Я переехал сегодня в этот район.

Он чувствует аромат клубники и уверен, что это от нее. Запах напоминает о том, как они вдвоем с мамой однажды пошли собирать клубнику. Это хорошее воспоминание, редкое.

– Да, – сердито кидает она на него взгляд, – в мой дом.

– Он твой? – Он думает о том, что нашел под кроватью, и о разрисованных стенах. – В смысле, извини. Значит, ты не хотела переезжать?

– Нет, не хотела. Это мама виновата. – Она хмурится сильнее. – Мы уезжаем в конце недели.

– О, – внутри все опускается от разочарования. – Где она?

– Не здесь. Я не знаю. – На этот раз вздох.

– Извини. – Все идет не очень хорошо. Он ее расстроил. Джейк делает шаг назад и потирает шрам. Когда он был маленьким, то рубец оттягивал губу вверх, но мама умудрилась затащить его в больницу на операцию, поэтому сейчас прямая вертикальная линия разрезает его губу с правой стороны.

– Что с твоим ртом? – спрашивает она.

– Эм… Я родился с увечьем. Но теперь все в порядке.

– Ага, – она смотрит ему в лицо. – Но шрам все еще видно.

– Ну да. – Он краснеет, а потом опускает голову. Когда он поднимает глаза, то видит, что она его изучает и ее взгляд теплеет.

– Не переживай, все не так плохо. К тому же я считаю, что отличаться от других – здóрово.

– Спасибо, – бормочет он. Хотя его тронули ее добрые слова, ему хочется сменить тему, поэтому он кивает на ее запястье. – Красивый браслет. Кто тебе его подарил?

– Мама, перед тем как сбежать. – Ее лицо кривится. – Думаю, чтобы я о ней вспоминала. Отстой, что она ушла, но этот браслет – моя любимая вещь, хоть я и злюсь на нее.

Он чувствует гордость, потому что она делится с ним своими чувствами. Или просто так злится на маму, что готова говорить об этом с кем угодно.

– Ну, может…

– Эй, чем ты тут занят? В дом, живо. – Большая рука тянет Джейка назад.

– Пап, я просто…

– Полезай обратно в фургон, малышка, – папа Джейка неестественно улыбается Лейле и говорит грубым голосом: – Твой папа не учил тебя, что нельзя разговаривать с незнакомцами?

Вздрогнув, она забирается обратно в фургон и захлопывает дверь, округлив глаза.

Последнее, что видит Джейк перед тем, как его затаскивают в дом, – ее лицо, полное страха и отвращения. И понимает, что даже не спросил ее имени.

ЛЕЙЛА

Февраль 2002

Мы проведем последние пять дней в Борнмуте, а потом уедем навсегда. Я ненавижу ложиться спать, потому что знаю: когда проснусь утром, мы будем еще на день ближе к переезду. Мы переезжаем от дедушки Рэя в город, где я никогда не была и никого не знаю. Начинать среднюю школу в середине семестра, когда все уже друг с другом знакомы, – от этой мысли меня уже тошнит, а при мысли о прощании с Элоизой тошнит еще сильнее. Она моя лучшая подруга. Мы даже не увидимся на этих каникулах, потому что она уехала с родителями. Это все полный отстой. Папа говорит, что мы будем приезжать сюда в гости, но это ведь совсем не то.

Я поворачиваюсь на бок и поджимаю ноги, пока зимнее утреннее солнце крадется через занавески, но мыслями я совсем не здесь, а в нашем старом доме, с которым мне пришлось расстаться вчера. Я надеюсь, что каждый раз, стоит мне закрыть глаза и представить его, он будет ждать меня. Я открою входную дверь и пройду на кухню и в коридор, а потом вверх по лестнице в свою комнату, которая будет выглядеть в точности так, как я ее помню. Кровать, придвинутая к стене, завалена мягкими игрушками и скетчбуками; полки ломятся от самых разных книжек, а все мои постеры висят на стенах. Белый шкаф в углу, и мой белый столик, заваленный слоем карандашей, мелков и красок, и щетка, которой мама раньше расчесывала меня каждый вечер. До того как ушла.

Двери в Нарнию и Хогвартс будут все еще нарисованы на стенах, и Врата Аргоната из «Властелина Колец» и другие. Я залезу под кровать, а мой браслет с шармами будет свисать с запястья, когда я подниму руку к гладким деревянным перекладинам. Моя чудесная страна будет там – это картина, над которой я работала целых две недели, когда мне было семь. Я возвращалась к ней шесть месяцев назад, когда мама только ушла, чтобы добавить еще деталей. Хотела развеяться и отвлечься от реальности моего настоящего мира.

Я потратила все свои маркеры на эту картину. В некоторых местах я использовала два или три цвета поверх друг друга, чтобы создать новый. В других приклеила перья, стразы и резиночки. А еще наклейки с животными, сердечками и смайликами. Я нарисовала единорога с радужным хвостом и павлина с зелеными, фиолетовыми и голубыми блестками на хвосте. Большую часть занимает ночное небо – глубокого, насыщенного цвета индиго, с приклеенными звездочками, сияющими в темноте. Если приглядеться, прямо посередине можно увидеть маленькую девочку со светлыми серебристыми волосами. Она выглядывает из-за дерева. У нее крылья, как у феи, и звездочки в глазах. В левой руке она держит кисточку, на запястье – браслет с шармами, его я недавно пририсовала. В правой руке – волшебная палочка, из которой летят золотые искры.

Но это все в прошлом, а сейчас – настоящее, и я, наверное, никогда не увижу свое творение снова. Невозможно было вытащить его из-под кровати так, чтобы не порвать, а этого я сделать никак не могла. Это так несправедливо. Иногда я по-настоящему ненавижу маму.

Со вздохом я выбираюсь из кровати и по-быстрому умываюсь в выцветшей зеленой ванной. Надеваю фиолетовую футболку и любимые голубые джинсы с блестящим сердцем на кармане. Расчесав волосы, завязываю хвост и пропускаю его через кепку, которую надевала вчера, опуская козырек пониже, чтобы закрывал лицо. Этим утром мне хочется спрятаться. Может, если я смогу притвориться невидимкой, все это тоже исчезнет.

Несколько минут спустя я захожу в кухню, прижимая к груди книгу «Гарри Поттер и Кубок Огня». Я читала ее три раза и с нетерпением жду, когда выйдет следующая часть.

Папа поворачивается и смотрит на меня из-за стола; большие ладони обнимают чашку с чаем.

– Доброе утро, принцесса, – говорит он. – Хорошо спалось?

– Да, спасибо.

Он называл меня принцессой, когда мне было семь или восемь, и делает это снова с тех пор, как мама ушла, – обычно в те дни, когда я сильно расстроена. Уверена, он понимает, как мне грустно и обидно все бросать, но я знаю, что это не его вина – он просто заботится о нас. Нет, виновата только она.

Этим утром он выглядит помятым: одежда неглаженая, лицо иссечено морщинами. Я чувствую себя виноватой. Он спал на диване, потому что здесь всего две комнаты.

– Доброе утро, Лейла. – Дедушка Рэй выходит из кладовки с банкой домашнего клубничного варенья и ставит ее на стол. – Я сделаю тосты. Чаю?

– Да, пожалуйста, – говорю я, наблюдая, как он перемещается по кухне. Здесь везде темно, даже с включенным верхним светом. Вся мебель из темно-коричневого дерева, пол укрыт тонким сероватым ковром с завитушками, стены выкрашены в темно-сливовый, а стол того же цвета, что и мебель. Интересно, как он вообще здесь что-то видит. Он же старый. Я слышала, как дедушка говорил вчера папе, что ему всего шестьдесят, но из-за всего происходящего он чувствует себя гораздо старше.

Я аккуратно кладу книгу подальше от крошек на скатерти. Молча завтракаю, вся в своих мыслях, пока папа не прокашливается и не встает, заставляя меня подпрыгнуть.

– Я на работу, – говорит он мрачно. – Мне нужно закончить несколько последних дел, прежде чем закроемся.

Мало того что пришлось продать наш дом, папа еще и потерял бизнес, который открыл пятнадцать лет назад. Он объяснил мне, что это из-за того, что мама теперь не занимается счетами и администрированием, а он не может себе позволить нанять кого-то делать это за зарплату, не может в одиночку выплатить ипотеку, поэтому мы переезжаем в Бейсингсток, где он будет работать на друга (которого я зову дядей Мартином) – устанавливать сантехнику в новых домах.

– Справишься сегодня сама, милая? – папа обеспокоенно смотрит на меня.

Я приклеиваю радостную улыбку и киваю. Но если честно, я чувствую себя покинутой. Как Гарри Поттер, когда он остался в Хогвартсе на рождественских каникулах, потому что не хотел возвращаться к ужасным Дурслям. Папа и дедушка – взрослые, и они есть друг у друга, а у меня никого нет. Никого, с кем можно поговорить, кому рассказать, как мне страшно идти в новую школу. Никого, с кем можно поделиться переживаниями о том, заведу ли я новых друзей.

– Конечно. Я, наверно, почитаю или порисую, посмотрю телик или что-то типа того. – Я скольжу взглядом по окну, меня тянет на воздух.

– Мы можем пойти прогуляться попозже, Лейла, если ты хочешь, – предлагает дедушка.

– Может быть. – Я перевожу взгляд на стол. – Хорошего дня, пап.

– Спасибо, милая. – Он наклоняется поцеловать меня в макушку, а я пытаюсь увернуться, потому что уже слишком взрослая для этого; потом он идет к двери, схватив по пути сумку с инструментами.

Мы с дедушкой Рэем смотрим друг на друга. Хоть мы и жили все это время через дорогу от него, но почти не приходили к нему в гости до того, как мама ушла. Я не знаю почему. Я никогда не видела, чтобы родители с ним ругались, просто, кажется, не особо общались.

В дверь кто-то стучит, и он хмурится.

– Интересно, кто это. – Идет открывать, а я тем временем допиваю чай с молоком и ставлю чашку в раковину. Слышу его голос: – О, здравствуй!

Через минуту он возвращается с веселым выражением на лице.

– Это к тебе.

– Кто? – Смотрю я на него, развернувшись.

– Парень. Сказал, вы познакомились вчера. Спрашивает, выйдешь ли ты.

– Ой. – Я краснею, словно сделала что-то плохое или, как маленькая, стесняюсь ухажера, который пришел ко мне в гости. Хотя сомневаюсь, что дело в этом. Наверно, ему одиноко, потому что он только что переехал сюда. В мой дом.

– Хочешь с ним пообщаться? – спрашивает Рэй. – Можете побыть здесь или немного прогуляться в парке. Только договоримся, во сколько ты вернешься домой. Уверен, твой папа будет не против.

Мысль соблазнительная. Элоиза уехала, а мне без нее одиноко. Делать особенно нечего, и я предпочла бы где-то гулять, а не сидеть взаперти. К тому же мальчик вроде бы ничего – приятный, хоть и задавал слишком много вопросов.

– Лейла? Я могу отшить его, если…

– Все нормально, – быстро отвечаю я. – Может, мы сначала в саду побудем?

– Это хорошая идея, – говорит дедушка. Поднимая кружку с чаем, он пытается спрятать за ней улыбку, но ему это не удается.

Я снова краснею – всё моя дурацкая бледная кожа! – и прохожу через темную столовую в коридор. Отворяю дверь, которую дедушка оставил приоткрытой. Мальчик прислонился к дверному косяку – от неожиданности он спотыкается о порог и приземляется у моих ног.

Он смотрит на меня с ковра большими глазами странного цвета, пожимает плечами и смеется сам над собой.

– И снова здравствуй.

Я хихикаю:

– Привет.

Он поднимается, отряхивает выцветшую одежду и улыбается. От этого шрам над губой натягивается.

– Я х-хотел спросить, может, т-ты хочешь выйти погулять? Мы вчера недоговорили.

Я буднично пожимаю плечами.

– Конечно. Хочешь пойти в сад? Там есть классные деревья, на которых можно висеть. – Мои щеки вспыхивают. Наверное, это звучит так по-детски. Думаю, он старше меня, поэтому, наверное, обычно ходит в парк с компаниями ребят.

– Давай, – кивает он. – Я Джейк.

– Я Лейла, – застенчиво отвечаю я.

* * *

Так мы с Джейком проводим вместе всю неделю. Он необычный, не такой, как мальчики из школы, – громкие и грубые. Тихий, более задумчивый. А еще он уверенный – вот бы мне быть такой. Он не стесняется быть собой и иметь собственное мнение обо всем.

Не считая того первого утра в саду дедушки, когда мы сидели на нижних ветках яблони, беззаботно болтали и рассказывали о себе, мы проводим большую часть времени в местном парке. Закутываемся в парки (моя – суперновая и мешковатая, его – поношенная и мала ему) и катаемся на великах (мой – блестящий и яркий, его – с отломанной ручкой, покрытый ржавчиной). Я ничего не говорю и не спрашиваю, потому что не хочу его смущать.

В парке мы говорим о фильмах, музыке и книгах. Джейк ненавидит школу, потому что, по его словам, не силен в учебе, но любит читать по ночам, когда родители думают, что он спит, – книжки он берет в школьной библиотеке. Конечно, ему тоже пришлось поменять школу. Из сочувствия я даю ему почитать одну из книжек о Гарри Поттере, при условии, что он вернет ее в пятницу, когда нам надо будет уезжать.

От холода белые облачка пара окутывают наши лица, пока мы сидим на качелях и болтаем, обхватив руками ледяные цепи. Дрожь нам уже нипочем. Два дня Джейк ведет себя тише, чем обычно, не хочет разговаривать и временами хмурится, но не говорит почему, поэтому я приношу свой скетчбук и часами рисую в деревянном «домике Венди», в котором обычно играют самые маленькие. Сейчас здесь никого нет, кроме нас, из-за зимнего мороза.

В перчатках без пальцев, чтобы можно было рисовать, я делю с ним сэндвич и горячий шоколад из термоса, пока он следит за моей левой рукой, летающей по страницам. Кажется, он не против молчать, пока я рисую, и просто рад убраться из дома. Каждый раз после полудня, когда наше время подходит к концу, его охватывает странное напряжение. Плечи сутулятся, на лице появляется суровое выражение, и он становится еще тише. К четвергу мне кажется, что мы уже достаточно хорошо знакомы, чтобы я начала беспокоиться о нем.

– У тебя дома все в порядке? – нерешительно спрашиваю я, наклоняясь к нему.

– Все нормально, – рявкает он, отворачиваясь.

Он не разговаривает со мной целый час, поэтому я больше ни о чем не спрашиваю.

Хотя и выяснилось, что Джейк почти на два года старше меня, с ним я никогда не чувствую себя глупой или маленькой. Он спрашивает про мои рисунки, откуда я беру идеи и почему мне так нравится рисовать, и говорит, что мои картины действительно красивые. Я рассказываю ему, как мама ушла от нас, и кручу браслет на запястье; иногда, когда мы разговариваем, Джейк щелкает пальцем по шарму с сердечком, и тот раскачивается, как маятник. Утром в день моего отъезда в парке у меня начинается паника, когда мне кажется, что я его потеряла: я лихорадочно ищу браслет на запястье, в карманах, на земле вокруг, но не могу найти. Джейк меня успокаивает, засовывает руку в рукав моего пальто и медленно вытягивает браслет из складок, в которых тот застрял. В порыве благодарности я хочу обнять его, но он отшатывается. Мне становится неловко, и я убираю руки.

Когда приходит время уезжать, мне грустно прощаться с Джейком, и я понимаю, что буду скучать. С ним так легко разговаривать, и мысль о том, что он останется здесь, наполняет мое сердце печалью.

– Эта неделя была такой хорошей, – говорю я, пока мы стоим друг напротив друга возле загруженного папиного фургона. В горле комок. Я оставляю все, что знаю, здесь и отправляюсь в неизведанное. – Спасибо.

Джейк кивает и засовывает руки в карманы. Его глаза странного цвета – один зеленый, другой карий – очень мрачные, а шрам, разрезающий губу, еще бледнее сегодня, особенно выделяясь на фоне его растрепанных густых черных волос.

Я собираюсь с духом спросить, можем ли мы продолжить общаться, но тут Джейк делает шаг назад, а за моей спиной папа открывает дверь. С дедушкой Рэем мы уже попрощались в доме – он сказал, что ему лучше не выходить. Я знаю, как трудно ему выражать свои эмоции.

– Давай, милая, – торопит папа, – нам пора ехать. У нас впереди несколько часов дороги, а еще нужно будет распаковывать вещи.

– Хорошо, извини, – мямлю я, все еще не спуская глаз с Джейка. Я жду, что он скажет что-нибудь, но он сегодня снова в молчаливом настроении. – Что ж, тогда пока.

– Пока, – отвечает он и отходит.

Отвернувшись, я залезаю в фургон. Пристегиваю ремень, опускаю стекло на дверце и смотрю на него – вдруг он все же захочет что-то сказать; но его губы вытянуты в прямую линию, а глаза пусты. Словно я уже уехала.

Когда папа заводит машину и снимает ее с ручника, я поднимаю руку, чтобы помахать Джейку. И вдруг он быстро кидается вперед и ударяет по двери. Папа резко давит на тормоза.

– Что? – У меня перехватывает дыхание.

– У меня осталась твоя книжка! – говорит он с беспокойством. Я улыбаюсь.

– Она тебе нравится. Дочитывай, потом отдашь дедушке Рэю. Я заберу, когда в следующий раз приеду, – киваю я. – Может, увидимся тогда? – спрашиваю быстро, почти не дыша.

– Ты правда хочешь?

– Да.

– Я бы тоже хотел. – Пустота в глазах тает. – Ты уверена насчет книжки?

Папа заводит мотор. Я закатываю глаза.

– Да. Оставь книжку. Пока, Джейк, будь осторожен.

В тот момент я еще не знаю, что не увижу его два с половиной года.

ДЖЕЙК

31 августа 2003

Шарм с карандашом

Джейк сидит на покатой крыше у окна спальни уже четвертый день подряд. Наклон крутой, и мама не любит, когда он здесь, особенно в жару.

От раскаленного солнца у него иногда кружится голова, но это лучшее место, чтобы не попадаться на глаза отцу. Терри уже не такой сильный, как раньше, поэтому залезть сюда не сможет.

Он забирался сюда уже сотни раз за последний год и в совершенстве овладел искусством лазания через окно, прямо как Джоуи из «Бухты Доусона»[2]. Кроме того, отец остался без работы, потому что ударил кого-то кулаком и был уволен, так что теперь проводит дома гораздо больше времени. Он никогда не задерживается на одном рабочем месте долго, поэтому их свободная комната забита дисками, электроникой и спортивными товарами, которые он продает на рынке или eBay. Он постоянно проворачивает какие-то махинации – мама Джейка как-то пошутила, что он похож на Дэла из «Дуракам везет»[3]. Этот комментарий стоил ей синяка под глазом, потому что папа Джейка гордится своей внешностью и оскорбился, что его сравнили с комедийным персонажем.

У самого Джейка ребра заживают уже несколько недель с тех пор, как Терри пришел домой пьяным из паба и обвинил мальчика в том, что он не его сын. Он кричал, что Джейк – самозванец, что мама наверняка ему изменила.

Он не помнит сами удары или что чувствовал, когда лежал, свернувшись клубком, на кухонном полу, пока над ним нависал отец. Он знает только, что, когда это закончилось, все тело болело, превратившись в сплошную массу синяков и ссадин. Потом в ванной – единственной комнате в доме, в которой есть замок, потому что отец любит принимать душ в уединении, – он выплевывал кровь в раковину и держался за бок. Было трудно дышать: острая боль пронизывала при каждом вдохе. Но он уже привык – сломанные ребра со временем заживают.

Мама пролежала в постели два дня, а ему пришлось встать: надо было окончить семестр в школе. Он не возражал, потому что для него было облегчением уйти из дома. Даже несмотря на то что не ладит с одноклассниками, он остается на внеклассных занятиях так долго, как только может, чтобы растянуть школьный день.

Он знает, что родители должны любить и защищать своих детей, но не в его случае. Может, раньше, когда он был маленьким, мама и старалась защитить его от побоев отца, но он не уверен, правда это или его фантазии. Сейчас, похоже, она просто смирилась с такой жизнью. Ничего не делала, чтобы что-то изменить, не пыталась спасти себя и сына. Кто-то пакует вещи, копит деньги, сбегает из дома, скитается по приютам. Джейк с мамой были словно два незнакомца, заключенные в тюрьме, – отбывали срок и старались не смотреть друг другу в глаза. Он ничего от нее не ждет. Ждет только, когда вырастет и станет сильным, чтобы остановить своего отца. Конечно, если Терри увидит, что он может постоять и за себя, и за маму, то перестанет их трогать. Найдет кого-нибудь другого, чтобы выпустить гнев. Джейку нужно просто дожить до этого момента. Пару лет назад он надеялся, что, как только станет подростком, у него сразу вырастут мускулы. Они не выросли, но он все еще надеется, что рано или поздно это произойдет. Сложно стать сильным и вырасти, если часто недоедаешь.

Он вздыхает, мечтая оказаться где угодно, только не здесь. В листве деревьев поют птицы, издалека слышится жужжание газонокосилки, и он рисует в голове клочок яркой зеленой травы. Это помогает скоротать время. Серый дым поднимается из сада в паре домов отсюда, и он представляет людей, столпившихся вокруг барбекю. Он почти чувствует вкус сочной сосиски, и рот наполняется слюной. Он ничего не ел с прошлой ночи, и желудок начинает урчать и сжиматься. Если повезет, Терри свалит ненадолго, и он сможет проскользнуть на кухню. Невозможно предсказать, когда тот уйдет и когда придет, так что это сложное дело. Последний раз, когда мама пыталась принести ему еды, Терри сломал ей палец.

– Надеюсь, ты усвоила урок, – сказал он, наблюдая, как она прижимается к кухонной столешнице, схватившись за руку. – Если твой сын хочет еды, он может спуститься и взять ее самостоятельно.

После этого Джейк решил, что лучше оставаться голодным, чем смотреть, как бьют маму, или самому получить очередной синяк.

Он рассеянно отряхивает свои черные шорты. Изодранные, с потрепанными краями и по меньшей мере на два размера меньше, чем нужно, они плотно облегают бедра и ноги. Футболка такая старая, что теперь и не разберешь, что на ней было раньше написано. В отличие от школьных товарищей, у него нет новых кроссовок или спортивного костюма. Поэтому он никуда не ходит по выходным или по вечерам. Он стыдится своей одежды и того, что скажут люди. Что они могут подумать о нем и его семье.

Единственный человек, который никогда его не осуждает, – это Рэй. Дедушка Лейлы. Когда он рядом с этим стариком, он знает, что тот не будет смотреть на него сочувственным взглядом и задавать неловкие вопросы. Рэй в курсе сложной ситуации Джейка, хотя и не знает всего масштаба того, что происходит за закрытыми дверями. Он не пытается сунуть туда свой нос, но однажды упомянул, что есть места, где ему и маме могут помочь. После этих слов Джейк тут же умолк и поспешил уйти, поэтому Рэй больше не поднимал эту тему. А недавно Рэй предложил ему выполнять иногда кое-какую работу и после каждого задания давал маленькие коричневые конверты с монетами и кормил горячей едой. Джейк хранит деньги у Рэя, чтобы отец не нашел и не потратил все на выпивку.

Дом Рэя находится всего в трех участках от них, и Джейку видно его задний двор из-за поворота дороги. Он часто слышит, что происходит у Рэя дома, особенно когда окна открыты. В основном ничего интересного: приглушенная речь ведущего по телевизору; джазовые мелодии по радио; голос Рэя, который отвечает телефонному продавцу: нет, спасибо, ему не нужно то, что они предлагают, – но сегодня все по-другому. Два голоса приближаются к заднему двору изнутри и становятся громче. Рэй и крупный розовощекий мужчина с растрепанными светлыми волосами выходят на стриженый газон и идут к круглому столу из зеленого пластика и стульям того же цвета. Джейк узнает отца Лейлы, Генри, хоть они и встречались только мимоходом.

Рэй несет круглый белый торт с розовой глазурью и розовыми свечами, а Генри балансирует с подносом с фарфоровыми чашками, серебряными ложками, чайником, кувшином с молоком и сахарницей, а затем ставит его на стол. Это тот же сервиз, что использует Рэй, когда Джейк украдкой пробирается к нему на чай.

Настроение поднимается. Он ждал этого неделями с того момента, как Рэй сказал, что они приедут. Джейк надеется, что правильно все сделал. Он бы отдал ей сам, но вчера отец поставил ему фингал. Ему стыдно показаться ей на глаза с фиолетовым синяком и налитым кровью глазом. Будет слишком много вопросов. Обычно отец осторожен и старается бить его в те места, где синяки можно спрятать. В конце концов Джейк решил просто подсунуть подарок под дверь вчера поздно ночью, в конверте, подписанном просто буквой Л.

Джейк подвигается вперед, пытаясь получше разглядеть Лейлу, когда она выходит. Она подросла с прошлого года. Ее серебристые светлые волосы красивы как никогда. Она собрала их в высокий хвост, а челку начесала и заколола назад. В хвосте по всей длине видны красные и фиолетовые пряди. Она в джинсах с полосками по бокам, сверху – короткая черная футболка, открывающая живот.

– С днем рождения, Лейла! – улыбается Рэй, держа большой нож над тортом. – Каково быть тринадцатилетней? Официально подростком?

– Пойдет. – Она пожимает плечами, плюхаясь на стул рядом с папой.

– Лейла, манеры! – говорит Генри. Она краснеет.

– Извини.

– Хочешь, зажжем свечи? – спрашивает Рэй у внучки.

Джейк подкрадывается ближе, чтобы лучше видеть, осторожно переставляя ноги по черепице.

– Да, пожалуйста.

Рэй подносит спичку, и свечи загораются; ее темные глаза сверкают, а бледная кожа вспыхивает румянцем от удовольствия, когда она наклоняется вперед, чтобы задуть пламя. Потушив все свечи разом, она широко улыбается.

– Что ты загадала? – спрашивает Генри, когда она садится, а Рэй начинает резать торт на аккуратные кусочки.

Лейла мгновение пристально смотрит на отца, и улыбка пропадает с лица.

– Собаку, – бубнит она наконец.

– Правда?

– Правда. – Но она отводит глаза в сторону, будто лжет.

– Это пришло прошлой ночью. – Рэй достает конверт из заднего кармана.

– Спасибо! – Она выхватывает конверт из его рук и с нетерпением разрывает бумагу. Джейк наклоняется ближе и смотрит, задержав дыхание, чтобы лучше слышать. По дороге с ревом проезжает машина, угрожая утопить ее слова в звуке мотора. Свали отсюда!

– Это очень круто, – говорит она, поднимая маленький серебряный шарм. – Крошечный карандашик! Мама, видимо, не забыла, что я люблю рисовать. Она вспомнила про мой день рождения! – Лейла сияет. – Записки нет, но ничего страшного. Боже, как мне нравится!

Ох. Джейк обхватывает колени руками и кусает губу.

Рэй открывает рот, чтобы что-то сказать, но молчит. Они с Генри обмениваются взглядами.

Лейла пристегивает шарм к браслету и улыбается, глядя на него, потом вскакивает и направляется к яблоне на другой стороне сада. Она проводит пальцем по узловатой коре. Джейк знает, что на дереве вырезаны узоры, волны, кружочки и сердечки. Он однажды спросил у Рэя, кто их оставил, но лицо старика стало каменным, и Джейк сменил тему. Джейк подозревает, что это мама Лейлы выцарапала их на коре.

Генри и Рэй устраиваются на стульях с чашками чая, оставив торт на тарелке в центре стола, и болтают. При одном взгляде на торт желудок Джейка урчит. Из-за того, что он все видит и слышит, он чувствует себя частью происходящего. Он почти там, вот только потрогать ничего не может. Он понимает, что именно такой и должна быть семья, даже без подарка от мамы: люди, которые заботятся друг о друге и наслаждаются проведенным вместе временем.

– Нам нужно поговорить о шарме. – Рэй, сощурившись от солнца, смотрит на Генри. – Я не уверен, что…

– Я знаю, – перебивает Генри, оглядываясь, – однако не сейчас.

– Но поскорее, – говорит Рэй, и Генри кивает. – Так что ты подарил ей в этом году?

– Ничего, – Генри издает короткий смешок. – Она просто хотела деньги, чтобы купить всякого. Диски, одежду, блеск для губ. – Он вздыхает.

– Она растет, – иронически улыбается Рэй. – Мне это знакомо. Только с Амелией это были восьмидесятые, поэтому все носили короткие белые футболки с закатанными рукавами, джинсы на бедрах и делали начесы на голове. Она целые баллоны лака на волосы изводила.

Мы с Анной называли это «эффектом Мадонны». – Он хихикает, а потом резко замолкает. Генри пристально смотрит на него. – Извини, – говорит Рэй, – забыл, с кем говорю.

– Ничего, – Генри покашливает. – Она была моей женой. Хотел бы я знать ее тогда. Может, если бы я лучше ее понимал, то…

– Ты не должен себя винить. Моя дочь такая, какая есть, и я сомневаюсь, что твои слова что-то бы изменили. В конце концов, она жила всего в трех домах от меня. Ты уходил, чтобы заработать на достойную жизнь, платить за дом, обеспечивать семью. Если у нее были проблемы, ей стоило только прийти и постучать. Я бы выслушал. Постарался бы помочь. – Он делает паузу. – Жаль, что так вышло с домом. Я знаю, как сильно ты его любил.

– Это просто здание. – Генри ерзает на стуле, вытягивает шею и смотрит на дочь. – Мой дом там, где Лейла.

На крыше Джейк сжимает кулаки и смаргивает слезы, внезапно выступившие на глазах. Лейле так повезло.

– Хотя было бы неплохо, если бы за домом присматривали получше, – грубовато добавляет Генри. – Я над ним много работал.

Рэй вздыхает, теребит пуговицу на рукаве хлопковой рубашки и смотрит на своего зятя.

– Они не из тех людей, которые будут заботиться о доме.

– Да? Почему же?

– Они не особо общительные и никогда не приходят на соседские барбекю. Пару раз кто-то пытался их пригласить, но дверь захлопывалась прямо перед носом. – Он морщится. – Ты знаешь, Генри, я не люблю плохо говорить о людях, но их сын – единственное их достоинство.

– Тот мальчик, с которым Лейла гуляла неделю перед нашим отъездом?

– Да, Джейк. Он одинокий парень, но очень сообразительный и обаятельный. У него проблемы в учебе, но он схватывает все, что ему ни расскажешь. Он мыслитель. Если он выберется отсюда, все у него будет в порядке. – Сделав паузу, он добавляет: – Я не думаю, что у них дома все хорошо. – Генри вопросительно поднимает брови, но Рэй качает головой. – Не мне об этом рассказывать.

– Кажется, ты много времени провел с Джейком.

– Он иногда приходит в гости и помогает мне с делами. Мы разговариваем. Он хороший парень.

Лицо Джейка вспыхивает от стыда, когда он слышит всю правду о своей семье, так точно изложенную, но в то же время слова Рэя заставляют его сердце трепетать. Рэй считает, что он умный и добьется чего-то в жизни.

– Прошло два года, как Амелия ушла, – бормочет Генри, решив сменить тему и проверив, нет ли Лейлы поблизости. – Думаешь, она когда-нибудь вернется? Лейла до сих пор спрашивает.

Рэй мнется, а на его лице застывает незнакомое выражение – раньше Джейк не видел на нем ничего кроме уверенности.

– Я не знаю, – после долгой паузы отвечает Рэй. – Но я знаю, что она в порядке.

– Откуда? – Генри придвигается на стуле, пластик трещит под его весом. – Ты с ней разговаривал?

– Она прислала мне письмо. Я не знаю, где она. Нет ни почтовой марки, ни адреса отправителя.

– Тебе пришло письмо от мамы?

Оба подпрыгивают на своих местах.

– Лейла, я тебя не видел! – ахает Рэй.

– Где оно? Я хочу посмотреть. – Она упирает руки в бока и делает шаг к дедушке. – Что там написано?

– Не думаю, что это хорошая идея. Я не хочу, чтобы ты расстраивалась.

– Я расстроюсь, если не увижу. Сегодня мой день рождения. Пожалуйста. Я достаточно взрослая. Я хочу почитать. Обещаю, что не расстроюсь. – Генри морщится. – Там есть что-то… плохое?

Рэй задумчиво отводит взгляд в сторону.

– Нет. Просто общие фразы. Как у нее дела, чем она занимается. Как я и сказал, без адреса.

Генри ласково трогает Лейлу за плечо, и на мгновение внутренности Джейка скручивает от жгучей зависти.

– Ты уверена? – спрашивает Генри.

– Да, – она выдерживает взгляд отца, надув губы.

– Хорошо. – Его пальцы вздрагивают, словно ему тоже не терпится прочитать письмо.

– Ладно, – Рэй встает со стула и идет к задней двери. – Начинайте есть, а я пока схожу за ним, – предлагает он, прежде чем уйти в дом.

Папа с дочерью смотрят на праздничный торт, и Лейла отрицательно качает головой. Интересно, это из-за нервов? Она начинает накручивать кончики сиреневых и красных прядок на пальцы снова и снова, и Джейк понимает, что угадал.

Через минуту Рэй возвращается, сжимая в руках белый прямоугольник конверта. На его лицевой стороне что-то написано от руки, но Джейк слишком далеко, чтобы разглядеть. Рэй достает письмо и протягивает Лейле, а сам встает сзади, нависая над ее левым плечом. Генри поднимается со стула и присоединяется к тестю.

Лейла разворачивает бумагу. Ее глаза двигаются слева направо, она читает медленно, беззвучно проговаривая слова. Лицо искажается, по щеке стекает одинокая слеза.

– Не готова пока приехать домой?! – кричит она, бросая письмо на стриженый газон, и топчет его дорогими кроссовками. – У нее было достаточно времени! Она самая большая эгоистка в мире! Все! Не хочу иметь с ней ничего общего!

Развернувшись, она убегает в дом, прежде чем Генри и Рэй успевают среагировать. Но Джейк уже сползает по крыше, проскальзывает через окно спальни, едва замечая, что содрал кожу на спине, и летит вниз по лестнице. Он хочет убедиться, что она в порядке, совсем забыв про синяк под глазом и другие травмы.

Хоть иногда он ей и завидует, но Лейла помогла ему, и ему хочется верить, что они друзья. Отбрасывая занавеску от окна, он видит, как Лейла кидается к двери отцовского фургона, всхлипывая и пытаясь нащупать ручку. Генри следует за ней.

В этот момент тяжелая рука сжимает плечо Джейка.

– Вот ты где, сын, – говорит Терри.

ЛЕЙЛА

Ноябрь 2004

Шарм с ракушкой и шарм с книжкой

Я сижу хмурая, пока учитель выводит на доске синим маркером знаменитые цитаты из «Леди Макбет», и рассеянно играю с новым шармом, который получила сегодня утром. За завтраком папа, торжественно кивнув, придвинул ко мне конверт через стол.

На секунду я подумала, что это от него. Но когда разрезала конверт ножом для масла, то увидела, что в нем лежит серебряная витая раковина, розовая внутри, крошечная и очень милая. И еще напечатанная записка. Счастливого возвращения домой. На языке так и крутился вопрос, как мама узнала, что мы вернулись в Борнмут, и почему она просто не приедет в гости, но тут папа резко встал и вышел из комнаты.

Закрывая входную дверь, он крикнул через плечо, что мы увидимся за ужином и чтобы я хорошо вела себя в школе, а мы с дедушкой остались пялиться друг на друга над моими хлопьями и его тостом с джемом. Мы сидели в неловком молчании, пока я не встала и не выкинула остатки хлопьев с молоком в мусорное ведро. С тех пор как мы переехали, я видела дедушку всего несколько раз, да и пока мама жила с нами, я знала его не так уж хорошо.

Я натянула свой зеленый школьный блейзер на полосатую блузку и сказала, что мне пора идти; наверно, это было грубо – но чего они от меня ждали? Я этого не просила. Это не мой выбор. Я не хотела, чтобы меня переселяли, увозили от всего, что мне знакомо. Снова. Все еще не могу поверить, что папа заставил меня переехать обратно. Хотя не его вина, что Рэй болеет. Правильным было вернуться, чтобы за ним ухаживать, но неужели нам и правда обязательно было переезжать к нему? Каждый раз, когда мне на глаза попадаются входная дверь нашего старого дома с облупившейся красной краской, отвалившиеся кусочки черепицы или заросший сорняками сад, я вздрагиваю. Но все равно не могу не смотреть. Это как корка на ране, которую нельзя отрывать, но ты все равно это делаешь, хоть и знаешь, что останется шрам.

Интересно, живет ли там Джейк до сих пор? Я не видела его с тех времен, что мы провели вместе; кажется, словно это было вечность назад.

Еще мне интересно, будет ли в школе Элоиза или еще кто-нибудь из моих знакомых. Несмотря на наши обещания остаться лучшими друзьями, мы с Элоизой не общались с тех пор, как я уехала. Но все равно я вспоминала ее все эти годы, гадала, как она поживает.

А теперь я сижу в новых черных балетках, сжимая и разжимая пальцы на ногах. Пятки, стертые в мясо после дороги в школу, жжет. Я не обращаю внимания на учителя, который монотонно вещает о ключевых темах пьес Шекспира. Вместо этого я сосредоточиваюсь на музыке в моем левом ухе – под длинными волосами спрятан наушник. “This Love” Maroon 5[4] стоит у меня на повторе с тех пор, как вышла в начале лета, и она все еще мне не надоела. Мы проходили «Леди Макбет» в моей старой школе в прошлом семестре, поэтому я знаю ее вдоль и поперек и мне не нужно слушать все это заново. К тому же рисовать ведьмочек мне кажется куда интереснее, чем вникать в эту трагическую историю об алчности и безумии.

– Мисс Джонс, я вас утомил? – сарказм мистера Стрикленда отскакивает от стен.

Его тон меня раздражает. Вскидывая подбородок, я поднимаю бровь, осторожно убирая провод наушников подальше.

– Не знаю. А самого себя вы еще не утомили?

В классе раздается хихиканье, и все ерзают на местах, желая посмотреть, как разворачивается драма.

Ноздри учителя раздуваются от гнева, он выпрямляет спину; волосы с проседью падают на лоб старомодной волной в стиле 50-х.

– Не стоит так грубить. Будьте внимательны и участвуйте в уроке, иначе рискуете остаться сегодня после уроков и объяснять директору, почему вам кажется, что вы слишком хороши для достойного образования, и почему считаете, что имеете право прерывать урок и мешать всем своим одноклассникам.

– Я с радостью объясню директору, что вам нельзя задерживать меня сегодня, потому что по правилам вы обязаны заранее уведомить родителя, что его ребенок останется после уроков, – категорично отвечаю я: после того, что случилось в последние четырнадцать месяцев, я хорошо узнала школьные правила и регламенты и мысленно чувствую свой ожог на пояснице. – К тому же не думаю, что директору будет интересен мой проступок в первый же день, вам не кажется?

Он шумно втягивает воздух, его шея багровеет, а лицо заливает румянец.

– Как раз из-за того, что сегодня ваш первый день здесь, вам нужно как следует постараться…

Маленький темноволосый мальчик позади меня, на которого я взглянула лишь мельком, когда с опозданием ворвалась в класс в начале урока, прокашливается.

Лицо учителя напрягается.

– Вы хотите что-то добавить, мистер Хардинг?

– Не, я просто подумал, может, мы уже продолжим? Леди М довольно горячая для цыпочки-убийцы, и мне интересно, есть ли там сцены секса.

– Ради всего святого. – Мистер Стрикленд качает головой, а класс взрывается смехом. – Знаете, для человека, которого оставили на второй год за неуспеваемость, хоть вы и старше всех в своем классе, вы слишком любите поговорить, не так ли? – Учитель марширует между рядами лакированных столов.

– Да, тупица, – кричит пухлый светловолосый мальчик, который сидит, привалившись к стене, – почему бы тебе не потусить со своими ровесниками?

– Молодец, Дэйви, – хихикает рядом с ним его друг.

Мне стыдно, что парень получает за то, что вступился за меня, поэтому я поворачиваюсь и смотрю на него через плечо.

И чуть не давлюсь от удивления. Это Джейк! Он стал старше, но это определенно он. Я вглядываюсь в его лицо глазами художника. Шрам спускается вниз по губе. Разноцветные глаза – левый карий, а правый зеленый – и густые темные брови. Слишком угловатые скулы и челюсть говорят о том, что питается он едва ли лучше, чем раньше. Черные волосы растрепаны и отросли чуть длиннее, чем следует.

Он бросает на меня быстрый узнающий взгляд, после чего вытягивает шею и смотрит на мистера Стрикленда, который теперь нависает над ним.

– На самом деле, сэр, – говорит он с равнодушным лицом, – ваши уроки меня так вдохновляют, что я готов еще раз облажаться просто для того, чтобы снова пойти в десятый класс и приятно проводить с вами время.

Я прикрываю ладонью усмешку. Прежняя тихая уверенность Джейка стала более дерзкой, и я уже представляю, как классно нам будет учиться вместе.

Переключив внимание на учителя, я наблюдаю за бурей эмоций, которые проносятся на его лице. Злость, презрение, смирение. Это война, которую он либо не может выиграть, либо даже не пытается вести.

– Ладно, довольно шуток, – рявкает он, – давайте вернемся к работе. А вы ведите себя нормально, – хмурится он, кивая на Джейка. – Это последнее предупреждение от меня. Еще один проступок, и вас снова отстранят. Или еще хуже. – Он кивает в мою сторону. – И вы ведите себя нормально тоже.

Внутри все вскипает от его покровительственного тона.

Мистер Стрикленд хлопает в ладоши и шагает обратно к доске, указывая на нее пальцем.

– Так, кто хочет прокомментировать поведение леди Макбет? Как она подстрекает своего мужа убить шотландского короля Дункана?

– Подстрекает? – бурчу я под нос, вытаскивая наушник и засовывая его в карман блейзера. – Что случилось со свободой воли?

– Кто-нибудь расскажет, как она манипулирует им? Как заставляет стать убийцей? В противном случае он бы этого не сделал. Во всей этой истории он не виноват, вы так не думаете? Давайте же! У кого-то должно быть мнение. Акт первый, сцена седьмая: что она говорит?

Мои пальцы сгибаются и сжимаются в кулаки. Мне нужно контролировать себя.

– Что вы все притихли? Посмотрите, – он поворачивается спиной к классу, тыкает пальцем в цитаты, которые выписал, – что это говорит нам о леди Макбет? О женских особях и их способности лгать и вводить в заблуждение?

Манипулировать? Лгать и вводить в заблуждение? Женские особи? Как будто только женщины могут так себя вести. Я стискиваю зубы. Он чистой воды женоненавистник. Хотя его описание отчасти подходит моей безответственной маме. В конце концов, разве она не солгала и не ввела нас в заблуждение, говоря, что любит, прежде чем сбежать?

Я сглатываю ярость, которая разгорается в груди. Клянусь, если мистер Стрикленд скажет еще одну сексистскую фразу…

– Она алчная и сильная личность, – продолжает он, подчеркивая красным маркером цитату, стоя спиной к классу, – и она готова соблазнять и уговаривать, пока не получит именно то, что хочет. В конце концов, такие женщины, как она, занимались этим с начала времен, правда? Как насчет Евы в саду Эдема? Благодаря ей Адама навсегда изгнали из рая, и есть мнение, что человечество расплачивается за этот грех до сих пор…

На этом месте я хватаю тяжелую книжку со стола и швыряю через весь кабинет ему в голову. И промазываю: она ударяется о доску у его левого плеча и падает на пол с глухим стуком.

– Что за… – Оборачиваясь, он видит книжку на полу и пристально смотрит на класс. Поднимает ее и держит в воздухе. Стоит гробовая тишина. Все переглядываются с плохим предчувствием. – Кто бросил это? Кто? Я мог сильно пораниться.

Я сглатываю и тут же жалею, что вышла из себя. Казалось, я должна была уже поумнеть, особенно после того, что случилось в моей прошлой школе. Папа будет в ужасе. Я даже трех уроков не продержалась. Черт. Глубоко вдохнув, я открываю рот и начинаю подниматься, упершись руками в стол перед собой. Но прежде чем я успеваю встать, голос позади меня произносит:

– Это я.

– Что? – Глаза мистера Стрикленда сужаются, взгляд уставился за мое правое плечо.

Щелкнув зубами, я захлопываю рот. Что, черт возьми, делает Джейк?

Учитель показывает на книжку, которую держит.

– «Пандора» Джилли Купер? Не слишком девчачья для вас? – Его рот искажает ухмылка. – Не представляю вас с подобным чтивом.

– К сожалению, я пока не дотягиваюсь до верхней полки в киоске. В отличие от вас, сэр, – нахально отвечает Джейк.

– Я не… – выпаливает мистер Стрикленд, поднимая брови. Тут уже все не выдерживают, и я тоже не могу сдержать хихиканье, хоть и знаю, что так не может продолжаться.

Я снова поворачиваюсь, смотрю на Джейка и уже открываю рот, чтобы положить этому конец и признать свою вину, но он еле заметно качает головой и говорит, глядя учителю в глаза:

– Меня выбесила вся эта болтовня, что лилась из вас ручьем. Я подумал, вам стоит заткнуться. Если ради этого пришлось испортить книгу – что ж, я переживу.

– Джейк Хардинг, это последняя капля! – орет мистер Стрикленд. – Убирайся из моего класса сейчас же! Иди найди директора и расскажи, что ты только что сделал. Ты думаешь, ты такой умный? Что ж, посмотрим, куда тебя это приведет.

– Хорошо, – пожимает плечами Джейк, поднимая свою грязную сумку с коврового покрытия, и неторопливо подходит к учителю. Его черные брюки сантиметра на три короче, чем надо, а рукав пиджака не достает до запястья. – Это я возьму с собой. Может, мне захочется почитать, пока буду ждать. – Вырвав мою книгу из рук изумленного преподавателя, он распахивает настежь дверь, а потом захлопывает ее за собой.

* * *

Как только заканчивается четвертый урок – скучной физики, которую я и не надеялась понять, – я бегу в кабинет директора; сумка стучит по бедру, пока я спрашиваю у всех, куда идти. Я дважды теряюсь, пока не натыкаюсь на приемную с четырьмя закрытыми синими дверями и ковром под их цвет. В ряд стоят три голубых стула: Джейк сидит на одном из них, прислонив голову к стене и таращась в потолок.

– Скажи, что ты еще не был у директора, – выпаливаю я.

Он чуть наклоняет голову вперед, и его глаза странного цвета сверкают, пока он рассматривает меня. Когда его взгляд останавливается на кончиках моих светлых волос на десять сантиметров ниже плеч, я смущенно трогаю их.

– Такие же светлые, почти серебряные, – задумчиво произносит он.

– Значит, ты меня помнишь?

– Конечно помню, – на лице играет его необычная улыбка. Когда он замечает, что я смотрю на его губы, то поднимает руку и потирает шрам, словно он болит.

– Извини, – бормочу я, – я не хотела быть невежливой. – Вздох. Я делаю шаг к нему. – Так ты уже был у директора? Мне нужно поговорить с ним, или с ней, без разницы. Мне нужно объяснить, что это я бросила книжку.

– Это неважно. Не думай об этом. Дело не только в книжке, но и в том, что я сказал. Они привыкли к моим выходкам.

Судя по выражению лица, его это не сильно беспокоит.

– Но если бы я ее не бросила, – настаиваю я, – ты бы не стал такое говорить, чтобы прикрыть меня.

– Стал бы. Он меня бесил. Он это заслужил.

– Все равно не тебе брать за это вину, Джейк. – Я изучаю его нарочито равнодушный вид и расслабленную позу, вспоминаю, как он разговаривал с мистером Стриклендом, и наклоняю голову. – А ты стал немного заносчивым, да?

– Как скажешь. А что, – ухмыляется он, – тебе нравятся заносчивые?

– Не сказала бы, – фыркаю я.

– Жаль. – Он изучает меня, закусив губу.

– Что с тобой случилось? – спрашиваю я.

– Ничего. А с тобой что случилось?

Это перевод стрелок, мы оба это знаем, и его грубоватый ответ заставляет меня покраснеть. Я устраиваюсь на стуле на другом конце ряда, и теперь между нами стоит один пустой.

– Не нужно меня прикрывать, Джейк. Я ценю то, что ты сделал, но я могу сама о себе позаботиться.

Максимум, что мне грозит, – меня оставят пару раз после уроков или, может, отстранят.

– Я уже был у директора, и она меня исключает. Это была моя последняя выходка. Слишком поздно.

Я подпрыгиваю со своего места.

– Что? – мои глаза наполняются слезами. – Почему ты ничего не сказал? Я должна пойти увидеться с ней. Это неправильно.

Встав, он преграждает мне путь, отделяя меня от двери с табличкой: Директор миссис Грэйс Ирвинг.

– Нет.

Хоть он на пару сантиметров ниже меня и худощавый, но довольно сильный.

– Ты должен меня пустить, – упорствую я. – Это несправедливо.

– Нет, – он сдвигается влево, когда я стараюсь его обойти. – Послушай! Меня тут уже ничего не спасет. Это все равно случилось бы рано или поздно. Я не умею не попадать в неприятности. И если бы ты не бросила книжку, я бы тогда что-нибудь другое сделал. Может, что похуже. – Он качает головой, взъерошенные черные волосы торчат во все стороны. – Мистер Стрикленд – сексист и придурок. Но для тебя это чистый лист. Забудь, что случилось сегодня. Начни заново. Здесь нормально, в этой школе. Большинство учителей хорошие.

– Но…

– В чем смысл признавать вину и влезать в неприятности, если меня все равно исключат за что-нибудь еще завтра?

Я собираюсь снова начать спорить, но он мягко отталкивает меня и смотрит умоляюще.

– Пожалуйста, Джонс.

– Зачем ты это делаешь? – я понимаю, что есть другие причины, и удивляюсь тому, что он называет меня по фамилии. Мы всегда обращались друг к другу только по имени.

– Это неважно, – он качает головой и выглядит встревоженным. – Просто не вмешивайся.

Умолкнув, я прикусываю губу. Сейчас он больше похож на мальчика, которого я знала, и выражение лица у него такое же, как в те моменты, когда ему пора было возвращаться домой. Мне все еще кажется неправильным позволить ему взять на себя вину, но я в полной растерянности и сделала все, что было в моих силах, поэтому, глубоко вдохнув и заткнув чувство вины куда подальше, я киваю:

– Хорошо. Спасибо тебе.

Я переступаю с ноги на ногу.

– Но у тебя все будет в порядке? Твой отец тебя не убьет?

На лицо возвращается скучающее выражение. Он ослабляет узел школьного галстука и стягивает его через голову, разлохмачивая волосы еще сильнее.

– Все будет в порядке. Иди.

– Иду, но… зачем брать на себя мою вину?

Он делает паузу, потом говорит тихо:

– Я знал тебя до того, как мы познакомились, и мне понравилось то, что я увидел. Я знал, что ты хороший человек.

– Эмм, какой-то ты загадочный. О чем ты говоришь? Мы познакомились на улице у дома в тот день, когда ты переехал, а потом провели следующие пять дней вместе.

Покопавшись в кармане, он разворачивает леденец «Поло» и кусает с характерным хрустом. Меня окутывает запах мяты.

– Однажды я тебе расскажу, когда будет подходящий момент, – говорит он, пожав плечами, а потом прокашливается. Он касается пальцем застежки-сердечка на моем браслете. – Ты до сих пор его носишь.

– Конечно. Он важен для меня. Мама так и не вернулась, но, по крайней мере, я знаю, что она иногда меня вспоминает.

Его густые брови придают ему напряженный вид, который заставляет меня нервничать.

– Джонс, мне нужно…

В этот момент его отец влетает в приемную: нецензурные слова наполняют воздух вместе с запахом перегара, и все, что хотел сказать Джейк, растворяется как дым.

* * *

Когда звенит последний звонок, я буквально убегаю из класса, сгребаю свои вещи из шкафчика и иду короткой дорогой прочь от школы. Для первого дня хватит, и мне все еще не по себе от сцены, которую я застала у кабинета директора, когда появился отец Джейка. Он действительно ужасный человек. Единственным хорошим событием за день была встреча с Элоизой: мы крепко обнялись, а потом она познакомила меня с несколькими хорошими девчонками, своими подругами.

По дороге домой я останавливаюсь полюбоваться видом, который привлек мое внимание. Достаю скетчбук и угольный карандаш. Между двумя домами – проулочек: деревья и кусты обрамляют его, создавая арку из листвы. Листья и ветви грациозно сплетаются посредине, а солнечные лучи струятся сквозь них, создавая пятнистый рисунок из теней на грязной дорожке. На полчаса я погружаюсь в рисование, опершись на бетонный столб. И только когда освещение меняется, я понимаю, что меня снова куда-то унесло и я потеряла счет времени. Блин. Запихнув вещи в сумку, я бегу всю оставшуюся дорогу до дома.

– Извини, – выдыхаю я, вваливаясь в прихожую. Сбрасываю обувь, передвигаясь по темному коридору, оклеенному узорчатыми обоями. На полу лежит толстый потертый ковер с уродливым красно-желтым орнаментом с завитушками.

Папа выходит из гостиной с мрачным лицом.

– Ты опоздала. Где ты была? Я ушел с работы пораньше, чтобы прийти вовремя.

Внутренне сжавшись, я стараюсь говорить ровным голосом:

– Извини. Отвлеклась на кое-что по дороге домой и остановилась, чтобы порисовать.

– Ты в порядке?

– Я в порядке.

Его лицо светлеет; он делает шаг вперед, кладет свою большую ладонь мне на плечо и легонько сжимает.

– Лейла, мы договаривались. Нельзя вот так пропадать. Люди за тебя волнуются.

Выскальзывая из-под его руки, я иду в гостиную.

– Я же сказала тебе, я просто рисовала.

Положив сумку на стул, я расстегиваю ее и достаю школьные учебники. Мне надоел этот разговор, и я не хочу еще одной ссоры.

Вздыхая, он идет за мной, садится на стул напротив; на темно-синей футболке видны пятна, потому что он лежал на полу в чьем-то доме, пока ремонтировал сантехнику.

– Тебе нужно носить часы, которые я купил.

– Так я чувствую себя в ловушке, – категорично отвечаю я. – Я не хочу считать минуты и все время смотреть на часы.

– Тебе нужно быть ответственной…

– Я ответственная. – Выдергивая руки из пиджака, я швыряю его в угол. – Папа, прекрати! Господи, почему ты не можешь дать мне хоть немного личного пространства? Что, по-твоему, может случиться? Мне четырнадцать – не четыре.

Он встает, грустно покачивая головой.

– После того, что случилось в той школе…

Разочарование в его голосе невыносимо. И я не нуждаюсь в его напоминаниях.

– Слушай, – раздраженно говорю я, – это позади. Я была в школе целый день, так? Я что, не заслужила немного доверия? Я всего на полчаса опоздала.

Дедушка, которого я теперь называю Рэем, приходит из кухни с чашкой чая в руке. Наверно, сегодня болезнь его не тревожит, потому что обычно он спит в середине дня.

– Лейла, не разговаривай так с отцом! Не под моей крышей. В мои времена младшие уважали взрослых. А на флоте учили подчиняться старшим – своему начальству, – и неважно, согласны вы с ними или нет. Все приказы, которые отдавались, были во имя общего блага. И ты должна уважать отца точно так же.

Я скрещиваю руки на груди, лицо горит.

– Извини, – бормочу я. Раньше он никогда не делал мне выговоров, и, хотя меня так и подмывает демонстративно уйти в свою комнату, выражение его лица говорит о том, что деваться мне некуда.

Делая шаг ближе, он протягивает мне горячую чашку.

– Садись.

Расслабившись оттого, что он так легко меня простил, я беру чашку и сажусь за старый стол из красного дерева, примирительно улыбаюсь папе и беру его руку, когда он садится рядом. Он сжимает мою руку в ответ, и это греет мне сердце. Как бы гадко я себя ни вела, он все равно меня любит.

– Так, это твое? – Рэй прокашливается: ему неловко от этой демонстрации эмоций. Он идет к большому дубовому книжному шкафу в углу, возвращается с экземпляром «Пандоры» и отдает его мне. – Кто-то оставил ее на пороге, – объясняет он, – но когда я вышел, уже никого не было. С этими чертовыми легкими я уже не такой шустрый, как раньше. Твоя?

– Да, – пролистав книжку до закладки с Орландо Блумом, я обнаруживаю приклеенный скотчем к обложке крошечный шарм – книжку с пустыми страничками и разлиновкой для письма. Меня охватывает необъяснимый трепет. Странно получать шарм от Джейка. Это наша с мамой «фишка», поэтому я не могу избавиться от ощущения, словно он лезет в наши отношения, к тому же мы с ним не так хорошо знакомы, чтобы обмениваться подарками. Но в то же время мне это кажется милым.

– Это от Джейка, – я смотрю на папу. – Он поднял книжку, когда… Э-э, кое-что произошло сегодня. Я вроде как вышла из себя на уроке, а он принял удар на себя. Я пыталась все разрешить, – выпаливаю я, – правда пыталась, но было слишком поздно. Его исключили, а он не позволил мне ничего исправить. – Я делаю паузу, думаю, что сказать. – Такое ощущение, словно он хотел, чтобы его вышвырнули. Потом пришел его папа и ужасно себя вел: швырял Джейка по всей школе. Я даже не смогла попрощаться с ним.

Папа хмурится.

– Звучит не очень хорошо. Этот мальчик знает, где ты живешь?

– Это Джейк Хардинг, пап. Он наш сосед. Живет в нашем старом доме.

Рэй хватается за бок и бледнеет, затем делает глубокий хриплый вдох:

– Мой Джейк?

– Рэй, полегче, – папа встает со стула, чтобы поддержать его рукой за талию. – Что случилось?

– Нужно пойти убедиться, что он в порядке, – тревожно бормочет Рэй. – Я не успокоюсь. Я могу постучаться к ним, спросить, может ли Джейк прийти помочь мне. Я плачу ему за то, что он стрижет лужайку и помогает мне мыть машину, поэтому это не будет выглядеть подозрительно.

Я с беспокойством наблюдаю, как они выходят в коридор. Папа помогает Рэю обуться, потом натягивает собственные рабочие ботинки. С каких пор Рэю нужна помощь по дому? Он болеет всего несколько недель. Пока я надеваю балетки, Рэй отходит от папы и выпрямляется.

– Я справлюсь, спасибо. – Распахнув дверь настежь, он расправляет плечи и шагает по подъездной дорожке так, словно у него никогда ничего не болело.

Мы с папой спешим за ним по тротуару и резко останавливаемся, когда красная дверь моего старого дома, с которой осыпается краска, открывается и на пороге появляется папа Джейка: одной рукой он тащит сына, второй – сумку.

– Кончай, парень, – ревет он, – я говорил тебе, что случится, если так и будешь нарываться на проблемы в школе. Поедешь к моим родителям на север, будешь их доставать!

Он снимает с сигнализации потрепанный голубой «Форд Мондео» со ржавыми колесными арками, заталкивает Джейка на заднее сиденье и швыряет следом сумку, попадая ему прямо в лицо. Я все вижу, потому что их машина прямо перед нами, повернута стороной водителя к тротуару. Голова Джейка исчезает за спинкой сиденья. Я утыкаюсь лицом в плечо папе.

Рэй делает шаг к машине, но папа останавливает его, упершись рукой ему в грудь.

– Ты нехорошо себя чувствуешь, и это не наше дело.

– Я должен что-то сделать, – горячится Рэй, сжимая кулаки.

Мама Джейка выходит в заросший сад: сальные черные волосы растрепаны, на скуле виднеется ярко-алое пятно. Заметив нас, она вытирает дорожки слез с лица и засовывает руки в карманы юбки, стараясь не показывать свои эмоции. Но по ее ссутуленным плечам я понимаю, что ее сердце разбито, и частичка моего разрывается вместе с ним. Нельзя разлучать мать с ребенком. Это просто неправильно. Но она только стоит рядом, пока ее муж залезает в машину и заводит мотор. Ничего не делает, просто смотрит. Не говорит ни слова. Не делает ни единого шага. Мое сочувствие к ней вянет и умирает. Каждый родитель должен упорно сражаться за своего ребенка, пока в теле остается еще хоть капля сил, до последнего вздоха. И я снова ненавижу маму, и слезы начинают щипать глаза.

Голова Джейка выныривает: он встречается глазами с мамой, кивает и торжественно машет рукой на прощание. Его взгляд скользит по нам, но он делает вид, что не видит нас. Я его за это не виню.

Опустив окно, отец Джейка велит жене убираться в дом, иначе… Она поспешно возвращается внутрь, хлопнув дверью. Краска дождем осыпается на садовую дорожку, словно высохшая кровь. Заводя двигатель, отец Джейка показывает нам средний палец.

– Наслаждаетесь шоу? Отвалите отсюда!

С визгом шин он отъезжает от тротуара, едва не врезаясь в машины, припаркованные на другой стороне дороги.

Рэя трясет от злости; папа переживает и ведет его домой, придерживая под локоть, оглядываясь через плечо и проверяя, иду ли я за ними. Мы возвращаемся в дом; я представляю себе худое лицо Джейка, чувствуя страх за него и надеясь, что с ним все будет в порядке. Не могу избавиться от ощущения, что все это – по моей вине.

Оказываясь в сумраке коридора, я осознаю, каким заботливым был Джейк, вернув мою книжку и подарив шарм, в то время как его собственные дела шли так скверно. Интересно, когда я увижу его снова?

В тот момент я даже не представляю, что при следующей нашей встрече спасу ему жизнь.

ЛЕЙЛА

Июнь 2006

Шарм со щенком

– Скажи, круто? – Элоиза кружится на крутых каменных ступеньках, сапфировые глаза сверкают. – Выпускной у Дердл-Дор[5]. Разве не потрясающе? – Она раскидывает руки в энтузиазме и начинает терять равновесие, на лице появляется тревога.

– Осторожно! – я хватаю ее за запястье, чтобы удержать, и киваю подбородком на пляж под нами. – Пойдем, там поболтаем.

За моей спиной Мишель – Шелл – хихикает, а Хлои вздыхает. Я знаю, что они обе закатывают глаза, хотя должны были уже привыкнуть к ее восторженности. Папа называет это joie de vivre[6].

– Знаешь, что еще круче? – улыбается Элоиза, не обращая внимания на мое предложение. – Что твой папа наконец подарил тебе щенка. Тебе так повезло – я ужасно завидую!

Я не могу не улыбнуться: во мне искрится радость.

– Да, – пищу я, – она такая очаровательная. Я так долго ждала.

Я вспоминаю утро, когда папа позвал меня к своему рабочему фургону и из него вылетел крошечный трехцветный бигль. Я чуть не заплакала от счастья, когда обхватила руками ее маленькое извивающееся тельце и погладила шерстку – рыжую, темно-коричневую и белую.

– Так я же сделала то, о чем он просил, – киваю я. – Не вылетела из школы, сдала экзамены. Поверить не могу, что она живет у меня всего три дня, по ощущениям – целую вечность! Хотя, конечно, жалко, что ей пока нельзя на улицу. Дождаться не могу нашей первой прогулки. Вы завтра придете на нее посмотреть, девочки? – Я оглядываюсь через плечо на Шелл и Хлои.

– Я бы ни за что в жизни не пропустила знакомство с Флер, – говорит Шелл; ее лицо сияет загаром после дней, проведенных в Борнмут Паркс и на пирсе.

– Я приду, только если она на меня не написает, – отвечает Хлои и поднимает бровь. – Флер. Ты просто помешана на Поттере. Не могла придумать что-нибудь пооригинальнее?

Я показываю ей язык: уже привыкла к ее иронии.

– Флер Делакур классная, она сделала всех на Турнире Трех Волшебников. А этот французский акцент! Тебе до такого далеко.

Хлои бурчит что-то о том, что Гарри Поттер – для детей, и я снова показываю язык в доказательство своего ребячества.

– Пойдемте, вы обе, – говорит Элоиза с усмешкой, – заканчивайте. Мы здесь, чтобы веселиться.

Кое-кто очевидно с ней согласен.

– Да двигайтесь уже. Я хочу напиться в хлам! – кричит голос над нами, и я замечаю стайку людей за Хлои. Мы всех задерживаем.

– Идем, идем! – раздраженно кричит Хлои через плечо.

Мы осторожно спускаемся по ступенькам, врезанным в скалу, и идем гуськом. Я поднимаю взгляд, и меня захватывает потрясающий вид. Море насыщенного синего цвета касается каменистого берега и напоминает мне масляную краску цвета французский ультрамарин от «Винзор и Ньютон»[7]. Над нами нависает бледное небо, уходящее вдаль. Получился бы очень красивый рисунок. Руки начинают чесаться от желания взять карандаш с бумагой и набросать эскиз.

Подойдя к пляжу, мы снимаем босоножки. Хлои жалуется на миллион камней под нашими ногами.

– Они же тут повсюду. Почему не пойти на Борнмутский пляж? – ворчит она, отбрасывая свою недавно подстриженную челку, и поправляет высокую талию струящегося красного платья. – Там песок, и мы были бы ближе к городу.

– Не говоря уже о том, что там есть пирс, под которым можно спрятаться с Саймоном и целоваться хоть всю ночь, – шутит Элоиза. – Ты же скажешь ему вечером, что он тебе нравится, да? Если нет, то не увидишь его до сентября, и он за лето точно загуляет с другой.

– Заткнись, – шипит Хлои, быстро оглядываясь. – Кто-нибудь из его друзей может подслушать.

– Надеюсь, что так. Если они не здесь, то и он вряд ли появится. А теперь расслабься, – Элоиза достает из сумки несколько банок пива, – и выпей. Хоть улыбаться начнешь.

Я тянусь за пивом, а Хлои качает головой. Мне не очень нравится его вкус, зато нравится чувство легкости после пары банок.

Шелл касается руки Хлои: карие глаза светятся добротой.

– Не переживай, он придет. И мы придумаем, как тебе поговорить с ним. Уверена, ты ему нравишься.

– Спасибо, – бормочет Хлои, заправляя прядь прямых черных волос за ухо.

Когда я вернулась обратно в Борнмут в четырнадцать лет, Хлои стремилась быть точной копией Элоизы – та же стрижка боб до плеч на волнистых волосах и густо нарисованные брови. Но за последний год она преобразилась: отрастила волосы и больше не заплетает их, чтобы они вились, стала меньше краситься и выглядит увереннее. Хлои так гораздо красивее и характер у нее улучшился, хотя она постоянно на все жалуется. Может, мы с ней такие проблемные, потому что у обеих нет мамы.

Мишель такая же классная, но более доброжелательная и заботливая, чем Хлои. Прыщи, что причиняли ей столько страданий, когда мы познакомились, давно исчезли, и она стала даже выше Элоизы: у нее бесконечно длинные ноги и грудь, которой можно позавидовать. Она возвышается надо мной; я иногда чувствую себя маленькой девочкой, так как ниже их всех по меньшей мере сантиметров на десять. Элоиза постоянно повторяет, как бы они все хотели быть ростом полтора метра, худыми и с тонкой талией, но я в это не верю. Плохо, когда не можешь дотянуться до верхней полки или когда тебе без конца говорят, что ты выглядишь моложе своих лет. Придется раздобыть фейковый паспорт. Мы через три месяца только в старшую школу идем, а Элоиза уже трещит про клубы. Будет унизительно, если меня не пропустят на входе.

– Так почему Дердл-Дор? – настаивает Хлои, когда я открываю пиво и делаю большой глоток, содрогаясь от его вкуса. – В смысле, он далековато отсюда. Вспомни, сколько мы сюда добирались и сколько пришлось трястись в транспорте.

– Из-за этого, – отвечает Элоиза, показывая пальцем на скалистую бежевую арку из известняка, которая изящно изгибается в море, огромная и нерушимая. – Тут позже, – она наклоняется к нам, многозначительно поднимая брови, – ребята будут прыгать с верхушки. Меган Уэйтли говорила, что кто-то даже планирует купаться нагишом. Ничего из этого нельзя делать на Борнмутском пляже: там точно вызовут полицию.

– А прыгать отсюда не опасно? – Пока я глазею на каменную арку, которую создавали сотни, а может, тысячи лет эрозии, в животе что-то странно переворачивается. У меня появляется плохое предчувствие при мысли о том, что кто-то будет отсюда прыгать; я вытаскиваю из кармана свой увесистый мобильник, смотрю на время, – и предчувствие усиливается: сейчас только семь вечера, впереди еще несколько часов. Старший брат Элоизы Макс заберет нас только около полуночи.

– Не переживай, – ловит мой взгляд Элоиза, – все постоянно отсюда прыгают. Просто расслабься, – подбадривает она меня улыбаясь. – Прочувствуй атмосферу.

Должна признать, для вечеринки это очень красивое место. Виды бесконечного моря в вечернем солнечном свете невероятны. Поверить не могу, что не знала об этом месте раньше, хоть оно и прямо под носом. Нет даже намека на ветерок, море спокойно и даже не шелохнется. Коричневые водоросли кружевными пятнами раскиданы по пляжу. Я слышу, как поют птицы, как волны с ритмичным шепотом накатывают на берег. Шума от природной стихии гораздо меньше, чем от пары сотен учеников из нашей школы и прилегающих районов. По совету подруги я осматриваюсь и пытаюсь прочувствовать атмосферу. Компании ребят разворачивают пледы, ставят мини-холодильники, раздеваются до плавок и купальников и бегут к воде.

– Ну же, пошли, – Элоиза подпрыгивает на месте, – я хочу найти Джонни, и кто знает, Хлои, может, с ним будет Саймон. – Оглянувшись на нас через плечо, она широко улыбается. – Смотри, сколько тут народу. Мне нравится!

Она уходит, не сомневаясь, что мы последуем за ней. Я всегда завидовала ее жизнелюбию и уверенности. Да и как ей такой не быть с ее облаком кудрявых черных волос, лицом в форме сердечка, большими голубыми глазами и пышной фигурой? Глядя на свои костлявые коленки в джинсовых шортах и практически плоскую грудь, я вздыхаю, зная, что позже придется идти плавать. Я предпочитаю оставаться в футболке, пока другие пользуются случаем оголиться. Во всем виноват «Холлиокс»[8], который доказывает мне, какая я скучная и благоразумная, раз не сплю с кем попало и не влюбляюсь в кого не следует.

Если бы у меня была мама, может, я бы поговорила с ней о том, что эти телесериалы заставляют меня чувствовать себя неполноценной и что из-за моей фигуры мальчики почти меня не замечают. Возможно, она налила бы мне чашку чая, положила кусок домашнего пирога и сказала, что это не навсегда. Подбодрила бы, что однажды я расцвету и они заметят меня, и вообще, иметь парня – не самая важная вещь на земле, просто так иногда кажется. Она бы крепко меня обняла, погладила по волосам и сказала напоследок, что если мне нравится быть одной, то все в порядке. Но у меня нет мамы, а с папой я точно не смогу таким поделиться. Мы оба будем в ужасе от подобного разговора.

Я покручиваю серебряный браслет на левом запястье, играя с горстью свисающих шармов. Сейчас их шесть: простое серебряное сердечко, крошечный карандаш, серебряная ракушка, розовая внутри, открытая книга с выгравированными на страничках волнистыми линиями, круглый диск с морем, заходящим солнцем, чайками и лодкой с крошечным голубым камнем на корпусе и наконец серебряная собачка, которая пришла сегодня утром. Хоть папа и дедушка Рэй говорят, что мама с ними не общается, я уверена, что они поддерживают связь. Как иначе она смогла бы отправить шарм с собачкой именно сегодня?

Единственный раз, когда я снимала браслет, был, когда меня увезла скорая несколько лет назад и одна из медсестер, прежде чем лечить мои ожоги, настояла на том, чтобы я его убрала. Она не хотела, чтобы он потерялся в суете клиники, и помогла мне надеть больничную рубашку. Меня передергивает от мыслей о той ночи. Слишком много плохих воспоминаний.

Я кручу шарм с собачкой в пальцах; улыбка касается моих губ. Браслет иногда кажется голым из-за множества пустых звеньев, но я верю, что мама пришлет другие шармы, чтобы его заполнить. Большую часть времени я в обиде на нее за то, что она ушла и не вернулась, что не общается со мной. Но иногда я просто радуюсь, что она так старается с этими шармами, хоть это и происходит раз в несколько лет. Это значит, что хоть и нечасто, но она думает обо мне. Что ей не все равно, хотя ее отсутствие говорит об обратном.

Я стараюсь отбросить все мысли, которые могут завести меня в черный круг боли и отчаяния. Рев музыки усиливается, и, пока мы пробираемся вдоль пляжа в поисках Джонни и его друзей, я понимаю, что здесь не один источник звука. Мой слух выхватывает самые разные мелодии, рвущиеся из всевозможных колонок, и противоречивые ритмы и темпы резонируют с моим телом. И благодаря им мое настроение поднимается. Мы наконец свободны. Школа окончена, а моя форма – в большом черном мусорном ведре. Мы справились.

И когда мы вернемся в сентябре, все будет по-другому; с нами будут обращаться как со взрослыми.

Пока мы ходим от одной компании к другой, я поднимаю руку и машу людям, улыбаюсь и киваю. Откидывая голову назад, чтобы выпить еще пива, я смотрю на подъемы и обрывы меловых скал, нависающих над нами: их верхушки и бока укрыты яркой зеленой травой. Щербатая скала опускается к пляжу, и в некоторых местах вдоль ее подножия я различаю маленькие пещеры. Кто-то из ребят уже лезет их исследовать. Три очка, если угадаете, для чего их будут использовать.

У меня вырывается смешок. Месяцами я чувствовала себя оторванной от всех, на меня давили зубрежка, экзамены, чувство, что сейчас мое будущее зависит только от меня и моих усилий. И теперь я внезапно ощущаю себя частью чего-то большего, объединенная чем-то потрясающим с людьми вокруг. Энергия потрескивает в воздухе, словно электричество. Я улыбаюсь. Это будет весело. Что вообще может пойти не так?

* * *

Вечереет. Лучи солнца гаснут; из выброшенных на берег веток уже собрали пару костров, которые мерцают в темноте. Уже больше десяти, и все собрались в одну большую толпу, клубок подростков, образовавших пьяный круг. Музыка до сих пор играет, голоса поднимаются и затихают в непредсказуемой последовательности, перекрикивая мелодии. Все еще душно, но кожей ощущается, что воздух уже не такой теплый. Моя задница онемела от сидения на гальке, но я все равно здорово провожу время. Нам весело. Мы ели, танцевали, выпивали, смеялись и играли. Мы плавали и брызгались, а Джонни всех шокировал, когда разделся и кинулся голым в волны, – сказал, что это подвиг во имя Элоизы. Я не знала, куда девать глаза, поэтому просто зажмурилась и нырнула в соленые зелено-голубые волны.

Ткань футболки скользит по купальнику, и на секунду я представила, что я русалка и если продолжу плыть, то найду под водой волшебный мир. Это была притягательная мысль, за которую мне стыдно – мне почти шестнадцать, в конце концов. Но как только она мелькнула у меня в голове, я представила живую картинку и знала, что однажды эту русалку нарисую. Я даже подумала, не пьяна ли, но я выпила всего одну банку пива. Сейчас я этому рада, потому что не чувствую головокружения и потери связи с реальностью, как бывает со мной после трех или четырех.

Кутаясь в полотенце рядом с Шелл, я встречаюсь с ней глазами. Мы обмениваемся улыбками, глядя на целующихся Элоизу и Джонни, а потом на Хлои, которую смущенно обвивает рука Саймона. Она смотрит на него с обожанием. Я рада за нее, но вместе с тем чувствую грусть и легкий укол зависти, за что мне тут же становится стыдно.

– Эй, а это не Джейк Хардинг? – внезапно спрашивает Шелл, глядя через огонь на маленькую компанию, которая отделилась от остальных.

По телу пробегают мурашки.

– Что? Где? – Прищурившись, я смотрю туда.

– Да, он пришел с Оуэном Плейтфордом. – Элоиза наконец отлепляет рот от Джонни и смотрит на меня, когда я поворачиваюсь к ней. – Они остались друзьями после того, как он уехал. Я говорила с Оуэном.

– Что? – тонким голосом спрашиваю я. Могла бы сказать. Потом я хмурюсь. Если он продолжал общаться с Оуэном, почему не писал мне? Я думала, я ему нравлюсь, но, может, я обманывала себя и это была просто мимолетная дружба, вроде тех, когда встречаешь людей на отдыхе, делишься с ними секретами и больше не видишь их никогда в своей жизни.

Мне всегда было интересно, что случилось с Джейком после того, как отец забрал его в тот день, и я чувствовала свою вину за это. Теперь всякий раз, когда я вижу «Пандору» на своей заставленной книжной полке или натыкаюсь взглядом на шарм в виде книги, я вспоминаю этого невысокого худенького мальчика и чувствую смесь благодарности и раздражения. Если все это ничего не значило, зачем дарить мне шарм, тем более зная, как мне важен этот браслет?

– Так что, Лейла, сделаешь мою ночь лучше, или как? – Пара мокрых шорт появляется перед моим лицом, а их хозяин придвигается ко мне поближе. Я откидываюсь назад.

– Фу! Отвали, Шон, – рычу я, мотая головой.

Он друг Джонни и думает, что это безумно смешно – притворяться, что я ему нравлюсь, и подкатывать. В школе он постоянно подкрадывался ко мне сзади и поднимал, схватив за талию, или срывал сумку с плеча и заставлял гнаться за ним. Однажды перед всеми он уткнулся лицом мне в шею и сделал вид, что громко меня целует. Я засмеялась и легонько толкнула его, зная, что мы просто друзья, и заметила, что краем глаза он наблюдает за реакцией Шелл.

Наклонившись, Шон поднимает меня с песка и крепко обнимает, а моя футболка и купальник снова становятся мокрыми.

– Шон, ты дурак! – воплю я. – Я только высохла!

– Дурак? – насмешливо рычит он. – Я тебя проучу, маленькая нахалка!

Согнув колени, он пытается перекинуть меня через плечо, но я с визгом отпрыгиваю.

Как только я открываю рот, чтобы засмеяться, чья-то рука отбрасывает Шона назад, и тот отлетает с неожиданной силой.

– Оставь ее! – слышится глубокий голос. Я вижу, как ноги Шона отрываются от земли и он летит по воздуху совсем как в мультике, с изогнутой спиной. Он приземляется с глухим «уф» на гальку недалеко от костра. Он со свистом выдыхает и сворачивается на боку.

– Шон! – Шелл и я подбегаем к нему, а Хлои и Элоиза вскакивают на ноги. Он лежит на земле с красным лицом и стонет. Шелл падает на колени, разворачивает его и кладет голову Шона себе на колени; ее волосы падают ему на лицо.

– Ты в порядке?

– Черт, – хрипит он и делает глубокий вдох. – Да, я думаю… так… – бормочет он. – Просто дышать трудно. Что, блин, произошло?

– Я не знаю. Какой-то чувак просто взбесился. – Хмурясь, она смотрит на меня. Я оглядываюсь и пожимаю плечами в замешательстве.

Шон дышит легче, когда Шелл помогает ему сесть и нежно отряхивает. Она хмурится.

– У тебя на спине порезы и ссадины от камней. Надо намазать антисептиком. У меня есть в сумке. – Она встает на ноги и протягивает руку. – Пойдем. Можешь идти?

– Да, думаю, да. – Он нетвердо встает на ноги, обхватывает рукой ее плечи. – Если бы я знал, что для того, чтобы привлечь твое внимание, нужно всего лишь, чтоб меня хорошенько толкнули, я бы это давным-давно устроил.

Шелл закатывает глаза.

– Прискорбно. – Но на губах играет легкая улыбка.

Кажется, все мои друзья нашли себе пару, и эта мысль не радует. Но я не обращаю на нее внимания и, убедившись, что Шон в порядке, оглядываюсь вокруг.

– Кто-нибудь что-то видел?

Все стоят и наблюдают, шепчутся и сплетничают, прикрывая рты ладонью.

– Кто это сделал?

Люди качают головами, глядя, как Шон хромает рядом с Шелл.

– Никто?

– Это был я, – из толпы раздается голос со слабым северным акцентом; тела расступаются, и выходит высокая фигура. – Ты в порядке?

Я не вижу большую часть его лица в свете двух ближайших костров, но я узнаю его, хоть он и вырос с тех пор, как мы виделись в последний раз. Я отмечаю знакомый шрам, острые скулы, тяжелые брови и густые черные волосы.

– Джейк, – я сглатываю. Он выглядит чужим и близким одновременно. – Зачем ты это сделал? – Он больше не низкий худой подросток. Гораздо выше, чем в моей памяти, и, поскольку он в плавках, я вижу его мускулы. Я заставляю себя сосредоточиться на его лице и молюсь, чтобы моя бледная кожа меня не выдала. – О чем ты думал?

– Я подумал, он делает тебе больно, Джонс. Услышал, как он тебя обозвал коровой и попытался схватить.

Что-то в том, как он произносит мою фамилию, раздражает меня – как в тот раз, когда мне еще было четырнадцать.

– Он мой друг. Мы дурачились. Как всегда. – Он вздрагивает и открывает рот, но я опережаю его. – Нельзя вот так просто ходить и толкать людей! – Я тычу в него пальцем, и меня не волнует толпа, что наблюдает за нашей маленькой драмой. – Ты мог серьезно ему навредить. Что с тобой не так?

– Довольно много чего, видимо. – Его губа обнажает зубы. – В том числе то, что заступаюсь за маленьких избалованных девчонок. – Он разводит руками. – Поэтому в следующий раз, когда увижу, что кому-то нужна помощь, не буду беспокоить…

– Избалованных? – визжу я и сверлю его взглядом. – Знаешь, мне не нужна была помощь, твоя уж точно. У тебя нет никакого права приходить и устанавливать свои порядки. – Мой голос становится громче, лицо краснеет.

Боже, когда ты стала такой феминисткой?

Я смотрю на него, ожидая чего-то посерьезней, а потом понимаю, что в его глазах совсем не злость. Это боль.

– Помнится, – продолжает он, – в прошлый раз у тебя не было проблем с принятием моей помощи.

Он поймал меня, и у меня включается самозащита.

– Н-ну, я тогда об этом не просила, – стреляю в ответ, – и сейчас не прошу. – Я упираю руки в бока. – И вообще, с каких пор ты все решаешь насилием? Не будь таким, как отец, и иди…

– Что? – оскорбленный, он открывает рот, собираясь с силами. – Я просто хотел защитить тебя. Мы друзья.

Это задевает.

– Нет, Джейк. Мы были друзьями когда-то. И не более. А потом ты ушел.

Его челюсть напрягается, жилка на ней пульсирует.

– Если ты так считаешь, хорошо.

Развернувшись, он шагает прочь через просвет в толпе, разбрасывая гальку вокруг.

Элоиза и Хлои возникают рядом.

– Черт возьми, Лейла, – говорит Элоиза с широко открытыми глазами. – Я знаю, что ты предана своим друзьям, а он обидел Шона, но ты немного переборщила с ним.

Хлои кивает, соглашаясь:

– Совсем на тебя не похоже. Ты в порядке?

– Да, конечно, – киваю я. Когда я поворачиваюсь к ним, злость уходит, и меня начинает трясти. Мне стыдно за то, что потеряла самообладание, тем более перед таким количеством людей. С этой стороны они меня раньше не знали. Папа был бы очень разочарован. Мы оба думали, что эти проблемы остались в прошлом, когда мы переехали обратно на южное побережье.

Внутри все кипит от обиды на Джейка за то, что он напомнил мне о прошлом. И все же он не заслуживал всего того, что я сказала, и мне точно не стоило упоминать его отца. Я съеживаюсь. А потом начинаю рыдать.

* * *

Через пару часов я сижу, прильнув к Хлои и положив голову ей на плечо, пока мы слушаем “Don’t Look Back in Anger” Oasis[9]. Она улыбается, глядя, как Саймон и Джонни играют на воображаемых гитарах у огня, копируя манеру Лиама Галлагера петь, почти целуясь с микрофоном.

Я успокоилась, все вокруг утихло; нас осталось не так уж много. Ненавижу такие безобразные сцены, и эта подпортила вечер. Сразу после случившегося я хотела уйти домой, но Элоиза не смогла поймать сигнал, чтобы позвонить Максу; к тому же я видела, что ребята наслаждаются компанией, поэтому вытерла слезы и сделала вид, что в порядке. И я правда в порядке – ну или буду. Я не понимаю, почему Джейк так поступил, почему я так отреагировала. Я услышала, как Элоиза бормотала Хлои, что это было даже мило – он пытался защитить меня, – но я не согласна. Я не принадлежу ему, чтобы защищать меня. И все равно я переживаю, в порядке ли он после нашей ссоры, и из-за сожалений желудок начинает сжиматься.

Я переключаю мысли на воду и каменную арку. На высоком скалистом камне стоит темная фигура. Она исчезает, и я слышу всплеск. Я рассматриваю море в поисках пловца, но ничего не вижу. На секунду я отворачиваюсь, когда Элоиза машет мне, протягивая банку пива, но я качаю головой. Мишель бросает на меня взгляд из-за Шона и одними губами спрашивает: порядок? Я киваю и показываю два больших пальца.

Я поворачиваюсь к морю, снова пытаясь разглядеть пловца или кого-то, кто выходит на берег. Ничего. Может, мне показалось. Но мне не по себе. Я выпрямляю ноги, поднимаюсь с земли и ухожу от огня. Никто не замечает этого, потому что музыку сделали громче, и все встают, обнимаются и начинают петь, что Салли подождет и что она знает, что уже слишком поздно[10].

С трудом пробираясь по разноцветной гальке к кромке воды, я не могу избавиться от ощущения, что кто-то был… Вон там! Прищурившись в полумраке, я замечаю маленькую точку в море у подножия арки и секунду спустя – пару машущих рук. Выглядит так, словно они цепляются за небо. Кто бы это ни был, он в беде. Бросив взгляд через плечо, я вижу, что все заняты: громко поют, запрокинув головы. Они не знают, какая трагедия разворачивается всего в нескольких метрах от них, безмолвная и невидимая.

– Эй! – кричу я в толпу, пытаясь привлечь чье-то внимание. – Эй, там кто-то в беде!

Но они не слышат. Пока я колеблюсь, замечаю, как руки уходят под сверкающую гладь моря, и понимаю, что времени нет. Я и так потеряла его достаточно.

Что-что, а плавать я умею хорошо – одна из немногих вещей, которым мама меня научила, прежде чем исчезнуть. Инстинкты берут верх. Глубоко вдохнув, я кидаюсь в воду, не обращая внимания на прохладу. Море еще не успело прогреться. Как только глубина позволяет, я ныряю, загребая попеременно то правой, то левой рукой, решительными, точными движениями. «Держись, – смутно думаю я, – только дождись меня».

Проходит, кажется, целая вечность и одновременно – одна секунда, и вот я уже могу дотянуться до человека, барахтающегося в воде; я хватаю его за руку и тащу на поверхность; мы оба задыхаемся. Эта борьба за выживание не дает мне контролировать ситуацию.

– Прекрати двигаться! – приказываю я, и рот наполняется соленой водой. Отвернувшись, выплевываю ее. Вода заливает лицо и щиплет глаза. Я с трудом вижу. Стараюсь обхватить его за грудь правой рукой, чтобы положить на спину и отбуксировать, но утопающий – парень, как я понимаю по широким плечам и форме головы, – снова уходит под воду. По какой-то причине он не может отталкиваться так, как нужно. Течение под нами старается утащить нас в опасную глубину, но я сопротивляюсь. «Не сегодня, – упрямо думаю я, – и не так».

Подтягивая его к поверхности, я успокаиваю себя, стараюсь дышать глубже, наполнить легкие воздухом, чтобы держать нас обоих на плаву.

– Перестань двигаться. Расслабься! – ору я ему в ухо через копну темных волос, стараясь до него достучаться. – Все хорошо. Я держу тебя.

К счастью, он затихает; я просовываю руку ему под мышку и хватаю за другое плечо, чтобы он был передо мной; теперь мы оба на спине. Я притягиваю его ближе, замечаю, что правая нога неестественно выпрямлена, а пальцы согнуты. Рукой я чувствую его массивную, широкую грудную клетку; стараясь не обращать внимания на тот факт, что прижалась своей грудью к его спине, я двигаюсь так, чтобы наши ноги не запутались. Если не считать шутливых драк с Шоном, я никогда не была ближе к парню, как сейчас. «Мне уже почти шестнадцать, а я никогда не целовалась», – с сожалением думаю я.

Выкинув из головы эти мысли, я гребу к пляжу, лежа на спине, медленно, но уверенно, глядя в темное небо. Мои длинные светлые волосы лежат на поверхности воды, раскинувшись веером вокруг наших голов. Слышно только, как под водой камни стучат друг о друга, словно вздыхая. Ночь вступила в свои права, и на бархатном небе появились сияющие звезды. Кажется, их по меньшей мере тысяча и все они сверкают и здороваются с нами. Говорят, что они здесь и тоже нас видят.

Есть что-то волшебное в этом моменте, несмотря на обстоятельства, и я не могу не насладиться видом. Звездное небо растянулось над нами, и ему не видно конца. Словно этот мальчик и я – единственные люди на свете. Есть только мы, в воде. Все остальные потускнели и забылись. Но, как ни странно, все в порядке. Это хорошо. Правильно.

Момент медленно проходит.

– Красота, – шепчу я, откидывая голову, чтобы увидеть больше звезд.

– Да, – эхом отзывается он в ответ, и я понимаю, что снова говорила ему в ухо.

– Джейк! – я узнаю его голос и даже перестаю плыть на один короткий момент. И, несмотря на то что я в прохладной воде, жар смущения крадется по моей коже. Я морщусь. Не так я представляла себе нашу следующую встречу, особенно после сегодняшнего. Что вы знаете о неловкости?

Он не отвечает, но я слышу, как он бормочет черт себе под нос, когда я продолжаю плыть.

Внезапно я чувствую гладкие твердые камешки под ногами и понимаю, что проплыла весь путь до берега, почти не напрягаясь. Встав на дно, я поднимаюсь и помогаю подняться ему. Вода достает мне до бедер, а ему – чуть выше коленей. Тут так темно: ночной воздух укрыл нас, словно одеялом, а огонь слишком далеко, чтобы разглядеть выражение его лица.

Согнувшись, он несколько раз прокашливается и резко вдыхает, а потом, спотыкаясь, идет к берегу. Я следую за ним, пошатываясь, и смотрю, как он падает мешком, вытягивает ногу, хватается за пальцы и тянет их к себе. Бормоча под нос нецензурные слова, которые заставили бы вздрогнуть даже дедушку с его флотским прошлым, он со стоном массирует свод стопы. Постепенно она возвращается в нормальную форму. Его густые черные волосы липнут ко лбу, и он расчесывает их руками, оставляя торчать влажными клочками. Наконец он поднимает взгляд. Одно из облаков приоткрывает луну, и ее свет падает на нас, раскрашивая его лицо в призрачно-белый цвет.

– Джейк, – шепчу я нерешительно. – Ты в порядке? – Несмотря на то что я помогла ему только что, он не слишком рад меня видеть. – Ты цел? Что случилось? Я испугалась! «За нас обоих», – добавляю я про себя. Не говоря уж о том, как я переволновалась. Я закрываю глаза, краснея. Я была так близко к нему, наши тела соприкасались. В животе возникает странное чувство, но мне оно не нравится.

– Я в порядке, – говорит он сквозь зубы, когда я открываю глаза, – хватит уже.

– И-извини, – говорю я, заикаясь, тонким голосом, слишком пораженная, чтобы сказать что-то другое.

Делая шаг назад, я дрожу от ночного воздуха. Моя белая футболка насквозь промокла и липнет к телу. Я оттягиваю ее от купальника – это помогает, но не слишком. Мне нужны полотенце и сухая одежда. Бросая взгляд на пляж, я замечаю, что все до сих пор поют; их хор набирает силу. Мы с Джейком словно остались вдвоем на пляже в тени Дердл-Дор. Так странно: я осознала, что кто-то в беде, и ринулась в море всего десять минут назад, но кажется, что постарела на десять лет. Словно из моря вышла уже совсем другая девочка – не та, что нырнула. Может, такое случается, когда спасаешь чью-то жизнь, – твоя тоже меняется.

Я начинаю злиться от этой мысли. Я поступила правильно, так почему Джейк так себя ведет? Словно я пыталась его утопить, а не помочь. Его бы легко могло унести течение, которое так старалось утащить нас обоих.

– Знаешь, ты мог бы хотя бы сказать спасибо, – резко говорю я, стуча зубами. – Если бы не я, ты был бы в серьезной беде.

Он поднимается с земли, не глядя мне в глаза.

– Нет, не был бы. Мне не нужна была помощь. Все было бы хорошо, как только судорога бы прошла. – Пожав широкими плечами, он начинает выжимать свои черные шорты.

– Это бред! Ты быстро тонул, а течение было сильным. Тебя бы унесло, и никто бы не заметил. И как тебе вообще пришло в голову прыгать с верхушки арки? Это же буквально самоубийство. Тебе жить надоело?

– Нет, – его голос становится холодным и глубоким и звучит совсем по-мужски. Тут я понимаю, что ему уже почти восемнадцать, поэтому он и в самом деле почти мужчина. – Я просто подумал, почему бы нет. Оуэн сказал, что мне слабо. А ты прям как моя мама, – протягивает он скучающим голосом, – а мне еще одна не нужна. Но все равно спасибо.

Я смотрю на него в ярости.

– Я подумала, что наговорила лишнего тебе – даже начала жалеть об этом, – но ты такой хам, а еще идиот, раз думаешь, что игры в слабо стоят того, чтобы рисковать своей жизнью!

– Как скажешь.

Последнее облако уносится прочь, и луна освещает его лицо ярче. Скулы гладкие и твердые, но вокруг подбородка еще осталась мягкость. Шрам, идущий от верхней губы, кажется бледнее, чем раньше. Его глаза сверкают, оглядывая меня с головы до ног.

Я обхватываю себя руками, когда пляжный ветерок снова заставляет меня задрожать. Внезапно я чувствую себя замерзшей и вымотанной, и все, что я хочу, – горячий душ и мою кровать. Соль засыхает зигзагами на моей коже, с волос на спину капает прохладная вода. Встряхнув головой, я смотрю на него. Я хочу домой. Мне надоело.

– Окей, – отвечаю я, разворачиваясь, чтобы уйти. – Если ты даже не собираешься сказать спасибо… или извиниться за свое поведение… Увидимся.

– Я должен извиниться? – его голос заставляет меня вздрогнуть. – Это ты сказала, что мы не друзья.

– Мы не друзья, – вспыхиваю я. Он не общался со мной, так о какой дружбе речь? Что ж, я не собираюсь ему это разжевывать.

– Так зачем тогда ты мне помогла? И зачем срываться за то, что помог тебе, а потом делать то же самое? Немного лицемерно, не считаешь?

Развернувшись, я сверлю его взглядом, оттягивая вниз край футболки.

– Откуда я знала, кого спасаю? – как только эти слова вылетают, я тут же понимаю, как ужасно это звучит. Словно если бы я знала, что спасаю его, то оставила бы тонуть. Я поспешно добавляю: – Может, это и делает меня лицемеркой, но я знала только, что кто-то в беде и никто, кроме меня, этого не видел. У меня не было выбора – я должна была помочь.

– Всегда есть выбор.

– Не для меня. Что я должна была сделать? Позволить этому кому-то утонуть? – Он открывает рот, но я продолжаю: – В любом случае сейчас я знаю, что это был ты, и я рада. Можешь считать, что мы в расчете.

Я чувствую, что мои последние фразы – правильные, их форма и звучание – тоже. Только что я, скорее всего, спасла ему жизнь, а когда он взял на себя вину в тот день в школе, то, сам того не зная, спас мою. Наша школа, мои друзья, стабильность в отношениях с папой и дедушкой на протяжении нескольких лет спасли меня. Никаких больше побегов, вспышек ярости и опустошенности, никаких глупых решений с катастрофическими последствиями. Я чувствую, как кожу на пояснице покалывает, несмотря на вымокшую футболку, и в сотый раз жалею о следах, которые оставила на мне та ночь много лет назад. И не только на теле, но и в душе.

– Мы не в расчете. Не за что быть в расчете. Ты ничего мне не должна, – огрызается Джейк. – Я тебя использовал.

– Использовал как? – Другое облако закрывает луну, и его лицо снова исчезает в темноте. – Джейк? – повторяю я, делая шаг вперед.

– Я хотел убраться отсюда, – говорит он. – Для этого надо было вылететь из школы. Мама была согласна. К счастью для меня, это сработало.

– Так это было частью грандиозного плана? Ты бы взял на себя вину любого?

– Да.

Его голос звучит очень дерзко, и мне это не нравится.

– Я тебе не верю. – Я стягиваю футболку через голову, надеясь, что ветерок высушит мою обнаженную кожу и купальник. – Просто не верю. В тот день в школе ты сказал странную фразу про то, что встретил меня до того, как мы познакомились. Это что-то значило, это было личным. А потом ты принес мне «Пандору» с шармом в виде книжки.

– Ты помнишь, что я сказал?

– Конечно. Так что ты имел в виду?

Он вздыхает.

– Есть какой-нибудь шанс, что ты сменишь тему?

– Нет. И если ты мне не объяснишь, я всем расскажу, как пришлось вылавливать тебя из моря. Не очень хорошо для твоего имиджа плохиша, как думаешь?

– Это шантаж. – Северные нотки в его голосе усиливаются. Я пожимаю плечами в ожидании.

Он фыркает.

– Ладно. Да. День, когда мы впервые познакомились…

– В тот день ты переехал в мой дом, – бормочу я, вспоминая, в какой ярости была из-за мамы, которая ушла от нас и была виновата в том, что пришлось продать дом, уехать и оставить город и всех моих друзей. – Что с ним? – подсказываю я, в смущении вспоминая, как ненавидела семью, занявшую мой дом. – Давай.

– Я был снаружи, а ты в фургоне своего отца. Мы поговорили…

– Да. Я волновалась за тебя.

– Волновалась? – странная нотка закрадывается в его голос.

– Да, – признаю я. – Я смотрела на тебя и твоего отца. Мне не нравилось то, что я вижу. Я подумала, что он страшный. – Тут я снова жалею о той фразе, которую бросила во время нашей ссоры. Да, Джейк повалил Шона, но не избил его до полусмерти, и эта сцена не доставляла ему такого удовольствия, как его отцу.

– Я знаю, – он вздыхает и прокашливается. – Ну, перед этим разговором я впервые зашел в дом. Отец поселил меня в твоей старой спальне; ему показалось это смешным, потому что она розовая. Но потом я поднялся наверх и увидел твои нарисованные двери на стенах, представил, сколько миров за ними скрыто… Это вселило в меня надежду. Для меня это было непривычно. А еще я нашел то, что было под кроватью. Увидел, что ты там создала. Это было словно волшебное место, к-куда я мог сбежать… – он запинается. – Было ощущение, словно я иду по твоим стопам. Из-за этого мне казалось, что я уже тебя знал.

В его голосе столько боли, когда он говорит про побег, что я не решаюсь задавать другие вопросы. Но, господи… Нахмурившись, я стараюсь вспомнить картинку, о которой он говорил, ту, что под кроватью. Фея, нарисованная с меня, с серебряными волосами и звездными глазами, с волшебной палочкой и кисточкой. Эта работа была глубоко личной, детской. Мысль о том, что ее видел другой человек, вызывает тошноту. Словно он вторгся в мое пространство, увидел ту часть меня, которую не должен был. С другой стороны, есть что-то трогательное в его признании. Он использовал мое творение, чтобы сбежать из мира, в котором не хотел жить, и я делала так же, когда мама ушла. Возможно, мы не такие уж и разные, и, может, он не такой уж грубый и нахальный, каким иногда кажется.

– Поэтому когда у меня появилась возможность помочь тебе в ответ, – продолжает он, – и в то же время помочь себе, я сделал это. Довольна теперь? – Прежде чем я успеваю ответить, снова выходит луна, освещая пляж вокруг. Я оглядываюсь. Пока мы разговаривали, все разошлись, музыку выключили, и несколько ребят бредут в нашу сторону, по направлению к ступенькам, выбитым в поросшей травой скале. Заметив их, Джейк отходит, запуская руки в карманы. – В общем, хватит уже, – портит он момент. – Вот тебе объяснение.

Я таращусь на него, сбитая с толку столь резкой переменой, и, открыв рот, думаю, что бы сказать.

– Что ж, спасибо, что рассказал мне, – отвечаю я неловко. Лунный свет выхватывает из темноты мой браслет, когда я шевелю рукой, и я прокручиваю его на левом запястье, трогая шарм в виде собачки. Чтобы заполнить тишину, я начинаю болтать: – Мой папа наконец купил мне щенка в награду за экзамены, – выпаливаю я. – Я годами его упрашивала завести собаку. У меня нет братьев и сестер, и я всегда хотела компанию. В общем, мне ее наконец подарили; я назвала ее Флер. Она очень милая. Постоянно ходит за мной и хочет играть.

– Это мило. – Склонив голову набок, он спрашивает: – В честь Флер из «Гарри Поттера»?

– Да, – говорю я, удивляясь его догадливости. – Шарм пришел сегодня утром. Дедушка нашел его в конверте, который сунули под дверь. – Я хочу получить от него еще один ответ. – Ты его знаешь, да? В тот день, когда ты уезжал, он хотел пойти за тобой, остановить твоего отца.

– Не нужно было, он это знает.

– Что? – я кидаю на него резкий взгляд. – Откуда он знает? Ты с ним общался?

Меня пронзает острая ревность. Правда, не уверена, кого из них ревную.

– Тебе не стоит переживать об этом. Джонс, слушай, я должен кое-что…

– Джейк! – слышится голос с лестницы, и я узнаю долговязую фигуру Оуэна и его взъерошенные волосы. – Нам нужно идти! – кричит он. – У нас проблема. Твой папа…

– Иду, – отвечает Джейк, перебивая друга. Он уходит, и я следую за ним, но он поднимает руки, останавливая меня. – Не надо. Если это связано с отцом, мне нужно идти.

– Джейк, подожди…

– Я не могу.

– Но что ты хотел сказать про моего дедушку?

– Это неважно. – Он устремляется к груде сумок в стороне и выхватывает из нее свой черный рюкзак. Закинув его на плечо, взбирается по ступенькам. – И просто чтобы ты знала, – торопливо говорит он, – со мной все было бы в порядке без тебя. Не было необходимости меня спасать. Я хороший пловец и знаю, как вести себя в море. Правда. – Он начинает карабкаться и салютует мне, коснувшись рукой лба. – Но спасибо тебе. Неплохо для феминистки, – ухмыляется он. – Кстати, Джонс, я рад, что ты отрастила волосы. – Он указывает на мои промокшие патлы, свисающие почти до самой талии. Прежде чем я успеваю ответить, он кивает на измятую футболку, которую я держу перед собой. – И классная майка, но мне она больше нравилась на тебе. Определенно выглядело лучше. – Отвернувшись, он взлетает по ступенькам вверх, перепрыгивая две за раз, и ни разу не оглядывается.

– Что? – Я глазею ему вслед, красная от смущения. Почему я вообще когда-то считала нас друзьями?

ДЖЕЙК

Ноябрь 2007

Шарм с машиной и шарм с морем

– Охренеть, это еще что? – Джейк нажимает кроссовкой на педаль тормоза, и БМВ, трясясь, останавливается.

Крутанув головой, он всматривается в просвет между сиденьями – обзор заслоняет зеленая машина. Он рывком тянет рычаг ручного тормоза и выскакивает из автомобиля. Подбежав к машине – это оказывается старый «Фольксваген-жук», – он хлопает ладонью по заднему стеклу.

– Стой! Ради бога, тормози!

Машина останавливается, окно водителя открывается, и появляется светловолосая голова. Волосы такие белые, что похожи на серебро.

– А? – повернув голову, она вздрагивает. – О, Джейк! Это ты?

Сердце Джейка подпрыгивает в груди. Лейла. Он думал, что она уже уехала в колледж в городе и изучает искусство. В последний раз они виделись восемнадцать месяцев назад, когда она вытащила его из моря. После того как он выставил себя идиотом, накинувшись на ее друга, а она обвинила его в том, что он ведет себя так же, как отец. Определенно не лучшие моменты жизни, но он был растерян, и, к его стыду, гордыня взяла верх над воспитанием.

К его гневу добавляется потрясение от того, что они встретились сейчас так неожиданно, когда он не готов к подобным эмоциям.

– Да, это я. – Его голос повышается; в нем слышится легкий северный перелив. – И не делай вид, что не виновата. Ты въехала в мою машину и пыталась смыться. Нужно обсудить страховку. А еще, кажется, бамперы зацепились, так что ты только хуже делаешь, пытаясь отъехать.

– Ладно, успокойся. – Ее голова исчезает, окно закрывается. Она выбирается из машины, а он обходит капот «фольксвагена», чтобы ее увидеть. – Вообще-то это ты в меня въехал. Эти места напротив друг друга, тут ни у кого нет преимущества при проезде, но я сначала сдала назад…

– Я так не думаю, Джонс, – растянуто произносит он.

Она щурит глаза.

– Не надо со мной так разговаривать, Джейк, и не будь козлом. – Она говорит мягко, но язвительно. – О нет, мне лучше быть поосторожнее, а то еще подумаешь опять, что снова веду себя как феминистка. – Она поднимает брови увереннее, чем раньше. – И откуда мне было знать, что бамперы зацепились? У меня нет рентгеновского зрения, как у Супергерл.

– А жаль, потому что с ним водила бы получше. И у меня явно было право ехать первым, потому что, что бы ты там ни думала, я сдавал назад первым.

Я дважды проверил зеркало. – Но он знает, что отвлекся, думая о встрече с Оуэном, и о всех тех вещах, которые изменились, но остались прежними, пока его не было.

Глубоко вдохнув через нос, который теперь украшает сережка-гвоздик, она выпрямляется в полный рост – все еще на несколько добрых сантиметров ниже его подбородка, – а потом размеренно выдыхает через рот. Он готов поставить на то, что она прилагает все силы, чтобы оставаться спокойной.

– Ну, страховые с этим разберутся, – кивает она. – Главное, что никто не пострадал.

– Пока я не приду домой, – бормочет Джейк.

– А?

– Ничего. Забудь. – Не ее вина, что у него такой отец. Что ж, по крайней мере, теперь они с ним одного размера. Он рассматривает Лейлу. Она невысокая и стройная, хотя серая куртка из искусственного меха, черные джинсы и ботильоны ее полнят. В левом ухе три сережки: звезда, луна и гранат. – Красивый прикид, – говорит он.

– Ага, – она моргает. – Пытаешься шутить?

– Прошу прощения?

– Про мой прикид, – спокойно отвечает она. – Прошлым летом ты вроде ясно сказал, что мое тело лучше никому не показывать.

Он издает смешок.

– Ты меня не поняла. Я подумал, что мокрая футболка тебе к лицу. – Она была потрясающе красивой той ночью: огромные темные глаза и бледная кожа в лунном свете.

– О, – она делает шажок назад и хмурит брови. – О, – повторяет она странным голосом, краснея.

Ее светлые волосы теперь длиной до плеч, кончики окрашены в сиреневый. Так на нее похоже – делать что-то необычное, не как все, но с ее светлыми бровями, бледной кожей и серыми радужками с узором из лепестков эффект получается на удивление мягким. Ей нужен более интенсивный цвет.

Он всегда считал ее живой, яркой. А еще он не может поверить, что она обрезала волосы. Они были такими чудесными.

– Джейк? – она наблюдает за ним; ее щеки розовеют под его пристальным взглядом. Когда она убирает маленькой изящной рукой волосы с лица, отправляя прядь за ухо, воздух наполняет аромат клубники. Он подмечает следы от угольного карандаша на указательном и большом пальцах и радуется, что она до сих пор рисует.

Смутившись, он проводит пальцем по шраму и выдавливает из себя улыбку.

– Извини. Я просто задумался. Ты все волосы обрезала.

– Не все. Но да, я хотела что-то поменять. – Она смотрит на его лицо. – Твой шрам немного заметнее, чем раньше, из-за того, что ты такой загорелый.

– И? – спрашивает он, чувствуя себя неловко и жалея, что она обратила на это внимание.

Она хмурится.

– Ничего. Очень по-пиратски. Необычно, а ты знаешь, что с этим у меня проблем нет. – Она делает жест, демонстрируя свою одежду.

Где-то вдалеке звонок издает три резких, пронзительных взвизга.

– О, черт. Мне нужно в класс, – она бросает полный паники взгляд на кирпичное здание позади. – Надо разобраться с машинами. Хочешь, я попробую проехать вперед еще раз или…

– Нет. Надо посмотреть сначала. – Он обходит ее машину сзади и наклоняется, чтобы разглядеть, где именно они сцепились.

Пока Джейк ощупывает бамперы в поисках повреждений, на стоянке появляется один из школьных работников, разгоняя сплетничающих студентов.

– У вас что, уроков нет? А ну, разбежались, звонок прозвенел! – рявкает мужчина. – А вы двое в порядке? – спрашивает он, шагая к ним. – Нужно позвонить в скорую или полицию?

Джейк качает головой.

– Все под контролем. Дайте мне пять минут, я разберусь. – Взглянув вверх, он встает в полный рост. – Черт побери, мистер Стрикленд. – Он делает паузу, потом добавляет: – Я думал, вы уже на пенсии.

Лейла фыркает, но тут же маскирует это под кашель.

– Как вы… – Учитель прищуривается, концентрируя на нем взгляд. – Джейк Хардинг. Я тебя помню.

– Да, сэр, – широко улыбается Джейк. Сложно удержаться. Мужик, кажется, в ужасе.

– Что вы здесь делаете?

– О, я подумывал вернуться, чтобы сдать экзамены. Я знаю, что немного задержался, но, думаю, попробовать стоит. Хотел готовиться к английскому. Вы были бы рады, правда?

– Я… а… – Лицо мистера Стрикленда белеет.

– Прекрати издеваться, Джейк, – делает ему замечание Лейла, – мы оба знаем, что это бред. Ты хотел поскорее отсюда убраться.

Она искоса смотрит на него.

Джейк засовывает руки в карманы джинсов.

– Она права. Я приезжал, чтобы с другом пообедать. Оуэном Плейтфордом. Мы как раз попрощались, и я уезжал, когда мы с Лейлой столкнулись. Я не собираюсь возвращаться обратно, не волнуйтесь.

Мистер Стрикленд расслабляется: грудь опускается, тревога покидает его тело.

– И чем вы занимаетесь сейчас? Сомневаюсь, что из вас вышло что-то путное, учитывая поведение в школе.

Усмешка Джейка исчезает от этого насмешливого тона, и он смотрит на старика.

– А вы совсем не изменились, да? – Он выпрямляет спину. – Зато я изменился. Получил базовое образование, ушел из школы в морскую пехоту. В прошлом году прошел офицерскую подготовку, все пять этапов, и отправился на первое задание пару месяцев назад. Что бы вы ни думали обо мне или о том, каким я был раньше, сейчас я с гордостью служу королеве и своей стране, помогая обеспечивать безопасность людей.

Брови Лейлы поднимаются, но она ничего не говорит.

– О, – рот мистера Стрикленда открывается и закрывается, как у рыбы; потом он берет себя в руки. – Если это правда, то вы молодец.

Лицо Джейка словно гаснет, но он умудряется кивнуть и опускает подбородок, всего на миллиметр.

– Спасибо, – тихо отвечает он и делает шаг в сторону. – В общем, нам бы разобраться с машинами и страховкой. Мы ненадолго: я скоро уезжаю.

– Хорошо, – соглашается учитель, – тогда вольно. Постарайтесь не опоздать на английский, – бросает он Лейле и торопливо уходит с парковки.

– Вау, это было странно, – комментирует она, глядя, как Стрикленд удаляется. – Быть таким вежливым – это на него не похоже. – Джейк уже спрятался за бамперами, когда она поворачивается. – Не думаешь, Джейк? Неплохо с его стороны сказать тебе такое, да?

– Без разницы, – бормочет он. С кряхтением отогнув кусок металла, идет к водительскому месту, вытирая грязные руки о джинсы.

– Без разницы? – Она выглядит озадаченной. – Он сказал, что ты молодец; повел себя так, словно гордится тобой. Что здесь могло не понравиться?

– Это не он должен мной гордиться. Слушай, просто забудь об этом.

– Хорошо, я понимаю. Ты об отце. – Минута молчания. – Слушай, Джейк, насчет того, что я сказала тебе про отца на той пляжной вечеринке, – не стоило этого делать. У меня не было возможности нормально извиниться. И я прошу прощения.

– Не волнуйся об этом, – говорит он, оглядываясь через плечо, но его немногословность выдает его.

– Но я правда не…

– Я сказал – проехали.

Она шумно вдыхает.

– Ладно, если ты так хочешь.

– Хочу. – Он залезает в БМВ, хлопает дверью и заводит мотор. Осторожно сдав назад на несколько дюймов, переключается на первую скорость и проезжает вперед примерно на метр. Машины со скрежетом расходятся. Он вылезает и подходит оценить ущерб, морщась. Через минуту пожимает плечами. – Могло быть и хуже, думаю.

Лейла изучает помятый хромированный бампер, скривив губы.

– Дедушка будет не в восторге. Я на ней ездила всего пару недель.

– Я уверен, он тебя простит.

– Надеюсь. Кстати, – резко меняет она тему, поворачиваясь к нему лицом, – тебе, значит, без разницы, да? То, что сказал мистер Стрикленд? Потому что ты это придумал, да? Ты не в морской пехоте. Это все полная чушь.

Он хмурится.

– Почему ты так считаешь?

– Ты самый недисциплинированный человек из всех, кого я знаю, Джейк. Даешь сдачи и лезешь в драки. Прыгаешь с Дердл-Дор. Вылетаешь из школы. К тому же ты здесь, а не на другом конце мира. Так что давай не валяй дурака: чем ты на самом деле занимался?

На секунду морщинка между его бровей становится глубже, но потом он смеется и скрещивает руки на широкой груди.

– Да, ты права. Ты меня раскусила. На самом деле последние восемнадцать месяцев я провел в исправительном учреждении для несовершеннолетних.

– Что… за что? – ее глаза округляются.

– Ну ты даешь, – смеется он. – Ты скорее поверишь в то, что я нарушил закон и меня закрыли, чем в то, что я добился в жизни чего-то стоящего. Потому что, конечно же, люди никогда не меняются! Подростковый бунт, тяжелое детство? Никогда о таком не слышала?! – Она открывает рот, но он продолжает: – Так сложно представить, что человек, с которого я брал пример, которого уважал, рассказывал мне о флоте и вдохновил меня, что я захотел добиться чего-то большего, стать кем-то, быть лучше, чем мой отец? И конечно, покинуть дом, найти цель, и свое дело, и людей, которые стали мне семьей – этого ты от меня не ожидала.

– Вау. Вот это монолог. Ладно, я прошу прощения, что ошиблась. – Она наклоняет голову, изучая его лицо. – Ты и правда выглядишь по-другому. Повзрослевшим. – Потом ее взгляд скользит вниз, по мускулистым рукам. Несмотря на то что стоит прохладный ноябрьский день, на нем черная футболка. Она трепещет от ветра, который кружит коричневые и золотые листья, с шелестом гоняя их по бетону и собирая в сырые кучи в углах парковки. – Я верю тебе, – ее лицо сглаживается, – про морскую пехоту, в смысле. Не надо было спешить с выводами. Я просто удивилась. Как так получилось, что тебя отпустили?

– У нас есть увольнительные на берег. Я хотел увидеться с мамой, повидать старые места. – Он прокашливается. – Я, кажется, раздражаю тебя периодически. Почему?

– Ну, ты бываешь довольно надоедливым. Заносчивым и гиперопекающим.

– Да ладно, – говорит он насмешливо, – аккуратнее, а то захвалишь.

– Извини, но ты производишь именно такое впечатление.

– Я не специально. Думаю, мое нахальство иногда делает меня заносчивым, а что до гиперопеки, так я просто стараюсь присматривать за тобой.

– Я ценю это, Джейк, – говорит она, кивая, – но, мне кажется, это чересчур, особенно когда ты это делаешь без разрешения.

– Хорошо, заметано. Постараюсь так не делать, – говорит он сухо.

– Не дуйся. Но ты еще назвал меня тогда на вечеринке избалованной, и я не очень поняла почему.

Покраснев, он запускает руки в карманы.

– Извини. Сгоряча. Я не это имел в виду. Просто я думаю, ты не всегда понимаешь, как тебе повезло, и, может, иногда принимаешь все как должное.

– В каком смысле? – хмурится она.

– У тебя есть семья…

– И мама, которая от нас свалила в мой день рождения, – резко отвечает она.

– Возможно, но семья, которая у тебя есть, защищает тебя, любит и заботится о тебе. А у меня есть оба родителя, но…

– У тебя нет того, что есть у меня, – заканчивает она медленно. – О, я понимаю. Никогда об этом не задумывалась. Извини. Это, должно быть, тяжело. – Она смотрит сочувственно и протягивает ему руку.

Джейк отмахивается от ее слов и заботы.

– Давай не будем об этом. – Ему невыносима ее жалость. К тому же он уже не тот маленький избитый мальчик. – Кажется, ты назвала все мои худшие черты?

Она смеется, криво ему улыбнувшись.

– Честно? Дело даже не в этом. Мне нелегко это признать, но я на тебя злилась все эти годы по другой причине.

– Правда? – Он придвигается ближе. – По какой?

– Думаю, я просто удивилась и расстроилась, что ты уехал из города и больше никогда не писал и не звонил. Я даже не смогла поблагодарить тебя за то, что вернул «Пандору» и шарм с книжкой… – Она выглядит смущенной и смягчает голос, – что, кстати, было очень мило, но это наша с мамой фишка, поэтому не стоило, спасибо. – Ее голос становится тверже. – Ты продолжал общаться с Оуэном после того, как уехал, и намекнул, что с дедушкой тоже. А потом мы случайно столкнулись на вечеринке на пляже. Не то чтобы ты меня искал.

– Но я… – выпаливает он и резко замолкает.

– Что?

Он не может ей сказать, что все шармы, кроме одного, были от него, – это разобьет ей сердце. Последние шесть лет он покупал их, слушая рассказы Рэя о ее жизни, в то время как она верила, что их отправляет мама. Эта вера дарит ей спокойствие и надежду.

Это зашло уже слишком далеко, и он чувствует себя в ловушке собственной лжи. Если он перестанет присылать шармы, это будет для нее ударом – лишившись этой связи с мамой, она почувствует, что снова ее потеряла.

В конце концов он бурчит:

– Извини, что не написал. Я должен был. Я приехал ненадолго, но обещаю, что в следующий раз я тебя навещу. Хорошо? Честно говоря, я не думал, что это так много значит для тебя.

Волна жара поднимается по ее шее и обдает лицо, оставляя след на коже. Она делает шаг назад.

– Не значит, не переживай. – Отведя глаза, она бормочет: – Слушай, мне нужно бежать. Мистер Стрикленд ждет. Я только возьму данные страховки.

Он смотрит, как она ныряет в машину, а сам тем временем достает кошелек. Через минуту она вкладывает ему в руку помятый кусок бумаги, исписанный голубым карандашом, который едва можно разобрать. Он щурится, пытаясь прочитать, что там. Его собственные данные аккуратно записаны печатными буквами на обратной стороне визитки, которую ему однажды кто-то дал, с надписью: «На случай аварии».

Она без труда разбирает название страховой компании и номер.

– А ты хорошо подготовился.

– Может, жизнь на флоте меня дисциплинировала, и теперь я готовлюсь ко всему заранее.

– Опять этот груз обиды. – Она подходит ближе и делает вид, что стряхивает что-то с плеча, а затем неловко отступает назад.

Он смеется, разряжая обстановку.

– Как по мне, готовиться заранее скучновато, – говорит она. – Я бы не стала тратить время на вещи, которые, возможно, никогда не случатся. – Она складывает карточку пополам и небрежно кидает в карман. – Если честно, ты всегда казался мне самостоятельным, так что я не удивлена, что ты такой организованный. Думаю, ты привык о себе заботиться. – Она выпрямляется. – В любом случае не забудь сказать страховой, что в аварии виноват ты, прежде чем снова уплыть за моря. Буду рада, если не придется ждать несколько месяцев, пока с этим разберутся.

– О, не волнуйся, я позвоню им, – он поднимает брови, – чтобы подтвердить, что это была твоя вина и тебе нужно заплатить за ущерб.

– Я сдала назад первая, – парирует она, – так что это твоя вина. Ты должен взять ответственность.

– Я так не думаю. Есть свидетели, которые с тобой согласятся?

Они оба оглядывают пустую парковку.

Она рычит:

– Джейк, ты, может, и получаешь годовую зарплату, но я – нет. Я просто бедная студентка, которая тратит все свои деньги на художественные принадлежности и бензин. Ну же. Ты у меня в долгу. – Она с надеждой смотрит на него. – Не забывай, что я однажды спасла тебе жизнь.

– Не забывай, что я однажды спас тебя от отчисления. Полагаю, мы в расчете, как ты сказала в ту ночь на пляже. Не пойдет.

– Ты сказал, мы не квиты, потому что ты меня использовал, чтобы получить то, что ты хотел, – уехать из дома.

– Я тогда много чего сказал. – Он вздыхает. – Я не должен был говорить, что использовал тебя. Я повзрослел с тех пор.

– Звучит скучно, – бормочет она, глядя вниз, снова трогая свой браслет.

Он щелкает пальцем по крошечной машинке, зная, что испытывает судьбу. Он еще не готов прощаться.

– Ты получила еще один.

Она поднимает взгляд.

– Да. Дедушка начал учить меня вождению на ферме своего друга, как только мне исполнилось шестнадцать. Это было в Нью-Форест, там много классных видов и куча места для практики. Я упорно готовилась, чтобы пройти теоретический тест, как только мне исполнилось семнадцать, а потом взяла пару уроков, чтобы проще было сдать экзамен по вождению. А шарм пришел несколько недель спустя.

– Нравится тебе? – Он задерживает дыхание.

– Да, он милый. – Она широко улыбается. Джейк кивает.

– Ты довольно быстро справилась с экзаменами.

– Непохоже на меня, да? – Она усмехается. – Я очень хотела машину, чтобы передвигаться самостоятельно. Здесь столько потрясающих мест, которые я хочу нарисовать, а тащить мольберт на автобусе – не лучшая идея. Моим друзьям тоже не особо нравилось возить меня в безлюдные места и ждать часами. – Она закатывает глаза. – Но после того как я сдала на права, папа с дедушкой скинулись, добавили мои сбережения, и мы купили это ржавое ведро. – Она нежно пинает заднюю покрышку винтажного «жука».

– Тебе с ними повезло.

– Да. Но я еще и самая младшая в классе, и было очень дерьмово ждать почти двенадцать месяцев, в то время как все мои друзья покупали машины. Тридцать первое августа – худший день, в который можно было родиться: я постоянно от всех отстаю. Мама могла бы потерпеть еще пару дней. Тогда я была бы самой старшей, а не младшей.

– Ты права, это было очень эгоистично, – говорит он с серьезным лицом. – Но я не думаю, что тридцать первое августа – это так уж плохо.

– Это почему?

Джейк начинает отходить назад, последний раз бросает на нее взгляд и машет данными страховки.

– Потому что кое-кто, родившийся в этот день, будет оплачивать ремонт машины моего отца.

– Это не смешно! – кричит она, когда он садится в БМВ и разворачивается к выезду.

Он опускает окно и весело машет Лейле.

– Береги себя, Джонс. Моя страховая с тобой скоро свяжется.

– Джейк, ты козел! – стонет она, когда он заводит мотор и отъезжает. – Боже! Какой же ты нахал!

Он видит ее в зеркале заднего вида, уезжая с территории школы. Она уперла руки в бока, мех на воротнике обрамляет ее сердитое лицо. Облака расходятся, и луч солнца выхватывает бриллиантовую сережку у нее в носу. «А еще я думаю, что тридцать первого августа, – говорит Джейк сам себе, нажимая на педаль газа, – родилась одна совершенно потрясающая девчонка».

ЛЕЙЛА

30 августа 2008

Шарм на восемнадцатилетие

– Ох, поверить не могу, что мой восемнадцатый день рождения приходится на воскресенье, – жалуюсь я Элоизе, натягивая короткое вечернее платье на бедра. Отчаянно пытаясь создать декольте, я перекладываю подкладки в своем лифчике пуш-ап без лямок.

– Да, это отстой, – соглашается она и наклоняется к свету, чтобы накрасить свои длинные темные ресницы. – Это и правда самый скучный день недели. Хуже только понедельники. – Ее большие голубые глаза встречаются с моими в зеркале. – Но, с другой стороны, ты можешь тусить в субботу вечером, а завтра отдыхать. К тому же ты убедила папу, чтобы нас отпустили на катер одних: никаких родителей, только экипаж. Это классно – они там все равно лишь для того, чтобы убедиться, что мы хорошо проводим время, учитывая, сколько ты платишь за круиз. Так что это будет чертовски крутая вечеринка. – Она поигрывает бровями.

Я сглатываю.

– Надеюсь.

Честно говоря, это Эл уговорила меня устроить вечеринку. Я интроверт в душе. Я люблю проводить время с друзьями, но по-настоящему счастливой чувствую себя, когда рисую или читаю в одиночестве. Она так доставала меня эти шесть месяцев и так радовалась этой идее, что я сдалась. Даже не думала, что будет так много людей: подозреваю, большинство из них придут ко мне только из-за популярности Эл и бесплатной выпивки. Но я уверена, что все будет отлично.

– К тому же ты получишь кучу классных подарков, – продолжает она. – По-любому к тебе придет человек восемьдесят.

– Может. – Я встаю у нее за спиной и хмурюсь на свое отражение. – Мне завтра восемнадцать. Нам скоро в универ. Когда, черт возьми, у меня вырастут сиськи?

– У тебя шикарная фигура. Не пытайся ее изменить.

– Тебе легко говорить, – бурчу я, – у тебя, как говорит Джонни, восхитительная задница.

Я смотрю на ее пышную фигуру и на декольте белого обтягивающего топа, который она надела с серебряной мини-юбкой с пайетками. На ногах – совершенно непрактичные туфли на платформе, а на голове – повязка в стиле бохо, которую она подсмотрела у Миши Бартон из «Одиноких сердец» на каком-то награждении. Смесь поп, хиппи и диско, по идее, должна выглядеть нелепо, но моей подруге, как обычно, удается выглядеть потрясающе без видимых усилий.

– Серьезно, – она поворачивает ко мне лицо. – У тебя фигура как у Тейлор Свифт. Стройная, изящная. Тебе повезло.

– Правда?

– Да, ты точно как Тейлор Свифт, – говорит она с серьезным лицом, а потом выдает себя фырканьем, – разве что на двадцать сантиметров ниже.

– Спасибо! – Я закатываю глаза, и в это время Хлои и Шелл заходят в комнату Элоизы; обе смеются. Мы всегда собираемся здесь, потому что у нее самая большая комната. Плюс ни Элоиза, ни ее родители не возражают, когда мы швыряем сумки в угол или оставляем после себя обычный девчачий беспорядок. У папы случился бы сердечный приступ, если бы мы оставили мою комнату в таком виде. К тому же когда мы собираемся здесь, я избавлена от длинного списка папиных вопросов перед вечеринкой. Мы уже поговорили с ним «как дочь с отцом». Он все еще меня опекает, хотя последние пару недель я каждый день напоминаю ему о своем приближающемся взрослении.

– О чем вы болтаете? – спрашивает Хлои, присаживаясь на полосатый матрас. Она выглядит потрясающе: светло-голубые глаза подведены черным карандашом, а лицо обрамляют каштановые локоны до плеч.

– Лейла переживает, что ее миниатюрное тельце сегодня отобьет у Кэмерона все желание, – говорит Элоиза, кивая на меня подбородком. – Вы же собираетесь наконец заняться сексом, да? Ты заставила беднягу ждать довольно долго.

Я вспыхиваю.

– Заткнись, Эл.

– Отстань от нее, – тут же вступается Шелл, которая выглядит светловолосой богиней в джинсовых шортах, воздушном топе и сандалиях со шнуровкой. – Без тебя разберется.

– Ладно, остынь, – отшучивается Элоиза. Она непринужденно поворачивается к зеркалу и продолжает краситься.

Шелл кидает на меня взгляд и спрашивает одними губами: «Все хорошо?» Я киваю в ответ, но внутри все опускается.

* * *

Через какое-то время мы все уже на борту «Принцессы Дорсет», и нас ждет трехчасовой круиз вокруг гавани Пул, мимо потрясающего Сандбанкса и прекрасного острова Браунси. Из напитков я выбрала просекко (это кажется таким взрослым), а на ужин у нас – фиш-энд-чипс, которые можно есть прямо из упаковки. Под палубой есть полностью укомплектованный бар. Оказывается, все-таки есть плюсы в том, что я самая младшая. Всем уже исполнилось восемнадцать, и у них есть документы для подтверждения, так что не приходится волноваться об алкоголе на борту. Члены экипажа согласились сделать вид, что ничего не видели, и разрешили выпить немного спиртного до полуночи, тем более пока мы будем в море.

Я стою, прислонившись к перилам, и наблюдаю, как экипаж отвязывает канаты и готовится к отплытию. Кэмерон обнимает меня рукой.

– Эй, красотка, – шепчет он мне в ухо, – с завтрашним днем рождения. Готова к своему праздничному сюрпризу?

Его дыхание такое горячее, что я слегка морщусь.

– Конечно, – отвечаю, не отрывая взгляда от бетонного причала.

Он фыркает.

– Могла бы хоть притвориться радостной. Я снял нам номер в отеле на сегодня. Недешевый, между прочим.

– Да? – Я не могу скрыть тревогу в голосе, когда поворачиваюсь в его объятиях и смотрю ему в лицо. Его обычно теплые карие глаза сейчас выглядят холодными и жесткими.

– Что-то не так? – Он сужает взгляд.

– Нет, к-конечно, нет. Просто папа ждет меня домой сегодня, и мы собирались устроить праздничный завтрак с утра. К тому же я не увижу дедушку до завтрашнего вечера, когда он вернется с рыбалки. Я хотела быть дома, когда он придет. – Мысленно я добавляю: ты даже не спросил, хочу ли я этот номер в отеле, хочу ли переводить наши отношения на новый уровень.

– Ну извини, что наша сексуальная жизнь мешает твоим планам, – язвительно отвечает он. – Мое терпение на исходе, типа того.

– Кэмерон, пожалуйста, не надо. – Меня начинает трясти.

Я кручу свое разноцветное кольцо на пальце, поправляю увесистое ожерелье. Внезапно мне кажется, что оно меня душит. Кэмерон может быть очень милым, и мне нравится проводить с ним время, несмотря на то что мы разные.

Он из богатой аристократической семьи, и они живут в огромном доме. Это резко контрастирует со скромным образом жизни моей семьи. «Тебе не нужно много денег, – однажды сказал мне дедушка, когда я жаловалась, что у меня не самая новая модель телефона, – если работа, которую ты делаешь, имеет ценность, а люди рядом делают твою жизнь богаче». Тогда это показалось мне таким глупым, что я просто вылетела из комнаты; но сейчас я поняла. Главное в жизни – это твои цели, семья и друзья, а не материальные вещи.

Но Кэмерон не понимает, что значит иметь ограниченный бюджет или усердно учиться, чтобы хорошо сдать экзамены, – когда-нибудь он унаследует семейный бизнес. Из-за этого временами он ведет себя как избалованный малыш, и я все чаще отмечаю для себя вспыльчивую сторону его характера.

– Знаешь, – он убирает руку с моих плеч и отступает назад, глядя за мое левое ухо, – твои подруги сегодня отлично выглядят. Особенно Мишель – такая горячая штучка. Посмотри на ее топ. Я балдею, – говорит он, понизив голос.

Сдувшись, я поворачиваюсь посмотреть на них, зная, что он пытается меня наказать.

– Они и правда красивые, – отвечаю я равнодушно, не желая ссориться или расстраиваться на собственной вечеринке.

Хлои и Шелл перешептываются друг с другом, Элоиза стоит неподалеку и смеется над какой-то фразой Джонни. Его серферская прическа растрепалась, и она заправляет прядь волос ему за ухо. Джонни перехватывает ее ладонь и целует. Им все равно, что в комнате полно ребят, они просто любят друг друга. Должно быть, это классно, и я чувствую укол того, чему не могу дать название, зная, что не так отношусь к Кэмерону.

К тому же он ошибается. Горячая штучка – не то слово, которое здесь подходит. Мои подруги – красивые и внутри, и снаружи. И ни одна из них меня бы не предала.

Неужели я правда хочу встречаться с тем, кто нарочно делает мне больно просто потому, что не получил желаемого? «Но он тебе действительно нравится, – шепчет голос в голове, – и ты не можешь выбросить семь месяцев счастья из-за одной-единственной фразы». Но другой голос, который я игнорирую, говорит, что он меня расстраивает далеко не первый раз. И все же я не собираюсь вести себя жалко или приносить ему извинения, которых он явно ждет.

– Как хочешь, – рявкает он, – я за пивом.

Я пожимаю плечами, подношу к губам бокал с просекко и поворачиваюсь к нему спиной. Жду, пока глаза перестанет щипать.

Переключив свое внимание с пабов, кафе и маленького парка аттракционов, выстроившихся вдоль набережной Пул, на причал, я замечаю, что по металлическому настилу на корабль взбегает последний член экипажа. Как только он входит на палубу, доску затаскивают на корабль. Все веревки сброшены. Моторы с ревом оживают, пол под ногами вибрирует. В воздухе стоит запах дизельного топлива. Пока я допиваю игристое вино, катер отплывает от берега, и мои подруги подходят к перилам, так что мы стоим в ряд. Шелл кладет ладонь на мои сжатые пальцы, без слов говоря, что заметила плохое настроение Кэмерона. Элоиза перевешивается через верхнюю перекладину, неугомонная, как всегда, и выгибается, чтобы посмотреть на название корабля.

– Джонни говорит, я его принцесса, – объявляет она.

Хлои цокает языком:

– Я бы предпочла быть чьим-нибудь боссом, а не принцессой.

– Каждому свое, – улыбается Элоиза. – Ты совсем скоро станешь важной дамой в Сити.

Погрузившись в молчание, мы смотрим, как расстояние между катером и причалом увеличивается, когда мы отчаливаем. В это время в поле зрения появляются две фигуры.

– Подождите! – мужской голос разрезает вечерний воздух.

– Стойте! – вопит другой парень, и я узнаю Оуэна Плейтфорда по его длинным ногам и долговязой фигуре. Я пригласила его, потому что он старше нас – уже в универе – и клевый, но он так и не ответил на приглашение. Наш общий друг сказал, что, наверное, он уехал кататься на лыжах в Валь-д’Изер или что-то вроде этого. Я подумала, что если Оуэн придет, то и Джейк вместе с ним, если будет в увольнительной.

Не сбавляя оборотов, они сильнее работают руками и ногами, ускоряясь и немного отстав друг от друга на подходе к кораблю.

Разбежавшись, Оуэн прыгает через бурлящую воду и приземляется на палубу, когда сообразительный член экипажа освобождает ему проход. В этот момент я наконец вижу другого парня. В животе все сжимается, когда я понимаю, что это Джейк. Затаив дыхание, я смотрю, как он выбрасывает ноги и прыгает еще дальше. Нет, у него не получится. Шелл ахает. Элоиза бормочет: «Вау!», а Хлои: «Впечатляет», когда он ловко приземляется рядом с Оуэном. Небрежно расправив майку, Джейк пожимает руку члену команды и сжимает его плечо в знак признательности. А мы все стоим и пялимся.

– Все равно что смотреть на Дэниэла Крэйга, – вдохновенно говорит Хлои, имея в виду нового Джеймса Бонда. – Только этот темненький, а не блондин. Интересно, как он выглядит с зачесанными назад волосами, когда выходит из воды в коротких плавках?

Элоиза хихикает, прикрывая рот ладошкой.

Мои щеки горят. В прошлом году, когда наши машины столкнулись, Джейк выглядел потрясающе в своих джинсах и обтягивающей черной футболке – высокий, с загорелыми руками. Сейчас он стал даже лучше.

Но теперь у меня есть парень, и у нас с Джейком не те отношения. До сих пор не могу поверить, что сказала ему, как меня бесило из-за того, что он перестал со мной общаться. Как только я с ним этим поделилась, сразу захотела провалиться под землю. О чем я только думала? Звучало так, словно я умоляла его дружить со мной или уделить мне хоть немного внимания. Он никогда не проявлял ко мне никакой симпатии помимо дружеской. Он даже не называет меня по имени. К тому же мы уже миллион лет не виделись, а если ты кому-то нравишься, то он остается в твоей жизни. А Джейк постоянно исчезает. Хотя он начал присылать мне открытки: по одной каждые четыре месяца, с изображением той страны, в которой он сейчас работает, и парой строк, нацарапанных на обратной стороне. Я храню всю пачку, перевязанную фиолетовой резинкой, в своем верхнем ящике. На них никогда нет обратного адреса, так что я не могу ответить.

– Он неплох, – небрежно говорю я, – если вам нравятся широкоплечие, мускулистые и заносчивые.

Хлои поднимает брови, но ничего не говорит. Элоиза фыркает:

– Как скажешь.

Обойдя Шелл и Хлои и встав рядом со мной, она бросает взгляд на Кэмерона в белых шортах и рубашке с открытым воротом, подпирающего барную стойку с кружкой пива в руке и болтающего с кем-то из своих товарищей. Снова взглянув на вновь прибывших, выгибает брови:

– Это будет весело. Уверена, Кэмерон придет в восторг.

– Не понимаю, о чем ты. – Я допиваю просекко и тут же тянусь еще за одним. – Джейк меня так не воспринимает. И он заставил меня взять на себя вину за аварию, козел.

* * *

– С днем рождения, Джонс. Ты сколько выпила? – час спустя раздается глубокий голос у меня за спиной, заставляя подпрыгнуть.

– Чего ты хочешь? – спрашиваю я сухо, не в настроении слушать нотации, особенно после того, как повел себя Кэмерон сегодня. Я уже навеселе от просекко и желаю продолжать в том же духе. От алкоголя у меня туманится голова, и я становлюсь вспыльчивой, снова превращаясь в себя тринадцатилетнюю. Ту, что злится на весь мир. Ту, что допустила ужасную ошибку. Серебристый ожог на пояснице зудит как сумасшедший.

– Я просто подошел поздравить тебя с днем рождения и поболтать, – удивленно говорит он. Его глаза – один карий и один зеленый – смотрят на меня оценивающе, и я внутренне ощетиниваюсь от чувства, что он видит меня насквозь. Мне это совсем не нравится.

– О… Извини. – Взяв еще один бокал просекко у проходящего мимо друга, я замечаю, что слабый северный акцент Джейка теперь менее заметен. Он стоит близко, говорит мне прямо в ухо, перекрывая звуки музыки и голоса толпы. Я не обращаю внимания на тепло его мускулистого тела и опрокидываю еще один бокал. Это четвертый. Или, может, пятый. Я немного потеряла счет. Знаю только, что кто-то включил группу Razorlight, а мой парень ведет себя как дерьмо. Хм-м, и комната выглядит немного размытой. Наверно, мне стоит выйти на воздух.

Развернувшись, я поднимаюсь по деревянной лестнице на палубу; споткнувшись о верхнюю ступеньку, хватаюсь за перила. Джейк идет за мной. Какое-то время я любуюсь видом, глубоко дышу, чувствуя себя на свежем воздухе еще более пьяной, чем раньше. Почти десять вечера. Пока я болтала, танцевала и пила, наступили сумерки, и быстро приближается ночь.

Розовое солнце напоминает мне насыщенный розовый из моего любимого набора масляных красок «Винзор и Ньютон», почти опустилось за горизонт, и огни полуострова Сандбанкс – рядов отелей, баров и домов – становятся ярче. «Выглядит, – смутно думаю я, – как созвездие мерцающих звезд».

Куда делось мое просекко? Я замечаю, что Джейк держит пустой бокал. Интересно, это он его взял? А еще я замечаю, что на нем темно-синие джинсы и однотонная серая футболка, которая ему по размеру. Ему идет, с его черными волосами и точеным лицом. И еще шрам: мне очень нравится его шрам. Кажется, каждый раз как его вижу, он хорошеет. Стоп, что? Я трясу головой.

Прекрати.

– Ты хоть представляешь, – выпаливаю я нетвердым голосом, – как выросли мои страховые взносы после аварии? Я потратила целое состояние.

– Ничего личного, Джонс, просто принцип. Ты устроила аварию, значит, тебе и платить. Извини, если это ударило по твоему бюджету на бензин и художественные штуки. Но я уверен, ты с этим разберешься.

– Я подумала, ты шутишь, когда сказал, что подашь иск на меня. Насколько я помню, мы оба были виноваты.

– Ты сама знаешь, что нет. – Он смотрит на меня, не моргая. – Кроме того, что хорошего было бы, если бы я спустил на тормозах? Ты так не научишься думать о последствиях или быть осторожнее.

– То, что ты служишь на флоте, не значит, что ты можешь меня воспитывать. Ты мне не папа! – Мы замолкаем, уставившись друг на друга. Мои щеки покалывает от жара. – Извини, я немного выпила.

– Да, – кивает Джейк, – я заметил. – Его лицо смягчается. – Слушай, я просто стараюсь за тобой присматривать.

– Но ты мне не брат или парень, – отвечаю я, – так что это не твоя забота. Я тебе уже говорила. – Я тут же становлюсь ярко-красной. На кой черт я сказала про парня? Вздохнув, я расслабляю плечи, чтобы снять напряжение. По правде говоря, Джейку в этом году исполнилось двадцать, и от мысли, что он настолько обогнал меня в жизни, я чувствую себя безнадежно неполноценной. Несмотря на его непростое детство, мне всегда казалось, что у него все под контролем, а я словно плаваю в каком-то тумане. Думаю, именно поэтому папа постоянно обо мне беспокоится. Но мне не нужно, чтобы со мной нянчились: я чувствую, что задыхаюсь. Мне хочется сбежать. Однако я сдерживаю себя – не хочу быть как моя мама.

– Хорошо, – он поднимает руки, словно сдаваясь. – Я понял. Слушай, авария уже случилась и, надеюсь, больше не повторится, поэтому давай забудем про нее, ладно? Ты хорошо сдала экзамены?

– Да, так что скоро уеду учиться.

– Как насчет твоих рисунков? Я всегда думал, тебе стоит попробовать их продавать.

– Правда? – Единственное, что он видел, это нарисованные двери в моей старой комнате, спрятанный рисунок под кроватью и то, что я набросала в парке, когда мы были маленькими. – Спасибо. Ну, я рисовала кое-что для художественного курса, и эти работы повесили в холле, но я никогда не пыталась их продать.

– Почему нет?

– Потому что они недостаточно хороши.

– Разве? Тут придется не согласиться. Ты чудесно выглядишь, кстати. – Он показывает на мое платье. – Тебе идут открытые плечи.

– Да?

– Да. У тебя красивые ключицы, даже спрятанные под этим ожерельем.

У меня открывается рот.

– Что? – пищу я. – Ты только что сделал комплимент моим ключицам?

Он прищуривает разноцветные глаза и снова их открывает.

– Сделал. И прозвучало это по-идиотски. – Он смущенно смеется.

Это сбивает меня с толку, и я хихикаю. Потом пытаюсь опереться локтем на поручень и чуть не промахиваюсь. Вместо этого я крепко за него хватаюсь.

– Скользкий. – Я имею в виду не только его. Я замолкаю, чтобы взглянуть Джейку в глаза. По крайней мере он казался искренним, когда сказал про ключицы, и не заглядывает в декольте, как Кэмерон.

Он прокашливается.

– Так это твой парень, с которым ты была?

– Да. – Я крепче сжимаю перекладину, покачиваясь вместе с волнами. Меня начинает тошнить. Волна ярости из-за поведения Кэмерона бушует у меня в груди. Как он мог унизить меня на моей собственной вечеринке? Раздражаться, третировать меня из-за того, что я с ним не сплю, уходить и заставлять меня выпрашивать его внимания. Детский сад какой-то!

– Только ты ему, кажется, не очень интересна – или, может быть, он старается создать такое впечатление.

– Ой, отвали, Джейк. Мне не нужно, чтобы ты ковырялся в моих отношениях. Какое тебе до этого дело вообще?

– Просто хотел сказать, что ты заслуживаешь лучшего.

– Не стоит. – Его слова и забота задевают меня за живое. Может, я не заслуживаю лучшего. Потому что если бы люди получали именно то, что заслуживают, мама бы не ушла. Или, по крайней мере, уже давно бы вернулась. Так что, должно быть, я не такой уж хороший человек. Я не заслуживаю быть счастливой. Мой мозг затуманен алкоголем; все кажется бессмысленным. Я просто злюсь, злюсь, злюсь. На нее, на Кэмерона, на весь мир, на Джейка. Люди постоянно меня подводят или бросают.

– Джонс… – Он делает шаг ко мне, тянет руку к щеке, в глазах сочувствие. Ему меня жалко, и мне от этого еще хуже.

– Не надо! – Я отталкиваю его руку. – Я же сказала, ничего не говори. Пожалуйста. – Потянувшись к перилам позади, я промахиваюсь, когда волна от проплывающего корабля встряхивает наш катер. Спотыкаясь, отступаю назад, чуть не упав, и новый слой стыда добавляется к предыдущему.

Рука Джейка берет меня за локоть и направляет к перилам, чтобы я могла схватиться.

– Спасибо, – бормочу я, кожу на локте покалывает от его прикосновения. Рука исчезает, и он засовывает их обе в карманы.

Стоя плечом к плечу несколько минут, мы молчим. Он, кажется, знает, что мне это нужно; в животе все трясется и перекатывается, поэтому я стараюсь взять себя в руки, чтобы не наблевать ему на кроссовки.

Я смотрю в темноту волн, пока не успокаиваюсь. С Джейком я чувствую себя лучше. Есть в нем какая-то обнадеживающая уверенность и твердость.

Чтобы разрядить обстановку, я поддразниваю:

– Ну что, делал еще что-нибудь на слабо?

– Например?

– О, я не знаю, – я думаю секунду, а потом предполагаю игриво: – Например, плавал до берега, чтобы доказать, какой ты хороший пловец, как однажды хвастался.

– Не веришь, что я смогу? Да ладно, я же морпех.

Наклонив голову, я смотрю, прищурившись, на берег, поджимая губы.

– Не сможешь, – говорю я. – Слишком далеко.

– Хочешь поспорить? – Он скрещивает руки на груди. Смеясь, я качаю головой.

– Нет, не г-глупи, – заплетающимся языком говорю я.

– На что спорим?

– Ни на что.

– На поцелуй? – Он поднимает бровь, на щеке появляется ямочка.

На секунду я теряю дыхание и дар речи и не знаю, что ответить. Он только что сказал «поцелуй»? Нет, я пьяна, я, должно быть, это придумала. Как когда у тебя грипп и ты не знаешь, что реально, а что нет. И все равно мысль о нашем поцелуе вызывает… странные ощущения, и сердце делает сальто. Мне не нравится это чувство: как будто я не контролирую свое тело. Как когда ты кружишься и потом не можешь идти прямо, а весь мир вокруг вращается как сумасшедший.

В ответ на мое молчание он запрокидывает голову и смеется.

– Не бойся так! Я просто шучу! – Он шутливо касается кулаком моей руки и отодвигается.

– Оу. – Я издаю смущенный смешок. С облегчением. С разочарованием?

– Но я принимаю вызов. – Он стягивает майку через голову.

– Что? – Я смотрю на его подтянутое тело и широкие плечи, открыв рот.

Достав телефон из кармана, он сует его мне в руку и раздевается до трусов.

– Джейк! Что ты вообще д-делаешь? – Я икаю.

– Доказываю. – Он усмехается. – Я редко отказываюсь от вызова. Скажи Оуэну, что мы увидимся с ним на берегу. С днем рождения, Джонс. – Он перемахивает через перила и ныряет в неспокойное синее море, которое кажется почти черным в темноте.

Я в изумлении наблюдаю, как он уплывает от катера длинными ровными гребками. И ни разу не оглядывается. Его голова повернута к берегу, и он просто продолжает плыть. На секунду меня охватывает полный ужас, и я соображаю, не бросить ли в воду спасательный жилет или позвать кого-то из экипажа. Но потом понимаю, что он служит на флоте, а мы, наверное, всего в километре от полуострова. Его темные волосы сливаются с чернильным морем, и мне его уже не видно. Я качаю головой, живот скручивает. Что мне делать?

На палубу выходит Оуэн: поднимает майку и джинсы Джейка и, щурясь, находит глазами своего друга.

– Это Джейк там плывет к берегу?

– Эм, да. – Я сую ему в руку телефон Джейка. – Вот. Он… он сказал, что встретит тебя на берегу.

– Да-а, – задумчиво говорит он, засовывая телефон в карман, и оттягивает мочку уха.

– Мне стоит волноваться? Может, нужно сообщить кому-то? – Я прикусываю губу.

– Не, он более чем способен о себе позаботиться. Все будет в порядке. – Он снова трогает ухо; его долговязая фигура нависает надо мной. – Эм, а зачем он вообще решил прыгнуть за борт?

Колеблясь, я убираю прядь, что лезет в глаза, и завязываю ее в узел.

– Кажется, я взяла его на слабо. – Я делаю паузу. – Но я не думала, что он правда это сделает.

Он смеется, потом испытующе смотрит на меня.

– Ну, он никогда не может удержаться от вызова. А еще иногда любит выпендриться, когда старается кого-то впечатлить.

– Не понимаю, зачем ему впечатлять меня. – Хватаясь рукой за рот, я чувствую, как что-то горячее поднимается вверх. Развернувшись, я перевешиваюсь через перила, и меня выворачивает наизнанку. И в этот момент я понимаю, что не поблагодарила Джейка за открытки.

* * *

Ох, я вела себя как полная идиотка прошлой ночью. Чувствую себя ужасно. Физически, эмоционально, мысленно. Выгляжу тоже ужасно. Моя кожа, обычно бледно-молочная, сегодняшним утром практически прозрачная. Волосы грязные, несмотря на то что я их мыла пьяная в час ночи, потому что они испачкались в рвоте. Достав зеркальце из сумочки, я рассматриваю серые круги под глазами – почти в цвет радужки. Мне сегодня наконец восемнадцать, и я должна прыгать от радости. А вместо этого я лежу в кровати, мечтая умереть поскорее. «Зачем я продолжала пить?» – со стоном спрашиваю я у потолка своей спальни, вспоминая вчерашнюю пьяную ссору с Кэмероном. Он исчез, как только мы причалили, и перестал отвечать на телефон. Какой козел! Но я знаю, что вела себя как отчаянная истеричка, не очень привлекательно.

Полчаса спустя я плетусь на кухню в хлопковой юбке и майке без рукавов, волосы заплетены в свободную косу. Я уже чувствую себя человеком, но все еще в критическом состоянии. Кажется, не стоит пить просекко в количестве, равном собственному весу, особенно когда ты ростом всего метр с половиной и весом пятьдесят килограммов.

– С восемнадцатым днем рождения, милая! – восклицает папа, когда я вхожу на кухню с чашкой чая в руках. Флер выпрыгивает из своей корзинки, виляет хвостом и крутится, размахивая ушами. Заливается лаем, словно тоже поздравляет меня с днем рождения.

– Уф, – ворчу я, морщась. – Ш-ш-ш. – Машу рукой и нежно отталкиваю Флер, стараясь не смотреть в ее огорченные глаза. Как мне повезло с папой! На стенах и потолке висят фиолетовые шары и флажки с надписью: «С 18-м днем рождения!».

Он бледнеет и ставит чашку с чаем.

– Ты в порядке, милая? Ты выглядишь…

– Дерьмово?

– Я хотел сказать, зеленой.

Фыркнув, я подхожу к нему, чтобы крепко обнять, но от тошноты это не спасает.

– Я знаю. Спасибо, пап. Я ценю твои старания. – Сделав шаг назад, я осторожно сажусь за стол и беру стакан апельсинового сока, который он налил. Флер подходит и садится рядом, кладет свою маленькую шелковистую морду мне на колени. Сжалившись, я глажу ее бархатные коричневые ушки сверху вниз, как она любит. И, как всегда, тут же успокаиваюсь. У нее такая очаровательная мордочка!

– Вечеринка хорошо прошла?

– Вечеринка, – я делаю глоток сока и киваю, когда в кровь попадает сахар, – была богатой на события. – Его лицо бледнеет от моего тона. – Но было круто, да, – добавляю я туманно, – потрясно, спасибо. – Они с дедушкой выложили кучу денег, чтобы я отпраздновала день рождения так, как хочу. Ну или как Эл хотела, чтобы я его отпраздновала. Он не виноват, что я отвратительно напилась и поссорилась с парнем, поспорила с Джейком, что он не спрыгнет с катера, везде наблевала и вообще навредила себе как могла. Все это моя вина. Как только мне станет лучше, нужно написать друзьям и извиниться, а еще найти номер Оуэна или Джейка. С Кэмероном я позже разберусь. – Экипаж был очень приветливый, и мы хорошо повеселились. Мы танцевали, музыка и еда были супер, и всем понравилось просекко. (Особенно мне.) Я вернулась около часа, – оправдываюсь я, продолжая ритмично гладить ушки Флер, – а остальные пошли к Эл.

– Ну мы рады, что ты повеселилась и спокойно добралась до дома. Это хорошо. Завтракать будешь?

– Сейчас никак не могу. Извини.

– Ничего страшного. Может, позже? – Опустившись на старый деревянный стул рядом со мной, он протягивает толстый конверт. – С днем рождения, Лейла. Я знаю, это не очень оригинально, но ты же этого и хотела?

– Да. Спасибо. – Я с благодарностью обнимаю его, зная, что в конверте пачка банкнот. Мне ужасно хотелось взять с собой в универ новые масляные краски и принадлежности. – Абсолютно идеально.

– Вчера тебе пришло это, – тихо говорит он, доставая другой белый конверт из кармана, подписанный буквой «Л».

Сглотнув, я беру конверт в руки, замечая, что на нем нет марки. Значит, она близко: видимо, сама принесла или кого-то попросила. Иногда мои полные имя и адрес напечатаны на конверте с марками и штемпелями. В такие моменты я понимаю, что она путешествует. Я не знаю, что хуже. Когда она далеко или когда совсем рядом, но даже не постучит в дверь. Делая глубокий вдох, я открываю конверт указательным пальцем, надеясь, что в этот раз там наконец будет записка. Заглядывая внутрь, я вижу, что ее нет, но…

У меня перехватывает дыхание. Внутри маленький шарм в виде платинового ключа с цифрой «18» на круглой части – той, за которую обычно держат настоящие ключи. Единица и восьмерка выложены сияющими драгоценными камнями.

– Это что, настоящие бриллианты? – шепчу я.

Он наклоняется, чтобы рассмотреть шарм, когда я поднимаю его повыше: камушки сверкают и отражают солнечные лучи, падающие в окно.

– Похоже, что да, – бормочет он, грустно улыбаясь.

– Извини, пап. Тебе это тоже тяжело. – У него такой вид, словно он собирается сказать что-то, и я наклоняюсь, чтобы снова его обнять; но тут Флер издает протестующий вой, потому что я прекратила ее гладить. – Ох, ну как не стыдно, – мягко говорю я, возвращаясь на свой стул. Я буду скучать по ней, когда уеду.

– Поверить не могу, что ты скоро будешь в универе, – говорит папа дрогнувшим голосом.

Мой голос тоже дрожит:

– Знаю, будет непривычно.

– Что мы будем делать, кто станет убирать и готовить?

– Я знаю, – несчастным голосом говорю я; во мне растет знакомое чувство вины. – Извини.

– Я шучу, милая! Мы справимся. Мы с Рэем можем готовить для себя и разделить домашние дела. Я еще найду кого-то для генеральной уборки раз в неделю. Ты хорошо о нас заботилась последние пару лет, но теперь тебе пора улетать из гнезда. Ты должна жить своей жизнью. Мы не хотим тебе мешать. Так что даже не думай об этом. Мы просто будем скучать по тебе, вот и все.

– Я тоже. – Я моргаю, чтобы смахнуть слезы, и протягиваю левую руку. – Можешь пристегнуть шарм?

За последние пару лет мои ненависть и обида на маму стали меньше и сменились на что-то похожее на благодарность – за то, что она ушла. Наверное, она не могла бы заботиться обо мне так же потрясающе, как это делал папа последние семь лет. Я все еще иногда скучаю по маме, и иногда старая знакомая злость пробирается обратно, но она уже не такая сильная – как неяркий свет солнца, закрытого облаками.

Папа быстро пристегивает новый шарм к браслету, и я встряхиваю запястьем, любуясь им, словно он всегда там был. Словно всегда там висел и просто ждал, пока я замечу. Эта мысль одновременно радует и печалит, но я решаю сфокусироваться на радости.

– Так, – папа прерывает наши мрачные мысли, – твой дедушка еще не скоро вернется, а ты есть не хочешь. Сегодня твой день рождения. Чем займемся?

Поднявшись, я осушаю свой стакан и заставляю себя сделать глоток. Ощущение такое, словно я до сих пор в море и меня качает на волнах. Когда это уже закончится?

– У меня есть идея, – говорю я. – Если пообещаешь ехать очень медленно и с открытыми окнами.

– Конечно. – Он с готовностью встает, схватив ключи от фургона.

* * *

Сорок пять минут спустя мы подъезжаем к парковке у Дердл-Дор.

– Уф, слава богу, это закончилось. – Я вываливаюсь из фургона и поворачиваюсь к папе. – Ты пойдешь прогуляться по пляжу? Тут потрясающий вид.

– Если не возражаешь, я посижу здесь с чаем и почитаю газету. – Он поднимает термос.

– Хорошо.

– Или ты предпочла бы компанию?

– Нет, все в порядке. Честно. – Солнце слепит глаза, поэтому пришлось надеть солнечные очки. Мы оба светловолосые, нам непросто справляться с жарой. – К тому же если бы мне не хотелось быть одной, я бы взяла с собой Флер. – С моим похмельем я даже представить себе не могу, что бы я делала с ней, она такая энергичная. На секунду я задумываюсь – может, так и стоило поступить? – но мысль посидеть на камнях возле живописной скалы, пока море нежно омывает берег, а в лицо дует свежий ветерок, так заманчива. Я достаю бутылку воды и оладью из сумки-холодильника. – Скоро увидимся.

Чуть позже я с легкой одышкой спускаюсь по ступенькам, вырезанным в скале, к знаменитой арке. Жду не дождусь, когда смогу упасть на пляже. Ноги дрожат, и вода, которую я выпила по пути, просится обратно. Но море относительно спокойно, бриз развевает мне волосы, ласкает щеки. Прохладный ветер освежает, и на долю секунды, прежде чем тошнота возвращается, я чувствую себя не так уж паршиво.

Сделав глубокий вдох, я ступаю на галечный пляж, оглядываю разноцветные камешки и замираю.

– Чудесно.

Еще один человек, перед которым я должна извиниться за свое идиотское поведение прошлой ночью. С другой стороны, теперь я хотя бы знаю, что он жив.

ДЖЕЙК

31 августа 2008

Джейк слушает музыку, когда внезапно видит ее. Он стонет и выпрямляется. Он пришел сюда подумать. Что она здесь делает? Он еще не придумал достойное оправдание тому, что спрыгнул за борт. Он сам не понимает, зачем ему понадобилось так выпендриваться. Он перед ней разделся, в конце концов!

И не то чтобы он слишком много выпил. Всего лишь пинту, чтобы взять себя в руки. Он совсем завязал с алкоголем, пока был в море. В отличие от некоторых сослуживцев.

Служба на флоте, по идее, учит думать стратегически и принимать во внимание общую картину, а не действовать импульсивно. Если понадобится, он даже под огнем может принимать быстрые решения. Но она же не держала пистолет у его виска? Такая отговорка не сработает.

Он вытаскивает наушники, пока она устало идет к нему.

– Привет. Не возражаешь, если я сяду? – Она указывает на камни позади.

Джейку она кажется уставшей и бледной, но воздушная белая юбка и красный топ без рукавов ей к лицу. Она выглядит моложе в своих солнечных очках, с собранными в свободную косу серебристыми волосами на плече. Словно они впервые видят друг друга.

– Конечно садись, – отвечает он.

Она усаживается лицом к горизонту, кидая между ними бутылку воды и завернутую в пленку оладью.

– Спасибо.

Они какое-то время молчат, глядя на море и солнце, мерцающее на волнах. Несколько человек гуляют вдоль берега, но для семейных пикников еще рановато, так что здесь не слишком людно. Белая пена волн обрушивается на берег вдоль пологого изгиба бухты.

– Так красиво, – шепчет она.

– Да, – соглашается он, наклоняя голову, чтобы незаметно взглянуть на нее. – Это правда. Что ты тут делаешь?

Опустив глаза, она набирает в ладонь крошечные камешки и пересыпает их из руки в руку, наблюдая, как они, коричневые, бежевые и белые, перемешиваются, а потом рассыпаются. Наконец она их бросает и смотрит на него.

– Я здесь довольно часто бываю. Ехать далековато, а подниматься обратно на парковку вообще жесть, но виды и чувство умиротворенности просто невероятные. Иногда я прихожу сюда порисовать, если хочется посмотреть на что-то кроме нашего заднего двора.

– Круто. – Он медленно кивает, умалчивая, что это одно из его самых любимых мест на свете, потому что не хочет красть его у нее.

Ее взгляд скользит по его кроссовкам, джинсам и серой футболке. Она хмурится.

– Эта одежда со вчера?

– Нет! – Но потом он потирает щетину, чтобы убедиться, что не слишком зарос. Он не собирается ей рассказывать, что провел полночи на пляже, потому что не смог поселиться в хостеле у берега.

– Да, – настаивает Лейла. – Ты же не проплыл весь путь от катера до Дердл-Дор, правда?

– Не говори глупостей, Джонс. Я хорошо плаваю, но это было бы просто смехотворно.

– Я не говорю глупости! – огрызается она, потом морщится и кладет руку на лоб. – Извини, я чувствую себя ужасно и я не в лучшем настроении. И все же… было бы просто смехотворно, – передразнивает она его. – Ты иногда говоришь как директор школы. Как вообще это возможно, если ты родился на севере?

– Мы часто переезжали, – отвечает он. – Окей?

– О-кей, – она растягивает слово с американским акцентом, словно в каком-то подростковом сериале. – А что ты слушаешь? – кивает она на провода, обвитые вокруг шеи.

– «Оазис». Возвращаюсь к истокам британской поп-музыки. Постоянно слушал ее в море.

– Брит-поп – беспроигрышный вариант. – Она улыбается, затем вздрагивает и поднимает руку, чтобы помассировать висок. – А ты не слишком молод для них? В смысле, мы еще даже подростками не были, когда «Оазис», «Блер» и «Палп» были в моде. Я еще даже в школу не ходила.

– Я почти на два года старше тебя, – напоминает он ей, – отец их слушал.

– Как с ним дела?

Он чувствует, как уголки губ опускаются.

– Ничего хорошего, – говорит он коротко.

– А твоя мама? Она не думает о том, чтобы… уйти? – спрашивает она нерешительным тоном, наблюдая за выражением его лица.

Он никогда не рассказывал Лейле всего, но, судя по ее вопросам, она в курсе, и он чувствует, как лицо начинает гореть.

– Я видела, как он себя с тобой вел, – мягко добавляет она, – и след на лице твоей мамы однажды. Иногда я слышу громкие голоса; и она почти не выходит из дома. Не нужно быть гением, чтобы понять, что происходит.

Румянец на его лице становится ярче. Он не должен стыдиться, но все равно ему стыдно.

Он изучает лицо Лейлы. На нем лишь сочувствие; темно-серые глаза светятся теплотой. Вздохнув, он решает ей довериться.

– Она не уйдет – слишком боится, что он ее выследит, а в полицию мне звонить не позволяет. Мы не так решаем проблемы в нашей семье. – Он вздыхает. – Мы попытались однажды, в прошлом году. Я прислал ей свою премию, там было много. Хватило бы, чтобы начать новую жизнь, снять жилье, пока она будет искать новую работу или запишется на курсы. Но он забрал все, – он качает головой, – до последнего пенни. Я снова начал копить, но это надолго. Я плачу ипотеку, так что обычно немного остается.

– Ты платишь за их дом?

Джейк горько смеется.

– Как только я начал служить на флоте и он сообразил, что я зарабатываю достаточно, то сказал, что мне придется платить, если я не хочу, чтобы с ней что-то случилось.

Она ахает:

– Ах, Джейк. Мне так жаль. Это ужасно. Что за полный… В самом деле, даже слов нет его описать.

– Да, – говорит он мрачно, – правда нет. Так что лучшее, что я могу делать, – это навещать ее, когда возможно, и продолжать думать, как ее освободить. Это сложно.

– Я тебя почти не вижу в увольнительных.

– Потому что я большую часть времени сижу дома. Он нечасто куда-то уходит, только пьет.

– Ох, Джейк, – повторяет она и, вытянув лицо, спрашивает: – Ты когда-нибудь давал ему отпор?

– Нет.

– Как так? – Она еще больше поворачивается к нему, хмурясь. – Ты же, я думаю, натренирован и все такое…

– Потому что, Джонс, – огрызается он, как будто ее вопросы загоняют его в угол, – я боюсь, что если начну, то не смогу остановиться и убью его.

Воцаряется тишина, он сглатывает, широко открыв глаза. Потом закрывает их, не в силах поверить, что произнес это вслух. Что позволил ей увидеть его таким, какой он на самом деле есть. Испорченным, злым.

– Извини, – произносят они одновременно, и он открывает глаза.

– Прости, я тебя не осуждаю. – Она подвигается ближе, наклоняя к нему лицо. – Я понимаю и не виню тебя за эти чувства. Многие бы чувствовали себя так же.

– И тебе не противно? Я думал, ты будешь в моральном ужасе, Джонс. Особенно после того, как ты на пляже обвинила меня в том, что я веду себя как он.

– Это другое, – отвечает она тихо. – Защищать кого-то – не то же самое, что избивать до полусмерти, просто чтобы самоутвердиться или потому, что потерял самообладание или тебе просто нравится быть жестоким. К тому же, как я уже сказала, мне не стоило этого говорить. Я просто злилась тогда. В любом случае не ты здесь плохой парень.

Он ерзает на камнях, отодвигаясь подальше. Ее жалость – последнее, чего бы ему хотелось. Ему ненавистна мысль, что она считает его беспомощным перед отцом. К тому же ему не хочется втягивать ее в весь этот хаос его семейных отношений.

– Слушай, я ценю твое внимание, но мы можем поговорить о чем-нибудь другом? Более приятном?

Она скрещивает руки и отворачивается от него, глядя на скалы в синевато-сером море.

– Конечно, – шепчет она, – и не волнуйся, я никому не расскажу.

– Спасибо. – Он в этом ни секунды не сомневался. Надежность – одна из черт, которые ему в ней нравятся. А еще ее доброта. Он прокашливается. – Кстати, с днем рождения еще раз, Джонс. Ты повеселилась вчера?

– Спасибо. Наверное. – Она морщится и тянется за бутылкой воды между ними. – Я не уверена, что все помню. Знаю только, что много выпила, потому что с утра мне довольно хреново. Но, думаю, это пройдет в конце концов.

Ее кожа становится еще бледнее, когда она открывает бутылку и делает глоток.

Улыбнувшись, он берет камень, отводит руку назад и швыряет его в закручивающиеся волны.

– Большинство вещей проходит.

– Да. – Вздохнув, она поправляет очки. – Слушай…

Одновременно с ней он говорит:

– Насчет вчера…

Неловко засмеявшись, они замолкают.

– Продолжай, – предлагает он. Она снимает очки и, застенчиво щурясь, смотрит на него.

– Я хотела извиниться. За то, что предложила доплыть до берега. Я была пьяна и жалею, что это сказала. Это было тупо, и я должна была догадаться, что ты сможешь это сделать. И все равно я поверить не могу, что ты это сделал. – Она замолкает, глядя на него. – Я переживала.

– Тебе не за что извиняться. Я сам в ответе за свою жизнь. Если бы не хотел прыгать, не стал бы. Но должен признать, это было немного по-скотски. В смысле, раздевание и остальное… – Он неловко смеется. – Не знаю, чем я думал. Но тебя это повеселило, правда?

– Это действительно было забавно, но и немного страшно. – Качает головой. – Может, перед тобой я не должна извиняться, но пришлось отправить кучу других извинений с утра.

Он ничего не говорит, просто наклоняет голову и ждет.

– Не спросишь – кому?

– Ну, не буду притворяться, что мне не любопытно. Но если ты хочешь рассказать, то расскажешь.

– Подожди. Там что, чувствительная душа прячется под этой грубой наружностью? – дразнит она его.

Он неловко потирает шрам.

– Совсем нет. Не тупи.

Ее глаза следят за его пальцем, и он опускает руку.

– Можешь это отрицать, Джейк, но ты делаешь все, чтобы помочь своей маме. У тебя доброе сердце.

Он не отвечает, чтобы не позволить ее любопытству снова завести разговор в «кроличью нору». Он откидывается назад и смотрит в небо. Солнце становится ярче и жарче, и ему кажется, что Лейла это тоже чувствует: на ее верхней губе виднеются капельки пота. Она вытирает их тыльной стороной ладони, когда замечает, что он смотрит. Закрыв глаза, она покачивается.

– Тебя тошнит? – спрашивает он. – Если да, то постарайся не в мою сторону.

– Спасибо за напоминание. Я сделаю все, что в моих силах, – говорит она насмешливо. – Просто жарко, а у меня похмелье. Не так я планировала провести свой день рождения, честно говоря. Но хотя бы скоро увижу дедушку.

– Рэй, – улыбается он. – Он на рыбалку уехал, да?

– Ага. Откуда ты знаешь? – пристально смотрит она на него.

– Я видел вчера утром, как он собирал свои рыболовные снасти.

– А. Ну да.

– О, шарм этого года? – Вытянув палец, он указывает на маленький ключ. – Самый дорогой из всех.

– Похоже на то, – отодвинув от него руку, она касается запястья и оттягивает застежку, чтобы убедиться, что та крепкая.

Его раздражает то, как она отстраняется от него. Он знает, что у него сейчас не лучший период, да еще этот шрам; но неужели он настолько отталкивающий?

– Ты же у нас теперь малышка на миллион? – дразнит он ее в отместку. – С твоими результатами экзаменов, местом в универе, пафосным парнем и всем прочим. Дай угадаю, вы идете в один и тот же универ и будете вместе жить в общежитии, пока не купите квартиру. Потом поженитесь, – он сцепляет пальцы, кладет на них подбородок и хлопает ресницами, – родите идеальных двух или четырех детей и проживете долго и…

– Джейк, хватит. У меня день рождения, а я чувствую себя дерьмом. – Она быстро моргает и надевает очки обратно. – К твоему сведению, мы с Кэмероном поступаем в разные университеты, и прямо сейчас я не уверена, что мы сможем поддерживать отношения на расстоянии. – Она закусывает губу. – Наверно, я просто пойду и посижу одна. Я не готова слушать подобные комментарии сегодня. – Она отталкивается от гальки двумя руками, чтобы подняться.

В этот же момент он хватает ее за красный топ и тянет обратно вниз.

– Эй!

– Извини, обещаю больше не хамить, – поспешно говорит он. – У меня осталось всего несколько дней увольнительной, и все кажется немного непривычным. Словно я не вписываюсь. Надеюсь, у тебя не было проблем из-за того, что я спрыгнул с катера?

– Да, я почти постоянно чувствую то же самое, – признается она, к его удивлению. – И не волнуйся, твоя ночная экскурсия дала людям отличный повод для разговоров. Оуэну не терпелось спуститься и рассказать всем, что ты сделал. А Хлои убивалась, что пропустила твой стриптиз.

– Да? – он приподнимает бровь.

– Ага, что-то там про Джеймса Бонда, – бормочет она себе под нос, переключая внимание на горизонт и не желая вдаваться в подробности.

– Тебе правда кажется, что ты не вписываешься? – Он поднимает бутылку воды, предлагая ей еще попить.

Она берет ее и делает маленькие глотки.

– О, все время.

– Но почему?

Она жмурится.

– Это сложно объяснить. – Она сглатывает, прикрыв рот рукой. – Ох, нескоро это похмелье закончится.

– Поешь немного – тебе полегчает. – Развернув оладью, он протягивает ей.

Она откусывает кусочек, осторожно жует. Проглотив, смотрит на него, собираясь что-то сказать. Но в этот момент по лестнице быстро сбегает Генри, с одышкой и красным лицом. Его челка прилипла ко лбу от пота, он машет мобильным телефоном в воздухе.

– Милая. Я пытался до тебя дозвониться. Чем ты занималась? Ты, ты… не отвечала… на звонки…

– Папа? Что такое? – она мчится к нему, Джейк за ней; она хватает папу за руку.

– Рэй… – На лице Генри написано все.

– Что? – требует ответа Лейла; пальцы сжимаются на его запястье.

– У него был инфаркт на лодке. Его привезли на берег.

Джейк и Лейла в ужасе смотрят на Генри.

– И-и? – начинает дрожать Лейла.

Отец обнимает ее за плечи.

– Его везут в дорсетскую больницу. Нам нужно идти. Сейчас же.

ЛЕЙЛА

Сентябрь 2008

Шарм тяжелой утраты

Начинается мелодичный проигрыш песни Аврил Лавин When You’re Gone, и я чувствую, как сердце сжимается и бьется в груди.

Покачиваясь, я стискиваю руками деревянную скамью перед собой. Я не вижу ее из-за слез, заливающих глаза, но знаю, что она там, потому что могу ее потрогать. Хотя в этом мире есть вещи, которые нельзя потрогать – нужно просто поверить в то, что они есть. Как дедушка, ушедший слишком рано. Я надеюсь, он присматривает за нами.

Шестеро мужчин, в основном бывшие военные, медленными, размеренными шагами идут к алтарю, неся гроб дедушки на своих плечах. Я вяло размышляю, похожа ли их походка на ту, которой невесты идут к алтарю, и понимаю, что, если я когда-нибудь стану невестой, дедушки не будет рядом, чтобы на меня посмотреть. Он никогда не увидит, как я рисую новые пейзажи, или моих детей, если я решу их родить, или как я живу. Изнутри поднимается всхлип, проходит через грудную клетку и выходит наружу. Гроб еще не донесли до нас, но уже скоро.

– Поверить не могу, что его нет. – Меня душат слезы; я перевожу взгляд на папу, который стоит рядом молча и неподвижно. – Как его может не быть?

– Я знаю, милая. – Когда он обнимает меня рукой, натягивая и без того тесный черный костюм, я прижимаюсь к нему, черпая силу из его уверенного присутствия.

Хлои, Элоиза и Шелл рядком стоят за нами молчаливой поддержкой, и одна из них тянется, чтобы погладить меня по волосам. Затем другие руки сжимают мне плечи. Им не нужно ничего говорить. Они здесь. Я поворачиваюсь к ним и благодарно улыбаюсь. Как и я, они в голубых платьях. Это был любимый цвет дедушки, и мы решили, что это хороший способ почтить его память.

Церковь полна народу, люди плотнее усаживаются на лавках, чтобы освободить друг другу место. Вокруг соседи и друзья, люди, с которыми дедушка служил на флоте. Все пришли со своими семьями, поэтому здесь много детей и пенсионеров. Где-то сзади плачет младенец, перекрикивая музыку. Фортепиано продолжает играть, аккорды словно забивают осколки горя в мое тело. Чей-то ребенок громко спрашивает: «А почему Рэй в ящике?» На него тут же шикают, но в то же время вокруг раздается смущенное хихиканье. В моем горле застревает странный звук – то ли смех, то ли плач.

По крайней мере, любопытство маленького мальчика немного сняло напряжение.

Обычно в церквях прохладно и темно, а здесь светло и очень душно. Стоит необычно теплый сентябрьский день, и это неправильно, неправильно, неправильно, что солнце вышло, а воздух такой приятный, в то время как дедушка мертв.

Я все еще не могу поверить, что он умер.

Вдоль центрального прохода лежит красный ковер. Две огромные вазы белых лилий стоят прямо перед алтарем вместе с гигантской фотографией. Вместо дедушки на ней изображен его любимый корабль – тот, на котором он провел больше всего времени, – а по краям – фотографии всех стран, которые он посетил в шестидесятых и начале семидесятых. Иран, Бахрейн, Фиджи, Сингапур… Папа решил все это устроить, Джейк помог, и я тронута. Он должен был уехать пять дней назад, но подал заявление на продление увольнительной по семейным обстоятельствам, и ему позволили остаться. Правда, я его почти не вижу. Я практически не выходила из комнаты с тех пор, как это случилось. Просто не могла вынести это, его, всех. Сегодня утром я впервые за полторы недели поговорила с Кэмероном. Я медленно варилась в своей ярости, слишком гордая, чтобы позвонить первой, и была слишком поглощена своим горем, чтобы прилагать какие-то усилия. Он не пришел утешить меня в то воскресенье, когда я позвонила ему из больницы и оставила голосовое сообщение. Он не перезвонил и не явился выразить соболезнования. Не спросил, может ли он чем-то помочь – хотя бы просто обнять меня, пока я плачу. Наконец он позвонил мне сегодня, и я поняла зачем. Теперь я рада, что он меня не трогал.

– Уверена, что справишься?

– Должна, – бормочу я. – Кто-то должен это сделать.

Мы решили пару дней назад, что я произнесу траурную речь. У дедушки не было кровных родственников помимо пары дальних, мамы и меня. Казалось неправильным просить кого-то из них – людей, которых он не видел больше сорока лет – говорить о нем. Что бы они рассказали, кроме смутных историй о детстве, которое давно забыли? Они его знали лишь до того момента, как ему исполнилось двадцать. С тех пор дедушка прожил целую жизнь. У него была обожаемая жена, хоть и недолго; он построил дом и создал семью.

Конечно, мы не можем найти маму. Мы понятия не имеем, где она, поэтому она даже не знает, что ее собственный отец умер. Каждый раз, когда я думаю об этом, я стискиваю зубы. Вот с чем она нас оставила. Таковы последствия ее исчезновения. Печальное знание о том, что она не подозревает, что мужчина, который подарил ей жизнь, больше не ходит по земле, и, возможно, она еще несколько лет об этом не узнает. То, что ей не удалось с ним попрощаться, возможно, будет преследовать ее всю жизнь. Но это уже не моя проблема. Нет, моя проблема в том, что я должна встать перед всеми этими людьми и рассказать о дедушке, не заплакав.

Пока я думаю об этом, гроб наконец проносят мимо нас, и я замечаю, что один носильщик выше остальных и держит спину ровнее. Когда они аккуратно ставят гроб на подмостки, я понимаю, кто это, и нос начинает щипать.

– Джейк, – шепчу я.

Он одет в полную парадную голубую форму моряка с золотыми пуговицами на пиджаке и золотыми кругами на рукавах. Он выглядит старше лет на пять. Кивнув носильщикам, которые подсаживаются к друзьям и семьям, он подходит ко мне.

– Джонс.

Его лицо серьезно и печально, глаза – один карий и один зеленый – грустны и полны сочувствия. Папа молча подвигается на скамье, чтобы Джейк мог сесть со мной.

Я не могу говорить. Во рту сухо и пусто.

– Знаю, – бормочет он себе под нос, протягивая мне платок из внутреннего кармана.

Когда песня подходит к концу, из меня вырывается истеричный смех. Это бред. Это не могут быть похороны дедушки, умершего на двадцать лет раньше положенного. К своему удивлению, я не задумываясь прячу лицо на плече Джейка, чтобы заглушить этот звук. Что обо мне подумают, если увидят, как я смеюсь? Что я чудовище. Или, по крайней мере, что веду себя совершенно неподобающе.

Он обнимает меня за плечи, утешающе их сжимая.

В носу щиплет, я вот-вот заплачу. Взяв себя в руки, я встаю, не переставая поигрывать браслетом. Словно в тумане вытягиваю руку, чтобы на него попали солнечные лучи, льющиеся из витражных окон. Я рассеянно кручу левым запястьем туда-сюда, любуясь, как шармы отражают свет, образуя радужные блики. Браслет – это то, что я всегда буду держать у сердца, это гораздо больше, чем просто украшение.

С одного бока от меня кашляет папа. С другого Джейк берет мою руку под свой локоть. Я оставляю ее там, успокаиваясь от его присутствия. Говорит священник, человек, который едва ли знал дедушку, потому что тот не был религиозным. Я даже не заметила. Как долго он уже вещает? Я безучастно смотрю на стену за алтарем, где Иисус висит на кресте, и забываю о времени. Я дрейфую мимо гимнов и переворачиваемых страниц заказанной службы. А потом меня зовут папа и Джейк.

– Лейла, Лейла, – шепчет папа мне в ухо.

Я выхожу из оцепенения, понимая, что настало время произносить речь. По позвоночнику пробегает жар, на пояснице выступает пот. Я не готова.

– Мы будем рядом, – говорит мне Джейк. – Ты справишься.

Встав в стороне, он показывает на алтарь, где стоит сосновая кафедра. В церкви царит тишина: все ждут.

Я словно вне своего тела. Мои ноги двигаются, а колени трясутся, и я встаю лицом ко всем. Я не помню, как дошла. Море лиц расплывается. Здесь так много людей.

– Любимая внучка Рэя, Лейла, сейчас произнесет траурную речь. – Священник с завитками серебряных волос и карими глазами, которые смотрят поверх очков в проволочной оправе, кивает мне.

Где моя речь? Бросая взгляд вниз, я ощупываю свое платье. Карманов нет. Что я с ней сделала? В панике вижу, как три мои лучшие подруги поднимаются с лавки, маленькими шажками двигаются к проходу и идут ко мне. Поднявшись по белым мраморным ступенькам, они встают вокруг.

– Что такое? – спрашивает одна из них еле слышно.

– Я не могу найти ее! – Это попадает в микрофон, и по церкви пробегает озабоченный шепот.

– Говори от сердца, – шепчет Шелл. – Просто скажи, что чувствуешь. Мы с тобой.

Они становятся полукругом позади меня. Хлои протягивает руку и сжимает мою ладонь. Они прикрывают мою спину – в прямом смысле.

Я смотрю на папу, кусающего губу. Джейк незаметно кивает мне и еле слышно произносит:

– Давай, Джонс.

Он верит в меня, я справлюсь.

– Прошу прощения, – хриплю я. – Извините. Я полностью подготовилась, а теперь не могу даже найти свою речь. – Прокашлявшись, начинаю. Сила моих друзей и семьи дает силы и мне. – Постараюсь справиться. – Сделав глубокий вдох, я следую совету Шелл, позволяя сердцу управлять словами. – День, когда у моего дедушки – вы его знаете как Рэя – случился летальный сердечный приступ, был днем моего восемнадцатилетия. – Я вижу адресованные мне сочувственные взгляды, люди переглядываются и качают головами. – Знаю, вы думаете, бедная девочка, да? Что ж, не буду врать, это меня опустошило. Мы до сих пор опустошены. И каждый год в свой день рождения я буду вспоминать, что произошло, и снова буду чувствовать эту пустоту. Но – здесь есть «но» – мне также будет что отпраздновать. Нет, не то, сколько лет я тусуюсь на этой планете, но сколько лет у нас был Рэй. – Я сглатываю, но заставляю себя продолжить. – Нам с папой пришлось уехать из Борнмута, когда мне было одиннадцать, из-за личных обстоятельств. – Несколько человек, что знают нашу историю, обмениваются понимающими взглядами. – В последующие годы мы виделись с дедушкой всего несколько раз. Мы не были особенно близки по причинам, которыми я не буду вас утомлять. Раньше я адски выводила его из себя, называя Рэем или иногда дедушкой Рэем. – Священник кашляет, и я понимаю, что упоминание пекла – неприемлемая вещь в святом месте. – Упс, извините, – бормочу я. – В общем, он терпеть не мог, когда я его так называла, и однажды отчитал меня за неуважение. – Из меня вырываются всхлип и неестественный смешок. – Любой, кто служил под его командованием в Королевском флоте, знает, каково оказаться с ним по разные стороны баррикад. Он мог быть очень суровым, и у него был особый взгляд, который говорил, что он очень разочарован и ты сам должен быть в себе разочарован… Довольно пугающе. – Вижу несколько еле заметных улыбок, группа мужчин на скамьях справа согласно кивает.

– Когда мне было четырнадцать, мы переехали в Борнмут, потому что дедушка заболел и о нем нужно было заботиться. Возможно, не все об этом знают, потому что он хорошо это скрывал, но около года у него был рак легких. Он выздоровел, но это было как минимум неожиданно. Буду честна, – я смотрю на людей, стараясь сосредоточиться на отдельных лицах, чтобы успокоить нервы, – я отвратительно себя вела, когда пришлось вернуться в Борнмут, и винила папу с дедушкой за это. Но дело в том, – продолжаю я, – что мы переехали на улицу, на которой я выросла, с мыслью, что ему недолго осталось жить, а вместо этого получили ценнейший подарок. Потому что мы провели четыре года с ним вместе. Никто не мог этого предвидеть. За это время он из Рэя стал моим настоящим дедушкой, и я начала его так называть. Мне повезло провести это драгоценное время с самым упрямым, принципиальным и мудрым человеком из всех, кого я знаю. – Слеза бежит по щеке, и я делаю прерывистый вдох. – Никто не мог предвидеть, что все разрушит сердечный приступ в море. – Я показываю на коллаж с кораблем. – Он любил море. Он провел большую часть жизни в море и умер в море. Именно там он хотел бы окончить жизнь, хоть это и случилось слишком рано. – Сглотнув, я вытираю влажное лицо ладонями. – Я знаю, что всегда найду его там.

Я ищу глазами Джейка и встречаю его взгляд. По его лицу тоже катятся слезы. Почему он так плачет?

– Поэтому наша семья решила, что его прах нужно развеять с берега. Так будет правильно. – Сделав паузу, я берусь руками за кафедру. – Он прожил хорошую жизнь. Мы должны помнить об этом. Помнить, что если вам повезло его знать, то вы смогли чему-то у него научиться. Он был человеком порядочным и решительным. Дедушка и папа помогли мне понять, каким человеком я хочу стать. – Я чувствую вкус соли на губах и тяжесть на сердце оттого, что его нет. – Хорошим человеком. Тем, кто может смотреть на себя в зеркало и гордиться собой. Кем-то, – я заканчиваю, и мой голос отражается эхом от стен, – кто делает других людей лучше лишь тем, что они с ним знакомы. Вот что он мне дал, – говорю я сильным голосом. – Вот каким он был. Я буду скучать, но он все равно будет с нами, потому что каждый раз, когда кто-то из нас сделает что-то хорошее, чем сможет гордиться, и каждый раз, когда мы будем смотреть в зеркало и понимать это, он будет рядом. Он будет рядом, – повторяю я. – Всегда будет. – Я выдыхаю и смотрю на священника.

– Спасибо, Лейла, – говорит он, занимая свое место у кафедры. Склонившись над микрофоном, повторяет: – Спасибо. Это была трогательная речь. Он бы гордился. Думаю, он сейчас с нами и слышит тебя.

– Спасибо, – шепчу я. Дыхание покидает мое тело, и я спускаюсь по лестнице, чтобы присоединиться к Джейку и папе. Мои подруги занимают места позади, и я вижу, что Хлои сжимает скомканный платок, а Элоиза сглатывает и тихонько всхлипывает. Шелл улыбается и еле слышно говорит:

– Умничка, он бы тобой гордился.

Я поворачиваю лицо к алтарю, когда начинает играть «Отец вечный», больше известный как «Гимн морского флота». Джейк переплетает свои пальцы с моими, крепко сжимая их.

– Я тоже по нему скучаю.

На короткое мгновение я принимаю его утешения, а потом убираю руку и смотрю на него непонимающе.

– Почему? Ты его почти не знал.

Он качает головой, глаза блестят – один зеленый, другой карий.

– Лейла… – начинает он, но останавливается. – Неважно. Думай что хочешь.

Расстегнув верхнюю пуговицу пиджака, он кладет псалтырь на скамью и уходит из церкви. Эхо от захлопнувшихся дверей заглушает звуки гимна и пения.

Заметив, что папа смотрит на меня, я поворачиваюсь к нему.

– Что? – На его лице выражение, которое я не могу понять. Не то, которое я привыкла видеть. Разочарование.

* * *

Мои локти покоятся на металлических балконных перилах, в левой руке бокал белого вина; я смотрю вдаль, туда, где темно-синее море встречается с бледно-голубым горизонтом.

Выходило дорого, но мы решили устроить поминки в отеле с видом на море на полуострове Сандбанкс. Мы чувствуем себя ближе к дедушке, когда смотрим на волны и шапки пены, водовороты течений и приливов. Солнце все еще в небе, воздух благоухает. Словно сейчас летние каникулы, а не середина сентября. Сложно поверить, что через несколько недель я соберу вещи и уеду в Брайтон, учиться в университете. Еще сложнее поверить, что жизнь просто продолжается, хотя для меня она будто остановилась одиннадцать дней назад. Но мне нужно последовать собственному совету из траурной речи. Мне нужно выйти в мир, быть хорошим человеком, чтобы он мной гордился. Это значит, что я должна кое-что сделать.

Заметив темную голову в толпе, я ловлю взгляд Джейка и подзываю его свободной рукой. Он что-то говорит человеку, с которым только что беседовал, хлопает его по плечу и идет ко мне. Он все еще в военной форме, и я сглатываю комок, когда он подходит. Не могу отрицать, он выглядит красавцем, особенно с этими его черными волосами и в темном форменном кителе – хотя такие мысли кажутся совершенно неприемлемыми на поминках дедушки. К тому же это Джейк, парень, которого я знаю с одиннадцати лет, который не смотрит на меня таким образом. А даже если бы посмотрел, это было бы неправильно. Он слишком опекающий – меня бы это сводило с ума. И еще он постоянно уезжает из города, и с ним месяцами невозможно связаться. Я бы не смогла так жить или так любить. Мне нужен кто-то, кто будет рядом. Кто не уйдет. Не поступит, как моя мама.

Нет, лучше, если мы просто будем дружить.

– Привет, – говорю я нерешительно, когда он подходит.

– Привет, – отвечает он. – Как ты?

Я делаю глубокий вдох.

– Не очень. А ты? – спрашиваю я, стараясь говорить примирительно. Он не отвечает, дергая одним плечом и поворачиваясь к берегу.

– Так хорошо, да? – Выпив большой глоток вина, я обращаю свое внимание к морю. Его поведение на похоронах расстроило меня, особенно то, как он ушел. Но он, очевидно, тоже был расстроен. Я не понимаю. Я очень ценю, что он сделал коллаж для дедушки и всегда был рядом, чтобы помочь, но по тому, как он вел себя в церкви, можно подумать, что это был и его дедушка тоже. Я просто не понимаю. Мне не терпится спросить об этом у Джейка, но, с другой стороны, я не уверена, что готова разделить еще чью-то боль. Я не могу вынести даже свою собственную. И тут же чувствую себя эгоисткой. Почему жизнь так сложна?

– Значит, Брайтон? – Он нарушает тишину, и я понимаю, что он принял мою попытку примирения.

– Да.

– Изучать искусство?

– Ага. – Не спуская глаз с блестящих волн, я выпиваю еще вина; острый цветочный вкус остается на языке. С балкона внизу доносятся разговоры других людей. Я рада, что он решил не говорить о том, почему ушел с похорон. Возможно, подумал, что лучше оставить это на потом.

– Ты, должно быть, очень ждешь? Брайтон – крутое место.

– Наверно.

Он вздыхает.

– Ты не лучший собеседник сегодня, Джонс.

– Я изо всех сил стараюсь не расклеиться, – мягко признаю я. – Сложно даже дышать. Если хочешь пойти и поговорить с кем-то другим, ничего страшного.

– Извини. Это было бестактно. – Он засовывает руки в карманы формы, хмурясь. Его густые черные волосы за последние пару недель еще немного отросли. Он расстегивает несколько пуговиц на кителе и опирается на перила. Как ему удается всегда выглядеть таким спокойным и собранным, когда все остальные разваливаются на части? – Все за тебя переживают, – добавляет он. – Ты тут уже два часа. Скоро собираешься вернуться?

– Мне не хочется разговаривать, – бормочу я. – Это не светское мероприятие. Они ведут себя словно на свадьбе, пьют и сплетничают. Это неуважение.

– Они не сплетничают, Джонс, – мягко отвечает он, – они обмениваются новостями. Некоторые из них не виделись годами. Это не неуважение, а возможность вспомнить Рэя и поделиться воспоминаниями. Отпраздновать его жизнь. Ему бы понравилось. – Он поднимает одну бровь. – Ты бы предпочла, чтобы все стояли, глазея друг на друга в тишине, и пили воду?

– О, твою мать! – вырывается у меня: я не могу сдерживаться. Из-за его слов я чувствую себя идиоткой. Последнее, что мне нужно, так это чтобы Джейк нападал на меня. Мне нужно понимание, а не осуждение. – Я всегда неправа, правда? – Я просто не могу с этим справиться, я хочу, чтобы весь мир исчез. – Проблема всегда во мне. Вы, парни, все одинаковые.

– Что ты несешь? – Он выпрямляется и поворачивается ко мне, на лице непонимание.

– Всегда хотите обвинить кого-то другого. Кэмерон бросил меня сегодня утром. В день похорон дедушки. Полторы недели тишины, и вот он звонит. Знаешь, что он сказал? Сказал, что переспал с блондинкой с большой грудью после моего дня рождения и что ему жаль, но у нас ничего не получится. Он хочет наслаждаться универом, и ему не нужна девушка, которая будет сидеть, и ныть постоянно, и звонить ему в слезах. Сказал, что ему не нужна такая проблемная девчонка. Он просто хочет веселиться. – Я допиваю свое вино и хватаю еще один бокал с подноса проходящего официанта. Тот выглядит пораженным, но идет дальше.

– Ну, значит, он бессердечный придурок и пустое место, и мне жаль, что он так тебя обидел. – Лицо Джейка мрачнеет. – Если бы меня за это не выкинули из флота, я бы дал ему в челюсть за то, что он наговорил тебе. Но если он искренне так думает, то он тебе и не нужен, поверь.

– Тебе не надо защищать мою честь, Джейк. И пожалуйста, не говори мне, что мне нужно, а что нет. – Мои пальцы сжимают ножку бокала. Она кажется такой хрупкой, что может сломаться пополам. Как я. – Почему ты всегда меня так опекаешь? У меня от этого ощущение, что я задыхаюсь. – Слезы ярости затуманивают мне глаза, в груди сжимается огненный шар. Он вздрагивает, но я продолжаю: – И как ты мог сказать тогда, что скучаешь по дедушке? Моему дедушке? Ты его видел всего несколько раз. – Меня несет, как поезд с отказавшими тормозами, неотвратимый и смертельный. – Откуда тебе знать, каково это – скучать по нему?

Я так зла и на Кэмерона, и на дедушку за то, что бросили меня. Не задумываясь, я швыряю бокал на пол. Раздается громкий звон, вино заливает брюки Джейка, и повсюду разлетаются осколки стекла.

Я слышу изумленные возгласы и с опустившимся сердцем замечаю, что в дверях, ведущих на балкон, толпятся гости с поминок. Мои друзья и папа стоят в первом ряду и смотрят с тревогой на меня.

– Лейла! – гремит голос папы, который выглядит шокированным. Он никогда не кричал и не повышал на меня голос.

Моя нижняя губа начинает дрожать, когда гнев и адреналин уходят, уступая место болезненному чувству, от которого меня трясет.

– Извини, пап, – задыхаюсь я. Это наверняка напомнило ему тот год, когда мне было тринадцать, и я знаю, как ему больно снова видеть меня той переполненной яростью девочкой.

– Не передо мной ты должна извиняться. – Он скрещивает руки.

Мои глаза расширяются, когда я поворачиваюсь к Джейку и вижу удивление и стыд на его лице. Что я натворила? Вот дерьмо.

– И-извини, Джейк. Мне не стоило это говорить.

– Забудь, – отрезает он.

– Джейк… – Я тяну руку к нему, но он делает шаг назад. Я чувствую себя ужасно из-за того, что выместила на нем свое горе и свою злость на бывшего парня. Он этого не заслуживает.

– Я уйду, – говорит он тихо. – Мне, очевидно, здесь не рады. – Подняв подбородок, он пробирается сквозь толпу и идет в другую комнату. Его широкие плечи – последнее, что я вижу, прежде чем всхлипы раскаяния берут верх, и я падаю на пол, свернувшись в клубок. Стекло режет кожу, но я не чувствую. Я просто хочу к дедушке.

Он был еще и звеном, связывавшим меня с мамой, воспоминания о которой с каждым днем становятся все более далекими. Браслет с шармами – единственное, что у меня от нее осталось. Я прижимаю левую руку к груди, защищая ее.

* * *

– Как чувствуешь себя сегодня? – спрашивает папа неестественным тоном.

– Все еще злишься на меня? – Я прислоняюсь к кухонной тумбочке, когда он подходит к раковине сполоснуть чашку. Даже Флер, кажется, я не сильно нравлюсь сегодняшним утром: она на меня мрачно посмотрела, когда я спустилась вниз, а потом многозначительно повернулась ко мне задом.

– Злишься – неправильное слово, милая.

Я жду продолжения, но его нет.

– Ну а какое тогда правильное слово?

Поставив чашку на стойку с тихим звяканьем, он садится за обеденный стол. Глядя на темное дерево, хмурится.

– Я разочарован. Я в шоке, что ты так себя повела на поминках твоего дедушки. Мне стыдно, что ты посчитала нормальным вести себя так с Джейком. – Он качает головой. – Это да. Но я не злюсь.

– Я знаю. – Подсев к нему за стол, я сжимаю его ладонь. – Я вела себя как избалованная дура, и мне искренне жаль. – Я вздыхаю. – Все запомнят этот день, но не по тем причинам, по которым нужно. Поминки после этой маленькой сцены определенно пошли под откос, да?

Он поднимает голову и хмурится еще сильнее. У рта собираются морщинки, складка между бровями становится глубже.

– Ладно, это не смешно. – Я закусываю губу. – Но пожалуйста, папа, ты должен меня понять. Я убивалась из-за дедушки, и Кэмерон меня бросил; я была опустошена. А потом подходит Джейк и начинает вести себя так, словно Рэй был его дедушкой тоже… К тому же я не спала нормально последнее время – это тоже сыграло роль, – признаюсь я. – Но сейчас я чувствую себя лучше. Яснее.

– Милая, – говорит он нежно, – я рад, что тебе лучше. И я правда все понимаю. Но тебе уже восемнадцать, ты взрослая.

Хорошенько выдохнув, я кладу руки на стол.

– Ты прав. Это не оправдание. – Я киваю. – Я должна взять на себя ответственность за то, что учинила такой позор. Я и сама позорище. – Мелкие порезы на моих щиколотках и икрах до сих пор заклеены пластырем.

– И как ты это исправишь? Гостям будет достаточно разослать сообщения, все поймут, что ты была сильно расстроена. А что насчет Джейка?

Я сильнее сжимаю пальцы.

– Я пойду и извинюсь.

Папина ладонь ободряюще накрывает мою.

– Хорошо. Но давай сначала попьем чаю в саду.

Приготовь поднос. Мне нужно наверх. Я хочу тебе кое-что показать и рассказать. Может, тогда ты начнешь понимать Джейка и его отношения с твоим дедушкой лучше.

«Какие отношения? – думаю я. – О чем папа говорит?»

* * *

Десять минут спустя мы сидим с чашками чая за столом на заднем дворе. Нет ветерка, и солнце, как и вчера, безжалостно печет голову. Сейчас, должно быть, градусов двадцать пять, а я оделась совершенно не по погоде – в мешковатые джинсы и желтую майку с открытыми плечами. Я поджариваюсь и чувствую, как кожу на голых плечах, руках и лице покалывает от жара и она становится мягкой на ощупь. Яблоня, на стволе которой мама вырезала узоры, увешана плодами. От нечего делать я размышляю, выдержат ли ветки мой вес сейчас. Все-таки несколько лет прошло. С другой стороны, мой размер XS и я чуть выше полутора метров – порой кажется, что меня может унести порывом ветра.

– Это для тебя, – хрипло говорит папа и подталкивает ко мне коробочку для ювелирных украшений. – Это от Рэя. Твой подарок на восемнадцатилетие. Джейк помог ему выбрать. Они вместе ходили по магазинам.

– Да? – Я хмурюсь. – Когда? Почему? – Не понимаю, в чем дело.

Папа вместо ответа говорит:

– Твой дедушка планировал подарить это, когда ты вернешься. В больнице ее нашли у него в кармане и отдали мне на хранение. Я за ней присматривал, пока ты не будешь готова.

Я глазею на коробочку, потом на него; глаза блестят, в горле застрял ком. Флер, жалея меня, вскакивает с порога и несется через зеленую траву, чтобы положить свою маленькую мордочку мне на колени. Я улыбаюсь ей, безмолвно благодаря за утешение.

– Я должна была с ним увидеться до вечеринки, – сглатываю я, – или подождать его на причале, а не с похмельем сидеть на Дердл-Дор…

– Не говори глупостей, милая, – твердо произносит папа. – Ты имела полное право веселиться в свой день рождения, и именно этого хотел для тебя Рэй. Не забывай, что он с удовольствием рыбачил с друзьями. Никто не мог знать, что произойдет.

– Я знаю. Я просто… – Закрыв глаза, я представляю дедушкино лицо, которое могло быть жестким, а через секунду уже стать добрым снова. Открыв веки, я изучаю коробочку. – Ладно. Да, – отвечаю я на непрозвучавший вопрос. – Я могу с этим справиться. Я готова. – Подняв бархатную коробочку, я откидываю крышку. На подушечке, как в гнезде, уютно лежат три крошечных шарма для моего браслета. Крестик со скругленными концами, инкрустированный камнями, якорь и простое сердечко без всякого декора, похожее на то, что мама оставила мне в тот год вместе с браслетом.

– Какая красота! – выдыхаю я.

– Я думаю, это что-то военное. Они символизируют веру, надежду и любовь, – объясняет папа. – Думаю, он хотел, чтобы у тебя все это было.

– О! – По щеке катится слеза. – Это так мило. Да. Это три самые важные вещи – я думаю, так бы он сказал. Но я все равно не понимаю, почему ему их помогал выбирать именно Джейк?

– Тебе стоит спросить об этом у него. – Папа делает глоток чая; на лице обеспокоенное выражение. – Есть еще кое-что. Когда я уходил вчера, я был у юриста.

На чтении завещания. Я подумал, тебе будет сложно это вынести.

Резко вдохнув, я наклоняю подбородок соглашаясь.

– Все в порядке. Да, это было бы слишком быстро. – Подняв чашку, я делаю глоток и морщусь. – Тут куча сахара. Стараешься подготовить меня к шоку? – шучу я. Его лицо говорит само за себя. Звякнув чашкой о блюдце, я подаюсь вперед. – Папа, в чем дело?

– Он оставил тебе деньги. Немного, но хватит на первый курс универа как минимум.

– Это… – я шмыгаю носом, – я… это так мило. – Я не могу справиться со всеми чувствами, которые меня охватывают, поэтому концентрируюсь на папе, на том, как ему не по себе. – Почему ты выглядишь таким встревоженным?

– Он оставил нам дом, Лейла.

– О… но я не… – Я замолкаю. – Но разве он не должен остаться маме? Она же самый близкий родственник. В смысле, если она не… – Я закрываю рот ладонью. – О боже, думаешь, он считал ее мертвой? Или он это знал? – Я начинаю плакать. Теперь я никогда не увижусь с ней. Неважно, как сильно я злилась на нее все эти годы, – часть меня всегда надеялась, что она вернется. Надеялась, что мы сможем начать наши отношения заново, наверстать упущенное. Представляла, что наконец пойму, почему она сделала то, что сделала.

– Милая, нет! Прекрати. – Он обходит стол и приобнимает меня за плечи. – Не плачь. Дело не в этом.

Он оставил письмо, в котором объяснил, что не знает, где она находится, и никогда не был уверен в том, что она вернется, но этот дом – наш, и он хочет, чтобы он был у нас. Я думаю, он решил так: раз она ушла, то…

Вытирая лицо, я поднимаю на него взгляд.

– Лишилась своих прав?

Снова сев на свое место, он пожимает плечами.

– Что-то вроде того.

– Так что мы будем делать? Почему ты выглядел таким встревоженным?

– Мне сложно говорить о своих чувствах…

– Я знаю. В этом ты на него похож.

– Но, – продолжает он, – у нее больше прав на этот дом, чем у меня. Теперь, когда его нет, я чувствую себя кем-то вроде мошенника. Я всегда думал, что, когда его не станет, я буду двигаться дальше.

– Начнешь все заново, ты имеешь в виду? Ты этого хочешь? – требую ответа я. Он выглядит неуверенно, поэтому я решаю подбодрить его. – Я думаю, ты неправ. Это такой же твой дом, как и ее. Из-за нее мы потеряли свой, помнишь? – Взмахивая руками, я показываю на дом, в котором я выросла. Который теперь принадлежит Джейку. – И ты не мошенник – ты моя семья, и мы все еще живем вместе. К тому же подумай, что случится с домом, если мы откажемся. Мы не можем позволить ему просто стоять и ветшать, всеми брошенному.

– Может, и так. – Папе явно некомфортно. – В любом случае мы сейчас не обязаны ничего решать. У нас есть время подумать. – Достав длинную бархатную коробку из-под соседнего стула, он кладет ее на стол. – Я хотел показать тебе кое-что еще. Его медали.

– Я их уже видела. Он часто мне их раньше показывал, в первый год, когда мы вернулись. Объяснял мне, что значат настоящая храбрость и честь, помнишь? Когда я вела себя как злой дикий подросток и думала, что я лучше всех. Вы меня впечатлите, юная леди, когда заработаете хоть одну медаль.

Папа улыбается моей пародии на интонацию дедушки, и я мягко смеюсь в ответ, но смех застревает в горле. Я никогда не услышу его голос снова.

– Зачем ты хотел мне их показать?

– Он оставил их Джейку.

– Ч-что? – ахаю я. – Но он ими так дорожил.

– Как и Джейком, милая. Не думаю, что ты это понимала, но они дружили. Он несколько раз упоминал Джейка с тех пор, как мы приехали, помнишь? И в тот день, когда Джейку было почти шестнадцать и он уехал, когда отец затолкал его в машину, Рэй был очень расстроен.

– Но я… Я никогда не воспринимала это всерьез. В смысле, мне было действительно любопытно, почему он так беспокоился в тот день, ведь Джейк никогда не приходил в гости и все такое.

– Прежде чем мы переехали, он был тут почти все время. Часами. Ну а потом вернулись мы, так?

Я чувствую себя виноватой. Если это правда, то мы заняли место Джейка. С другой стороны, он никогда ничего не говорил, чтобы не расстраивать меня. Если не считать того раза, когда он назвал меня избалованной на пляже. Может, все это время он чувствовал, что я не ценю папу и дедушку – они были тем, чего у него не было. Он так сказал однажды. Неужели он приходил сюда, чтобы скрыться от своего вспыльчивого отца? Спрятаться в безопасном месте? А потом он потерял эту возможность из-за нас. От этой мысли мне хочется плакать. Бедный Джейк.

– Но последние четыре года Джейка не было дома! – восклицаю я. – Они почти не виделись. Если они и были когда-то друзьями, то после уже явно нет.

– Милая, подумай, каким расстроенным был Джейк на похоронах. Он сделал коллаж для твоего дедушки.

Он пришел при полном параде и нес гроб. Так не поступают незнакомцы. Он был так же опустошен, как и мы с тобой. – Папа делает паузу. – Я думаю, Рэй заменял Джейку отца или собственного дедушку.

– Правда? – Вряд ли Джейк с дедушкой могли быть настолько близки, а я бы об этом не знала. Или могли?

– Я понимаю, тебе кажется, что Джейк был слишком уж вовлечен в похороны, Лейла. Но ты должна кое-что знать.

– Что? – Я подаюсь вперед.

– Джейк не поехал с нами в больницу в воскресенье, когда я пришел за тобой на пляж. Но он поехал следом и ждал в машине, пока мы уйдем. Он не желал вторгаться в наши семейные дела, но хотел сам попрощаться. Когда мы уехали, он ходил увидеть Рэя.

– Да? Как? Он же не родственник.

– Я дал разрешение.

– Да? – В горле встает ком; мысль о Джейке наедине со своим горем печалит меня.

– Да. У них была особая связь. Так было правильно. Почему, ты думаешь, я пригласил его сесть с нами впереди?

– Ты пригласил? – Мой рот открывается. Я думала, Джейк сел туда из-за меня, и понимаю, что слишком увлеклась, воспринимая его дружбу как должное.

Папа качает головой.

– Может, это поможет тебе понять. – Он наклоняется, поднимает пластиковый контейнер и ставит его на середину стола, возле чайника. Открыв крышку, показывает мне содержимое – многочисленные ряды белых конвертов. Они разрезаны сверху, странные треугольные кусочки бумаги торчат там, где конверты вскрыли неровно. – Они с Рэем писали друг другу, когда Джейк уезжал. Это письма, которые он отправлял твоему дедушке. Они личные, но, я думаю, Рэй был бы не против, чтобы ты их прочла, если это убедит тебя в том, как они были близки.

Вставая, я заглядываю в коробку и пробегаю пальцами по рядам бумаги. Я вижу укор в глаза отца и чувствую стыд.

– Я правда бестолковая? – спрашиваю тихо.

– Никогда такой не была и не будешь. Я оставлю тебя наедине с ними. Не хотел тебя расстраивать или оставлять одну, пока ты не будешь готова, но у клиента есть трубы, которые нуждаются в ремонте. Мне нужно идти. Увидимся позже, милая. – Он поднимается из-за стола и целует меня в лоб. Я неторопливо поглаживаю блестящую головку Флер и смотрю, как папа уходит, и понимаю, что на нем хлопковая рабочая майка. Он явно чувствует, что настало время заняться делами, и, конечно, он терял деньги, не работая последние две недели. Такова жизнь самозанятого сантехника – ни праздников, ни больничных. Я проклинаю себя за то, что такая бесчувственная. Почему я не замечаю, что происходит вокруг меня?

Вздохнув, я зарываюсь пальцами в конверты.

– Ну что, поглядим, что у нас здесь, Флер? – Она смотрит на меня, после чего убирает голову с моих коленей и несется к грядке, чтобы раскопать что-нибудь поинтереснее. Совсем как гончая: нос управляет головой. Я печально улыбаюсь и качаю собственной.

Что бы ни случилось, какая бы беда нас ни настигла, жизнь всегда продолжается. Некоторые вещи не меняются. Это успокаивает.

На мой телефон приходит сообщение, но я не обращаю внимания. Скорее всего, это Элоиза, Шелл или Хлои проверяют, как я. Прямо сейчас мне куда важнее слова папы и правда. Я вытаскиваю сложенную бумагу из конверта, усаживаюсь на стул и начинаю читать под греющим кожу солнцем.

Май 2007

Дорогой Рэй!

Надеюсь, у тебя все хорошо? Спасибо за твое письмо – я был рад его прочитать и еще больше рад узнать о том десятикилограммовом карпе, которого ты поймал. Завидую тебе! Может, в следующий раз, когда буду в увольнительной, мы сможем порыбачить вместе.

Я знаю, что прошло много времени. У нас были учения, о которых я, конечно, не могу рассказывать, к тому же мы оказались в дерьме из-за одной неожиданной кампании. Но все уже закончилось, а потом мы остановились в Индийском океане, потому что понадобилась дополнительная охрана. Там были довольно захватывающие виды, так что не так уж все было плохо.

Дни на корабле тянутся куда монотоннее, чем на суше. По крайней мере, на суше обстановка меняется: с работы идешь домой или еще куда-то, чтобы отдохнуть или прогуляться. Здесь единственный выбор – верхняя палуба или нижняя. Ветер в лицо или гул моторов, вибрирующий в животе. Ты понимаешь, о чем я. Но я не жалуюсь. Мне нравится то, что мы делаем, никогда не зная, что произойдет, с чем мы столкнемся завтра. Ребята здесь классные (когда не прячут мои вещи ради шутки), и посменно спать на койке тоже нормально, если только какой-нибудь шутник не решит размазать джем по простыням… Но все равно мы друг друга уважаем, и я потихоньку знакомлюсь с другими парнями. Я был на офицерской подготовке с некоторыми из них, так что все в порядке. Что бы ни случилось, мы друг за другом присматриваем. Мы должны это делать не только потому, что это часть работы, но еще и потому, что это правильно. От этого могут зависеть жизнь и смерть человека. Это так просто, но так важно. Я знаю, что кому-кому, а тебе можно не расписывать, как я горд служить своей стране, потому что ты служил сам. Но я и правда очень горжусь. Это также дало мне все то, чего у меня раньше не было. Цель. Страсть. Семью. Плюс то, в чем я действительно силен. Я не знаю, как благодарить тебя за все истории, что ты рассказывал в детстве. Они изменили меня, позволили взглянуть на мир так, как я сам не смог бы, показали возможности, о которых я не мог и мечтать.

Как и ты, я чувствую, что охранять международные воды (неважно, наши собственные или наших союзников) и не давать плохим людям делать ужасные вещи – это привилегия и честь. Еще важнее помогать нуждающимся во время кризиса или стихийного бедствия. Это самая сложная работа, но самая значимая.

Я так много говорю о монотонности, но я не чувствую себя в ловушке, как дома. Иронично, учитывая, что на корабле я в куда большей ловушке, чем где-либо еще в своей жизни (физически, по крайней мере). Будем честны: захоти я сменить обстановку, прежде чем мы доберемся до порта, единственным вариантом были бы кишащие акулами воды…

Забавно, но жесткий распорядок дня заставляет задуматься о времени. Словно его у тебя больше. Я очень много читаю, а один из инженеров увлекается философией и посоветовал мне «Нравственные письма к Лукрецию» Сенеки. Ага, я тоже никогда о нем не слышал. Оказывается, он был римским ученым, который прожил непростую во всех смыслах жизнь, но у него есть пара интересных мыслей по поводу важных вещей. Одна из них меня поразила – про то, как мы тратим время. «Поверь мне: часть времени у нас отнимают другие, часть его тратится даром, часть уходит незаметно для нас самих». Я знаю, что позволил времени и части своей жизни просочиться сквозь пальцы, как будто никогда раньше не осознавал, что время заканчивается. Его всегда будет недостаточно, но наши жизни конечны. Сенека сказал, что мы не владеем ничем, кроме времени. Ни вещей, ни денег, ни любви. Только время. Это единственная вещь, которую мы можем контролировать, которую можем использовать мудро и правильно либо потратить впустую на незначительные вещи.

Это заставило меня задуматься об отце, о том, что ты сказал, когда мы в последний раз виделись. Я знаю, что мне нужно с ним разобраться. Я просто еще не готов. Еще не время. Но однажды оно наступит. В правильный момент я взгляну ему в глаза, встречусь с ним лицом к лицу и спрошу его: почему? Чтобы снова попытаться его остановить. А пока, пожалуйста, продолжай присматривать за мамой, если можешь. Я тебе доверяю, и у меня есть другой план, как забрать ее от него. Я чувствую вину за то, что оставил их вдвоем, но она сказала мне однажды, что я должен выбраться отсюда. В тот день, когда я уезжал, она сказала, чтобы я сбежал. Далеко-далеко. И я сбежал, но, может быть, слишком далеко.

Но хватит этой сентиментальной чепухи. Расскажи мне, чем ты был занят. Как поживают Генри и Лейла? Лейла рисует? Она такая талантливая. Уверен, изо всех сил готовится к экзаменам.

Твои письма, скорее всего, будут идти долго, но мне не терпится их получить. Не жди слишком долго – помни, что я сказал насчет времени.

Джейк

Когда я заканчиваю читать письмо, по моему лицу текут слезы. Мне больше не нужны доказательства. Я помню радость дедушки, когда он поймал эту рыбу, и захватывающую историю, которую он рассказал нам. Ему понадобились для этого два с половиной часа и моральная поддержка товарищей-рыбаков. В том году я помогала ему создать страничку в социальных сетях, и он запостил фотографию, где держит карпа на руках, как малыша. До этого он был жутким технофобом, но после того как зарегистрировался, обрадовался, что может найти своих сослуживцев, и начал делиться новостями. Интересно, общались ли они с Джейком в соцсетях? И значит ли это, что они перестали писать письма? Было бы очень жалко, если да, учитывая количество писем, что Джейк прислал за эти годы. В письмах есть что-то гораздо более значимое и личное, чем в сообщениях.

То, как Джейк попросил дедушку приглядывать за мамой и как свободно говорил о своих отношениях с отцом… очевидно, что они много друг для друга значили. Хоть я и чувствую ужасный стыд за то, что в упор этого не видела, это факт. Джейк и дедушка были близки, и он должен был оплакивать его так же, как и мы. Он должен был быть там с нами, в церкви и на поминках.

Но было кое-что еще. Кое-что удивительное. Так же, как тот разговор о его семье в день дедушкиной смерти, это письмо позволило мне заглянуть в его жизнь, узнать, о чем Джейк думает, чем занимается. И меня поражает мысль, что, оказывается, он может быть разным: раздражающим, порой дерзким, немного всезнайкой – но прежде всего он хороший человек. Смелый. Я знаю, дедушка восхищался им.

Джейк куда глубже, чем мне казалось. Приходится признать, что я не так уж хорошо его знаю.

– Дерьмо. – Меня тошнит от собственного поведения, от того, как я сказала Джейку, что он почти не знал дедушку, как злилась на него на поминках. Неудивительно, что папа плохо обо мне думает.

Бросив письмо на стол, я несусь из сада через дом, останавливаясь, только чтобы в темном коридоре сунуть босые ноги в сандалии. Распахнув дверь настежь, неуклюже пробегаю трусцой вдоль тротуара и стучу в обшарпанную дверь. «Давай же, давай!» Я продолжаю стучать, пока дверь не открывают.

– Да? – Мама Джейка выглядит уставшей и вымотанной, ее черные тусклые волосы завязаны в хвост. Кожа покрыта пятнами, под глазом заживает синяк. Я никогда толком с ней не общалась, видела только со стороны. Я знаю о ней больше, чем она думает, и мне жутко хочется сказать о том, что она могла бы сбежать, но я не знаю, как поднять эту тему, – и сейчас не лучшее время для этого.

– Привет. Я Лейла, из соседнего дома.

– Я знаю, кто ты.

Я краснею, не зная почему.

– Джейк здесь?

Она выглядит сломленной.

– Он уехал. Вчера. Вернулся с поминок, – она делает паузу, – собрал свои вещи и ушел. С тех пор не слышала от него вестей. Думаю, он нормально добрался. Судя по тому, как он выглядел, навряд ли он скоро вернется, – заканчивает она шепотом.

У меня в животе все сжимается от ее тоски, я хочу ее обнять и предложить помощь. Но это не мое дело. К тому же мне всего восемнадцать – что я могу? Что могу изменить, если ей самой это не удалось? И даже способный Джейк не смог. И тут же ругаю себя за эту мысль. Если она не смогла уйти, значит, слишком запугана или ей просто не предложили подходящую помощь. Уверена, мы с папой можем что-то сделать, раз живем по соседству.

– Кто пришел? – кричит раздраженный голос. – Пацан опять вернулся? Я бы поучил его манерам после того, как он вчера со мной разговаривал. – Его язык заплетается, словно он уже выпил полбутылки виски.

– Никто, – быстро отвечает она. – Свидетели Иеговы. – Наклонившись ко мне, она моргает, нервно подергиваясь. – Ты должна уйти, – говорит она, потом повышает голос. – Нет, спасибо. – Махнув худой рукой с неровными ногтями, она захлопывает дверь у меня перед носом.

Я смотрю, как крупицы красной краски осыпаются на пол, словно высохшая кровь. Это напоминает мне тот день, когда Джейк впервые уехал, – ощущение дежавю. Я хмурюсь, понимая, что это случилось снова, и опять понятия не имею, когда опять его увижу. От этой мысли на душе становится пусто. Не знаю, почему это так сильно волнует меня.

ДЖЕЙК

Июнь 2009

В дверь спальни стучат. Но прежде чем Джейк успевает открыть, она распахивается настежь, и в комнату, спотыкаясь, заходит мама.

– Что такое? Все в порядке? – Он вскакивает с кровати, на которой лежал, читая книжку и набираясь смелости пойти увидеться с Лейлой. Он не видел ее с прошлого сентября, когда были похороны Рэя. – Что-то с папой?

– Нет. – Она переплетает руки. – Он вырубился на диване.

– Тогда почему ты выглядишь такой встревоженной? – У нее на лбу морщины, губы сжаты.

– Здесь папа Лейлы, спрашивает, не видели ли мы ее.

– Что? С чего бы ей быть здесь? – И тут до него доходит. – Подожди, она пропала? Отойди, пожалуйста. – Он бежит мимо нее вниз по лестнице и видит Генри в дверях: лицо искажено тревогой. – Генри, что происходит?

– Ты не видел Лейлу? – Его широкие плечи ссутулились, большие ладони сжаты в тревоге.

– Нет. Я только вчера вернулся на берег и не знал, как она меня примет после того, что случилось. – Он потирает шею, вспоминая каждую деталь той сцены на поминках и каким дерьмовым был весь тот день. Хоть и прошло почти десять месяцев и он считает себя снисходительным человеком, какая-то его часть до сих пор ее не простила. Он тоже скучает по Рэю. Скучает по его голосу и письмам. И по своим ответам на его письма тоже. Письма давали ему возможность подумать, разложить мысли по полочкам так, как это никогда не получается при разговоре. Он не отправлял Лейле открыток после того, как они поругались.

Генри собирается уходить, потом неуклюже останавливается.

– Как бы там ни было, она приходила извиниться на следующий день, но ты уже уехал.

– Правда?

– Я рассказал ей, что Рэй оставил тебе свои медали, и она поняла, что вы дружили. Ты их получил? Мне пришлось отправить их на базу, и они мне звонили, чтобы задать кучу вопросов.

– О, – Джейк смущенно переступает с ноги на ногу. – Да, спасибо. Это много для меня значит. Надо было связаться с вами, извините.

– Не переживай, я знал, что они дойдут. – Генри снова разворачивается, а потом вдруг выпаливает: – Ты можешь помочь, Джейк? Я пойму, если ты не хочешь, если еще злишься на нее, но…

– Сейчас это не имеет значения, – отмахивается Джейк. К тому же ему уже стало лучше после новости о том, что Лейла старалась навести мосты. Он никогда не забудет доброту человека, который пригласил его почтить память Рэя вместе с ними. – Хотя я не совсем понимаю, почему вы хотите помощи именно от меня.

– Я подумал, что ты, как морской пехотинец, знаешь, что делать в таких чрезвычайных ситуациях.

– А, понятно, – Джейк не показывает, как сильно это его задело. Генри попросил не потому, что считает его и свою дочь друзьями, а потому, что Джейк умеет делать то, чего не умеют другие. – Конечно, я помогу. Расскажите, что произошло.

Генри делает шаг назад.

– Лейла вышла из дома после обеда, и я не могу до нее дозвониться. Ее нет уже семь часов. Никто из друзей не знает, где она.

– Ну, может, у нее телефон сел или она рисует где-то? Она же любит покой и тишину.

– Я ей написал, спросил, все ли в порядке. Ответа не было. На нее это непохоже.

– Вы правда думаете, что она в опасности?

– Я не знаю. Просто…

Джейк подается вперед.

– Просто что?

– У ее мамы была привычка сбегать, и Лейла так тоже делала в детстве, до того как мы сюда вернулись. Она была очень расстроена, когда уходила. Мы поругались.

– Из-за чего?

Генри прокашливается и оглядывается. Его глаза скользят по проходу в кухню позади Джейка.

– Это личное.

– Ладно, давайте у вас поговорим, – схватив ключи и сунув ноги в кроссовки, Джейк бежит в кухню. – Мам, скоро вернусь. – Пока Генри шагает по подъездной дорожке, Джейк запирает дверь и идет вслед за ним.

Минуту спустя они стоят в кухне Генри.

– Сейчас мы наедине. Расскажите мне, Генри, в чем дело? Если мы хотим ее найти, я должен знать, что произошло.

Тот опускается на стул и начинает рассказывать короткими фразами. По щеке стекает слеза. Свои сбивчивые объяснения он завершает так:

– А потом я сказал, что разочарован в ней и что Рэй бы тоже был разочарован. – Генри поднимает лицо, горящее стыдом. – Я перегнул палку, Джейк. Я просто был в шоке. Она выбежала в слезах. Что, если она сделает что-нибудь глупое? Не вернется?

Джейк отходит от шкафа, на который облокачивался. Напускает на себя самое бесстрастное выражение, то самое, которое, по словам его отряда, делает его идеальным лидером, потому что вселяет в них спокойствие, даже если все летит к чертям.

– Она не натворит глупостей и, конечно, вернется. Нам просто нужно найти ее. Есть какие-нибудь догадки, где она может быть? Думаете, ее друзья не могут соврать ради нее?

Генри с тревогой качает головой:

– Я знаю, что ей почти девятнадцать и она самостоятельно живет в Брайтоне, но они слышали, как я беспокоюсь, поэтому, думаю, не стали бы. Они искренне взволновались и последние два часа пишут мне, спрашивают о новостях. Никто не может до нее дозвониться.

– Хорошо, – кивает Джейк. – Оставайтесь здесь.

Взлетев наверх, перепрыгивая через две ступеньки, он обыскивает ее комнату, думает, ищет подсказки. Генри сказал, что она вернется на летние каникулы на несколько недель. В ее комнате мало вещей. Видимо, она оставила большую часть на съемной квартире. Она не пошла в общежитие на первом курсе, рассказал ему Генри: потратила небольшую часть наследства Рэя, чтобы снять жилье с другими студентами. Это одна из причин, по которым отец и дочь поругались: не только потому, что он считал это бездумной тратой денег, но и потому, что вдали от кампуса она спуталась с парнем с другого курса, который, судя по рассказам, сильно ей мешает.

Джейку не хочется думать, с кем спит или не спит Лейла, поэтому он сосредоточивается на ее комнате.

На полках полно разных книг в мягких обложках, в углу на стуле сложена кое-какая одежда, на полу валяется пара сандалий, кровать с балдахином не убрана, на прикроватной тумбочке – недопитый стакан воды, несколько резинок для волос, малиновый блеск для губ и блокнот для рисования.

– Где ты, Джонс? – Что-то вертится у него в памяти – то, что она сказала однажды, но он не может ухватить эту мысль. Чем больше он старается вспомнить, тем сильнее оно ускользает. Он быстро пролистывает скетчбук. Внутри – рисунки Брайтона угольным карандашом. На первой странице – переулок с бездомной женщиной, сидящей на крыльце и прижимающей к себе собаку с нескрываемой грустью; дальше – главный пирс с парком развлечений, который тянется к морю над пляжем с мелкой галькой; на последней – ряд узких домов, выстроившихся на пути к морю. Они очень красивые: она прекрасно запечатлела атмосферу города – но это никак не помогает. – Черт возьми!

И тут ему приходит в голову мысль. Он падает на ковер и, развернувшись, заползает под кровать.

– Не слишком ли мы уже старые для этого, Джонс? – бормочет он. – И слишком большие. – Подсвечивая себе телефоном, как фонариком, он смотрит на деревянные перекладины над головой. К ним приклеен крошечный карандашный набросок. Спокойное море, всего с парой волн, арка, окруженная водой, прочная и нерушимая. – Конечно, – улыбается он. – Понял.

Промчавшись вниз по лестнице, он почти врезается в Генри, который с тревожным видом стоит в коридоре с телефоном.

– Все в порядке, – Джейк хватает его за плечи и сжимает их. – Я знаю, где она. Я ее привезу.

– Я должен поехать…

– Если она расстроилась из-за вас, то это не лучшая идея. Давайте я пойду. Я приведу ее обратно, обещаю.

– Ты уверен? – Глаза Генри блестят от слез.

– Абсолютно. – Джейк хватает ключи и открывает дверь. – Скоро увидимся. О, и кстати, – он останавливается на пороге и говорит спиной к Генри, – я знаю, где она, потому что знаю вашу дочь, а не потому что я морской пехотинец.

Он не ожидает ответа, но когда поворачивается, чтобы закрыть дверь, мужчина смотрит прямо на него, и слабая улыбка трогает его губы.

– Я знаю, Джейк. Почему, ты думаешь, я на самом деле попросил тебя помочь?

ЛЕЙЛА

Июнь 2009

Шарм с радугой

Опускаясь на землю на пляже, я дрожу. День был теплым, и солнце еще в небе, хотя уже девять вечера, но разноцветные камешки под ногами уже холодны. Как лед вокруг моего сердца. Я боюсь что-то чувствовать, потому что если позволю равнодушию уйти, то останусь с разбитым сердцем. Или просто разбитой. Слабость вскипает прямо под кожей, и я не могу позволить ей взять верх.

Просто это был такой жуткий шок. Никогда не забуду, как стояла в ужасе и не могла поверить тесту на беременность. Как я проглотила комок в горле и рухнула на пол, свернулась калачиком на уродливом коврике для ванной и все пялилась на две полоски положительного результата. Я не могла забеременеть. Это не может быть правдой. Я пила таблетки, и, хоть я и могу порой витать в облаках или зависать, глядя в пространство – особенно когда работаю над картиной, – контрацепция стала частью моей повседневности.

Как такое могло случиться? И почему? Почему я, почему сейчас? Я собиралась окончить первый курс универа. Все шло хорошо. Несмотря на то что я потеряла дедушку в прошлом году и то, как ужасно прошли осень и зима, к весне я почувствовала себя наконец умиротворенной и счастливой, заинтересовалась занятиями, стала получать хорошие оценки. А еще я встречалась с тем, кого однажды могла полюбить.

Изо рта вылетают все нецензурные слова, которые я только знаю. Сейчас совсем неподходящее время, это абсолютно невозможно. Я не готова завести ребенка, и Рики тоже. Мы встречаемся всего несколько месяцев – мы никак не можем стать родителями.

И ведь ничто не предвещало этого. Я сделала тест только потому, что меня постоянно тошнило, а вес прибавлялся, поэтому хотела вычеркнуть беременность как возможную причину, прежде чем омрачать кабинет терапевта своими предположениями о чем-то зловещем. Но это оказался ребенок. Потрясающе.

Нет, нет, нет. В холодном поту я завернула тест в туалетную бумагу, положила его обратно в коробку и кинула в аптечный пакет. Выбежав из дома, я запихнула его глубоко в мусорный бак, под черные пакеты с вонючей едой. Если этого не видно, значит, этого нет. Я выбросила мусор на день раньше, просто чтобы быть уверенной, что муниципальная служба Брайтона-и-Хоув его заберет.

Хотя быстрые подсчеты сказали мне, что я беременна, возможно, уже пару месяцев, я решила занять себя учебой и рисовать все свободное время. Я придумывала оправдания, чтобы не видеться с Рики. Как я должна была ему рассказать и смотреть, как он справится с этим, если сама с этим справиться не могу? Мне удавалось оттягивать это целых две недели, игнорируя приступы тошноты, боль в груди и возросшую чувствительность к запахам. Забавно, на что мы способны, когда в отчаянии.

И вот я здесь, на своем месте. Получаю, что заслужила. Пустой взгляд устремляется за горизонт, мимо изящной арки Дердл-Дор.

Потянувшись к карману, я достаю старинный айпод, который никак не могу выбросить, и выбираю плейлист, который Эл составила для меня много лет назад. Она время от времени пополняет его, в основном когда меня бросают. Ей и правда круто удается находить песни для расставаний. Я горько смеюсь, осознавая, что их тут довольно много. Распутав наушники, надеваю их, надеясь, что музыка будет достаточно громкой, чтобы перекрыть этот виноватый голос, который вот-вот захватит мою голову. Как только начинается песня You Could Be Happy[11] группы Snow Patrol, я понимаю, что совершила ошибку.

Слезы наполняют глаза, когда все частички боли и утраты, которые я настойчиво гнала прочь, возвращаются в сознание, и меня душат беззвучные рыдания. Слезы текут по лицу – нежеланные, непрошеные. Мне больно физически – господи, кажется, я не могу дышать, – и я хочу свернуться калачиком и исчезнуть. Думаю, именно такую боль в груди испытывают люди при сердечном приступе. Я подтягиваю колени к подбородку, обхватываю их руками и обнимаю себя, потому что больше некому – здесь никого нет. Нажав кнопку повтора, я слушаю песню снова и снова, позволяя музыке и словам выпустить мое горе.

На четвертом повторе на мое плечо в тонкой джинсовой куртке ложится рука. Я подпрыгиваю. Выдернув наушники, поднимаю взгляд и в тот же момент понимаю, что уже темнеет.

– Джейк? Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, неловко ощупывая руками распухшее лицо.

Присаживаясь рядом, он набрасывает мне на плечи клетчатый плед.

– Я знаю, – просто говорит он, глядя на море, которое погружается в сумерки. – А твой папа волновался, потому что не мог до тебя дозвониться. И волновался, что ты убежишь, как твоя мама. Извини, если это звучит бестактно. Это его слова, не мои. – Потом он добавляет тихо: – Я подумал, тебе не помешает компания.

– Я совсем не такая, как она, – отвечаю я напряженным голосом, кутаясь в плед. – Может, я раньше и пропадала время от времени на пару часов, когда была подростком, но только тогда, когда хотелось побыть одной или порисовать. – В тот же миг, как я произношу эти слова, мне становится стыдно. Я не говорю всей правды. Я вспоминаю ту ночь, на память о которой ношу свой шрам, жар, темноту и дым, наполнившие комнату. – Папе не о чем волноваться. И что ты знаешь?

– Что ты беременна, – отвечает он. – А еще – что ты не уверена, что с этим делать, но, возможно, ребенка не оставишь. Отец с тобой грубо обошелся, и ему жаль. – Он делает паузу и задумчиво смотрит на меня. – Ему искренне жаль, Джонс.

Открыв рот, я на какое-то время лишаюсь речи. Папа рассказал ему? Но это личное. Потом я понимаю: учитывая, что папа – один из самых скрытных людей, которых я знаю, он наверняка вне себя от беспокойства, раз уж решился поделиться с Джейком. Я специально оставила телефон в машине, чтобы мне никто не звонил. Я не хочу никого видеть. Мне просто нужна была тишина. Теперь я чувствую себя виноватой, но очень скоро это чувство заглушает цунами эмоций, с которыми я сражаюсь. То, что Джейк сидит рядом и терпеливо ждет, не дает мне сосредоточиться.

– Я была беременна, – тихо говорю я, и мой голос ломается. – Но теперь уже нет.

Его глаза округляются – один зеленый, другой коричневый, – и я вижу в них сочувствие, которого не заслуживаю.

– Что случилось?

– Сегодня утром пошла кровь после ссоры с папой, – я говорю отрывисто, дежурно перечисляя факты, чтобы вынести это. Такими вещами я никогда не стала бы делиться с парнем, но по какой-то причине мне комфортно рассказывать это Джейку. – Она шла все сильнее, стало хуже. Потом у меня начались судороги, и я пошла в больницу. Провела полдня там. Это одна из причин, почему я не отвечала на телефон. А потом в больнице мне сказали, что у меня был выкидыш… – я запинаюсь. – Мне ни с кем не хотелось разговаривать.

– Господи, Джонс. Ты прошла через это в одиночку?

– Не надо. Не надо жалеть меня, сочувствовать. Я н-не могу, – я плачу. – Я не хотела этого ребенка. Или, может быть, не думала, что хочу. Не будем об этом говорить, ладно?

Он легко кивает, переводя взгляд на арку перед нами. Солнце садится и светит через нее как через замочную скважину.

Прежде чем я успеваю это осознать – и, возможно, потому, что он не смотрит на меня, – я выпаливаю:

– Ты, должно быть, думаешь, что я ужасный человек, потому что не хотела ребенка, – у меня перехватывает дыхание, но я продолжаю, – или, по крайней мере, не уверена, что хотела. А теперь его нет, у него даже шанса не было, потому что я не справилась. Я не смогла сделать единственную вещь, для которой созданы женщины. Я не уберегла его, – я всхлипываю, – может, потому что не хотела. – Его рука находит мою, но он ничего не отвечает, и я продолжаю говорить. Говорить, потому что не могу остановиться. – Это нечестно. Я… Я не знала, я не хотела ему навредить; я не знала, чего хочу. – Меня душат соленые слезы, заливаясь в рот. – А теперь его нет, и я чувствую пустоту. Живот болит, и меня по-прежнему тошнит, и я просто хочу, чтобы все прошло. Хочу, чтобы это осталось позади, но не могу думать ни о чем другом! Все в жутком хаосе, а в последний раз, когда я тебя видела, я отвратительно себя вела; а теперь ты сидишь здесь, такой добрый. И я этого не заслуживаю. Я не могу больше!

Набрав пригоршню камней, я швыряю их, чуть не попадая в чайку, наблюдающую за нами с коряги. Это зрелище доводит меня до истерики, и я разражаюсь слезами. Джейк кладет руку мне на спину, позволяя поплакать. После нескольких минут мой плач утихает, шум волн успокаивает меня.

Худшее позади, самое сильное чувство сейчас – облегчение, за которым тут же следует усталость. Я прячу лицо в плед и шепчу приглушенные слова благодарности. Когда я поднимаю голову, Джейк обеспокоенно смотрит на меня.

Он подталкивает меня плечом.

– Твой папа сказал, что у тебя были отношения с другим студентом, что у тебя есть парень, – мягко говорит он. – А он чего хотел?

– Ну, когда я наконец рассказала ему, оказалось, что ему не нужны ни ребенок, ни я, – говорю я мрачно. – Думаю, на него больше нельзя рассчитывать.

– Да, это непросто. Сложная ситуация. – Не обращая внимания на мое заплаканное лицо, он смотрит мне в глаза. – Я уверен, он не имел в виду…

От его слов у меня сжимается сердце. Он что, на стороне Рики?

– Так теперь ты его защищаешь? Не было там двойного смысла. Он действительно имел это в виду. Ясно сказал. – Ярость пронизывает меня, подстегивает, заставляя нанести удар. Ее слишком много. Она добавляется к той злости, что я уже чувствую. Доктор сказал, что гормонам беременности понадобится несколько недель, чтобы выйти из организма, так что мое настроение будет какое-то время резко меняться. Ужасная ирония. Симптомы все равно остаются, даже после того как их причины больше нет. – Почему вы, мужчины, постоянно друг за друга заступаетесь? Рики велел мне перестать реветь и со всем разобраться, а папа на меня даже смотреть не может. – Поднявшись, я швыряю ему плед и ухожу. Все, чего я хочу, – это уйти.

Джейк встает, подходит ко мне: широкие плечи выделяются на фоне заката.

– Мне нужны мои подруги, не ты. Кто-то, кто не будет оправдывать парня, которого даже не знает. – Мне больно, и я ужасно хочу его оттолкнуть. Не нужно ему быть возле меня сейчас – ничего хорошего из этого не выйдет. – В конце концов, мы же не друзья, разве нет? Потому что ты опять бросил меня, не попрощавшись, и опять даже не написал. Ты не можешь больше появляться и исчезать, Джейк, и ожидать, что мы продолжим с того места, где остановились. Я никогда не знаю, какие у нас отношения.

Он вздрагивает.

– Это несправедливо. Это моя работа!

– Я понимаю, – говорю я, обхватывая себя руками, – но что насчет общения? Ты нашел способ делать это с дедушкой, отправляя ему письма. Что насчет открыток, которые ты раньше присылал? Ты просто прекратил это делать!

– Извини. – Он смотрит на меня. – Но как я мог знать, что ты хотела их получать? В последний раз ты вполне ясно дала понять, что я тебя взбесил и перешел какую-то грань. Если бы я знал, что твои чувства другие, ну… Ты говоришь, что не знаешь, какие у нас отношения, – пока он говорит, я молчу, – но ты должна знать, что я твой друг. У нас было несколько ссор за эти годы, но мы давно общаемся. К тому же ты мне нравишься, Джонс. Ты должна это знать.

– Почему? Чем я могла тебе понравиться? – Я хрипло смеюсь и чувствую себя сейчас худшим человеком на свете. Пристыженная. Грустная. Если бы я могла сейчас вылезти из собственной кожи, я бы это сделала. Эмоции, что меня охватывают, слишком сложно вынести. И что-то в этом слове «друг» меня задевает.

Подойдя ближе, он хватает мои руки и крепко держит.

– Тем, что у тебя чудесные глаза и потрясающее воображение – если бы это было не так, ты не смогла бы рисовать так, как рисуешь. – Его глаза поблескивают в свете заходящего солнца. – Мне нравится, как ты смотришь на мир. Твои работы всегда полны надежды и магии. И ты добрая. Ты делилась со мной едой в ту первую неделю в парке и не требовала говорить о том, о чем я не был готов говорить. Ты всегда заботилась о папе и Рэе. И ты сочувствовала, когда я рассказал тебе про родителей в то утро, когда Рэй умер. Твои слова на похоронах о Рэе – это были прекрасные и искренние слова, он бы так гордился. Все в той церкви гордились, Джонс. Да, ты можешь быть колючей и упрямой, у тебя тот еще характер, и ты бываешь эксцентричной, и у тебя жуткий вкус на мужчин, но у тебя прекрасная душа.

Отдернув руки, я хмурюсь, будучи способной концентрироваться только на плохом. Он словно видит худшие мои черты и использует их против меня. Мой характер – то, над чем я стараюсь работать, сдерживать свои порывы, и мне больно, что он это упомянул. Я знаю, что эксцентричная. Я не всегда слушаю – иногда мой здравый смысл исчезает, потому что я часто грежу о том, что хочу нарисовать, мне сложно концентрироваться, и все же…

– Ты меня совсем не знаешь, да? – Это именно так, раз он не понимает, как сильно меня обожгли его слова.

– Если я тебя не знаю, то как понял, где тебя искать?

– Повезло, – выплевываю я, разводя руки в стороны. – Но почему бы тебе просто не отвалить? У тебя это хорошо получается!

Но он этого не делает. Просто идет в нескольких метрах и смотрит на сине-зеленое море, тихое, без волн. Я улавливаю смиренный вздох, который пробегает по его телу: плечи напрягаются и расслабляются, и из широкой груди вырывается воздух.

Что я делаю? Я не имею права причинять боль другим просто потому, что мне самой больно. Несмотря на щемящее чувство в груди, мне хотелось бы думать, что я чему-то научилась за прошедший год. Сдувшаяся, как шарик, я иду за Джейком, упорно прижимаясь к кромке воды. Это требует огромных физических усилий. Мысль о его письме дедушке и осознание, что Джейк – хороший парень, придают мне сил.

– Мне не стоило это говорить, – бормочу я, вставая рядом с ним. – Мой парень предал меня, мое тело меня предало, и у меня даже не было шанса решить что-то с ребенком: мой выбор у меня забрали. Прости меня. Может, мы не близкие друзья, но ты, кажется, всегда рядом, хоть я и не всегда это ценю. – Его подбородок опускается в знак признательности. – Правда в том, – тороплюсь продолжить я, касаясь шарма с сердечком на браслете, – что на нее я тоже злюсь. На мою маму. Она должна быть здесь, помогать мне с этим. Слушать, успокаивать, говорить то, что должны говорить мамы в таких ситуациях. Но ее нет. – Я вздыхаю, мои глаза ищут его лицо в наваливающейся темноте. – Папа любит меня, но он не понимает; а я не могу видеть разочарование на его лице. Он так старался, воспитывал меня, обеспечивал, дал возможность получить хорошее образование – с его точки зрения, я собиралась бросить все это ради незапланированного ребенка.

Наконец Джейк ко мне поворачивается:

– То, что он незапланированный, не делает его ошибкой.

– Но я теперь никогда этого не узнаю, правда? – Слезы снова наполняют глаза и текут по лицу. Я так устала плакать. За последний год я пролила столько слез и хочу, чтобы это закончилось. Так сильно хочу.

– Иди сюда. – Раскрыв руки, Джейк обхватывает меня, прежде чем я успеваю ответить.

Сжавшись, я стараюсь отстраниться, но он поднимает руку и начинает утешительно гладить меня по волосам.

– Все в порядке, – тихо говорит он мне в макушку. – Все с тобой будет хорошо.

Я не хотела этого, но тепло его тела успокаивает, и я расслабляюсь в его руках. Он такой высокий, гораздо больше меня. Я чувствую себя в безопасности. На него можно опереться, позволить ему впитать мою боль. Это обнадеживает, и я прячу лицо у него на груди. Он продолжает гладить мне волосы, а слезы все льются, но я чувствую себя лучше. Через какое-то время поток слез замедляется, и худшее уже позади.

Отодвинувшись назад в его руках, я смотрю в его лицо. Глаза темные, черт его лица не видно в сумерках. Он кажется опасным незнакомцем, хотя я знаю его с одиннадцати лет.

– О чем ты думаешь? – спрашивает он.

Одна его ладонь греет мне поясницу, вторая продолжает гладить волосы. Это приятно, но что-то изменилось.

Он смотрит на мои губы и притягивает меня ближе.

– Джонс?

Меня начинает тошнить, и в животе что-то переворачивается.

– Джейк…

Потом он наклоняется и целует меня: губы настойчиво прижимаются к моим. Вырываясь, я отталкиваю его двумя руками. Должно быть, я застала его врасплох, потому что он спотыкается и падает на гальку.

– Какого черта ты делаешь? – кричу я. – Я думала, что мы друзья.

Сложно разглядеть его лицо, когда он встает на ноги, но несчастный голос говорит сам за себя:

– Извини. Я не хотел… Я просто пытался утешить тебя.

– Ну так не стоит! – Развернувшись, я шагаю к ступенькам, из-под ног разлетается галька. Я не в состоянии бежать. – И даже не думай идти за мной. Просто оставь меня в покое! – шиплю я.

Сердце колотится в груди, щеки горят от жара. Как он мог? Так мило утешал меня из-за ребенка и всего остального! Как он мог это сделать, когда я такая уязвимая?

Такая запутавшаяся?

Уставшая, я с трудом тащусь вверх по холму; вечерняя луна освещает Дердл-Дор за моей спиной, когда я оставляю Джейка на пляже одного.

* * *

Время близится к одиннадцати, когда я добираюсь до дома. Я позвонила папе, чтобы сказать, что я в порядке и возвращаюсь. Извинилась за то, что заставила его беспокоиться, и попросила дать знать подругам, что со мной все хорошо. Он не хотел ложиться, пока я не приду, поэтому мне пришлось быть твердой и отправить его спать, сказав, что я слишком расстроена, чтобы видеть его. Он взял с меня слово, что завтра мы поговорим как следует.

К сожалению, это обещание я не смогу сдержать.

Моя голова и так полна всякого: утренняя ссора с папой, потеря ребенка, расставание с Рики; к тому же мне все еще дерьмово физически, да еще и Джейк меня поцеловал.

С этим слишком сложно справиться, и хоть я и пришла домой, но здесь не останусь. Не могу. Мне нужно побыть одной какое-то время. Я не могу здесь находиться, но и вернуться в Брайтон – тоже. Я пока не готова встретиться с университетскими друзьями или Рики. Подыщу что-нибудь еще, ненадолго. Я собираюсь ехать ночью, пока не доберусь туда, где будет спокойно, и спрячусь на неделю или две. Что бы папа ни думал, у меня все еще есть приличная сумма денег от дедушки. Не то чтобы я собиралась сбежать на Французскую Ривьеру за красивой жизнью или что-то в этом роде. Я просто хочу в какое-нибудь милое, тихое и спокойное место. Схватив свою спортивную сумку, я запихиваю в нее одежду и книжку, беру запасной набор для рисования из шкафа и тихонько ускользаю из дома. Я позвоню папе утром, чтобы он не волновался. Объясню, что случилось с ребенком. Я делаю глубокий вдох и позволяю воздуху с дрожью выйти. Скажу ему, что я в порядке, но мне нужно время для себя.

Забравшись в своего «жука», я сомневаюсь, стоит ли мне садиться за руль; но я совершенно не хочу спать и все еще на взводе после всего, что случилось, так что завожу мотор. Если устану – сверну на обочину. Я включаю музыку, начинается песня группы Coldplay, и я поглаживаю живот. Запив две таблетки ибупрофена водой из завалявшейся под сиденьем бутылки, я завожу двигатель, глядя, как пара горящих фар проносится по дороге. В глубине души понимаю, что это Джейк. Мы разминулись всего на десять минут. Я не хочу его видеть.

Медленно сдав назад, я съезжаю с подъездной дорожки и включаю фары, лишь оказавшись у выезда на шоссе.

* * *

Я возвращаюсь в Брайтон через три недели. В конце концов я остановилась в деревушке в Северном Девоне под названием Шипваш. Она крошечная: около десятка домов вокруг симпатичной площади, усаженной цветами, которая одновременно служит парковкой, серая церквушка, местный паб с крепким светлым пивом и маленький магазинчик с почтовым отделением. Это было как раз то, что нужно: закрытое тихое место, где почти не на что тратить энергию.

Я жила в красивом коттедже с соломенной крышей, выкрашенном в бледно-голубой цвет, с огромным садом полевых цветов и спальней с большой кроватью и видом на деревенскую площадь. Каждое утро комната наполнялась солнечным светом даже сквозь старые деревянные ставни, но, несмотря на ранние пробуждения, я все равно просыпалась отдохнувшей. Я хорошо спала, ела пирожные, гуляла по пляжу Буде, смотрела фильмы в кинотеатре в Окхемптоне. Сидела в зеленом саду, выплескивая всю свою боль на бумагу – акварельный рисунок моего любимого вида с Хенджистбери-Хед, с самого верха, на косу, усыпанную разноцветными пляжными домиками, и набережную Медфорда вдалеке; Борнмутский пирс растянулся от песчаного пляжа, нарисованного маслом. Я превратила несколько своих угольных набросков Брайтона в работы побольше, со множеством деталей. Я рисовала, пока не начинала болеть спина, а пальцы не деревенели, но это все равно было облегчением, и мне казалось, словно я снова влюблена.

Я много думала и привела мысли в порядок. Я ежедневно списывалась с папой, чтобы он не беспокоился, и поговорила с Элоизой, Шелл и Хлои, чтобы поведать каждой, что произошло. Мы вместе поплакали, и они все предложили меня навестить, но мне хотелось побыть одной. Эл присылала мне каждый день непристойные картинки, чтобы развеселить, Хлои – вдохновляющие цитаты, а Шелл каким-то образом отследила, где я нахожусь, и отправила мне принадлежности для рисования. Как важно, поняла я, иметь хороших друзей. Как сказал бы Джейк, мне повезло.

На второй неделе пребывания в Шипваше я почувствовала себя достаточно сильной, чтобы позвонить Рики и поговорить. Мы порвали. Беременность и потеря ребенка оказались непосильной ношей для наших отношений, и я больше не радовалась мысли, что увижу его. В его голосе слышалось облегчение, что вызвало маленький укол обиды, но, надо признаться, он извинился за то, как отреагировал.

Еще одна проблема – Джейк. Я не знаю, что с ним делать. До сих пор поверить не могу, что он меня поцеловал. О чем он думал? Я продолжаю проигрывать эту сцену у себя в голове, даже когда изо всех сил стараюсь не думать. Может, когда я плакала в его руках, то слишком крепко к нему прижималась, или подала неправильный сигнал, или еще что-нибудь такое? Наверняка что-то из этого. Он никогда не давал мне поводов думать, что испытывает ко мне какие-то чувства.

По крайней мере, с папой все снова хорошо. Через три недели я заехала домой, прежде чем отправиться в Брайтон. Мы поговорили с папой по душам, извинились друг перед другом, так что все опять на своих местах. Теперь мой план – найти работу, чтобы занять остаток лета.

И вот я там, где мы были вместе с Рики. Я прохожу через парадную дверь небольшого узкого дома, выкрашенного в веселый лимонно-желтый цвет, словно призванный компенсировать его сплющенность и миниатюрность, беру свой чемодан и портфель с новыми работами и прислоняюсь к стене. Замираю, прислушиваясь. Слава богу, Рики съехал. Я прижимаю руку к груди. Мое тело чувствует себя куда лучше, но я знаю, что сердцу понадобится больше времени.

Бросив пачку конвертов, которые дал мне папа, на кухонный стол, я беру записку от соседей, которые приглашают меня к себе на пляжную вечеринку. Вздохнув, я падаю на стул. С тем же успехом я могу проверить и свою почту – без сомнений, там кипа удручающих счетов, – прежде чем разбираться с кухней и распаковывать вещи. Позже решу, присоединиться ли к своим университетским друзьям. Просматривая конверты, я замечаю один, подписанный от руки. Почерк мелкий и аккуратный, почти печатный.

Я разрываю его и разворачиваю линованную бумагу. И в этот момент маленький шарм падает на выцветший кухонный линолеум. Наклонившись, я поднимаю кусочек металла и смотрю на него, закусив губу. Это крошечная разноцветная радуга с облачками на двух концах. Это от нее? Она понимает, что больше чем когда-либо мне нужна?

Нахмурившись, я расправляю листок и начинаю читать. А когда заканчиваю, слезы катятся по моему лицу.

ДЖЕЙК

Июнь 2009

Шарм с радугой

Джонс!

Ты меня отругала за то, что не пишу, поэтому исполняю твое желание. Я только что вернулся с Дердл-Дор и рад, что ты добралась без приключений. Хоть ты и хотела, чтобы я отвалил, мне нужно было убедиться, что ты в порядке, поэтому я ехал за тобой на расстоянии.

Я надеюсь, пока ты это читаешь – где бы ты ни была, – ты чувствуешь себя лучше, чем в последнюю нашу встречу. Что тебе не больно, не грустно, что ты не злишься. Что ты разобралась с парой-тройкой вещей.

Я старался поддержать тебя на пляже, хотел быть рядом, но вместо этого сделал еще больнее. Я сожалею гораздо больше, чем ты можешь себе представить. Я не должен был тебя целовать: момент был – отстой. И это единственное, что всегда мешало нам и нашей дружбе – моменты. И мы друзья. Я верю в это, даже если ты не веришь. Когда я впервые увидел тебя в отцовском фургоне, в розовой бейсболке, я уже знал, что ты будешь для меня важна, и был прав.

Слушай, я уезжаю на какое-то время. Буду в море и не приеду еще как минимум полгода; и кто знает, что случится потом. Поэтому я хотел прислать тебе кое-что, чтобы развеселить, я ведь знаю, что сердце у тебя не на месте, когда мы в разлуке:) Что я там слышу у себя в голове? Кажется, это ты велишь мне заткнуться и перестать выпендриваться?:)

В общем, шарм в письме – это для «радужного» ребенка – из тех, что приходят после ушедших. Я верю, что однажды ты сможешь стать мамой, и в этот раз у сказки будет счастливый конец. Он или она будет твоим радужным ребенком. Сейчас я знаю – ты не забудешь, что потеряла, и я не забуду тоже. Мне жаль, что у тебя отняли выбор, но что бы ты ни решила тогда, это было бы правильно для тебя.

Еще кое-что о радугах: они появляются только тогда, когда солнце светит во время дождя. Так что пусть шарм напоминает тебе, что, хоть жизнь полна темных моментов и разочарований, хоть люди совершают ошибки и подводят тебя, в ней есть также и свет, и все прекрасное в ней остается. Тебе все равно есть что ценить: семью, друзей, свое здоровье, светлое будущее и бесконечные возможности. Просто знай, что я всегда буду рядом, несмотря ни на что.

Всегда ищи радугу, Джонс. Нужно ценить жизнь – никто другой за тебя этого не сделает.

Я постараюсь чаще выходить на связь – надеюсь, ты все еще этого хочешь.

Целую, Д.

ЛЕЙЛА

Ноябрь 2011

Шарм на выпускной

– Молодец, Лейла, я горжусь тобой.

Сердечное похлопывание по плечу – способ выразить нежность и гордость – почти сбивает меня с ног. Он постоянно забывает, какой сильный. Я, кажется, пошла не в него физической формой: он широкоплечий – а у меня плечи узкие, он высокий – а я маленькая, но я рада, что унаследовала, а точнее сказать, переняла его эмоциональную устойчивость. Если бы не она, я бы не пережила эти последние два года. После потери ребенка я надолго замкнулась в себе и большую часть времени посвятила часам изнурительных университетских занятий и рисованию, совмещая их с кучей подработок из-за бесконечных финансовых сложностей, которые меня преследуют с тех пор, как я решила пожертвовать оставшиеся дедушкины деньги на благотворительность. Если бы я была больше похожа на маму, я бы уже сбежала, но вместо этого осталась. В хорошие дни я этим горжусь.

– Спасибо, пап. – Я прижимаюсь к нему и улыбаюсь, а потом поворачиваюсь, чтобы насладиться видом, который приветствует нас с балкона. Отец никогда не отличался расточительностью, поэтому когда он приехал в город на мой выпускной и сказал по телефону, что остановился в отеле на берегу, я была удивлена. Если и существует веская причина потратить деньги, объяснил он, то это остановиться в хорошем отеле, когда приезжаешь на выпускной к дочери.

– Неплохой вид, – кивает он на пейзаж. – Даже несмотря на погоду.

Ритмичные порывы ветра, похожие на сердцебиение, предвещают шторм, волосы хлещут меня по лицу. Для южного побережья Англии это очень характерно – внезапно устроить жуткую погоду. Я откидываю волосы подальше от накрашенных красной помадой губ, закатив глаза. Знаю, нужно было найти время их подстричь, но я была слишком занята. Поэтому я короной заплела косу, оставив остальные волосы распущенными.

– Да, пап, – отвечаю с усмешкой, – весьма неплохой вид. – Он и меня туда поселил, в качестве подарка на последнюю ночь в Брайтоне. После окончания занятий я задержалась в Брайтоне на пару месяцев, дожидаясь выпускной церемонии. Мне не хочется уезжать. Мне здесь нравится: люди, город, здания, пляж. И все же настало время ехать домой. Я это знаю, хоть и понятия не имею, что делать дальше.

Я держусь за балконные перила, рассматривая запруженную машинами дорогу, растянувшуюся вдоль набережной. Широкий галечный пляж усеян компаниями храбрых отдыхающих, которые бредут по камням, готовясь сражаться с непогодой. Знаменитый Брайтонский пирс со своим узнаваемым куполом и парком развлечений простирается в море.

Это особенное место, и я буду по нему скучать. Пока я жила здесь, я узнала, что каждый год команде требуется три месяца, чтобы покрасить пирс. Я наблюдала, как они трудятся над этой грандиозной задачей, в перерывах между лекциями и подработкой в местном баре. А еще я знаю, что пирс длиной 1772 фута и официально открылся в мае 1899 после восемнадцати лет строительных работ, которым помешал разрушительный шторм. Еще я знаю, что, когда мне грустно, когда я скучаю по дому, устала или просто хочу поднять себе настроение, достаточно постоять на нем и посмотреть на горизонт – и мне станет лучше. И хотя большинству людей это покажется нелогичным – потому что кто знает, что прячется в темноте? – я чувствую себя в безопасности, когда сижу на галечном склоне под пирсом.

– Снова тебя потерял, – голос папы вытаскивает меня из собственных мыслей.

– Извини. – Тряхнув головой, я поднимаю глаза. За пирсом солнце медленно садится в угольно-черное море. Холодно, сурово, красиво. И я знаю, что дома вид еще лучше. – Просто задумалась.

Папа прокашливается.

– Ты в этом похожа на маму. Она часто смотрела куда-то в пространство. Интересно было бы знать, что творилось у нее в голове.

– Я совсем непохожа на маму, – огрызаюсь я. – Для начала я бы приехала на выпускной своей дочери.

Мы оба замолкаем.

– Извини, милая. Я ничего не хотел этим сказать.

Он такой чудесный. Мне повезло. В груди щемит, когда я думаю о том, как не повезло Джейку с отцом. Что за жалкая пародия на родителя. Я должна больше ценить своего.

– Все в порядке. Извини, что сорвалась. – Я дрожу и плотнее закутываюсь в оливковую парку, чувствуя себя маленькой в толстой ткани.

– Вот. – Порывшись в карманах пиджака, он протягивает мне конверт. – Это пришло пару дней назад. – Нахмурившись, он добавляет: – Осторожнее, ветер очень сильный.

– Хорошо. Надеюсь, ты ничего мне не купил. Я тебе сказала, что не надо.

Он смеется:

– Ну, не могу обещать, что дома тебя не будет ждать подарок – вместе с Флер, собачкой, которая по тебе скучает, – но это будет не шарм. Я знаю, что это ваша с мамой фишка.

– Хм-м-м. – Я изучаю конверт: слева вверху – незнакомая почтовая марка возле печатного адреса. – Кажется, она снова путешествует по миру, – горько говорю я. Но когда открываю конверт, один уголок губ уже невольно поднимается в улыбке, сметая негативные мысли о моей своеобразной матери. – О, какой он милый! – Я достаю крошечный шарм в виде шапочки выпускника из пустого конверта. С нее свисает маленькая кисточка – этот шарм на браслете будет напоминать о моем достижении куда больше, чем стопки писем с моим именем или сертификат в папке. На запястье будет ежедневное напоминание, что я сдала экзамены на отлично, что все мучения и часы тяжелой работы того стоили. Мой преподаватель говорит, что у меня многообещающая карьера впереди и огромный талант – нужно только направить его в правильное русло. Приятно слышать, но ему-то легко говорить. А мне все еще нужно оплачивать счета. Даже снова съехавшись с папой, я должна платить за себя сама. Я так хочу. Не потому, что он меня просит, а потому, что в последний раз дома я видела извещение от банка – у папы трудности с деньгами.

Я быстро его обнимаю и делаю шаг назад: хмурясь, замечаю, что его волосы редеют, у глаз появилось больше морщинок. Надо поухаживать за ним, когда будем дома. Я могу снова готовить и убирать.

Он сует руку во внутренний карман пиджака и достает другой конверт.

– Вот. Это тоже сегодня пришло.

– Спасибо. – Изучив маленький аккуратный почерк на нем, я тут же понимаю, от кого письмо, и в животе что-то скручивается. Засовываю конверт в карман пальто, чтобы открыть позже. Я не виделась с Джейком с того вечера у Дердл-Дор, когда он поцеловал меня, хотя он все же начал снова присылать открытки. Всего несколько за год: одна из Александрийского порта в Египте, одна из Дубая, одна с острова в Индийском океане. Каждый раз на них всего пара тусклых фраз о погоде и пожелания наилучшего. Прохладненько, честно говоря. Но я аккуратно складываю их вместе, перевязываю фиолетовой лентой и храню в верхнем ящике, чтобы легко можно было достать, если будет нужно.

* * *

На следующий день, спустя несколько часов после невпечатляющей церемонии вручения дипломов и впечатляющего количества слез и объятий во время прощаний с друзьями, мы с папой заходим в наш дом в Борнмуте. После вчерашнего ужина мы оба договорились лечь пораньше, учитывая то, что мы ожидаемо будем волноваться, и то, сколько коробок мы таскали, пока собирали меня домой. И все равно, несмотря на десять часов сна и легкую дорогу обратно, все было так наполнено событиями, что мы оба очень устали.

Поздоровавшись с восторженной Флер, за которой присматривал сосед, я тащусь наверх с коробкой под мышкой и мусорным пакетом в руке. Я сказала папе оставить все на потом и поставить чайник. Мне нужно побыть какое-то время одной. Распахнув дверь спальни ногой и уронив свои пожитки, я чувствую, как меня охватывает тревога. Хоть я и приезжала домой на выходные и даже на недели в перерывах между семестрами, от мысли, что я вернулась навсегда, я в ужасе. Не знаю почему. Я должна быть рада вернуться сюда, к папе, в дом, в котором росла с четырнадцати лет, в город, который так люблю. А вместо этого я чувствую себя подавленной, обессиленной.

Подойдя к окну, я отодвигаю занавеску и выглядываю в сад соседнего дома, потом в закрытый дворик другого. Мои плечи опускаются, когда я понимаю, что они совсем не изменились с тех пор, как я уехала в универ. Я раньше не замечала: это не казалось важным. Но сегодня кажется. Я вздыхаю, прижавшись лбом к стеклу. Наверно, раньше я знала, что рано или поздно сбегу отсюда. А теперь этого нет. Но почему мне нужно сбежать? От чего именно? Я не могу понять причину.

Встав на носочки, я вытягиваю шею, чтобы взглянуть на красную крышу дома Джейка – моего дома детства. У меня не получается: не тот угол. Я отхожу от окна, вытаскиваю руки из парки, вынимаю конверт и роняю куртку на ковер. Открытка жжет мне ребра с прошлой ночи, но Брайтон казался для нее неподходящим местом. Я поддеваю ногтем бумагу и вскрываю конверт.

Это открытка на выпускной. «Счастливого выпускного, всезнайка!» – черные буквы красуются на белой глянцевой поверхности, под надписью – картинка с ослом. Я невольно хихикаю, хотя хочу на него злиться за его бездушные послания. Открывая открытку, я гадаю, что он написал на этот раз. Не могу себе представить ничего, что тронет меня так же, как последнее прекрасное письмо; если это хоть вполовину так же хорошо, то этого уже достаточно. Правая часть открытки содержит пару простых фраз:

Молодец, я знал, что ты справишься.

(Тебе повезло, что ты не получила открытку «Ты чертов гений» – очень хотелось.)

Целую, Джейк

Левая же часть усыпана крошечными печатными буквами. Сделав глубокий вдох, я ложусь на подушки и начинаю читать. Вскоре мне кажется, что у Джейка и правда есть способность читать мои мысли.

Джонс!

Я знаю, что прошло много времени, но подумал, тебе нужно личное пространство. Я путешествовал по всему миру, плавал по морям. Я не могу много рассказывать о своей работе, но я видел потрясающие пейзажи и делал важные вещи, защищал людей.

Прошло уже больше двух лет, и, я думаю, пройдет еще какое-то время, прежде чем я тебя увижу; но, по крайней мере, теперь, когда я знаю, что ты дома, я могу представлять, как ты идешь по улице, или рисуешь в саду, или гуляешь где-то с друзьями.

Я знаю, что будет странно вернуться домой. Покажется, что ты не на своем месте и все не так, когда ты постоянно дома. Ты можешь подумать, что вернулась назад, туда, откуда начинала. Но не забывай, что ты другой человек теперь, а не вспыльчивая и убитая горем девушка, которая уехала в универ. Я видел перемены в тебе той ночью на пляже, хоть ты и была так расстроена, и я уверен, ты стала сильнее из-за всего, что пережила.

Когда я был в увольнительной в последний раз, мы поболтали с твоим отцом. Я до сих пор скучаю по Рэю и нашим перепискам, поэтому был рад поговорить с Генри, узнать, как дела у него и у тебя. Очевидно, что он гордится тем, как ты усердно работала, чего достигла, какой независимой стала. Он знает, что впереди тебя ждет светлое будущее. Так что не падай духом, не думай, что вернуться домой – это плохо. Представь, что это следующая глава твоей истории. Это не навсегда. Это переходный этап, чтобы ты узнала, чем хочешь заниматься, и нашла свой собственный путь. Однажды у тебя будет собственный дом, собственная семья, и твой отец тоже будет ее частью. А сейчас тебе нужно составить план и придерживаться его. Удачи тебе, что бы ты ни решила. Жду, когда мы сможем поговорить. Скорее всего, это случится в следующем году; я только что сделал запрос о перерыве на службе, чтобы шесть месяцев поработать в волонтерском проекте в Африке.

Я не знаю, злишься ли ты еще за то, что я пытался тебя поцеловать, но, если захочешь со мной пообщаться, пусть даже это будет просто эсэмэска, мой номер ниже. Я не должен был этого делать – как и сказал, момент был неподходящий, – но я не сильно об этом жалею. Может, однажды ты захочешь попробовать еще раз.

Целую, Джейк

Я дочитываю письмо, и дыхание перехватывает. Момент был неподходящий? Может, однажды я захочу его поцеловать еще раз? От этой мысли все внутри сжимается. В ту ночь на пляже поцелуй был неправильным по многим причинам. Рики, ребенок, мое горе… И с тех пор я просто злилась на него за это и за то, что предал мое доверие, и ни разу не задумалась: не будь всего этого, хотела бы я, чтобы он меня поцеловал?

Я не знаю. Это странная мысль – все равно что пытаться вставить кусочек пазла туда, куда он не подходит. Джейк – мальчишка с улицы, с которым я гуляла по парку, благодаря которому не вылетела из школы, который теперь, оказалось, еще и мужчина. Я признаю, что он красивый, а еще заботливый, сострадающий, прекрасный лидер, тот, на кого можно положиться, чувствительный и умный. Но еще он нахальный, чрезмерно опекает меня и контролирует, говорит мне что думает, даже когда я не хочу слышать его мнение, слишком прямо указывает на мои недостатки и иногда выпендривается.

А еще мне не нравится, что он видит меня насквозь, читает каждую мою мысль. Это нервирует. Мне нелегко быть уязвимой.

К тому же я не могу рисковать этой прерывистой дружбой, которая у нас уже есть. Я поняла, что ценю ее, хоть и старалась это раньше отрицать. Потому что я соскучилась по нему за последние два года. Соскучилась по тому, как мы вместе проводим время. До того как поцеловать меня на пляже, он был невероятно милым и поддерживал меня.

Мне больно, когда он уезжает, даже сейчас, когда мы вроде как дружим; я представить не могу, каково это – встречаться с парнем, который месяцами плавает по миру без всякой связи. Никогда не знать, вернется он или нет. Точно как с моей мамой. Нет, с таким я не смогу справиться. Это слишком.

Но ведь все это не очень актуально? Потому что «я не сильно об этом жалею» едва ли тянет на признание в любви. Может, я просто единственная девчонка, которая его оттолкнула. Его вызов. Я уверена, он не носит пояс верности, пока служит за границей. От этой мысли меня начинает подташнивать. Уверена, он находит себе девушку буквально в каждом порту. Представляя его, высокого, широкоплечего, в форме, которая так ему идет, я хмурюсь. И осколок раздражения пронзает мою кожу.

Как он смеет так делать? Как смеет заставлять меня думать об этом? Мне сейчас это не нужно – со мной так много всего происходит.

Поцеловать его? «У-уф! Это вряд ли, – бормочу я под нос, вбивая его номер в телефон. Я нажимаю «Отправить» прежде, чем успеваю это обдумать. Прежде, чем признаю, что веду себя неразумно, вредно и несправедливо.

Хардинг, спасибо за открытку, но следи за своей собственной жизнью, а не пытайся управлять моей. Джонс.

P.S. Нет, спасибо – это на предложение попробовать поцеловаться еще раз.

Раздражение побуждает меня броситься вниз по лестнице, притащить все вещи наверх и распаковать в жгучей вспышке разочарования и адреналина. Закончив, я сажусь и пишу список, а потом прикрепляю его к пробковой доске над туалетным столиком, чтобы видеть каждый день.

1. Найти работу.

2. Помочь папе с оплатой счетов.

3. Убирать, готовить и заботиться о папе.

4. Рисовать.

5. Увидеться с Эл и компанией.

Еще через несколько часов у меня начинает болеть запястье и жечь глаза, пока я, щурясь, смотрю на рисунок огня и пламени, который набрасываю угольным карандашом в блокноте. Затем сажусь, удовлетворенная: пальцы черные, голова пульсирует, но мое раздражение ушло – все эмоции вылились на бумагу.

Три недели спустя, истоптав все тротуары и так и не найдя работу по специальности, я соглашаюсь устроиться в канцелярскую компанию – заниматься координацией складских запасов. Еще я увиделась с Эл, Шелл и Хлои – оказывается, она – вот сюрприз-то! – встречается с Оуэном, другом Джейка, – и мы снова стали прежней дружной компанией. В какие-то моменты я чувствую себя повзрослевшей, но иногда мне кажется, что я никуда отсюда не уезжала.

Я успокаиваю себя, что, по крайней мере, одна вещь в этой жизни остается простой: я кручу браслет на запястье и пробегаю пальцем по каждому бесценному шарму.

ДЖЕЙК

Август 2012

Музыкальный шарм

– Слушай, как же давно я тебя не видел! Добро пожаловать домой. – Оуэн хлопает Джейка по плечу и открывает боковую дверь фургона. – После тебя.

– Спасибо. Здорово быть дома, пусть и несколько недель. – Джейк улыбается, глядя, как его лохматый друг усаживается, и впервые за миллион лет его улыбка искренняя. Правду говорят про груз, упавший с плеч. Он поверить не может, что отца больше нет. Этот ублюдок уехал: сначала его забрали среди ночи в полицию за участие в какой-то сомнительной сделке, а потом кузен его мамы, Дуг, пригрозил ему расправой, если он когда-нибудь вернется в Борнмут. Джейк серьезно сомневается, что он явится теперь, когда вмешался Дуг, учитывая его репутацию. Поэтому вина, тревога, чувство приближающейся гибели – все исчезло. После долгого отсутствия мама вернулась в дом, в котором ей и место, и наконец-то объяснила, какую роль сыграла в этом Лейла, нарушив данное той обещание хранить все в тайне. О том щедром подарке почти три года назад, который дал ей возможность пожить в безопасном месте какое-то время, вырвавшись из-под надзора мужа. Он всегда будет благодарен и не может дождаться встречи с Лейлой, чтобы сказать ей об этом лично. Раздражение, которое он чувствовал, когда она не отвечала на его открытки, и грубое сообщение, что она отправила после открытки на выпускной, теперь полностью забыты.

Посмотрев на часы, он видит, что им через пять минут пора уезжать.

Оуэн залезает за руль, а Хлои усаживается рядышком, попискивая от восторга:

– На машине в Кардифф! Coldplay, мы едем!

Джейк помнит, что характер у Хлои был непростой, но отношения с расслабленным Оуэном ее немного смягчили. Может, это правда, что правильный человек рядом делает тебя лучше.

Когда Оуэн заводит двигатель, Джейк вытягивает шею, выглядывая из открытой двери фургона, и видит, что подбегает Симона.

– Извините, извините, – говорит она, тяжело дыша, залезает в фургон и садится рядом. Короткая черная юбка обнажает ее длинные загорелые ноги в совершенно непрактичных туфлях на высокой платформе. – Я чуть задержалась. Но я здесь и стою ожиданий, правда? – Наклонившись вперед, она нежно целует его.

Оуэн хихикает, а Хлои фыркает; глаза Джейка открыты, и, пока Симона прижимается к нему губами, он краем глаза замечает движение и отстраняется от нее.

– Ой! – Лейла замирает в раскрытой задней двери фургона. – Джейк, не увидела тебя. – Выражение лица у нее мрачное.

– Привет, – улыбается Джейк, чтобы разрядить обстановку. – Давно не виделись. – Лейла выглядит сбитой с толку и кивает, залезая внутрь.

Симона поворачивается и свысока смотрит на вновь прибывшую.

– Кто она? – Она обхватывает руку Джейка, сжимая ее ногтями.

Нахмурившись, он убирает ее руку. У них была всего пара свиданий, и ему не нравится, что она ведет себя как собственница. Единственная причина, по которой она здесь, – то, что Оуэн, не подумав, ляпнул при ней, что у них есть лишний билет.

– Это Лейла; она живет на моей улице. Джонс, познакомься с Симоной.

– Привет, – бормочет Лейла, сидя на лавочке с другой стороны микроавтобуса.

На ней обрезанные джинсовые шорты и белая футболка без рисунка. Одежда простая, но ей идет: подчеркивает ее гибкое тело и темные глаза. На руке – браслет с шармами, на груди – платиновый кулон.

Она кладет ногу на ногу, и Джейк видит тонкую цепочку на лодыжке. Его глаза скользят по ней, и он замечает новую татуировку на обратной стороне правой ладони: россыпь звезд и завихрений. Она выглядит сексуальной и беспечной. Он скучал по ней. Они не виделись годами, пока он служил на флоте, а потом работал в Африке, стараясь держаться подальше от отца, который жил в доме один, пока мама скрывалась.

Лейла стучит в окно кому-то снаружи:

– Быстрее!

– Извини, почти именинница! – Высокий парень с ярко-рыжими волосами и синими глазами влетает к ним в фургон. Джейка бесит уже один его вид. Он похож на модель из какой-то дрянной рекламы пены после бриться.

– Привет, Крейг, – хором говорят Оуэн и Хлои.

Симона выставляет грудь вперед и приторно улыбается:

– Привет.

Джейк кивает в знак приветствия.

Крейг наклоняет голову, чтобы влезть в микроавтобус, и занимает место рядом с Лейлой.

Оуэн заводит мотор.

– Ну, пора ехать. У нас впереди почти три часа.

Хлои издает радостный клич, и Лейла со смехом присоединяется, но ее лицо напряжено. Теперь у нее дурацкая челка, которая, по мнению Джейка, делает ее старше. Крейг обнимает Лейлу за плечи и заправляет прядь серебристых волос ей за ухо. Она улыбается, напряжение уходит, и она поворачивается к окну.

Желудок Джейка делает сальто, он хватает руку Симоны и крепко сжимает.

* * *

Стадион «Миллениум» битком набит людьми, пульсирует энергией и ожиданием, а уровень шума заставляет Лейлу задуматься, сможет ли она после этого нормально слышать. Воздух плотный, душный. Особая чувствительность к погоде, которая развилась у Джейка в море, заставляет его нервничать. Оуэн, Крейг и Джейк стоят в очереди за пивом, пока играет «разогрев».

Девочки вместе ушли в туалет, причем Лейла и Хлои последовали под ручку впереди Симоны, и Джейку ее немного жаль. Он обещает себе уделить ей больше внимания, когда она вернется. Но с тем, что он проспал почти всю дорогу (отчасти чтобы не смотреть, как Крейг с Лейлой друг к другу прижимаются, отчасти потому, что был измотан), ничего не поделаешь. Он научился спать где угодно за годы работы на флоте.

Симона закатывала глаза весь вечер, и количество пустых банок от вина, которые она выкинула в ведро по прибытии, не сулило ничего хорошего.

– Так как долго вы с Джонс встречаетесь? – Джейк поворачивается к Крейгу и старается, чтобы его голос звучал небрежно.

– Несколько месяцев. – Крейг приподнимает свою идеальную бровь. – Джонс?

– Я ее так называю еще с тех пор, как мы были подростками.

– Вы так давно знакомы?

– Да. Я жил на ее улице, в ее старом доме.

– Ни разу о тебе не рассказывала. Извини, приятель, – говорит он снисходительно, похлопывая Джейка по плечу с такой силой, что это вполне может быть предупреждением.

Но даже это не так задевает, как то, что Лейла о нем не рассказывала.

– Все в порядке, приятель, – голос Джейка расслаблен, в отличие от мышц, которые он напрягает, чтобы ответить тем же жестом. – Я часто уезжаю по работе.

Крейг спотыкается и, выпрямляясь, бросает опасливый взгляд на Джейка. Оуэн издает сдавленный смешок.

– Наша очередь. – Джейк показывает на окошко выдачи. – Вернусь через минуту. Возьмете мне пиво?

– Конечно, – кивает Оуэн. Крейг просто хмурится.

Через несколько минут Джейк выходит из туалета и видит Лейлу в паре шагов впереди, пробирающуюся обратно. Вытянув руку, он касается ее левой лопатки, пальцы случайно запутываются в длинных светлых волосах.

Она останавливается и, повернувшись, нахмуривается.

– О, привет.

– Извини, не хотел тебя в лассо поймать.

– Ты меня с дикой лошадью сравниваешь? – спрашивает она, покачиваясь из-за проходящих мимо людей.

– Не, они слишком своевольные и неукротимые. С тобой все не настолько плохо.

– Ха! Спасибо. С кем тогда ты бы меня сравнил? – спрашивает она, внимательно на него глядя; серые глаза темнеют, когда она придвигается ближе, чтоб услышать ответ.

– С единорогом. Они такие волшебные. – Боже, он разговаривает как десятилетка и, в принципе, так себя и чувствует рядом с ней. Двадцатитрехлетний парень, который путешествует по миру на кораблях, почти всегда ходит с оружием и командует отрядами, перестает существовать. Он снова тот, кого мучил отец, кто остался травмирован своим воспитанием, а не кто-то новый, цельный, полный надежд.

Она запрокидывает голову и смеется.

– Единорога? О, супер. Спасибо, Джейк. Ты сделал мой день.

– Рад помочь. – Он отвешивает шуточный поклон, скрывая смущение.

– Как твои дела? Ты выглядишь… по-другому. Более легким, что ли.

– Все хорошо. Мне и правда легче. Благодаря тебе.

– О? – переспрашивает она устало, заправляя прядь волос за ухо и открывая серебряные сережки в виде звезд и лун.

Он придвигается ближе, оттесняя ее к стене, подальше от толпы. Понизив голос, говорит:

– Мама рассказала мне, что ты сделала для нее – про деньги и что ты помогла выбраться тогда. Еще она думает, ты как-то связана с тем, что полиция приезжала на прошлой неделе. Ты знаешь, что она вернулась домой?

– Несложно было дать анонимную наводку, учитывая, что фургоны постоянно ездят туда-сюда. И я рада, что она вернулась, но она не должна была ничего говорить. – Скрестив руки, она переходит на шепот. – Я не хотела, чтобы ты знал.

Джейку приходится наклониться, чтобы ее слышать.

– Почему?

– Я хотела ей помочь, потому что это правильно и потому что я могла. К тому же не хотела, чтобы ты считал, что должен мне что-то. И как бы ты меня иногда ни раздражал, это было также благодарностью за твое письмо и шарм с радугой. Они помогли мне пережить довольно непростое время. – Она колеблется, потом говорит: – Не хочется это признавать, потому что ты иногда такой заносчивый, но в особо дерьмовые дни твое письмо напоминает мне о том, что важно. Напоминает, что нельзя позволять ежедневным тревогам заслонить все, что мир гораздо больше и мне есть что ценить.

– Я рад, – он чувствует ком из эмоций в горле, но решает не смущать ее дальнейшими комментариями. – А насчет мамы – она хранила твой секрет годами, но расчувствовалась по приезде в Борнмут, в наш дом. Она случайно проболталась, но не посвящала в детали. Так расскажи мне, как тебе это удалось. Все, что я знаю, это что она была где-то в безопасности.

Лейла прикусывает губу.

– Я приехала из универа домой на выходные и ждала, пока твой отец уйдет из дома. Выбрала время, зная, что он нескоро должен был вернуться. Пришла к ней с рюкзаком, полным денег, и сказала, что у нее есть пять минут собрать все, без чего она не может жить. Она была в шоке, но я открыла входную дверь и сказала, что это единственный шанс выйти через нее, а потом мы уехали. Я заранее поговорила с кризисным центром возле Уокинга и все устроила. Она была очень напугана, но мне каким-то образом удалось уговорить ее быть смелее. И она послушалась.

– Это очень впечатляюще и очень смело. Ты прямо Дейенерис. – Он вспоминает Мать Драконов из «Игры престолов», от которой без ума большая часть мальчиков.

– Повсюду ношусь с Дрого полуголая? – шутит она. – Забавно, просто Элоиза иногда тоже меня так называет.

– Ну, у вас обеих серебристые волосы, и вы обе маленькие…

Она легонько ударяет его по руке.

– Ой!

Он усмехается, потом становится серьезным.

– Слушай, серьезно, спасибо тебе за все, что сделала для мамы. Правда. Теперь мы друзья, хоть я и раздражаю тебя иногда? Ты мне вроде как сказала отвалить в том сообщении…

Она морщится.

– Извини за это. Мне было не слишком хорошо после выпускного. Не надо было так грубить. Меня просто взбесило, что ты точно знал, что я чувствую. – Она улыбается, приподнимая брови. – Никто не любит всезнаек.

– Туше, – улыбается Джейк в ответ.

– И еще меня бесило, что твои открытки были такими… холодными, – она повышает голос, потому что возбуждение в зале нарастает, пока толпа заполняет коридор, ведущий к дверям, а разогрев заканчивает играть.

Он смотрит на нее.

– Это не специально, просто я часто писал их в спешке, – он проводит рукой по черным волосам, – и нужно быть осторожным с тем, о чем говоришь в переписке. И по причинам безопасности, и потому что ребята разорвут тебя в клочья, если увидят что-то слишком сентиментальное. Извини.

– О, – бормочет она, отводя взгляд и играя с браслетом, прокручивая его на запястье. – Я об этом не подумала. Хотя с чего бы ты писал мне что-то сентиментальное. Мы просто друзья.

– Да, – соглашается он твердо, подтверждая это, – мы друзья.

– Круто, – слабо улыбается она, но на лбу появляется морщинка. Он задумывается о том, что она сказала чуть раньше.

– Ты правда думаешь, что я высокомерный?

– Я всегда говорила «нахальный».

– Хм-м. Ну просто помни, что есть разница между подростковым упрямством, под которым ты скрываешь свои комплексы, и тем нахальством, когда ты решил, что ты дар господний.

– Пф-ф! Из-за чего тебе комплексовать? Ты один из самых уверенных людей, которых я знаю. В смысле ты провел шесть месяцев в Африке, помогая копать колодцы и сажать деревья, правда? А твоя ежедневная работа – ответственная и стоящая.

– Может, я и уверенный сейчас, но это потому, что я нашел свое место в мире. Тогда было по-другому. – Он понимает, что прилавки с едой и напитками почти пусты, а толпа рассасывается. – Нам пора идти.

– Подожди. Я хотела спросить… Ты вроде был рад меня увидеть сегодня, но Оуэн сказал, что ты уже неделю как вернулся. Есть какая-то причина, по которой ты не зашел поздороваться?

– Последний раз мы разговаривали после вы… после ребенка, – тихо говорит он. – Ты злилась из-за того, что я поцеловал тебя, и сказала, что мы не друзья. И не отвечала на мои открытки. Поэтому я не был уверен, стоит ли заходить. – Выпрямившись, он качает головой. – Слушай, я налажал тогда на пляже. Мне правда жаль.

Она принимает извинения кивком.

– То есть ты не был уверен, какой прием тебя ждет?

– Что-то вроде того.

– Слушай, это было ужасное время, но я понимаю, что ты старался поступить правильно, когда пошел искать меня на Дердл-Дор. Я выместила на тебе свое разочарование. Не буду отрицать, момент был неподходящий, но я хочу про это забыть, если ты согласен. Жизнь слишком коротка, правда? Все, что у нас есть, – это время. – Ее лицо смягчается.

Фраза звучит знакомо. Из письма, которое он написал годы назад.

– Это… Ты?.. Это цитата из какой-то книги? – спрашивает он: его спина напрягается.

– Я, э-э… – Она закрывает глаза, снова открывает и делает глубокий вдох. – Да. Это из письма, что ты отправил Рэю. После того как он умер, – она вздрагивает, в глазах боль, – папа отдал мне коробку с твоими письмами.

– Они, может, и стали твоей собственностью, но это не дает тебе права их читать. Это личное. – Ощущение такое, словно в его голову вторглись; письма такие личные, полные его мыслей и страхов.

– Я знаю. Извини. – Она поднимает руки. – Я прочла только одно после похорон, правда. Папа был так расстроен из-за моего поведения и хотел, чтобы я поняла, как вы были близки и важны друг другу, – она кивает, – и что у тебя было такое же право его оплакивать. Я потом пошла к тебе, но ты уже уехал. Я могу отдать тебе письма, если хочешь.

– Да, пожалуйста. Мама может хранить их дома.

– Ладно. Прости. Я не хотела тебя обидеть.

– Не обидела. Не волнуйся. – Он потирает верхнюю губу, где болит шрам. – Начало уже скоро. Пойдем, – он пытается перекричать внезапную волну шума от сцены, – они вышли, пойдем.

Мощные, красивые и легко узнаваемые ноты вступления The Scientist[12] отдаются эхом в ближней арке; он хватает ее за руку и тянет к главной сцене. Просмотрев глазами толпу и пространство у сцены, куда они с друзьями купили билеты, он понимает, что надежды найти их – ноль, по крайней мере, точно не до перерыва в сете. Выставив Лейлу перед собой, чтобы присматривать за ней, он подталкивает ее вперед, пока они не находят среди людей крошечное местечко, где можно встать.

– Мне не видно! – Она подпрыгивает, стараясь увидеть хоть что-то над головами людей. Но все равно счастливая – подпевает Крису Мартину, пока он рассказывает историю о том, как «вернулся на старт».

– Можем сделать так, – бормочет он и, не дожидаясь ответа, обхватывает руками ее узкую талию и поднимает через голову, усаживая себе на плечи.

– Джейк! – пищит она, глядя на него сверху вниз. – Так нельзя! – кричит она и тянет его за волосы, чтобы он посмотрел на нее.

– Почему нет?

– Я слишком тяжелая, и мы слишком… близко. – Она выглядит взволнованной, показывая на его руки, крепко держащие ее за голые коленки, чтобы она не упала.

– Я каждый день ношу снаряжение куда тяжелее, чем ты, – фыркает он, усиливая хватку. – И мы друзья, помнишь?

Он старается смягчить голос.

– Но…

– Тебе на земле видно? – Поднимает он на нее нетерпеливый взгляд.

– Нет.

– Хочешь посмотреть выступление?

– Да!

– Тогда заткнись, Джонс, и наслаждайся песней. – Он слышит, как она бормочет что-то себе под нос, но ее слова теряются в шуме, когда вся толпа начинает усердно подпевать фронтмену группы Coldplay.

Через минуту он чувствует, как она расслабляется и начинает покачиваться под музыку. Он смотрит на большие экраны по сторонам от сцены, а вокруг летают камеры, снимая огромную толпу и потрясающее выступление, пока все поют о том, что «никто не говорил, что будет легко».

Внезапно облака над ними, тяжелые от влаги, прорываются и обрушивают ливень на головы зрителей. За секунду все вымокают, люди охают и вздрагивают от холода, но продолжают стоять и петь, пока Крис Мартин благодарит их за то, что они пришли на концерт, и извиняется за погоду. Джейк чувствует, как капли стекают по щекам через короткую щетину, а шрам становится чувствительным из-за электричества, которое носится в воздухе. Его палец лениво поглаживает ее колено, и он чувствует жар ее тела на своей шее, плечах, груди.

Она радостно смеется; дождь усиливается, но она продолжает петь и покачиваться. Джейк бросает взгляд на огромный экран справа и видит, что камера направлена на них, показывает его мокрые темные волосы, разноцветные глаза глаза и шрам на губе, Лейлу, сидящую на его широких плечах.

Ее белая футболка пристает к телу и почти просвечивает, волны волос чуть потемнели от дождя, стали льняными, а из-за своей молочно-белой кожи, светлых бровей и серых глаз она похожа на фею. Они не смотрятся вместе. Он темный, она светлая – как красавица и чудовище. Но ее лицо светится радостью, и Джейк понимает, почему они захотели ее снять. Она обворожительна, в ней сияет красота.

Засмеявшись, она показывает пальцем на экран.

– Джейк! Это мы! О боже, – она на секунду закрывает лицо ладонями, касается мокрых волос, но потом, пожав плечами, снова поднимает руки в воздух и начинает петь. Толпа вокруг улыбается и присоединяется. Камера перемещается в другое место.

Чуть позже, когда начинает играть Fix You[13], на строчке про огни, которые «приведут тебя домой», Лейла сжимает плечо Джейка. Он задумывается, сходятся ли их мысли в этот момент. Думает ли она тоже о ребенке, которого потеряла, и утешении, которое он пытался дать ей, прежде чем все испортил своим поцелуем.

* * *

Ее спина промокла от пота и дождя; во время перерыва он идет вслед за ней внутрь, под крышу, вцепившись рукой в ее футболку, словно боясь потерять. Ее лицо светится, а он не может не улыбаться. Он знает, что сейчас им придется искать остальных, но не жалеет о времени, проведенном вместе в окружении многотысячной толпы, но в то же время наедине.

Разворачиваясь, она, к его удивлению, быстро его обнимает и застенчиво отступает назад.

– Спасибо, что посадил к себе на плечи. Знаю, я сначала дерьмово себя повела, но это все изменило. Это было потрясающе: боже, какой оттуда был вид! Иначе я бы ничего и не увидела. Надеюсь, тебе не больно?

Он театрально крутит плечами и стонет:

– Будет несколько дней болеть, и, возможно, понадобятся операция и куча массажей.

– Ха-ха, – она игриво улыбается. – Нет, у тебя точно хватит сил носить меня: я почувствовала, какой ты мощный. Как ты меня поднял! – Она смотрит на его мускулистые плечи и руки. – Ты наверняка побил всех в поле и на штурмовых курсах.

– Ну, не уверен.

– Джейк Хардинг скромничает. Куда катится мир?

– Даже не знаю, – отвечает он, отстраняя ее от группы парней, что несут своего друга на руках.

– Какая у тебя любимая песня? – спрашивает она у него, пока они пробираются к бару.

– Fix You, – отвечает он, высматривая лохматую голову Оуэна.

– И моя, – соглашается она, кивая, оттягивая мокрый топ от тела.

– Она напоминает мне о тебе, – признается Джейк, глядя на нее сверху вниз, – или, по крайней мере, раньше напоминала. Мне казалось, я тоже должен постараться починить тебя, но сейчас вижу, что в этом нет нужды. Ты, кажется, со всем разобралась. Ты счастлива, нашла парня и работу, живешь с папой. Ты сама себя починила.

Она хмурится, а потом касается пальцем шарма с радугой – его шарма.

– Мне жаль, что ты чувствовал за меня ответственность. Я не знала, что меня нужно было чинить. Я тогда была сломана? – Прежде чем он успевает ответить, Лейла продолжает: – Думаю, были моменты, когда я терялась… и ты всегда был рядом, чтобы помочь. Но если ты спрашиваешь, в порядке ли я, то да. Не идеально, конечно. Я не хочу всю жизнь жить с папой, хоть и очень его люблю. И хотя классно, что он позволяет мне делать ремонт и разрешил нарисовать фреску на стене, это не совсем то, что было у меня в планах, когда я мечтала о карьере в сфере искусства. И работа в колл-центре меня убивает…

– Ни у кого не бывает все идеально в жизни, – отвечает Джейк, – как бы люди ни старались произвести такое впечатление. И если бы все было идеально, было бы скучно. Что в этом хорошего?

Он машет рукой, когда глаза выхватывают Оуэна из моря голов. Сейчас магия между ними разрушится.

– Я не знаю, как ты умудряешься всегда оставаться таким уверенным, – говорит она. – Ты как будто и правда знаешь, что все всегда будет в порядке.

– Все с точностью до наоборот, – удивленно отвечает Джейк. – Я просто знаю, что дерьмо всегда будет случаться, но если ты сумеешь с ним справиться, то на другой стороне всегда ждет что-то получше. Потому что так должно быть.

Покачав головой, она поворачивается к нему лицом.

– Джейк Хардинг, ты такой странный иногда.

– В хорошем смысле?

– Ну, вспоминая, как ты спрыгнул с Дердл-Дор и катера, я… – Ее прерывает опустившаяся на плечо рука, и Крейг говорит ей:

– Лейла, на минуту, пожалуйста.

В этот же момент влетает Симона с Хлои и Оуэном. Глаза Симоны горят.

– Что это была за хрень? – Джейку в нос ударяет запах перегара.

Да, магия действительно разрушена.

* * *

Симона все еще кипит от злости, когда они останавливаются поужинать в закусочной на трассе по дороге домой.

Джейк сидит за столом раздраженный и мечтает о том, чтобы ночь поскорее закончилась. Он должен быть на седьмом небе от концерта, учитывая, каким тот был потрясающим, а вместо этого всю поездку Симона отчитывала его за то, что Лейла сидела у него на плечах.

– Такие вещи делают со своей девушкой, а не с какой-то девчонкой с улицы, – возмущалась она. – Ты меня привел, почти со мной не разговаривал, а потом ушел с ней. И вас еще и сняли на камеру – такую счастливую парочку.

Несмотря на то что его это здорово взбесило и зная, что она преувеличивает, он извинился и убедил ее, что все не так и что она придумывает. Сейчас главным для него было контролировать масштаб разрушений и доставить ее домой так, чтоб никого не расстроить. Фургон все-таки один.

По уставшему лицу Лейлы и чересчур шутливому и болтливому Крейгу понятно, что между ними тоже не все гладко.

– Так, – Хлои отодвигает половину бургера в сторону и подается вперед, улыбаясь подруге, – я знаю, что еще рановато, но мы хотели подарить тебе это все вместе. – Покопавшись в сумке, она извлекает открытку и маленький, аккуратно упакованный подарок с красной лентой. Она протягивает то и другое через стол, и ее улыбка становится шире. – С днем рождения!

– Ой, спасибо, – Лейла застыла, глаза прикованы к подарку. Она поднимает его и осторожно развязывает ленту – тянет за кончик, пока узел не распускается, потом убирает оберточную бумагу и видит маленькую красную коробочку.

– Мы знаем, что это вне традиции и ты обычно получаешь их от мамы, – быстро говорит Хлои, когда Лейла открывает крышку, и бросает встревоженный взгляд на Оуэна, сжимающего ее ладонь. – Мы просто подумали, что было бы классно, если бы что-то напоминало тебе о концерте.

Лейла вытаскивает шарм из коробочки: музыкальная нота качается в ее пальцах, сверкая в свете закусочной.

– Спасибо вам, – тепло говорит она, хоть улыбка и напускная, – он очень милый.

– Мы все скинулись!

– Понятно, что это была моя идея, – хвастается Крейг и по-хозяйски кладет руку Лейле на спину. – Я знаю, как сильно ты любишь этот браслет. Даже больше, чем меня, – издает он смешок, словно даже мысль об этом абсурдна.

Глаза Лейлы сверкают, и Джейк почти может прочитать мысли у нее в голове: «Кто вообще говорил, что я тебя люблю?» Или, может, он просто выдает желаемое за действительное.

Хлои закатывает глаза.

– Ага, конечно. Вообще-то это был…

Джейк вскакивает, ударяясь ногами о стол: бутылки и тарелки издают грохот.

– Нам уже надо ехать, разве нет? – Он показывает в окно на автостоянку.

Остальные согласно бормочут и встают, чтобы оплатить заказ и взять сумки и верхнюю одежду. Оуэн толкает Джейка локтем, пока они идут к двери.

– Ты в порядке?

– Да, все хорошо. Спасибо, что позвали.

– Без проблем. Надо брать все от времени с лучшим другом, а то он улетит или, правильнее сказать, уплывет куда-нибудь снова.

Джейк не слишком внимательно слушает подколы Оуэна: внимание приковано к разговору за их спинами.

– Почему ты сама не покупаешь шармы для браслета? – невнятно спрашивает Симона у Лейлы. – Слишком дорого? – Тон язвительный: она явно не лучшего мнения о финансовом положении Лейлы. – Ты же все еще живешь с родителями?

Джейк слышит сопение Лейлы и устремляется к ним, чтобы попросить Симону заткнуться; но Хлои успевает раньше.

– У Лейлы достаточно денег, чтобы покупать шармы, если захочется, – отвечает она резко. – Она просто решила этого не делать.

– Почему?

– Потому что обычно их присылает моя мама, – отвечает Лейла, – поэтому мне не нужно их покупать.

– Присылает? Почему просто не отдать? – продолжает требовать ответа Симона.

– Не твое собачье дело! – Все. Лейла потеряла терпение. – Окей?

– Пойдем. – Джейк поворачивается и обхватывает Симону за плечи. – Отвезем тебя домой. – Одними губами говорит Лейле: «Прости».

На лице Лейлы появляется благодарная улыбка; он кивает в знак признательности, ведя Симону к фургону и не переставая отвлекать ее разговорами о концерте. Усевшись, замечает, как Крейг отодвигается от Лейлы и хмурится, когда она садится рядом.

Они с Лейлой не разговаривают по дороге домой, но несколько часов спустя, когда они паркуются и прощаются, по тому, как Лейла на него поглядывает, Джейк понимает, что между ними что-то изменилось.

ЛЕЙЛА

Декабрь 2012

Шарм с елкой

Рождественская елка, украшенная бирюзовыми и пурпурными шарами и мишурой, стоит в углу в большом красном керамическом горшке и весело подмигивает огоньками электрической гирлянды. К верхушке вместо обычной золотой звезды привязана красная бархатная лента. Я бы предпочла живую елку, но, в первый год как появилась Флер, когда мы такую привезли, она восторженно носилась вокруг нее, сопела и пыталась съесть сосновые иглы, не понимая, что они ядовиты для собак. Так что папе через день пришлось отдать наше прекрасное дерево семье по соседству. Я искренне не понимаю, что хорошего в том, чтобы засовывать в рот что-то колючее, даже если кажется, что будет вкусно.

Сумасшедшее создание.

Я оглядываю гостиную – я пришла, чтобы отыскать наши чулки для подарков в древней коробке. По всей комнате расставлены свечи с ароматом остролиста: они освещают темные стены и старую мебель, перебивая запах краски, что доносится сверху. Я начала ремонт несколько месяцев назад, но пока успела разобраться только со своей и папиной комнатами – из-за своей работы и Крейга… Я вздрагиваю, стараясь увести мысли в другое русло. Я задумала преобразить наш старый дом, но на это у меня ушло куда больше времени, чем планировалось. Даже папу это уже раздражает, а он обычно довольно невозмутимый. Сегодня он на субботней подработке, так что я одна. Эл и Хлои заняты своей личной жизнью, а Эдвин дал мне редкий выходной в награду за то, что я подняла продажи в галерее. Хоть у меня и есть хвостатая компания в виде Флер, я чувствую, как острое ощущение одиночества проникает под кожу, поэтому рождественский «МТВ» крутит праздничные песни для фонового шума, а из кухни, где медленно кипит на плите глинтвейн, доносится запах корицы и душистого алкоголя.

Я сделала все, что могла, чтобы создать в доме рождественскую обстановку, уютную и праздничную. Даже погода мне подыгрывает: сквозящие окна дребезжат от зимнего ветра, мерцающий иней покрывает листья на деревьях, словно на них дохнул Джек Фрост[14]. Толстый снежный ковер укрыл землю: снежинки падали всю ночь. Я уже побывала на двух рождественских вечеринках, поела индейку с клюквенным соусом и приправами, сходила с Элоизой на праздник, где вокруг нас бегали очаровательные детишки, одетые эльфами, северными оленями и пастухами, опьяненные радостью и сахаром в виде мятных полосатых леденцов. Неожиданно я узнаю, что Эл отказалась от карьеры журналистки таблоида, чтобы получить диплом о педагогическом образовании (плюсом к диплому по английскому) и стать учительницей начальной школы. Она говорит, что жизнь учителя-новичка сложна, но она все равно многому учится, хотя школа – довольно закрытое пространство, и все либо спят друг с другом, либо лезут в чужие дела. Джонни всегда рядом, всегда спокоен и старается ее поддерживать, и я знаю, что с ней все будет в порядке, пока в ее больших голубых глазах горит счастливый огонек.

У меня был миллион возможностей подготовиться к сезону, но мне не хочется. Вообще. Совсем. Мне даже хуже оттого, что я так стараюсь. Это все фальшиво, через силу. Я начинаю ненавидеть Рождество и все, что с ним связано. Может, потому что я хотела провести Рождество со своим парнем в этом году, хотела, чтобы кто-то был рядом. Не поймите неправильно: я люблю папу, но это ведь совсем не то, правда же? У него должен быть кто-то, и у меня тоже. Черт бы побрал маму… Из-за ее бегства папа так и не нашел себе никого и, вероятно, боится привязываться. По крайней мере, так думает Крейг.

Крейг, оказывается, вообще много чего думает. Я вздрагиваю, слыша его голос в своей голове, пытаясь отгородиться от обвинений, которыми он в меня швырнул, устроив скандал. Не очень красивая вышла сцена. Прошло две недели – я думала, он позвонит и извинится, но, судя по его странице в соцсети, он уже двигается дальше с кем-то другим. Нос начинает щипать, а глаза наполняются слезами. Смахнув слезы, я нахожу стеганые рождественские чулки для подарков с пингвинами и вешаю их над камином. Сделав шаг назад, смотрю на полную картину. Ага, перестаралась. Нахмурившись, я иду на кухню. Нужно выпить.

Раздается громкий стук в дверь, и я рада отвлечься от своих мыслей.

– Флер! Подожди! – зову я, пока она несется по коридору, и закатываю глаза, потому что она, как обычно, не обращает на меня внимания. Она садится на коврик и нетерпеливо ждет; розовый язычок высунулся изо рта. Выглядит так, будто она широко улыбается. Наклонившись, чтобы взять ее за ошейник, я открываю дверь.

– О, привет, Джейк, – смущенно говорю я.

– Привет, – он поднимает ладонь, топает ногами, отряхивая снег. – Можно войти? Я вернулся на пару дней; не смогу остаться на Рождество, к сожалению.

– Конечно. – Я отхожу назад, все еще держа Флер, пока Джейк разувается. Мне неловко, и я его стесняюсь: мне сложно с ним разговаривать, сложно придумать, что сказать. Мы договорились на концерте, что мы друзья, и мне было так легко с ним в тот день, но мы не виделись почти четыре месяца. И вообще – с нами столько всего произошло. Даже не говоря о том дне, когда я отказала ему в поцелуе. Интересно, было бы мне легче, если бы он приезжал чаще, если бы мы виделись каждые выходные? Если бы мы могли проводить время вместе, как друзья, тогда, может, это странное чувство исчезло бы. Чувство, которое только усилилось, когда я сидела на его широких плечах и слушала любимые песни на концерте. Он был таким сильным, теплым, и я чувствовала себя в безопасности. Но в то же время я до странного нервничала.

Он прокашливается и смотрит в коридор. Я понимаю, что просто стою и пялюсь на него.

– Извини. – Не подумав, отпускаю ошейник Флер, и она в восторге летит на него, прыгая лапами ему на ноги, стараясь достать до лица. – Не… – начинаю я, когда он поднимает ее, но уже слишком поздно. Пока он с ней сюсюкается, Флер тянется и проводит слюнявым языком от его подбородка по губам и носу до самого лба. Я жду, что он опустит ее на пол или взбесится, как это бывало с Крейгом, но вместо этого он улыбается и кривит лицо.

– От тебя пахнет псиной, – говорит он ей, – но спасибо за поцелуи, Флер.

Поправив ее на руках, он освобождает одну ладонь, чтобы пощекотать ей под мордой, и идет в гостиную. Я в удивлении смотрю на него, не понимая, что только что произошло. Она определенно его знает. Может, он приходил в гости чаще, чем я думаю, пока я была в универе?

– Пахнет потрясающе, – громко говорит Джейк из другой комнаты. – Могу я рассчитывать на что-нибудь выпить?

Очнувшись, я иду на кухню, чтобы раздобыть кружки. Достав из глубины шкафа рождественские, с нарисованной омелой, я наливаю в них глинтвейн и кидаю палочки с корицей. Если так будет и дальше, я в конце концов начну чувствовать Рождество.

– Спасибо. – Он берет у меня из рук обе горячие чашки, когда я вхожу, и ставит их на каминную полку, чтобы они остыли. Увидев рисунок, поднимает бровь. – Это намек? Омела? Ты нацелилась на рождественский поцелуй? – поднимает вторую.

– От тебя? – фыркаю я и все равно краснею. – Вряд ли. Честно, Джейк, ты когда-нибудь успокоишься? – я качаю головой. – Я все равно сейчас отказалась от мужчин.

– Думаешь переметнуться на другую сторону? – Как только он садится на диван, Флер тут же забирается к нему на колени и устраивается поудобнее. Он вытягивает длинные мускулистые ноги, обтянутые джинсами, и нежно ее гладит. Ее веки начинают закрываться, и она укладывает морду ему на бедро. Сверкающие огоньки с елки отражаются на его густых черных волосах, а темно-синий джемпер крупной вязки оттеняет его разные глаза, зеленый и карий, которые внимательно за мной наблюдают. Он выглядит совершенно расслабленным и, как совершенно точно добавила бы Эл, непростительно сексуальным. Здесь тепло и уютно, и мне хочется зажечь огонь.

– Не настолько радикально, – отвечаю я, отметая мысль о горящих поленьях, потому что это слишком уж романтично, и опускаюсь на другой конец дивана. Флер приоткрывает один глаз и смотрит на меня, потом закрывает снова и довольно посапывает, пока Джейк гладит ее по шелковистой голове. «Предательница, – думаю я. – Просто взяла перерыв от отношений, вот и все».

– Ну, я уверен, что, если ты выложишь свою фотографию сейчас, все будут мечтать пригласить тебя на свидание. – Он показывает на меня рукой. – Мешковатый голубой комбинезон и волосы в краске – это сейчас последний писк моды. – Его губы подрагивают, когда я смотрю на свою одежду.

– Ой, я совсем забыла. Я красила комнату. Хотела переодеться, но отвлеклась.

– По-моему, ты выглядишь мило, – подшучивает он, – как маленький ребенок на игровой площадке.

– Спасибо. – Я поднимаю подушку и запускаю в него, но он пригибает голову, уткнувшись в спящую Флер. – Тебе везет. В следующий раз я тебя достану.

Теперь, когда мы решили, что мы точно друзья, напряжение спало, и я могу шутить и дурачиться с ним рядом, если хочу. Я могу с ним расслабиться, разве нет?

– Жду не дождусь. – На его щеке появляется ямочка, и я тут же забываю, что хотела сказать.

– Дождешься у меня, – бормочу я, понимая, что для человека со стороны это может звучать так, словно мы флиртуем.

– Так почему ты решила отдохнуть от отношений? – спрашивает Джейк. – Какие-то проблемы с Крейгом?

– Я не хочу об этом говорить.

– Без проблем. – Он поднимает брови и замолкает, оставляя при себе, я уверена, слова, которые хотел сказать. Спустя минуту спрашивает: – А как Генри?

– Хорошо. На работе много дел, а ему все тяжелее с ними справляться. Я пытаюсь убедить его взять стажера, но он даже слышать не хочет. Кажется, он и так счастлив. Но в это время года все сложно. Из-за мамы и всего такого – потому что семьи должны быть вместе, правда?

– Должны, но это не всегда возможно. – Его лицо напрягается.

– Джейк, я не имела в виду тебя. Если тебя не отпустили на Рождество из-за работы, это другое. Я говорю о людях, у которых есть выбор, но они решают провести его без семьи. А что еще хуже, – я подпрыгиваю, хватая что-то с заваленной книжной полки, – это пришло сегодня утром. И я знаю, что это от нее. Еще один шарм. Я узнаю конверт и напечатанный адрес.

– Точно, – отвечает Джейк, не двигаясь.

– Как она может продолжать отправлять мне подарки и так издеваться надо мной? – жалуюсь я, швыряя ему конверт: из-за расставания с Крейгом я чувствую, что все вокруг меня бесит.

– Издеваться? – Он хмурится и слегка ерзает, и Флер скулит в знак протеста.

– Она должна знать, что единственное, чего я от нее хочу, – чтобы она вернулась домой, а лучше чтобы никогда не уходила. Или хотя бы понять, почему она ушла от нас вот так. Жестоко отправлять мне напоминания о том, что она где-то там, а не здесь. Особенно без объяснений или новостей.

– Она не может изменить прошлое, Джонс. Никто не может.

– Мне было всего одиннадцать, Джейк, я была еще ребенком. Не говори мне, что она поступила нормально. Ты не имеешь права ее защищать. – Мой голос повышается и ломается, кровь приливает к лицу.

Он ерзает на своем месте, осторожно перекладывает Флер на диванную подушку рядом.

– Я не защищаю. Конечно же нет. – Встав, он подходит ко мне, обнимает рукой за плечи и берет конверт из моих трясущихся пальцев. Я сдерживаюсь, чтобы не отшатнуться от его прикосновения. Это было бы грубо – он всего лишь старается меня поддержать.

– Я уверен, она сожалеет, – говорит он спокойно. – Я просто имел в виду, что она не может все исправить сейчас. – Он делает паузу. – И мне всегда казалось, что тебе нравится получать шармы, что они для тебя особенные. – Его голос напряжен, и я не понимаю почему.

Выдохнув, я перебираю длинную серебристую косу, свисающую через плечо и забрызганную краской, потом смотрю на браслет и провожу пальцем по шармам.

– Мне нравится, – признаю я, – и они особенные. Иногда я даже не могу ее вспомнить. Как она выглядела, как звучал ее голос. Она читала мне на ночь. Странно, но этого мне не хватает больше всего. – Подняв взгляд, я понимаю, как близко его лицо, и впервые замечаю, какие абсурдно длинные у него ресницы.

Его глаза темнеют: карий становится почти черным, а зеленый – цвета лесной зелени, и у меня перехватывает дыхание. Они абсолютно прекрасны, и я уже готова ляпнуть это ему, – но он убирает руку с моих плеч и широкими шагами идет к задней двери.

– Пойдем подышим свежим воздухом. Тебе полезно.

Он тут же распахивает дверь настежь и выходит, заставляя меня растерянно плестись за ним следом и гадать, все ли с ним в порядке. Не останавливаясь, чтобы взять куртку, я иду следом в укрытый снегом сад, дрожа от зимнего холода. Трава и деревья сверкают на солнце, и руки чешутся взять карандаш или уголь. По крайней мере, ремонт вернул мне немного вдохновения. Я начала работать над очень необычной фреской.

– Ты идешь или как? – зовет Джейк, и я не уверена, кому это адресовано – мне или Флер, которая неожиданно появляется рядом. Он садится на деревянную лавку у яблони в конце сада – я попросила папу поставить ее в прошлом июне. Летними вечерами туда попадает солнечный свет, и я люблю выносить холст в сад на случай, если вдруг поймаю вдохновение.

Подбежав к нему, я сажусь, жалея, что все-таки не надела куртку. Поднимается резкий ветер и пронизывает мою тонкую майку под комбинезоном.

– Остыла?

– Можно и так сказать. – Мои зубы начинают стучать. Я наклоняюсь и обнимаю Флер, чтобы согреться; мое дыхание образует в воздухе пушистое облачко.

– О господи, Джонс! Ну ты додумалась. – Он встает, и я думаю, что он хочет пойти в дом за моей курткой, но вместо этого он стягивает через голову джемпер и бросает мне, оставаясь в обтягивающей майке с длинными рукавами. – Надень.

Я не спорю, потому что отчаянно хочу согреться, и очень стараюсь не вдыхать аромат его лосьона после бритья, когда натягиваю джемпер на себя. У меня это плохо получается, и нос наполняется запахом Джейка. Еще хуже то, что сейчас, надежно завернутая в его джемпер крупной вязки, я не могу отвести взгляд от его мускулов, обтянутых майкой, но поспешно, хоть и с трудом, отвожу его в сторону. Я знала, что он накачанный, но… в общем, у Эл и Хлои случилось бы по инфаркту, будь они здесь. Вау. Я сглатываю.

– Ладно, теперь к делу. Открывай, – командует он, берет меня за руку и вкладывает в нее белый конверт.

Закатив глаза, я разрываю его, зная, что он будет ждать, пока я не сделаю этого, и что ни за что бы не выдержала, не будь его тут. Конечно, я хочу посмотреть, что она мне отправила.

– Никакого письма, – говорю я упавшим голосом, – только это.

Крошечная серебряная елка свисает из моей левой руки.

Он указывает на браслет:

– Давай.

Засомневавшись, я смотрю на него.

– В чем дело?

– Звучит глупо, но что, если я такая же, как она? Что, если, надевая его, я становлюсь похожей на нее?

– Ты его годами носила, Джонс. – Он хмурится, опускает брови. – Ты думаешь, что из-за шармов решишь однажды взять и сбежать?

– Ну, когда ты это говоришь, звучит глупо…

– Слушай. Мама оставила тебя, и это стало частью тебя – того, какая ты и кто ты, – нравится тебе это или нет, и с этим придется смириться. Но это не значит, что ты – это она, и точно не значит, что ты поступишь так же.

– Ладно, – бурчу я, – я знаю, что веду себя иррационально.

– Не буду спорить, – шутит он, берет шарм из моих пальцев и наклоняется, чтобы его пристегнуть.

Я оскорбленно соплю над его головой, но есть что-то уязвимое и близкое в его голой шее, покрытой мурашками от холода, – и это застает меня врасплох.

– Вот. – Он садится с самодовольным видом. – Выглядит хорошо. Как будто там и был.

– Ты иногда бываешь таким придурком, – вырывается у меня.

– Ага, – весело кивает он, – но я, по крайней мере, об этом знаю. Лучше же, когда тебе комфортно в своей шкуре и когда принимаешь себя таким, какой ты есть, правда? К тому же я не очень часто веду себя как придурок, так что ничего страшного.

– Хах. Ну, могу тебе сказать, кто точно придурок большую часть времени. – Я зарываюсь лицом в шерстку Флер, когда она забирается на лавочку рядом со мной.

– Крейг?

– Ага.

Он наклоняется ко мне: я чувствую его теплое влажное дыхание на моей щеке.

– Так что случилось?

Я не уверена, стоит ли мне делиться с ним этим, но я просто позволяю словам выйти: обида и негодование переполняют меня.

– Коротко говоря, он меня бросил. Видимо, я была слишком легкомысленной, витала в облаках и никогда не уделяла должного внимания ему и нашим отношениям, потому что, даже когда мы были вместе, я думала о чем-то другом. Он сказал, что у меня очевидный страх близости из-за этой ситуации с мамой. А еще что я веду себя рассеянно и самовлюбленно. Я такая эгоистка? – Мой голос дрожит.

– Нет! Да, ты бываешь временами рассеянной, но это потому, что ты рисуешь, и это справедливая причина. Ты должна делать то, что любишь, что тебе интересно. Иначе какой в этом смысл? К тому же этот парень – осел. Это было ясно еще на концерте – особенно когда он пытался сказать, что музыкальный шарм, который мы все купили, – его заслуга.

– Тебе он тоже ляпнул что-то плохое, да? Ты так и не сказал мне, что именно.

Он качает головой.

– Не имеет значения.

– Уверен?

– Да, – отвечает он, – ничего особенного. У тебя и так голова забита всяким. Тебе надо сконцентрироваться на том, чтобы оставить Крейга в прошлом, а не беспокоиться из-за тупой фразы, которую он ляпнул несколько месяцев назад.

– Окей. Если ты уверен. – Затаскиваю дрожащую Флер себе на колени и прижимаюсь щекой к ее головке. Она утыкается в меня, но я знаю, что она все еще строит глазки Джейку. – А я? Легкомысленная феечка, да? Витаю в облаках?

– Очень похоже на правду, – говорит Джейк, – но именно такой ты и должна быть. К тому же кому захочется никогда не отрываться от земли, когда на ней бывает так дерьмово?

Я смеюсь, и на душе теплеет от того, как он превращает оскорбления Крейга в комплименты. Но беда в том, что комментарии Крейга почти попали в точку. У папы были те же страхи насчет меня, когда мне было тринадцать: он тревожился, думая, что я уйду куда-то, переживал из-за моей вспыльчивости и склонности убегать. И травма из-за того, что случилось в моей старой школе перед переездом. Я чувствую, как при мысли об этом кожу на пояснице покалывает.

Я одергиваю себя.

– Что-то это становится слишком печальным и мрачным. Спасибо, что выслушал и поддержал, но я же говорила, что отомщу. – Освободившись от Флер, я наклоняюсь и набираю немного снега, затем плавно разворачиваюсь и запускаю шарик ему в лицо. Снежок разбивается о его нос, и он вскакивает с лавки, выпучив глаза.

– Тебе конец! – вопит он, запуская руки в соседний сугроб и отправляя в меня два ледяных шара. Я уворачиваюсь и бегу обратно в дом, в ушах звенит его крик: – Так нечестно!

Хихикая по дороге на кухню, я стягиваю его джемпер, не подозревая, что он уже за моей спиной, и понимаю это, лишь когда Джейк высыпает пригоршню снега мне в комбинезон.

– А-а-а! – взвизгиваю я, подпрыгивая, пока он смеется. Флер скачет вверх и вниз вокруг нас. – Холодно!

– Так тебе и надо. – Он похлопывает меня по спине, чтоб снег упал ниже. – Это за то, что напала на беззащитного человека в самый неожиданный момент.

– Хах, – бормочу я, расстегивая пуговицы, и комбинезон падает до талии, – ты самый небеззащитный парень из всех, кого я знаю. – Оттянув тонкий розовый топ от кожи на спине, я оборачиваюсь через плечо посмотреть, не покраснела ли она. Немного болит.

– Все в порядке, хватит наводить суету, – шутит он, потом замолкает. – Что это?

Прежде чем я успеваю что-нибудь сделать, он проводит пальцами по блестящей коже на пояснице. Отпрыгнув от него и не обращая внимания на жар внизу живота, я натягиваю комбинезон на плечи и поправляю его на бедрах.

– Ничего, просто маленький ожог, только и всего. Я была неуклюжим подростком.

– Как это произошло?

– Да как всегда; это неважно. – Лгунья. Но это не то, что я люблю обсуждать. – Пойдем, наш глинтвейн уже остыл. Пора пить.

* * *

Двадцать минут спустя мы уже выпили праздничные напитки, обсудили планы на Рождество и стоим в коридоре. Джейк надевает ботинки, а Флер смотрит и скулит, словно ей грустно оттого, что он уходит.

– Так вот, я ухожу в море завтра, – Джейк выпрямляется, – и меня снова пару месяцев не будет дома. Знаю, ты будешь по мне скучать, но не переживай: в конце концов я вернусь.

Я закатываю глаза.

– Ага, как же. Я не Флер. – Но, несмотря на эти слова, я расстроена, что он уезжает так скоро. Нам удается проводить вместе только маленькие отрезки времени, и хоть он жутко раздражает своей привычкой выводить меня из себя, но также каким-то образом умеет сделать все лучше. – Но ты продолжишь отправлять открытки, правда? Мне нравятся картинки.

– Конечно, – улыбается он: в глазах плещется тепло.

– А как Симона отнеслась к тому, что тебя не будет рядом на Рождество? – спрашиваю я как бы между прочим.

Нахмурившись, он сжимает ручку входной двери.

– А ей какое дело?

– Э, ну… вроде как девушки имеют отношение к таким вещам.

Он смотрит на меня так, словно у меня рога на голове выросли.

– Ты правда думаешь, что я хочу проводить время с человеком, который так себя ведет? Я ее отвел домой после концерта, убедился, что она в порядке, позвонил на следующий день, и мы решили больше не встречаться. Поверь мне, невелика была потеря для нас обоих.

– О! – Он порвал с ней. Теперь я думаю, стоит ли мне набраться сил и сделать то же самое с Крейгом. Он ужасно обошелся со мной из-за того, что я сидела на плечах у Джейка, вопил, что я выставила его в плохом свете на телевидении: якобы какая девушка будет сидеть на плечах одного парня, если встречается с другим? Но я проигнорировала его острую реакцию и собственническое поведение. Я старалась не обращать внимания на то, насколько мы разные люди. Не знаю почему. Не то чтобы я была влюблена в него или что-то подобное. Я не думаю, что вообще когда-либо была влюблена – говорят ведь, что, когда это так, ты точно это знаешь. В общем, я не знала, так что точно не была. Так почему я оставалась с Крейгом, особенно учитывая, что наше расставание, будем откровенны, не стало для меня большим шоком?

– Ты здесь? – Джейк поднимает бровь, выдергивая меня в настоящее.

– Да, извини. Я просто задумалась.

– Я знаю, – он улыбается. – Счастливого Рождества, Джонс, когда оно наступит. Пиши мне, если захочешь поболтать; у тебя все еще есть мой номер. – Это напоминает мне о моем грубом сообщении ему. – В море может не быть связи, но я получу все сообщения, как только прибудем в порт.

– Да, хорошо. Счастливого Рождества, – шепчу я, сражаясь с желанием обнять его или поцеловать в щеку. Вместо этого говорю: – Береги себя.

– И ты. Пока, Джонс. – Его глаза сверкают.

Он выходит, а я придерживаю Флер, чтобы она не погналась за ним, и закрываю дверь; его шаги хрустят по снегу вдоль дорожки.

– Пойдем, Флер, время ужинать, – зову я высоким голосом нараспев и бреду на кухню. Она идет за мной, но вместо того чтобы, как обычно, радостно и громко сопеть у своей миски, садится и смотрит на меня грустными карими глазами. Я точно знаю, о чем она думает. – Ой, не раскисай, глупая собачка, он придет и увидится с тобой в следующий раз.

Потянувшись к шкафу, я замираю, заметив синий джемпер Джейка на спинке стула, где он его забыл.

Но вместо того чтобы догнать его, по какой-то необъяснимой причине я просто готовлю еду для Флер. Потом, взбежав наверх в свободную комнату, беру кисточку из банки. От запаха мне моментально становится плохо, но я сдерживаюсь.

Включив верхний свет, делаю шаг назад и смотрю на фреску, над которой работаю, – на маслянистый голубой, зеленый, сиреневый тона и золотой, который я к ним добавила. Потом, опустив кисточку в полупрозрачную перламутровую белую краску от «Винзора и Ньютона», я делаю кожу русалки на пояснице чуть светлее. Опустив кисточку в перламутровый еще раз, я твердой рукой осторожно провожу крошечную линию на лице мальчика, прямо над верхней губой. Он тонет в море за скалистой аркой, но с ним все будет в порядке, потому что сверкающая русалка его спасет.

ЛЕЙЛА

Июль 2013

Шарм в честь отпуска

Глядя на персиковое платье и туфли на платформе, я вздыхаю. Я терпеть не могу носить каблуки и уж тем более платья. Мой любимый наряд в последнее время – легинсы и футболка оверсайз, он годится только для работы в мастерской. Это лучшее, что я смогла наспех выбрать, когда рылась в гардеробе Элоизы сегодня утром: запасной ключ от ее квартиры лежит в моей сумке, как всегда.

Боже, я ненавижу такие мероприятия. Пока я оглядываю белый тент и миллион незнакомых лиц, меня охватывает паника: все внутри переворачивается, дыхание перехватывает. Поверить не могу, что поддалась террору Эдвина и пришла, но как владелец Дорсетской художественной галереи и мой босс он настаивал, чтобы я была здесь исключительно для пиара. Галерее нужна реклама, и нам необходимо привлечь других клиентов – элитных, с кучей денег, а не пенсионеров на ежегодном летнем отдыхе у моря. Из-за того что Эдвин вылетел на аукцион на юг Франции сегодня утром, а я его единственный сотрудник (секретарша, администратор, работник на все руки, Пятница при Робинзоне, утешитель всех художников с ущемленным эго), никого кроме меня он вызвать не мог.

Вчера вечером он устроил мне засаду после закрытия, неожиданно сунув VIP-билет во влажную ладонь. Тот, который он, по его словам, «похитил у спонсора». Сказал, что могло быть и хуже, и что билет на двоих, так что я смогу кого-нибудь привести. Единственная проблема в том, что Эл на этих выходных на Майорке, на девичнике своей коллеги-учителя, а Итан уехал по работе. Впрочем, даже когда он здесь, я чувствую, что он от меня отдаляется. Папа заканчивает большой заказ, Хлои с Оуэном уехали на выходные, чтобы без помех заниматься сексом, а Шелл сегодня работает, потому что она профессиональный флорист и специализируется на свадебных букетах, а сейчас как раз сезон.

Смирившись с тем, что мне придется посетить это напыщенное, шумное, ужасное мероприятие, а всякая надежда на «плюс один» рухнула, я решила постучать в дверь Джейка, так как заметила его, когда возвращалась с работы домой. Я уверена, у него есть причины, почему он сразу не пришел увидеться. Джек открыл, и мне стало немного неловко, особенно учитывая, что я периодически носила его свитер и вдыхала его запах каждый раз, как получала открытки. Может, это странно, но меня это успокаивает.

Я сомневалась, звать ли его сегодня со мной. Да, мы теперь друзья, но он все равно заставляет меня нервничать и чувствовать себя неловко. Мне это не нравится, а еще не нравится то, что я чувствую, когда о нем думаю. Что ощутила, когда он коснулся моего шрама на спине в Рождество. И то, как он меня подбадривает, даже дразня, и справляется с этим лучше, чем большинство парней, с которыми я встречалась.

И все равно, если делать выбор между походом в одиночку и в его компании, если отбросить все неловкости, я знаю, что выберу. К моему облегчению, он с готовностью соглашается, улыбается и говорит, что встретит меня там, потому что на утро у него были другие планы. Я прикусываю язык, чтобы не спросить, не горячее ли свидание было в планах. Это не мое дело: он просто друг.

Вздохнув, я изучаю помещение. Все одеты дорого и элегантно: женщины – в дорогих сарафанах, мужчины – в рубашках и брюках. Надеюсь, Джейк наденет что-нибудь не слишком повседневное.

– Во что это ты одета? – звучит насмешливый голос позади меня.

Развернувшись, я неодобрительно фыркаю в его сторону, щеки горят. Стоило о нем подумать, и он появился.

– Спасибо большое. Могу спросить то же самое.

Но хоть Джейк и одет не так, как большинство мужчин, он хорошо выглядит в светло-голубых джинсах и темно-синем поло от Ральфа Лорена, обтянувшее его широкую грудь. Солнечные очки висят между пуговицами V-образного выреза, и если бы я не знала, что он просто парень с моей улицы, то решила бы, что он тут свой. Майка идет к его широким плечам и оттеняет глаза. На долю секунды пальцы начинают зудеть от желания нарисовать его. Я подавляю это чувство, когда несколько женщин кидают на него восхищенные взгляды.

Он усмехается.

– Расслабься! Я просто хотел сказать, что не помню, чтобы видел тебя в платье.

– Ну спасибо за наблюдательность: когда нужно было, я всегда надевала платье. – Ложь. Даже на бал в шестом классе я отказалась сделать это. Обтягивающий черный кружевной топ, который заканчивался как раз над пупком, и такая же черная юбка в пол до сих пор висят в глубине шкафа. Папа сказал, у меня такой вид, словно я собралась на похороны, но Эл уверила, что я выгляжу потрясающе, особенно с моими контрастными серебристыми волосами с розовыми кончиками. Я думаю, мама всегда носила платья. Каждый день новое. Я прогоняю эти мысли, когда Джейк смотрит на меня.

– Я ж не говорю, что ты плохо выглядишь, – бормочет он. – Тебе идет этот фасон, просто ты такая бледная… особенно с твоими светлыми волосами и серыми глазами. Персиковый делает тебя выцветшей. Тебе нужны цвета поярче.

– С каких пор ты стал экспертом в женской моде и начал носить дизайнерские шмотки? – говорю я язвительно, сама не понимая зачем. – Ты у нас теперь выбился в люди?

Глаза Джейка вспыхивают, а гости вокруг оборачиваются на мой повышенный тон, и я понимаю, что зашла слишком далеко. Это было грубо.

– Извини, – я понижаю голос, – я не хотела, чтобы это так прозвучало. Я нервничаю.

– Я знаю. – Пожав плечами в ответ на мою угрюмость, он разворачивается и берет бокал шампанского с подноса проходящей мимо брюнетки в короткой черной юбке и белой блузке. Она улыбается и хлопает ресницами. Он отвечает вежливой улыбкой, потом поворачивается и протягивает бокал мне. Я замечаю, как она уходит, вильнув бедрами, но он смотрит только на меня.

– Здесь душно, – говорит Джейк, указывая на шампанское. – Поможет тебе освежиться. И, к слову о твоем вопросе, девушка моего приятеля – стилист, и каждый раз, когда мы видимся, она рассказывает о сочетаниях цветов. Что до дизайнерских шмоток, то, когда проводишь большую часть жизни в море, у тебя мало возможностей тратить деньги, так что все в порядке. Могу себе позволить красивые вещи. Спасибо, что заметила, – заканчивает он сухо. – Кстати, о вещах: я случайно не оставил у тебя свой синий джемпер, когда заходил на Рождество?

– Не думаю, – моя шея горит, пока я пью шампанское, избегая его взгляда.

– Ладно, значит, потерял где-то, – задумчиво говорит он. – Так что, – он поворачивается и показывает рукой на группки людей, которые болтают и чокаются, – приступим? Я думал, ты должна ходить кругами и рассказывать людям про галерею. Давай покончим с этим и отдохнем. Такой хороший день.

Я вскидываю подбородок.

– Я здесь не для того, чтобы отдыхать, а чтобы работать.

– Расслабься, – говорит он со смешком, – ты можешь делать то и другое. К тому же, – он наклоняется, и я чувствую слабый запах его лосьона после бритья, – сегодня солнечно и подают алкоголь. Через час-два никто уже не сможет разговаривать. Все будут слишком пьяны. Потом начнется поло, и всем будет наплевать на разговоры о делах.

– Джейк, – хихикаю я, – прекрати! – А две девушки рядом согласно кивают.

Он поднимает брови, глядя на них.

– Дамы, – Джейк подтягивает меня за талию поближе и поворачивает к ним лицом, – это моя подруга Лейла; она управляет лучшей галерей в Борнмуте, – импровизирует он. – Вы любите искусство?

Он одаряет их широкой улыбкой, на щеке появляется ямочка. Обе девушки смотрят на него не отводя глаз, и я могу поклясться, что слышала вздох. Что-то вспыхивает у меня внутри. Кажется, он может быть вполне себе очаровашкой, когда нужно. Я отгоняю эту мысль. Это Джейк. Отбрасываю это странное ощущение, которое возникло на прошлогоднем концерте, когда он посадил меня себе на плечи. Гоню прочь мысли о его пальцах на моих коленях тогда и о его руке, которая сейчас крепко держит меня.

Я вылавливаю визитки из сумки и протягиваю их трясущимися руками. Одна из девушек, миниатюрная блондинка в розовом шифоновом платье без бретелей, делает гримасу, заметив мой браслет.

– Ой, только посмотрите на этот браслет, какой милый. Где вы его отыскали?

Судя по интонации, нет сомнений, что он недостаточно хорош, потому что не дизайнерский. И я чувствую, что тоже недостаточно хороша.

– Это семейная реликвия, – мягко говорит Джейк. – И однажды будет стоить целое состояние, правда, Лейла?

Я резко киваю. Он старается помочь, но его замечание почти так же неприятно, как ее, и он так редко называет меня по имени, что это сбивает с толку; непривычно слышать это из его уст. Браслет уже стоит целое состояние, он дороже, чем все бриллианты и драгоценности в мире. Это часть меня, это то, кто я есть, карта всей моей жизни. Моя единственная связь с матерью, которой нет со мной, если не считать ее ДНК.

Наклонившись, он шепчет в ухо:

– Милый отпускной шарм, кстати. Мне нравятся эти маленькие пальмы на фоне заката.

Шарм прислали несколько недель назад, через два дня после того, как я вернулась с Корфу, где отдыхала с девчонками. Это была неделя солнца, смеха, общих воспоминаний и вина, и было грустно возвращаться домой. И то, что я совсем не скучала по Итану, говорит о многом.

Губы Джейка задевают мою шею, когда он отворачивается, и мои щеки покалывает от жара.

– Спасибо, – ошеломленно бормочу я, дыхание перехватывает. Когда он успел стать таким горячим?

* * *

Ненавижу, когда Джейк прав. Пару часов спустя я заканчиваю нарезать круги по комнате, и большинство людей выходят наружу смотреть поло. Несколько небольших компаний остаются по углам, переговариваясь тихими невнятными голосами; атмосфера в целом расслабленная. Я выпила два или три бокала шампанского, и у меня кружится голова и чуть тошнит. Но я раздала много визиток и получила кучу взамен, а еще назначила несколько частных показов на следующей неделе. Я понимаю, что, хоть мне и не нравится налаживать связи, я могу говорить об искусстве. Мои спина и ноги болят, в горле першит от разговоров, но стоило лишь начать, и все оказалось не так уж плохо. Эдвин будет доволен моими успехами.

Взяв газированную воду у светловолосой официантки, которая выглядит еще более уставшей, чем я, выхожу из-под навеса. Прикрывая глаза от солнца рукой, я смотрю на толпу, ищу глазами Джейка и жалею, что не взяла солнечные очки. Я чувствую себя виноватой из-за того, что ему пришлось провести столько времени в одиночестве, но после того как он помог мне завести первые три-четыре разговора, то начал казаться немного лишним и оставил меня одну, пробормотав: «Увидимся позже».

Что-то сжимается у меня в животе, когда я замечаю, что он стоит у сцены с какой-то женщиной. Кажется, с ним все в порядке. Пока я раздумываю, подойти к нему или отправиться домой, Джейк увидел меня и машет. Скорчив гримасу, я протискиваюсь сквозь толпу. Здесь слишком много людей, и я словно задыхаюсь, тем более процентов девяносто из них выше меня. Наконец добравшись до ряда, где сидят Джейк с девушкой, я бормочу парочку «простите» и предстаю перед ними. Сзади кто-то что-то невнятно говорит, и я понимаю, что закрыла обзор.

– Подвинемся? – спрашивает Джейк свою спутницу, и она нехотя подвигается, чтобы я могла сесть рядом с ними. Я не обращаю внимания на недобрый взгляд, который она на меня бросает. Очевидно, я испортила ее маленький праздник. – Ну как прошло? – спрашивает он, когда я задвигаю сумочку под лавку и выпрямляюсь.

– Хорошо, спасибо. – Он близко, и я фокусируюсь на игроках, наблюдая, как они сжимают оседланных лошадей мускулистыми ногами. Игра энергичная и агрессивная, и я сама не замечаю, как увлекаюсь.

– Всего лишь хорошо? – спрашивает Джейк, поворачиваясь ко мне. Этим я заслуживаю еще один раздраженный взгляд блондинки рядом с ним и морщусь.

Он произвел на нее неплохое впечатление, раз она ведет себя как собственница.

– Даже отлично, – отвечаю я грубовато. – Доволен?

– Ага, если ты довольна, – парирует он, поднимая брови.

– Извини. Просто спасибо, что пришел. – Я не собираюсь говорить, что девушка с ним выводит меня из себя. Закатив глаза, он отмахивается от моих благодарностей.

– Все нормально. – Кивает в сторону песчаного поля. – Тебе нравится поло?

– Я никогда раньше не видела матчей, но это лучше, чем я ожидала. Я не большой фанат езды на лошадях, – я указываю на коренастого игрока, который подгоняет своего пони тяжелой рукой. Джейк косится на него.

– Да, может, он немного перестарался, но лошади выглядят довольно здоровыми, на мой взгляд. Блестящие, двигаются грациозно. Я думаю, с ними хорошо обращаются.

Я поднимаю брови.

– Откуда ты знаешь? Ты же не лошадь.

– Нет, но я хороший наездник, – шутит он, толкая меня локтем и явно говоря не о лошадях.

Я закатываю глаза; в горле что-то застревает.

– Как скажешь. В конце концов, у тебя, думаю, было много практики. – Я представляю всех этих красивых девчонок в разных портах. Им он тоже отправляет открытки? Не хочу об этом даже думать.

– К слову, ты сейчас с кем-нибудь встречаешься? – невинно спрашивает он. Я поворачиваю к нему голову и киваю.

– Ага, его зовут Итан. Уже несколько месяцев.

– Выглядишь не слишком радостной, – поддразнивает он.

Покраснев, я пожимаю плечом.

– Не думаю, что из этого что-то выйдет, – признаю сдержанным голосом, вспоминая обиды Итана, когда я вижусь с друзьями или работаю допоздна. И эти насмешки по поводу рисования, которое он называет моим маленьким хобби. Своим поведением он немного напоминает Крейга. Неудивительно, что мне в последнее время не хочется рисовать.

– Понимаю. – Потянувшись, он собирается положить ладонь на мою, но его спутница кашляет и обхватывает его руку своими блестящими наманикюренными ногтями.

– Джей-Джей, осталось всего две минуты тайма. Может, вы с подругой поговорите попозже?

Джей-Джей?

Он ослепительно улыбается и встает.

– Не стоит. Нам пора. Было приятно познакомиться.

– Ты уходишь? – Она поражена. – Ты мне позвонишь?

– Увидимся, когда снова буду в увольнительной, – вежливо улыбается он. – Береги себя. – Оставив ее бессильно смотреть вслед, он подталкивает меня к выходу из ряда. – Идем. Сейчас, – выдыхает он себе под нос.

Хихикая, я слушаюсь. Через несколько минут мы наконец вырываемся из толпы. Со вздохом облегчения я наклоняюсь и расстегиваю туфли на танкетке и за ремешки несу их в руках, когда мы выходим на набережную, покидая мероприятие.

– Бедная девочка, Джейк.

– Могло быть и хуже, поверь мне, – отвечает он. – Боже, если бы она назвала меня Джей-Джеем еще раз… – Он прикрывает глаза, потом открывает и смотрит на меня. – И она болтала и болтала без остановки, целых два часа!

– О чем?

– Абсолютно ни о чем, всякая фигня. Я перестал слушать после первых двадцати минут. Неплохо иногда помолчать, знаешь. Пойдем, – говорит он, – полежим на песке и посмотрим на море. Я знаю, это не Дердл-Дор, но…

– Хорошо, – быстро вставляю я, не желая вспоминать ничего грустного сегодня.

Спрыгнув на пляж, он протягивает руку, чтобы помочь мне. Я делаю вид, что не вижу ее, и прыгаю, придерживая одной рукой платье, вслед за ним. Я не уверена, что могу держать его за руку со всеми этими противоречивыми чувствами внутри.

Песок обжигает мне ноги, и я воплю:

– Ай!

– Горячо, да? – говорит он коротко, а потом шагает вперед, расправив плечи.

К тому моменту, как я подхожу к месту, которое он выбрал, осторожно обогнув шумные семьи и дружеские компании, разбросанные по пляжу, его лицо уже выражает равнодушие, глаза спрятаны под солнечными очками, и он смотрит на море. Я расстроила его, но не очень понимаю чем. Может, ему показалось, что я его оттолкнула, когда не приняла помощь? Я не хотела показаться грубой. Мне просто нужно время, чтобы привести в порядок мысли.

Выбрав безопасную тему в надежде поднять ему настроение, я усаживаюсь на песке и ставлю туфли рядом.

– Лето – забавное время, правда?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну… – я смотрю на бирюзовые волны, накатывающие на берег, прислушиваюсь к гомону людей и музыке, смеющимся детям, играющим в песке с ведрами и лопатками. – Все в мире, кажется, слетаются к берегу, транспорт стоит в пробках, образуя там и сям извивающиеся кипящие ряды. Люди копаются в саду или катаются на велосипеде, чтобы побыть на солнце. Нужно побывать на десятках свадеб, выпить на десятках праздников. И так без конца.

– И что не так? По-моему, звучит хорошо.

Решая заключить мир, я честно отвечаю:

– Все это – моя версия ада. И потом, помимо пары хороших человек рядом со мной, моих самых любимых, другие люди – это мой ад. Я уверена, какой-то известный писатель или поэт сказал это однажды. Кем бы он ни был, я с ним согласна.

– Ты хоть понимаешь, насколько социофобкой сейчас выглядишь? – голос Джейка смягчился, и, судя по интонации, он немного развеселился.

Пожав плечами, я смотрю, как чайка снижается к воде в поисках закуски.

– У меня есть проблемы поважнее.

– Например?

– Ничего, это неважно.

– Ладно. – Он наконец смотрит на меня, подняв очки на густые черные волосы. – Но должен признать, что когда думаю о тебе в море, то не представляю тебя на вечеринке, прогуливающейся в толпе или дерущейся за пакет сосисок для барбекю.

От этой картинки я смеюсь.

– Не представляешь? – я обмахиваю лицо ладонью, поджариваясь на полуденном солнце. Он думает обо мне, когда уезжает. Жар пробегает по коже, а эхо волн, разбивающихся о берег, кажется вторым сердцебиением. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

– Нет. Я представляю тебя в саду, тихую, с кисточкой в руке и холстом перед тобой. Представляю, как твой браслет скользит по руке, а шармы сверкают на солнце. – Он щелкает пальцем по одному – круглому диску с выгравированным на нем морем, заходящим солнцем, чайками, морской звездой и лодкой с крошечным голубым камнем – тому, который я получила на окончание десятого класса. И он сейчас больше всех подходит под обстановку. – И еще, – добавляет Джейк, – ты не двигаешься, а на лице то выражение, когда ты собираешься с мыслями.

– Какое выражение?

– Хмуришься и кусаешь губу.

– Я не хмурюсь!

– Хмуришься, я клянусь. – Он выставляет руки, защищаясь от моих ударов.

– Проехали. – Мотнув головой, я расслабляюсь, запускаю руку в песок и просеиваю золотые шелковистые крупинки сквозь пальцы. – Ты такой странный иногда. И вообще, откуда ты знаешь, как я выгляжу, когда рисую?

– Ты рисуешь в саду иногда, и когда я возвращаюсь домой, то вижу тебя из окна спальни.

– Не с крыши? – Я поднимаю бровь.

– Уже нет. А теперь прекрати менять тему. Стоит только мне заговорить о твоих картинах, ты…

– Да хватит обо мне, что насчет тебя? – перебиваю я. – Как работа? Тебе можно об этом говорить?

– Ты временами такая заноза в заднице, Джонс. – Но он все равно продолжает. – Можно, как оказалось. У меня есть новости. – Он неуверенно замолкает.

Сомнение странно выглядит на его лице, потому что обычно он самый уверенный человек из всех, кого я знаю. Или, как я раньше ему говорила, самый нахальный.

– Ну так? – подсказываю я.

– Я ухожу из морской пехоты.

– Что? – Он не смог бы удивить меня больше, даже если бы постарался. – Но ты любишь свою работу.

– Пора что-то менять. Пора вернуться домой. Поживу с мамой пока, потом найду себе собственное жилье.

Я изучаю его лицо и размышляю, не скрывает ли он от меня что-нибудь. А мысль о том, что он теперь всегда будет жить на моей улице, радует и тревожит одновременно.

– Не будешь скучать? Ты как-то сказал мне, что твоя команда, отряд, или как они там называются, тебе как семья.

– Это так. И ничто этого не изменит, но у меня есть и другая семья. Точнее говоря, мама. – Джейк нежно улыбается, и мы переглядываемся. Я знаю, мы оба думаем сейчас о том, как я помогла ей, как его отец уехал. Он так и не вернулся. – Все путешествия, в которых я побывал, были прекрасными, – он зачем-то касается рукой левого плеча, – но как бы я ни любил море и это чувство, что я делаю что-то ценное и нужное, которое приносит мне эта работа, пришло время осесть на одном месте. Я знаю, будет сложно жить на «гражданке», но не волнуйся, у меня есть план. – Он похлопывает меня по спине своей огромной ладонью, чтобы развеселить, и этим почти опрокидывает на песок. Он сильный. Очень сильный.

Но я об этом узнала еще в прошлом августе, когда он держал меня на своих широких плечах. Почему я не могу перестать об этом думать?

Уходя от опасных мыслей, я с любопытством смотрю на него.

– И каков же план?

– Сначала я получу квалификацию персонального тренера…

– Что? – давлюсь я. Уже второе потрясение за день после новости о том, что он уходит из флота. – Ты хочешь сказать, что будешь тем самым загорелым, высокомерным, мускулистым парнем, который расхаживает по залу и всеми командует? Станешь ходить в коротеньких шортах и обтягивающей футболке, любоваться собой в зеркале и спать со всеми клиентками.

– Вау, – он поднимает бровь, – сколько стереотипов. Я удивлен, что ты так категорична. И в какие спортзалы ты ходила или, что более важно, какие книжки ты читала, что у тебя сложилось такое впечатление о тренерах? Некоторые мои товарищи работали в спортзале, прежде чем пришли на флот, и я уверен, часть из них продолжат и после.

Краснея под его взглядом, я набираю полную руку песка и снова позволяю ему просыпаться сквозь пальцы. Заставляю себя посмотреть ему в глаза. Усмешка на его губах говорит сама за себя.

– Ладно, – признаю я, – я никогда не ходила в спортзал. Справедливо. И да, мои суждения могут быть основаны на книжках или журналах, которые я читала, или на каких-нибудь программах по телеку. Но еще у меня есть друзья, которые ходят в спортзал и рассказывают мне, как там. Может, этот комментарий был не очень правдивым. Но ты все равно последний человек, которого я представила бы в качестве тренера: сидеть взаперти в спортзале целый день не слишком на тебя похоже, разве нет?

– Осторожно, ты говоришь так, словно хорошо меня знаешь, – торжественно отвечает он; глаза сверкают, – но ты права, это на меня непохоже. И поэтому если бы ты позволила мне закончить, то узнала бы, что я хочу стать эрготерапевтом[15]. Я выучусь на персонального тренера, чтобы овладеть основами фитнеса, а потом поступлю в магистратуру на трудотерапию.

– Эм, – я поднимаю брови, – не хочу расстраивать, но для магистратуры разве не нужно иметь высшее образование?

– Да, Шерлок, нужно. Так что хорошо, что оно у меня есть.

– Правда? – Я, наверно, выгляжу пораженной. – Но как? Когда? – Засыпая его вопросами, я понимаю, как мало о нем знаю, и чувствую вину. Неужели я до сих пор так увлечена своим маленьким внутренним мирком, что не замечаю происходящего вокруг? Не самое приятное чувство.

– У вооруженных сил есть программы финансирования для студентов, которые служат на флоте. Я окончил бакалавриат факультета бизнеса в Саутгемптонском университете. И у меня диплом по руководству и управлению.

– Это потрясающе. Но ты ненавидел школу!

– Это были не лучшие годы, – признает он, – но у меня столько всего происходило, как ты знаешь, так что были причины не хотеть туда идти. – Он делает паузу, и мы оба знаем, что он говорит об отце. – А вообще, мне нравится учиться. Ты знаешь, я люблю читать.

– Да. – Я смотрю на него, но, когда он поднимает камень и кидает его в сторону моря, понимаю, что смутила его. – Извини. – Чтобы сгладить неловкость, я встаю. – Я зажарилась. Пойдем намочим ноги. – Не проверяя, следует ли он за мной, я шагаю к кромке воды и издаю вздох облегчения, когда морская пена закручивается вокруг лодыжек, моментально их остужая. Легкий ветерок щекочет щеку, и я подставляю лицо солнцу. Через секунду волосы на руке поднимаются – когда он подходит.

– Так лучше. – Он становится рядом.

– Я знаю, ты не можешь рассказывать мне про ваши миссии или тренировки, но можешь просто больше мне рассказать? – спрашиваю я, закрывая глаза, чтобы погреться в чудесных лучах летнего солнышка. – Как ты попал на флот? Почему так решил? Ты никогда не говорил.

Следует пауза, а потом он начинает рассказывать низким голосом:

– Когда я уехал из города на север, я сдавал экзамены и думал о том, чем бы заняться в своей жизни. Я знал, что хочу путешествовать и помогать людям, работать не только головой, но и руками. И еще мне нужна была семья, учитывая… – Он умолкает. – В общем, я наткнулся на сайт, где людей набирали в Королевский флот; я вспомнил все истории, что рассказывал Рэй, и это показалось мне подходящим вариантом.

Мы оба замолкаем, вспомнив дедушку. Я по нему до сих пор скучаю. У Джейка, должно быть, осталась дыра в сердце, ведь он утратил единственный положительный пример в жизни. Мне снова стыдно за свое поведение на поминках.

– Я был спортивным, здоровым – подходящим по всем критериям, – продолжает Джейк, не ведая о моих виноватых размышлениях. – Мне удалось получить нужные оценки, сдать все тесты, пройти все интервью. Меня привлекали атмосфера и ценности; флот – это про самосовершенствование, честность, самодисциплину, скромность. Они ищут смелых и целеустремленных людей.

То есть парней, которые могут не падать духом даже в самые дерьмовые времена.

Открыв глаза, я смотрю на него.

– Это, должно быть, было… – мне сложно подобрать правильные слова – они все не подходят, – тяжело.

– Временами. Но все дело в мышлении. Тебе нужно держаться с достоинством перед лицом неприятностей, принимать стратегические решения под давлением. Мне понравился девиз на их сайте: что нужно быть первым, кто поймет, адаптируется, отреагирует и преодолеет. Я подумал, что это круто.

– А я думала, твой любимый – «Я родился в Бирмингеме, но мужчиной меня сделали во флоте…»[16] – поддразниваю я, а потом улыбаюсь тому, как он скромничает.

– Это трудная работа, но чувство удовлетворения и уверенность, что ты помогаешь, того стоят, – отвечает он. – И это все, что я расскажу. Потому что сейчас мы поговорим на тему, которой ты весь день избегаешь. Что там с твоими картинами?

Сосредоточив взгляд на сине-зеленом море с белыми шапками пены, глядя на горизонт, где солнечный свет отражается от волн, я вздыхаю. Я знаю, что он так просто не отстанет.

– Ничего.

– Что это значит? Как давно ты не рисуешь?

– Уже какое-то время. – Я морщусь при мысли о том, сколько месяцев прошло с тех пор, как я брала в руки кисть. В последний раз это было, когда я видела его на Рождество. Фреска.

– Что за черт? Джонс, ты такая талантливая. У тебя потрясающий дар. Почему бы тебе не использовать его? С тех пор как мы познакомились, это всегда было твоей страстью. Это то, что делает тебя тобой.

– Я работаю целыми днями, – говорю я, защищаясь. – Провожу много часов в галерее и сильно устаю. У меня не остается энергии на рисование по вечерам. Мне нужно платить по счетам, и, поверь мне, моя зарплата не так уж велика. К тому же я хочу видеться с друзьями, гулять с Итаном, проводить время с папой. А он… – я аккуратно выбираю слова, – он начинает сдавать понемногу. Ему уже за пятьдесят, и физическая работа дается ему все труднее. Он был сантехником долгое время, и его тело начинает об этом напоминать. Последнее, что мне нужно, – твое осуждение. Я стараюсь изо всех сил, и ты неправ. Все, что со мной связано, через что я прошла, делает меня мной. Я состою не только из своих картин.

– Ладно, извини. – Он поднимает ладони, словно сдается. – Слушай, я просто не хочу, чтобы твой талант пропадал. Я понимаю, тебе нужно балансировать между работой и творчеством, но я правда думаю, что иногда тебе нужно быть более эгоистичной. Стирка подождет; твой папа может готовить пару раз в неделю; твои друзья и Итан, – на последнем слове он чуть запинается, – поймут, если время от времени ты не сможешь приходить на встречи. Я знаю, ты имеешь дело с миром художников в галерее, но этого мало. Когда я думаю о твоих работах, как они меня вдохновляют…

– Ну, может, не все с тобой согласятся, – перебиваю я. – Другим людям могут не понравиться мои эскизы и картины. Провести тысячу часов за рисованием ради того, чтобы потом кто-то сказал мне, что это мусор? Нет, спасибо. – Эта мысль до оцепенения меня пугает. Если бы я начала показывать картины людям, выражая себя, а им бы не понравилось, то не уверена, что смогла бы с этим справиться и когда-нибудь снова взять в руки кисточку.

– Даже если ты никогда их не продашь, это не имеет значения. Ты все равно должна продолжать. Ты любишь рисовать, Лейла, ты сама это знаешь. Нельзя это в себе подавлять, нельзя, – пылко говорит он.

Меня сбивает с толку то, что он произносит мое имя вместо фамилии, как обычно. Я понимаю, что его все это и правда беспокоит. Мои раздражение и защитные барьеры исчезают, когда до меня доходит, что он говорит это не для себя. А для меня. Я смягчаю тон.

– Я понимаю, но ты не можешь решать за меня. Это мой выбор.

Он проводит рукой по черным волосам, показывая свое замешательство.

– Это правда, но я хочу, чтобы ты кое о чем подумала. О чем-то важном. – Он опускает руку и щурится на меня в свете солнца. – Каждый человек – целая вселенная возможностей.

Я моргаю. Слишком много эмоций, особенно сейчас, когда с Итаном все плохо – очередные отношения умерли. Я не люблю плакать в чьем-то присутствии, так что пытаюсь пошутить, чтобы чуть развеселиться:

– Каждый человек – вселенная, полная возможностей. Это что, цитата из сериала для подростков?

Он отмахивается от меня.

– Смейся сколько хочешь, но правда в том, что это твоя жизнь, твой шанс, а все шансы ведут к разным возможностям и путям. Ограничений не существует. Нет никаких барьеров. Ты можешь сделать все, что тебе захочется. Если хочешь чего-то очень сильно, то у тебя получится. И разве тебе понравилось бы, лежа на смертном одре, жалеть о том, что ты мало рисовала и никому не показывала свои работы?

Это уже слишком. Это так похоже на мои страхи и так далеко от того, о чем я мечтаю. Рисование – моя самая настоящая страсть, но и самая великая боль. Я не могу. Покачав головой, я отворачиваюсь.

– Джейк, – говорю я через плечо, – сейчас лето, мы на пляже, и погода чудесная. Я ценю твою заботу, но давай о чем-нибудь другом. – Почему он всегда пытается говорить мне, что делать? Поучаствовать в моей жизни? Я не просила у него советов. Он не мой парень. Наклонившись, я беру туфли и встаю. Чуть кружится голова, и я пошатываюсь.

– Осторожно, – он берет меня за локоть и держит, пока туман перед глазами не рассеивается.

– Спасибо, – шепчу я, убирая руку. – Просто мне жарко. Нужно попить.

Он краснеет, скулы наливаются румянцем.

– Тогда пойдем раздобудем, – отвечает Джейк напряженным голосом и широкими шагами идет вверх по пляжу мимо полотенец, пикников и людей. Он оглядывается через плечо, проверяя, следую ли я за ним, и выходит с галечного пляжа на набережную. Теперь он не предлагает руку, чтобы мне помочь. Не знаю, расстраиваться мне из-за этого или радоваться.

ЛЕЙЛА

Июнь 2014

Французский шарм

– Не может быть, – я смотрю на оповещение на телефоне и бросаю взгляд на полусобранный чемодан и сумку с одеждой, висящую на дверце шкафа. Чувствую, как на шее выступают капельки пота. Я должна вылетать из аэропорта через час. – Нет.

Я мчусь вниз, включаю канал новостей и одновременно зову папу. Он приходит из сада, красный и встревоженный.

– Что случилось?

Указывая на телевизор, словно он лично виноват в том, что испортил мне все планы, я поворачиваюсь к нему лицом.

– Половину Европы накрыл плотный туман. Они отменили все перелеты. Что мне теперь делать, черт возьми? Я должна сегодня быть там, помогать с подготовкой к свадьбе. Хлои никогда не простит, если меня там не будет. Я одна из подружек невесты!

– Лейла, главное – не паниковать. Давай посмотрим, может быть, есть другой способ.

Мы проводим полчаса в интернете, рассматривая разные виды транспорта и всевозможные маршруты. И приходим к выводу, что самый быстрый и удобный способ – чтобы я не таскала чемодан, свадебный подарок и платье по станциям – это поехать на машине. Только я не лучший водитель. Любой, кто видел мою машину, может это подтвердить. Столкновение с Джейком на школьной парковке – это только начало. На ней, кажется, царапин и вмятин больше, чем неповрежденной краски. Я еле справляюсь с вождением в городе или на М27, когда еду за покупками в «Весткей»[17], но мысль о том, чтобы ехать за границу, где движение правостороннее, заставляет меня содрогнуться[18].

– Что мне делать? – я почти плачу. – Этого не может быть. Я не могу себе позволить еще один рейс в другой аэропорт, даже если какие-то из них еще работают. Я уже и так потратила слишком много на эту свадьбу. – Номера в великолепном отеле на берегу озера Анси на юго-востоке Франции весьма недешевы, а Хлои непременно хотела, чтобы все гости остановились там вместе. Так что последние восемь месяцев я копила деньги, чтобы добраться туда с комфортом. У меня осталось совсем немного. На глаза наворачиваются слезы. Поездка будет ужасной. Боже, сколько будет стоить один бензин?

– У меня есть идея, – говорит папа, встает и выходит из комнаты.

– Ты куда? – Но он не отвечает, и я слышу, как хлопает входная дверь. Он решил уйти сейчас? В такой момент?

Мне хочется последовать за ним, но вместо этого я возвращаюсь в свою комнату. У меня нет выбора – только ехать на машине, – так что можно уже начинать звонить в мою страховую по поводу обслуживания и дорожной техпомощи во Франции. Я представления не имею об этих вещах, но, пока буду этим заниматься, хотя бы отвлекусь, руки перестанут дрожать, а живот – сжиматься. По крайней мере, мой паспорт готов. И лучше бы мне забронировать билеты в Евротоннель и спланировать маршрут к югу от Кале. Пока я со всем разберусь, успею выехать не раньше завтрашнего утра, а значит, я буду за рулем весь день и пропущу все, что запланировала Хлои. Надеюсь, она простит меня, потому что это от меня не зависит, и я, по крайней мере, успею приехать к самой свадьбе в пятницу. Мне непременно нужно позвонить ей и рассказать, что случилось, но я не горю желанием это делать.

– Это может подождать.

Я произношу это вслух и понимаю, что боюсь. Кидаю одежду в чемодан и забираюсь на кровать.

– Джонс?

От звука глубокого голоса Джейка я подпрыгиваю.

Он просовывает темноволосую голову в дверь.

– Джейк? – пищу я; дыхание внезапно перехватывает. – Что ты здесь делаешь?

– Твой папа пришел и рассказал про твою проблему, – говорит он, заходя в комнату. – Ты не рада меня видеть?

– Рада, конечно, – сглатываю я. – Привет.

– Привет, – он слегка улыбается.

Я нажимаю коленом на крышку чемодана, пытаясь его застегнуть. Обойдя кучи вещей, которые я решила не брать с собой, он придерживает меня одной рукой за талию, чтобы я не шаталась. Его прикосновение обжигает меня, несмотря на тонкую ткань топа. Опустив руку, он подходит ближе.

– Вот.

Взяв язычок замка из моих пальцев, он нагибается и хмурится, пытаясь застегнуть молнию.

Пока он стоит так, я смотрю на его короткие темные волосы и удивительно загорелую кожу. Он в джинсах и черной футболке, и от него так и пышет жаром. Я постоянно забываю, какой он высокий, если долго не вижу. Плечи еще шире, чем я помню, а руки – твердые и мускулистые.

Прошел почти год с тех пор, как он ходил со мной на пляжное поло в Сандбанкс. Мы почти не разговаривали по дороге домой, и я знаю, что расстроила его. Внутри какое-то странное чувство при мысли о том, что он вернулся навсегда. Получится ли у нас проводить больше времени вместе? Будет ли он встречаться с кем-то, искать ту, с кем проведет жизнь?

– Спасибо. – Слезая с чемодана, я понимаю, что выгляжу не лучшим образом. – Эм, так что папа сказал?

Я боюсь взглянуть на него, пока в голове такая путаница.

– Он сказал, что случилось с твоим самолетом. Подумал, что я смогу помочь – я же тоже туда еду. Все-таки я шафер Оуэна.

– Как ты поможешь – полетишь и захватишь меня? – шучу я, скрещивая руки на груди и поднимая на него глаза.

– Почти. – Он тоже скрещивает руки, пародируя меня. – Я могу тебя отвезти. Я уже заказал машину и билет в Евротоннель[19] на сегодня. Поеду в Шварцвальд, а потом от Пфорцгейма до озера Анси с утра. Если все будет в порядке, должны добраться завтра к обеду.

– Должны? – я снова пищу. Провести двадцать четыре часа наедине с Джейком? Провести сегодняшнюю ночь с ним в отеле?

– Ну да, должны. Будет же разумнее, если ты поедешь со мной.

– Почему ты не захотел полететь? – Как нормальный человек – раздается беззвучным эхом в комнате.

– Я люблю изучать мир вокруг, как ты должна была уже заметить, так что я подумал, что это отличная возможность насладиться красивыми видами по дороге. А теперь я еще и спасаю твою задницу.

– Ты не спасаешь мою задницу.

– Ты туда доберешься как минимум на полдня раньше, и даже не придется ехать за рулем. Я бы сказал, что спасаю.

– Разве не замечательно, Лейла? – Появляется папа в сопровождении Флер. Он сияет от радости, что проблема решена.

Переводя взгляд с него на Джейка, который тут же идет через всю комнату, чтобы взять Флер на руки, я киваю. Это лучший вариант. Я буду выглядеть неблагодарной и глупой, если откажусь.

– Ага, – говорю я слабым голосом, – замечательно.

– Тогда поехали. Можешь забронировать отель на сайте, пока я загружаю машину. Называется Ringhotel Monch’s Waldhotel. Будем в Фолкстоне через пару часов. – Джейк передает Флер папе, поднимает мой чемодан, хватает сумку с одеждой по пути к двери. – Сумочку взяла? Паспорт? Страховку? Свадебный подарок?

– Сейчас? – отвечаю я взволнованно. Мне нужно время, чтобы уложить в голове все события утра. Переварить тот факт, что мы с Джейком проведем вместе больше пары часов. Поедем на свадьбу. Шафер и подружка невесты. Как в одном из тех ромкомов, которые так любит Шелл.

– Ага, – весело говорит Джейк, – выезжаем в час. Нам пора идти.

– Ладно.

– Ты готова? Скетчбук и краски положила?

– Нет. Я не собиралась…

– Я знаю, дни будут загруженные, но я слышал, что виды на озере просто потрясающие. Никогда не знаешь, где к тебе придет вдохновение. Пойдем. – Он ставит чемодан обратно на кровать, расстегивает и выжидающе смотрит на меня. – Неси свои штуки для рисования.

Папа стоит неподвижно, переводит взгляд с одного из нас на другого. Его все это, кажется, забавляет.

– Да, сэр, – бурчу я, закатывая глаза. Но все же иду в комнату за красками, осторожно закрывая дверь так, чтобы Джейк не увидел фреску с русалкой.

* * *

Присвистнув, я таращусь на глянцевый черный БМВ. Меня обычно не впечатляют машины, и у меня нет привычки свистеть, но Джейк выглядит таким довольным, что я не удержалась.

– Она твоя? – Подойдя к пассажирскому месту, я смотрю на роскошные коричневые кожаные кресла и салон.

– Не-а, взял напрокат. Но я подумываю купить такую, поэтому решил, что будет неплохо для начала обкатать. Это седьмая серия с шестицилиндровым двигателем, а полный привод позволяет ездить по любому снегу. А панорамные камеры упрощают парковку. – Он подмигивает мне, кивая на мой исцарапанный и потрепанный «фиат».

– Ха-ха. – Открывая дверь, чтобы скользнуть внутрь, я вздыхаю от того, как удобно тут сидеть и сколько места для ног. Хотя не то чтобы мне нужно было его много.

Джейк садится рядом, вытягивает длинные ноги и заводит двигатель.

– Тебе нравится?

– Красивая. И много места.

– Хорошо. – Он разбирается с навигатором, вбивает туда Евротоннель и проверяет маршрут на наличие пробок. – Единственное «но»: для Европы была бы лучше праворульная машина, так что стоило брать ее во Франции, но я не хотел заморачиваться: ехать на одной машине туда, на другой – обратно…

– Ты внимателен к деталям, Джейк. Я бы об этом даже не подумала.

– Потому что тебе нужен кто-то, кто поможет тебе привести дела в порядок, – говорит он с озорным выражением на лице.

– Типа личного помощника?

– Типа парня, который внимателен к деталям, – отвечает он; на щеке мелькает ямочка, когда он наблюдает за моей реакцией. – Кстати, Итан еще в деле?

– Я сейчас свободна и пока планирую такой и оставаться, так что придется все-таки искать личного помощника.

– Дай мне знать, какая ставка за день, – шутит он. – Я отложил деньги на машину, но, думаю, нужно будет заработать еще.

– Ха. К слову, сколько я должна тебе за бензин? – Затаив дыхание, я надеюсь, что там не будет трехзначного числа.

– Нисколько, – хмурится Джейк. – Ты заплатила за номер в отеле, но я в любом случае собирался ехать, так что твое крошечное тельце и багаж едва ли сожгут больше бензина.

– Джейк, я не могу позволить тебе…

– Нет, можешь, – перебивает он. – Мы друзья, помнишь? А друзья помогают друг другу просто потому, что могут. В общем, – заканчивает он, – ты мне заплатила тем, что составила компанию и разделишь со мной впечатления.

– Хорошо.

Я не хочу проводить всю поездку в спорах, так что найду способ вернуть ему деньги как-нибудь потом.

– Кстати, – он наклоняется ближе, протягивая руку через меня, его ладонь тянется к моему бедру, пока я задержала дыхание и думаю, что он делает, – у сиденья есть много разных функций, включая массаж всего тела. Кнопки там ниже, сбоку.

– Да ладно, – я задерживаю дыхание, едва ли не скашивая глаза к носу, потому что он так близко. Эти красивые глаза всего в паре сантиметров от моих, и я бы хотела, чтобы во мне было тоже что-то такое запоминающееся. Изюминка, из-за которой я буду особенной. Однако, когда я смотрю на себя в зеркало, я вижу просто… серость. Бесцветную.

На секунду мне кажется, что он попытается меня поцеловать. Но он выпрямляется, прокашливается и меняет скорость.

– Поехали.

– Ладно, – шепчу я.

Мы отправляемся в поездку, я ерзаю на сиденье и смотрю в окно. Какое-то странное чувство – будто все внутри меня переворачивается. Неужели я разочарована?

* * *

Глядя на себя в зеркало, я умываюсь холодной водой, потом вытираю лицо полотенцем, верхний свет отражается от стен, выложенных белой плиткой. Поездка в Фолкстон прошла спокойно, и мы доехали за два часа и пятьдесят минут. Я знаю, потому что поглядывала на навигатор и отсчитывала время, чтобы размять ноги и провести пару минут отдельно от Джейка.

Все было немного неловко. По крайней мере, для меня. Я не очень понимала, о чем с ним говорить и постоянно думала о том, как мое сердце чуть не остановилось, когда он склонился надо мной и мне казалось, что он меня поцелует.

Как только мы тронулись, Джейк умолк и только потирал шрам через равные отрезки времени, как будто тот болел. Я даже заснула на какое-то время посреди пути, убаюканная мягкой поездкой и удобным креслом. Когда я проснулась, Джейк протянул мне бутылку воды и улыбнулся в ответ на мои извинения за то, что я вырубилась.

– Ничего страшного, – сказал он, – все равно это не те виды, которые я хотел тебе показать.

После того как я размялась и зевнула, я полезла в сумку за телефоном. Звонить Хлои, сидя рядом с Джейком, не лучшая идея, так как я понятия не имею, что она может сказать, а Джейк – услышать, поэтому я просто отправила сообщение.

Хло, надеюсь, все идет по плану:) Мой самолет отменили из-за тумана, так что я не прилечу сегодня и не нужно меня забирать. Мне так жаль. Но не переживай, Джейк меня подвез, и мы приедем завтра в обед. Извини, что опаздываю! А-а-а – ты выходишь замуж через два дня! ТАК РАДА:):):) Целую!

Я ожидала немного не такую ответную реакцию, но годы, проведенные с Оуэном, явно смягчили ее характер.

Жалко, что ты пропустишь прогулку на катере завтра утром, но хотя бы приедешь на спа! Массажи и косметические процедуры весь день! Если ты с Джейком, то я спокойна. Он хороший парень, и я так рада, что он шафер Оуэна:) 48 часов осталось! Целую.

Мне и в голову не приходило, как много времени Хло, должно быть, проводит с Джейком, когда он дома. Внезапно я понимаю: очень странно, что мы больше не общаемся в компании. Почему? Я почти написала ей этот вопрос, но потом решила спросить лично. К тому же у меня есть более важные поводы для беспокойства.

– Готова? – Джейк прислоняется к стене возле дамского туалета в терминале Фолкстона, держа в руках сэндвичи и чипсы, которые мы купили.

– Да, – отвечаю я, колеблясь.

– Что такое? – он протягивает мне еду.

– Ты когда-нибудь был в Евротоннеле?

– Нет. А ты?

Я медленно качаю головой:

– Никогда. Ты не знаешь, нам долго через него ехать?

– Около получаса, я думаю. А в чем дело?

– Я волнуюсь, – признаюсь я, подстраиваясь под его шаг, пока мы проходим по терминалу.

– По поводу?

– Ну что, если будет протечка?

– Что ты имеешь в виду? – он выглядит озадаченным, когда мы выходим из дверей.

– Тоннель. Он же в море, – говорю я серьезно, – так что, если будет протечка, а потом вся эта вода под давлением хлынет внутрь и нас размажет…

Джейк запрокидывает голову и так громко хохочет, что, клянусь, половина людей на парковке оборачивается посмотреть на него.

– Джонс, какая ты смешная!

– Что? – шиплю я, чувствуя, как краснеют щеки.

Я проклинаю свою тупую молочно-бледную кожу.

– Я… Нет, я не могу… – он останавливается и несвязно бормочет, сгибается пополам и держится за живот. Когда он выпрямляется, кажется, что он вытирает слезы. – Тоннель проходит под морским дном, примерно на сорок метров, думаю. Он не на дне, он прокопан под. Так что вероятность протечки…

– Оу, – смущенно нахмурившись, я бормочу: – Мне всегда было интересно, как они построили его так, чтобы вода не затекла, – я произношу это, открыв глаза, понимаю, как глупо все это звучит, и начинаю хихикать.

– Джонс, ты меня смешишь.

Он достает брелок с ключами из кармана, открывает машину, покачивая головой. С озорной ухмылкой начинает напевать Under the Sea из диснеевской «Русалочки».

Толкнув его локтем, я присоединяюсь, а потом говорю:

– Ну, по крайней мере, из меня может получиться хороший аниматор.

– Это точно, – обхватив меня рукой за шею, он притягивает меня к себе и целует в лоб, прежде чем я успеваю что-либо сделать. – И мне нравится, что ты можешь посмеяться над собой. Никогда не переставай.

Убрав руку, он забирается в машину, оставляя меня смотреть ему вслед после этого нежного жеста. Я не могу понять, это было по-братски или нет, и слишком боюсь спрашивать.

* * *

В конце концов, Евротоннель мы миновали быстро и без осложнений, не считая жары. И пока поезд везет нас в машине через Ла-Манш, мы решаем спокойно перекусить. Тут не очень много места для прогулок, учитывая, что машины стоят бампер к бамперу. Несколько раз Джейк качает головой и фыркает, и я знаю: он вспоминает, что я ляпнула. Я снисходительно не обращаю внимания и читаю книгу.

– Я надеюсь, что это не знак, который предвещает исход нашей поездки, – Джейк указывает рукой на название на обложке: «Авария» Келли Тейлор.

– Сомневаюсь, это психологический триллер про девочку-подростка, которая шагает под автобус. Думаю, мы в безопасности, – иронически отвечаю я.

– Хорошая?

– Да. Мне нравится язык.

– Автора?

– Да. Именно это делает книжку уникальной, разве нет? Поэтому, если дать двум писателям истории с одним сюжетом, описаниями и персонажами, они напишут две абсолютно разные книги. Так они проявят свою индивидуальность.

– Как подпись или отпечаток пальца.

Удивленная точностью сравнения, я бросаю на него взгляд:

– Именно.

– И точно так же с художниками, разве нет? У каждого свой особенный стиль: краски, которые они используют, как смешивают цвета и как их используют, как набрасывают фигуры и воспринимают мир вокруг.

Я мог бы попросить тебя и другого художника нарисовать пляж или дом…

– Или дом на пляже, – добавляю я игриво.

Он улыбается.

– И обе картины были бы разными. Твоя была бы лучше, конечно.

– Очевидно, что да, – сделав паузу, я набираюсь смелости. – Ты думаешь, что я художница.

– Конечно, а что, нет?

– Думаю, я всегда считала, что художники зарабатывают на жизнь, продавая картины. Я так не делаю. Так что я думаю, что, скорее, я просто рисую.

– Это бред, – говорит Джейк, – люди, которые просто рисуют, рисуют на заборах или красят стены, чтобы зарабатывать деньги. Ты создаешь искусство – работы, которые рассказывают истории. Я тебе уже говорил: я не уверен, что пережил бы свои подростковые годы, если бы не те двери, через которые можно было сбежать, или твой волшебный мир, в котором можно было прятаться.

Это трогательно, хотя мне до сих пор стыдно, что он видел работы, которые я рисовала для себя, когда была младше.

– Правда, Джонс, – говорит он, подвигаясь, чтобы посмотреть на меня, кладет руку на мою, и я чувствую ее тепло, – ты художница. У тебя есть воображение, страсть и дисциплина, ты можешь коснуться холста кистью и создать что-то невероятное.

– Не очень уверена насчет дисциплины, но я стала рисовать больше отчасти из-за того, что ты сказал прошлым летом. О сожалениях из-за того, что не делюсь своим творчеством. Так что спасибо тебе.

Опустив взгляд, я смотрю вниз на его загорелую ладонь на моей, бледной, ощущаю тяжесть его длинных пальцев на моих. От его кожи мою словно покалывает, и я прикусываю губу.

– Правда? – убрав руку с моей, он берется за руль. – Что ты нарисовала?

– Я работаю над серией картин маслом, они посвящены мифическим существам. Уже три готовы. Думаю, будут еще две.

– Что за существа?

– Должна тебя поблагодарить, кстати. Одно – единорог.

Он широко улыбается и выглядит довольным.

– Я тебя так назвал на концерте. Кто еще?

– Дракон, – признаюсь я, осознавая, как сильно Джейк меня вдохновляет. Я даже не понимала.

– Я назвал тебя Матерью Драконов, когда ты помогла маме.

Его улыбка становится шире, знакомая ямочка появляется на щеке.

– Так ты, должно быть, и русалку нарисовала – самое мифическое существо из всех.

– Нет. – Я краснею. Фреска слишком личная, чтобы кому-нибудь ее показывать, а рисовать какую-то другую русалку или мою в другой обстановке мне кажется неправильным. Я отсчитываю еще три пальца. – Феникс, Пегас и Валькирия.

– На кого похожа Валькирия?

– На Элоизу. Черные волосы, большие голубые глаза и статная фигура – на самом деле это и должна была быть она. Она согласилась мне позировать.

– И как? – спрашивает Джейк, когда громкоговоритель в вагоне объявляет, что мы в пяти минутах от Кале.

– Мучительно для нас обеих. Ей было сложно не двигаться, даже ради того, чтобы запечатлеть себя в бессмертном искусстве.

– Ну, если когда-нибудь понадобится муза-мужчина, дай мне знать. Меня тренировали сидеть без движения часами.

– Спасибо. – Мои мысли тут же переключаются на картинку, где Джейк сидит на табуретке без майки. Чтобы отмахнуться от нее, я говорю: – Я не знала, что тебе приходится сидеть без движения часами. Должно быть, временами твоя работа бывает действительно тяжелой.

Он отмахивается от моего комментария, не желая говорить об этом.

– И какие у тебя планы на эту серию? Попросишь Эдвина продать их или придумаешь что-то другое?

– Я не знаю. Посмотрим, что будет.

Мой расплывчатый ответ явно его не удовлетворяет, потому что он прищуривается.

– Чего ты боишься?

– Немного прямолинейно. Но вообще-то много чего, – говорю я, и страхи начинают выливаться изо рта сами собой, – что они никому не понравятся, что будут недостаточно хороши, что их не купят.

Он выглядит задумчивым.

– Или что их продадут, и все внимание будет приковано к тебе? Ты интроверт, Джонс, и я знаю, что тебе это кажется сложным, но разговоры об искусстве – это оборотная сторона работы художника. Ты в любом случае говоришь с людьми об искусстве весь день напролет в галерее.

Иногда он чересчур наблюдательный.

– Это другое. Я говорю с ними о чужих работах, я не в центре внимания. Я не люблю ничего слишком вычурного или места, где много людей. Как Сандбанкс в прошлом году. – Я не верю, что будет лучше, если я в конце концов начну продавать картины и стану известной. Я все равно буду чувствовать себя не на своем месте, глупой и неловкой, застенчивой, никогда не буду знать, что сказать, буду запинаться. Молиться, чтобы все поскорее закончилось и я могла вернуться в свое убежище за холстом.

– Кстати, о картинах, – я намеренно меняю тему, – спасибо за все открытки. Думаю, раз ты теперь вернулся, ты уже не будешь их посылать.

– Логично.

Услышав это, я внезапно понимаю, что буду по ним скучать. В моем ящике лежат в целости и сохранности в стопке с фиолетовой ленточкой еще четыре открытки с прошлого года. Изображения песчаных пляжей и переполненных портов. Выслушав претензию, которую я предъявила ему на концерте, вместо общих фраз о том, как он надеется, что я в порядке, или описаний погоды, или привета для папы, он начал писать вдохновляющие цитаты лично для меня.

«Я не боюсь шторма, потому что учусь плавать на своем корабле», – Луиза Мэй Олкотт. Или моя любимая – про то, что нужно стремиться к звездам, а не к огням проплывающих кораблей. Эта меня приободрила, словно Джейк говорил, что быть другим – нормально и прожить жизнь нужно по-своему, не беспокоясь о том, что делают люди вокруг.

Эти открытки меня успокаивали, и мне грустно от мысли, что они больше не придут.

– Нам не пора? – спрашиваю я, отбрасывая печальные думы. Пока мы разговаривали, поезд въехал на французскую землю, и машины перед нами уже трогаются с места.

Джейк заводит двигатель.

– Если когда-нибудь понадобится поддержка на выставке или что-то такое, – предлагает он, возвращаясь к предыдущей теме, – не забывай, что я теперь дома. Я буду рядом.

При этой мысли у меня в теле возникает странное ощущение, и все вопросы, что я задавала самой себе, теснятся в голове, требуют, чтобы их высказали, но я просто говорю:

– Буду иметь в виду, спасибо.

* * *

– Тут так красиво, – выдыхаю я спустя семь очень утомительных часов, глядя из окна машины на густой лес по обеим сторонам извилистой серой дороги.

Джейк просто улыбается, поводя плечами и разминая шею.

– Ты за рулем уже очень долго. Должно быть, сильно устал.

– Я привык подолгу работать.

Мы решили проехать прямо через Сен-Кантен и Реймс, мимо Меца, а потом через Страсбург, чтобы успеть добраться до отеля к позднему обеду. У нас был длинный день, и, хоть я и сидела, просто глядя в окно, слушала музыку или играла во что-то с Джейком, чтоб развеять скуку, мне ужасно хочется поесть и упасть в кровать. Когда сидишь в машине так долго, что-то все-таки вызывает сонливость.

– Спасибо тебе. – Слова вылетают сами. – Ты замечательно справился сегодня. Это точно была нелегкая поездка, но ты ни разу не пожаловался и не заворчал. Даже когда я обыграла тебя в «Животное, растение или минерал»[20], – шучу я.

– Ну, есть много других вещей, в которых я лучше тебя, – усмехается он.

– Правда, – признаю я. – Не считая рисования.

– Не считая рисования, – соглашается он.

Мы замолкаем, он притормаживает и поворачивает на широкое шоссе. Проехав немного, мы останавливаемся на маленькой парковке на склоне: машины выстроились по обе стороны отеля, перед ним – кольцо для разворота. Джейк аккуратно ставит машину между ауди и еще одним БМВ; я вылезаю, массируя шею. Смотрю на вершину холма и вижу многоярусное здание, все из квадратных коробов и острых углов, но с клумбами ярких цветов – для украшения. В целом оно выглядит причудливо и красиво, идеально вписываясь в пейзаж.

Джейк берет наши сумки, и вот мы уже стоим у ресепшена. Внутри мне нравится даже больше. Все в теплых тонах и подсвечниках, рогах и мебели из темного дерева. Современная интерпретация охотничьего домика.

– Что думаешь? – Джейк кивает в сторону вестибюля и зоны ожидания за ним.

– Мне нравится, – улыбаюсь я. – Поедим?

– Конечно, – просто говорит он. – Не хочешь пойти переодеться сначала?

– Уже почти девять. Я бы просто выпила в баре и поужинала, если ты не против.

Он отшатывается, хватаясь за грудь, словно у него сердечный приступ.

– Ты хочешь сказать, что не желаешь принять душ, накраситься и уложить волосы? Надеть каблуки и устроить выход в свет?

– В смысле, как нормальная женщина? – В моем голосе слышатся резкие нотки. – Тебе пора бы уже знать, что я не такая.

– Ну, я точно знаю, что ты ненормальная, – Джейк подходит и обнимает меня рукой за плечи. – Но что вообще считается нормальным и кто? По моему мнению, отсутствие у тебя тщеславия делает тебя прекрасным компаньоном в путешествиях. Не то что некоторые мои бывшие девушки. – Он шутливо передергивает плечами.

В то время как мы проходим по устланным коврами коридорам в небольшой, но прекрасно оформленный в мятных тонах бар со стенами, увешанными рогами, я стараюсь не обращать внимания на тяжесть и тепло его руки. Он просто дружелюбен, не более.

Пока мы ждем свой столик, я наконец взбираюсь на барный стул после трех неудачных попыток. Поворачиваюсь к нему, как только в руке у меня оказывается бокал с пивом.

– Ты думаешь, я совсем не стараюсь выглядеть хорошо?

– Что? – удивляется он, потом качает головой. – Нет, я просто хотел сказать, что ты не перебарщиваешь с этим, как некоторые женщины. Я предпочитаю естественную красоту, а тебе даже не нужен макияж, чтобы выглядеть хорошо.

– О… Спасибо, – шепчу я, сдерживая порыв возразить ему, потому что не привыкла получать комплименты. – Думаю, иногда мне кажется, что я выгляжу блеклой из-за своего цвета волос, как ты сказал однажды.

– У тебя великолепный цвет, – тут же говорит он. – Куча женщин готова пойти на убийство, чтобы иметь такие волосы, и единственный способ хотя бы приблизиться к ним – бутылочки с краской. И да, ты светлая, но из-за своих темных серых глаз похожа на фею. Такая неземная. Как девочка из страны чудес, да? – Мы обмениваемся улыбками, вспоминая мое творение под старой кроватью.

Его слова согревают меня, заставляют чувствовать себя особенной. Ни один другой парень никогда меня так не описывал, не давал почувствовать себя такой.

– Все, что я хотел тогда сказать, это что пастельные тона, – он указывает на мой светло-желтый топ, – тебя не украшают.

– Ну давай, Гок Ван, – говорю я, развеселившись, – какие цвета меня украсят?

– Ну, думаю, девушка Дэна сказала бы, скорее всего, что ты – «зима». Я бы выбрал смелые, яркие цвета: темно-фиолетовый, бирюзовый, темно-синий, черный, ярко-розовый.

Кивнув, я сдерживаю улыбку. Значит, мое платье подружки невесты ему понравится.

Указав на мои мешковатые джинсы, он продолжает:

– Еще я заметил, что ты носишь кучу футболок и ничего в обтяжку. Тебе же нравится твоя фигура, разве нет, Джонс?

– Джейк! – я шиплю на него и оборачиваюсь посмотреть, не слышал ли кто, но здесь только одинокий бизнесмен – сидит в другом конце помещения и хмурится, глядя в телефон. – Нельзя такое спрашивать.

– Почему? – Он сводит свои черные брови.

– Потому что, – отрезаю я, – это грубо.

Покачав головой, он ставит стакан и смотрит на меня.

– Просто хочу убедиться, что ты нормально себя оцениваешь, вот и все. Я знаю, ты не очень любишь платья, но есть ощущение, что ты себя прячешь.

– Вроде бы джинсовые шорты и майка без рукавов не укрывают меня тканью с головы до ног.

– Согласен, и ты выглядишь в них очень сексуально, но иногда… – Он думает, я сексуальная? – Я плохо выражаю мысли. – Он проводит рукой по густым волосам, оставляя их торчать. Я задумываюсь, так ли они выглядят, когда он вылезает из кровати по утрам. – Просто хочу сказать, что у тебя очень милая фигура, и куча девушек убили бы кого-нибудь, чтобы иметь такую же.

Я стараюсь не покраснеть и выпаливаю:

– Ты думаешь, мне нужно показывать свою несуществующую задницу и крошечную грудь?

– Не каждый парень обожает Кардашьян, Джонс.

– Неважно. Тебе легко говорить: у тебя уверенности хватит на десятерых. Ты в хорошей форме, и сам это знаешь.

Наклонив голову, он придвигается ко мне и торжествующе спрашивает:

– Ты думаешь, я в хорошей форме? – Его глаза светятся. – Джонс, это что, брешь в твоей броне?

– Я имею в виду физическую форму, – тут же отвечаю я. – Только не зазнавайся снова.

– Не посмел бы. – Он слезает с барного стула, когда бармен показывает, что наш столик готов.

Мы подходим и усаживаемся. Тут романтично: стол накрыт белой скатертью с серебряной посудой, бокалами для вина и зажженной свечой, и я говорю себе: остановись! Дальше запрещенная территория. Мы – друзья.

* * *

Джейк ставит в сторону свой бокал и упирается локтями в стол.

– Ты правда до сих пор думаешь, что я зазнайка? – лицо озадачено, в глазах вопрос.

Как бы мне ни хотелось заставить его теряться в догадках, это было бы грубо.

– Нет. – Я играю с вилкой, осознавая, что кроме нас в ресторане никого нет, потому что уже слишком поздно. – Не думаю. Я так сказала, только чтобы тебя поддразнить. В смысле, ты уверенный в себе, но не зазнавался уже довольно давно. Просто ты такой высокий и мускулистый, и женщины глаз с тебя не сводят. Ты точно это знаешь.

– Не всегда, – бормочет он. – И ты удивишься, но люди не всегда на самом деле такие уверенные, какими кажутся.

– И ты? – удивленно говорю я. – Да ты самый самодостаточный человек из всех, кого я знаю. И всегда говоришь мне, что делать!

– Я знаю, кто я; я уверен в себе, но не уверен в своей внешности. Женщины смотрят на меня потому, что я странный. Мне много раз говорили, что я похож на плохиша, – он смеется, но скорее грустно. – А насчет мускулов – это часть моей работы, и, – он секунду колеблется, – когда я был маленьким, то пообещал себе, что стану однажды большим и сильным.

– Твой папа, – бормочу я, и мне не нужно больше ничего говорить. – О, Джейк. – Я никогда раньше не видела эту его уязвимую часть, но он не кажется мне из-за этого слабым – я восхищаюсь его силой, способностью признаться в самых больших своих страхах. Теперь мы, кажется, сравнялись после его слов, ведь раньше это я рассказывала ему о том, что меня пугает.

Наклонившись вперед, я изучаю изгиб его бровей, темную щетину, необычные глаза и шрам. Как он может думать, что непривлекателен? Неважно, чего мне это будет стоить, но я не могу ему позволить продолжать так считать.

– Джейк, ты симпатичный парень. И если женщины так отзываются о твоей внешности, то только потому, что шрам придает тебе дерзости, потому что ты служил на флоте, а это тяжелая и грубая профессия. Тебе не о чем беспокоиться, поверь мне.

Он замолкает, но через пару минут бормочет:

– Спасибо. – Выпрямившись на стуле, поднимает меню и читает его, потом прокашливается. – А то, что я говорю тебе, что делать, – так я просто хочу знать, что ты счастлива. Хочу защитить тебя от всего плохого, что может случиться в жизни.

– О! – Я всегда чувствовала или предполагала, что его опека – часть образа зазнайки; что он думал, что знает, как лучше, потому что старше. Но теперь, когда он говорит, что хочет защитить меня… что-то щелкает в голове. – Так же, как ты всегда старался защитить свою маму?

Подняв брови, он хмурится из-за меню.

– Старался, и не получалось.

– О… – повторяю я задумчиво. Так это не его любовь командовать или контролировать, не уверенность, что он знает, как лучше. Все эти годы он старался за мной присматривать. Мне всегда казалось, что это на меня давит, сковывает меня. Но все это время он просто старался сделать меня счастливой… и защитить от плохого. Это осознание что-то ослабляет внутри меня, развязывая узел напряжения, о существовании которого я не знала. – Спасибо тебе, – импульсивно говорю я и тянусь через стол, чтобы взять его руку. – Ты хороший друг.

Странно на меня посмотрев, он вздыхает:

– Конечно.

– А для твоей мамы, – продолжаю я, – ты сделал все, что было в твоих силах, Джейк! Ты был всего лишь ребенком, а когда вырос, старался ее вытащить. Она просто не была готова. Ты не должен себя за это винить.

– У тебя получилось ее спасти.

– Она спасла себя сама. Я просто открыла дверь и дала ей выбор.

– И я никогда не перестану благодарить тебя за это.

Я пожимаю плечами, задумываясь, благодарность ли держала его рядом со мной все эти годы.

* * *

– Какой вид, – комментирую я Джейку следующим утром, пока стою на деревянном балконе и смотрю на густой лес, который простирается на мили во все стороны. Чтобы быстрее отправиться в дорогу, после хорошего сна и быстрого завтрака мы собираемся выезжать.

– Надо будет в следующий раз приехать сюда на подольше, – предлагает он, опираясь на балконные перила и делая глубокий вдох. – Здесь спокойно. Мне нравится.

– Да. – Не очень понятно, с чем я соглашаюсь: с тем, что тут спокойно, или что нужно будет вернуться, – но пусть сам разгадывает эту двусмысленность. После нашего разговора в баре ночью я чувствую себя не в своей тарелке, и крошечная часть меня хочет, чтобы он чувствовал то же. – Зачем тебе спокойствие? – с любопытством спрашиваю я. – В смысле, ты видел в море что-то такое, что тебе нужно тихое местечко, чтобы над этим подумать?

Взявшись за перила, он продолжает смотреть на лес.

– Было тяжело, и я терял людей, видел ужасные вещи, но я один из немногих, кому везло. Я нашел свои способы с этим справиться и не вернулся домой с ПТСР[21]. – Он делает паузу и признается: – Иногда мне стыдно, словно я легко отделался. – Отходит от перил и машет рукой. – Пора в дорогу.

Я хватаю его руку.

– Я не хотела лезть не в свое дело или расстраивать тебя. Прости.

Его глаза темнеют.

– Я не люблю говорить об этом, Джонс. Предпочитаю думать о будущем. А ты нет? – Положив свою руку на мою, он сжимает ее и отстраняется. – Увидимся на ресепшене.

* * *

Несколько часов спустя мы пересекаем границу со Швейцарией – после того как миновали западную окраину заповедника Шварцвальд, буквально пролетая извилистые перевалы и дороги. Джейк с большим удовольствием прибавлял газа, заставляя меня то хмуриться, то смеяться. С моего согласия он свернул с запланированного маршрута, чтобы мы могли проехать через Швейцарские Альпы.

– Это не самый короткий путь, но там лучшие виды. Мы, скорее всего, приедем в два, а не в полдень. Думаешь, Хлои будет против?

Я киваю, чувствуя себя легкомысленной авантюристкой.

– Скорее всего, но мы просто скажем, что поздно выехали и попали в пробку. Я готова принять этот удар, если и ты готов. – Мы широко улыбаемся друг другу, как непослушные школьники, и Джейк сворачивает с курса.

Мы останавливаемся на стоянке на вершине занесенной снегом горы.

– Это совершенно невероятно, – я завороженно смотрю на пейзаж.

– Это правда, – соглашается он тихим голосом. Мы стоим рядом, и наши руки соприкасаются.

Я дрожу от холода в своих джинсовых шортах и белой футболке. Не могу заставить себя пойти копаться в чемодане в поисках кофты, когда можно любоваться всем этим.

Не хочу упускать момент.

– Я бы здесь вечность стояла. Это так… захватывающе, – шепчу я, – так масштабно и бесподобно. Никакие фотографии не смогут такое передать.

Минуя заросшие травой холмы, извилистые дороги и скалистые перевалы, мы едем все дальше, поднимаясь все выше, замечая, как исчезают признаки цивилизации вокруг. Мы видим коз, коров, лениво жующих траву на склонах, наблюдаем за хищными птицами, что кружатся над нами в воздушных потоках.

Но это. Это. Глядя на окружающие горы и долины, я удивленно качаю головой. Не все вершины укрыты снегом – некоторые из них зеленые, с деревьями на гребнях и во впадинах, с валунами, грудами лежащими у пещер. Прямо перед нами по склону сбегает сверкающий водопад. Вода, пенясь, стекает вниз по горе в альпийскую деревню у подножия. От этого вида по телу разливается чувство полного умиротворения и настоящего покоя. Звенящая тишина. Сейчас я знаю, что все мои мелкие проблемы там, дома, не имеют никакого значения.

– Я не религиозный человек, – бормочу я, – но так высоко, среди внушающей трепет грандиозности, я могу поверить в Бога.

– Словно здесь прикоснулась рука Бога, – говорит Джейк.

– Да. – Я не выдерживаю и разражаюсь слезами. Некрасиво и громко всхлипываю.

– О-о-о, Джонс, в чем дело? – Встревоженный, он сгребает меня в объятия и прижимает к своей твердой груди, гладит по волосам.

– Извини, просто это настолько красиво… Не знаю, я расчувствовалась, наверное. – Чуть отклонившись, я вытираю лицо ладонью. – И подумать только, что я чуть было не пропустила этот вид. Просто увидела бы кусочек гор с воздуха, если бы рейс не отменили.

– Так ты плачешь от грусти или от радости?

– И то и другое, думаю. От радости, что приехала сюда; от грусти, что у нас мало времени. – Я делаю шаг назад, опуская руки. – И от страха, что больше никогда сюда не вернусь.

– Ты просто должна пообещать себе, что вернешься, и потом это сделать.

– Да, потому что жизнь так проста, – фыркаю я.

– Так и есть. – Он выглядит серьезным. – Если достаточно сильно чего-то захотеть, можно сделать что угодно.

Глаза снова наполняются слезами, и я открываю рот, но он опережает меня.

– Теперь, – он похлопывает меня по спине, – собери себя в кучку, сентиментальная дурашка, и давай сделаем селфи на фоне Альп. Будет что забрать домой.

Но я знаю, что мне не нужно фото. Это воспоминание останется вырезанным в моей памяти – и в сердце – навсегда. И все кажется еще более особенным из-за того, что я с Джейком. Это меня смущает, потому что по какой-то непонятной причине, кажется совершенно логичным.

* * *

Колеса шуршат по подъездной дорожке, когда Джейк поворачивает на парковку, и я вижу вывеску Le Palace De Menthon. Мы приезжаем почти вовремя, поэтому, надеюсь, у меня не будет проблем с Хлои. Я написала ей, что мы чуть задерживаемся.

Джейк вылезает из машины и поправляет на носу модные солнечные очки.

– Пойдем. Заработаешь баллы, если появишься раньше, чем ожидалось. – Щелкнув багажником, он открывает мой чемодан и отступает. – Можешь взять то, что тебе будет нужно сегодня, а я отнесу твой чемодан на ресепшен. Веселись.

– Спасибо. – Покопавшись в багаже, я нахожу сумку с вкусняшками, купальником и косметичкой, которые я упаковала в надежде, что полотенца и халаты в спа будут. Я делаю шаг назад, прижимая свои вещи к груди.

– А ты не хочешь спуститься в спа и поздороваться с Хлои? – По какой-то причине мне совсем не хочется от него уходить.

– Нет. Я поздороваюсь с невестой на ужине, – отвечает Джейк. – Я лучше найду Оуэна, узнаю, есть ли у меня как у шафера какие-нибудь неотложные дела.

– Тогда увидимся позже. – Я собираюсь уходить и останавливаюсь. – Спасибо, Джейк. Это была чудесная поездка. Мне было приятно провести с тобой время.

И за горы спасибо тоже. Я это не из вежливости говорю – правда спасибо.

– Не за что, Джонс. Увидимся вечером.

– Да.

Мысль об этом меня очень радует.

* * *

– Ты успела! – Хлои мчится вдоль бассейна, раскинув руки, и крепко меня обнимает. – Я так рада, что ты здесь. – Ее глаза сверкают, загорелая кожа сияет, темные каштановые волосы убраны в хвост и лежат на спине.

– Извини, что опоздала, – говорю я, чуть отстраняясь. – Ты выглядишь потрясающе. Так сияешь! Мне даже не нужно спрашивать, есть ли у тебя сомнения по поводу завтрашней свадьбы.

Широко улыбаясь, она качается на пятках, напоминая мне больше Элоизу, чем ту суровую Хлои, с которой мы вместе росли.

– Неа, совсем нет, – пропевает она. – У меня никаких страхов нет, сэр! – Прикрыв рот ладошкой, хихикает: – Я такая еще потому, что Эл принесла четыре бутылки шампанского.

– О боже! Она меня обгоняет в обязанностях подружки невесты, да?

– Нет, и в любом случае я просто счастлива, что ты приехала. И она, по-моему, что-то сказала про то, что разделит счет между тобой, ею и Шелл.

Я морщусь, подумав о своих скромных сбережениях.

– Здорово. Спасибо Эл.

– Я просто шучу, – быстро говорит Хлои. – Ты в порядке?

– Да, извини. Довольно напряженные двадцать четыре часа, – делюсь я, бросая взгляд через ее плечо. Вижу остальных девчонок с девичника в круглом джакузи: волосы убраны в пучки, в руках фужеры с шампанским. Они улыбаются и машут, подзывая нас. – Но это неважно. Я здесь, ты выходишь замуж завтра, и я никогда не была счастливее. Пойдем веселиться!

Открыв сумку, что висит на локте, я вынимаю маленькие прозрачные пакетики с ее любимыми конфетами – лимонными батончиками «Рефрешер», перевязанными ярко-розовыми лентами, и вручаю их ей. Покопавшись еще, достаю пластиковую диадему с искусственными розовыми камнями. Она наклоняется, чтобы я аккуратно пристроила ту на ее мокрых волосах, и благодарит меня.

Когда я вынимаю следующий предмет, ее глаза округляются.

– О боже, нет!

– О боже, да! – Я протягиваю ей розовые сережки в форме пенисов.

– Ох, ладно. – Смеясь, она надевает их.

Дальше идут трубочки с пенисами на верхушках.

– Чтобы мы пили шампанское и напились быстрее, – добавляю я.

– Конечно! Ты такая чудесная подруга.

Я отклоняюсь, чтобы взглянуть на ее лицо.

– Даже несмотря на то, что опоздала примерно часов на пятнадцать?

– Даже несмотря на это, – кивает она. – Кстати, мне тут удалось договориться, так что у тебя процедуры для лица через десять минут, а потом массаж спины. Иди поздоровайся с девочками, возьми шампанское и расслабься. Вниз по коридору и налево.

* * *

К ужину я чувствую себя прекрасно отдохнувшей. Лицо сияет после процедур, мышцы расслабились после массажа, а в голове после шампанского в джакузи приятная легкость. Все вырядились к обеду, и я тоже нарушаю традицию, надев цветочное платье в обтяжку на тонких лямках. Я купила его несколько недель назад и долго сомневалась, но теперь рада, что бросила его в чемодан, особенно после вчерашнего комментария Джейка. Не то чтобы мне было что ему доказывать. Хотя я удивляюсь, насколько иначе – женственной и хорошенькой – чувствую себя в этом платье, с волосами, завязанными в высокий хвост, и браслетом с шармами на запястье.

Оуэн залихватски присвистывает, а Джейк поднимает брови, когда я захожу в ресторан и направляюсь к Шелл, Элоизе и Джонни. Потом Оуэн встает, поднимая бокал для тоста.

– Малышка Лейла Джонс надела платье для нас, – поощрительно говорит он. – Теперь я точно знаю, что завтра утром женюсь. – Весь стол начинает аплодировать, а я сажусь красная. Я тебе отомщу – одними губами говорю я Оуэну. Он лишь подмигивает мне и толкает локтем Джейка.

Во время ужина мой взгляд все чаще бывает направлен на Джейка, и я все время надеюсь встретиться с ним глазами, но он, кажется, старается не смотреть в мою сторону. А может, у меня паранойя.

* * *

Утро в день свадьбы выдалось солнечным, ясным и красивым. Мы с Эл, Хлои, ее сестрой Амандой и Шелл вместе завтракаем в номере невесты, а потом начинаем заниматься прическами и макияжем. Открыв шампанское, внезапно замираем, когда в дверь стучат. Мы панически переглядываемся, потому что на каждой – микроскопическое нижнее белье под тонким шелковым халатом (мы не планировали одеваться до самой церемонии). Хлои переживала, что на платья подружек невесты что-то прольется. Они все одного шикарного цвета, но с разными вырезами.

Я сижу ближе всех к выходу из номера, возле небольшого коридора, так что вызываюсь подойти. Убедившись, что никого из девочек не видно, я открываю дверь и выглядываю. Один зеленый глаз, другой коричневый.

– Доброе утро, Джейк.

– Джонс, – кивает он; взгляд на мгновение соскальзывает на мою грудь, потом снова возвращается к глазам.

Я краснею и плотнее запахиваю халат, потому что на мне кружевной просвечивающий бра-балконет без лямок. Кто угодно может пройти по коридору, пока мы разговариваем.

– Красивые волосы.

– Спасибо. – Потрогав бигуди на своих длинных локонах, я говорю: – Хлои хочет, чтобы мы все казались чуть объемнее, чем на самом деле.

– Правда? – Он издает смешок, снова глядя на мое декольте.

– Кхм, если вы двое закончили флиртовать, то я все еще здесь, – звучит голос из-за широких плеч Джейка. Я тут же его узнаю.

– Джуди? – пищу я.

– Да, это я. – Рука в драгоценностях отодвигает Джейка в сторонку.

– Извини, красавчик, но я там буду нужна. Двигай отсюда, живо.

Джейк краснеет, когда она хлопает его по заду, прогоняя с дороги, и я сдавленно хихикаю в ладонь, а он уходит, покачивая головой. Я никогда не видела его таким ошеломленным.

– Как ты хорошо выглядишь, Лейла. – Джуди заходит в комнату и закрывает за собой дверь, гладит меня по щеке и нежно улыбается.

Эта женщина практически вырастила меня, она всегда была рядом, когда папа отлучался по делам или был на работе.

– Спасибо, – говорю я, вставая в позу и кладя руку на бедро. – Я так и думала.

Развернувшись, веду ее в спальню.

– Эл, твоя мама здесь, – объявляю я, – и она выглядит потрясающе.

Все поворачиваются, в руках фужеры с шампанским.

– Мам, – говорит Элоиза, сияя, – ты успела. Мне тоже нравится твой наряд. – Она указывает на жемчужно-сиреневое платье Джуди. – Почему ты поднялась?

– Я не могла позволить невесте собираться без матери. – Джуди нежно смотрит на Хлои. – Если позволишь мне быть ею для тебя. Вы, девочки, буквально выросли за моим кухонным столом, так что я чувствую себя вашей второй мамой. Я знаю, как трудно тебе, должно быть, сегодня без нее. – Она разводит руки, и Хлои влетает в ее объятия, шмыгая носом. Аманда сглатывает слезы. Это одна из вещей, что нас всегда объединяла, – отсутствие мам. Джуди пыталась как-то заполнить эту брешь. Она всегда была рада видеть нас, держа наготове запас салфеток, советов и еды.

Наблюдая за ними, я гадаю, сделает ли она то же для меня в день свадьбы. Потом задумываюсь, выйду ли вообще когда-нибудь замуж.

Я надавливаю пальцами на веки, чтобы не дать волю слезам. Сегодня не мой день.

– О нет. Это слишком трогательно. Перестаньте, иначе мы все начнем плакать.

Хлои поднимает голову, смеется и отходит от Джуди.

– Да, это чудесная идея, мам, давай не будем запускать гидроустановки, – подшучивает Эл.

– Слава богу, мы не успели тушь нанести, – говорит Шелл.

Джуди указывает Хлои на мягкий бархатный стул.

– Так, что у нас дальше по плану?

* * *

Оставшаяся часть утра проходит гладко. Профессиональный фотограф приезжает как планировалось, порхает вокруг, делает снимки разных этапов наших приготовлений. Администратор звонит подтвердить, что группа приехала и устраивается внизу на лужайке, чтобы играть музыку на входе. Церемония будет проходить в большой круглой деревянной беседке прямо у края воды. Свадебный завтрак состоится в одном из банкетных залов, но выйти замуж Хлои хочет у озера. В этом месте Оуэн сделал ей предложение в прошлом году – традиционно встав на одно колено, спросив заранее разрешения ее отца. Это так романтично, что умереть можно.

Я наступаю на траву, идя к беседке по проходу, образованному рядами стульев, и бормоча под нос: шаг за шагом, шаг за шагом. Я чувствую, как что-то поднимается внутри при виде Джейка, который стоит рядом с Оуэном впереди. Они оба выглядят великолепно в хорошо скроенных черных смокингах с бутоньерками на лацканах и ярко-розовых галстуках. Но я ищу глаза Джейка и, как только наши взгляды соединяются, я вижу на его лице теплое одобрение и спотыкаюсь.

– Осторожнее! – беззлобно шипит Элоиза из-за спины.

Успокоившись, я смотрю на гостей, улыбаясь им, как меня попросила невеста, не обращая внимания на свою нервозность из-за того, что я в центре внимания. Шаг за шагом, шаг за шагом. Я иду впереди, у всех на виду, к моему большому огорчению, но Хлои хотела, чтобы мы шли по росту и все выглядело аккуратно. Эл, Шелл и Аманда идут друг за другом, а за ними – Хлои с отцом под руку. Он выглядит так, словно вот-вот лопнет от гордости, хотя все мы знаем, что для их семьи сегодняшний день – и горе, и радость.

Над нашими головами ярко-голубое небо, того же оттенка, что и лазурно-голубая краска из палитры «Винзор и Ньютон», озеро – цвета сверкающей кобальтовой бирюзы, а деревья у берега – виндзорского изумрудного. Джейк был прав. Во мне просыпается художник, я ужасно хочу нарисовать этот пейзаж. Пальцы сжимают цветы, которые я держу перед собой.

С облегчением я без происшествий добираюсь наконец до места, которое должна занимать подружка невесты во время церемонии, и жду, пока ко мне присоединятся остальные девочки.

Вздыхая, наблюдаю, как Оуэн реагирует на свадебный наряд Хлои. Судя по его лицу, он так же ошеломлен, как и мы, когда Хлои наконец была готова. У белого атласного платья без бретелек вырез в форме сердца и приталенный корсет, а широкую юбку, как у принцессы, поддерживают два обруча. Она выглядит потрясающе. Как настоящая принцесса: темно-каштановые волосы спадают на левое плечо, усыпанные цветами и драгоценностями, приподнимающими прическу над правым ухом; на губах классическая красная помада.

Церемония проходит быстро, но трогательно, и мои глаза не раз наполняются слезами, когда я вижу, как счастлива Хлои. Элоиза берет мою руку и сжимает, пока моя нижняя губа дрожит, а я стараюсь смотреть вдаль поверх толпы, чтобы совсем не расплакаться.

А потом Джейк выходит к ним, чтобы протянуть Оуэну обручальные кольца, но, вместо того чтобы смотреть на своего лучшего друга, он фокусирует взгляд на мне. Оглядывает ярко-розовое – глубокий оттенок пурпурного, – платье без бретелек: корсет с драпировкой, ткань облегает талию и бедра и ниспадает волнами до самой земли. Пробегает глазами по длинным серебристо-светлым локонам, которые уложены сзади и почти достают до талии, по венцу из крошечных роз и драгоценностей, которые придают мне вид принцессы фей, как и хотела Хлои.

Вау. Он говорит это одними губами, и я киваю ему. Ты тоже.

Конечно, друзья могут делать друг другу комплименты.

Оуэн покашливает, чтобы привлечь внимание Джейка, и тот поворачивается к нему.

– Извини, дружище, – мы все слышим, как он бормочет это, протягивая кольца.

Оуэн кладет руку ему на плечо, бросая на нас взгляд.

– Без проблем, – смеется он.

Хлои наблюдает за этим, потом переводит взгляд с меня на Джейка, подняв брови. Она качает головой, а затем слегка мне улыбается и наконец поворачивается к Оуэну для клятв. Переступая с ноги на ногу, я чувствую себя так, словно меня застали с поличным.

* * *

Свадебный завтрак кажется бесконечным. Это свадьба моих лучших друзей, и я не хочу показаться неблагодарной, но не могу дождаться, когда уже выйду на лужайку, чтобы насладиться видом и подышать свежим воздухом. Все подружки невесты вместе с Джонни и Дарреном, мужем Аманды, сидят за круглым столиком рядом с главным столом. За сыном Аманды и Даррена Тоби присматривает Джуди, чтобы дать им возможность отдохнуть. Кажется, на этой свадьбе только у нас с Шелл нет пары.

Хлои и Оуэн сидят в середине главного стола с ее папой и братом и его родителями. Джейка посадили рядом с женихом. Он отлично справляется со своей речью: рассказывает, как познакомился с Оуэном, как их дружба крепла с годами, какой Оуэн хороший парень и как они с Хлои дополняют друг друга. Выходит забавно и трогательно, весело и живо. Местами его речь напоминает мне письмо, которое он написал дедушке, или открытки, которые присылал мне.

– Все, что у нас есть, – время, – заканчивает он, многозначительно глядя на невесту и жениха и поднимая бокал, – и я рад, что вы нашли друг друга и проведете вместе каждую минуту жизненного путешествия. Пожалуйста, встаньте! Выпьем за жениха и невесту, – говорит он, и его голос разносится до другого конца комнаты, – и пожелаем им всего счастья во Вселенной.

Все встают, поднимая бокалы с просекко и повторяя слова Джейка хором голосов. Остается не много сухих глаз, когда все возвращаются на места.

– О боже, я не выдержу. – Элоиза промакивает свои большие голубые глаза салфеткой. – Это было чертовски потрясающе. Кто бы мог подумать, что Джейк такой поэт.

Прикусив язык, чтобы не сказать, что я могла, я встаю на ноги.

– Никто не хочет прогуляться? Здесь жарко, и я бы не прочь подышать свежим воздухом.

Шелл поднимается вслед за мной.

– С меня тоже хватит, и я слышала, как Хлои что-то говорила официантам про музыку и напитки на лужайке, так что, думаю, мы в любом случае будем перемещаться. Пойду узнаю.

Пока она идет к главному столу, я замечаю, что Джейк смотрит на меня. После речи он снял пиджак и накинул на спинку стула. Перед ним три пустых фужера и стакан виски с янтарной жидкостью на донышке. Джейк машет мне, на лице небрежная улыбка, и я чувствую, что он вот-вот напьется.

Шелл возвращается.

– Я была права. Хлои говорит, что мы можем выйти.

– Ей нужно чем-нибудь помочь? – спрашивает Аманда.

– О да, – Шелл поворачивается к ней, – она спросила, можешь ли ты подержать ее обручи на юбке, чтоб она наконец могла сходить в туалет.

– Мне достается лучшая работа, – закатывает Аманда глаза. – Я думала, что хуже вонючих подгузников и приучения к горшку ничего уже не будет, но тут снизу постучала взрослая женщина, которой надо пописать.

Мы все смеемся, когда она издает шутливый страдальческий вздох и отправляется исполнять свои сестринские обязанности. Мы собираем вещи и напитки, обходим столы, стулья и болтающих людей на пути к выходу. Пока мы с Эл идем позади Шелл, которая болтает с Дарреном, она наклоняет ко мне голову и говорит тихим голосом:

– Было бы хорошо, если б вы были с Джейком.

Я моргаю.

– Я… Я не понимаю, о чем ты.

– Мы дружим уже больше двадцати лет, если считать начальную школу. Я тебя знаю. Я вижу, как ты на него смотришь.

– Ты неправа, Эл. Между нами все не так.

Издав «пфф», она отводит меня в угол, подальше от толпы.

– Это потому, что ты так думаешь, или потому, что тебе кажется, так думает он? – говорит она тихо. – Тебе он нравится, нравится. Если ничего не сделаешь, то кто-то другой сделает. Он милый. Он шикарный. Он всегда с тобой рядом. Почему ты не хочешь?

У меня отвисает челюсть, я стараюсь говорить спокойно.

– Не хочу. Он мне не нравится. – Но мой голос дрожит, и это звучит неубедительно. Джейк милый, и он всегда был рядом, даже когда раздражал меня, когда я думала, что он слишком много командует или опекает меня.

Я думаю о наших совместных моментах. Он составил мне компанию в парке в ту одинокую неделю перед отъездом в Борнмут. Он прикрыл меня в школе, и его исключили. Я спасла ему жизнь, и мы вместе плыли в чернильном море под звездами. Он смешной, добрый, заботливый. Поддерживает меня в творчестве. Поднимает мне самооценку. Он пошел меня искать, когда я потеряла ребенка. Он подарил мне шарм с радугой, чтобы дать надежду на будущее. От его прикосновений мою кожу покалывает, и у меня перехватывает дыхание, когда он рядом. Я ношу его джемпер, храню его открытки и письмо в стопке в тумбочке у кровати. Его шармы – книжка, радуга и музыкальная нота – висят на браслете рядом с мамиными, которые для меня бесценны.

Но он постоянно уходил, как и мама. Но не точно так же, понимаю я, потому что он всегда возвращался. И теперь вернулся насовсем. Эта мысль пугает меня, потому что это значит, что мне придется разобраться со своими чувствами.

– О боже мой. – Я смотрю на нее. – Нравится, – шепчу, прижимая руку к груди и прислоняясь к стене, – правда нравится. – Встряхиваю головой: инстинкты все-таки возобладали. – Но даже если нравится, то я просто выставлю себя полной идиоткой, когда он снова скажет, что мы друзья.

– Ну, у меня всегда было впечатление, что он хотел бы чего-то большего. И разве он не поцеловал тебя однажды?

– Да, – говорю я тихим голосом, – но это было давно, когда он меня утешал, и больше он не пытался. – Я его оттолкнула. Момент был ужасным. И я не смотрела на него тогда так, как сейчас.

– Ну ты же не узнаешь, пока не попробуешь. Пойдем, – она берет меня под руку, поднимая бровь в ответ на мое выражение лица. – Давай еще выпьем.

* * *

Теплая ладонь опускается на мое оголенное плечо уверенно и твердо, вызывая покалывание на коже и поднимая волоски на руках. Я поворачиваюсь и вижу Джейка, который мне улыбается.

– Эй, – хриплю я, – ты в порядке?

– Более чем, – он кривовато усмехается.

Я вижу, что он уже пьян. Рукава закатаны, ярко-розовый галстук разболтался на шее. Он выглядит до неприличия привлекательно.

– Но ты, – продолжает он, – ходишь в этих дурацких туфлях. Каблуки слишком высокие, и я смотрю, как ты на них ковыляешь весь день. Честно говоря, я удивлен, что ты не покалечилась.

– Я в порядке. – Мой тон немного жестковат. Я весь день наблюдала, как он порхал от одной женщины к другой, и уже ненавижу эти уколы ревности. – Я могу это пережить. – И добавляю: – Честно говоря, я слишком боюсь того, что может сделать Хлои, если я их сниму.

– Да, точно, – он улыбается. – Пойдем, пора от них избавиться.

– Что? Нет! – Я оглядываюсь на гостей, танцующих под музыку, и не вижу никого босиком. – Господи, я могу справиться с парой каблуков!

– Не-а. По крайней мере, если судить по твоему лицу, – шутит он, а затем нагибается и берет меня за лодыжку. – Смирись, мы сделаем это.

Пока я пищу, протестуя и хватаясь за него, чтобы не упасть, он стягивает мои туфли одну за другой.

– Джейк, мои ноги!

Швырнув мои туфли с ремешками под ближайший стол, он обхватывает меня за талию.

– Расслабься, мы просто танцуем босиком на траве. Ну, по крайней мере, ты. Но если ты переживаешь за свои бедненькие маленькие ножки, давай так. Лучше?

Притянув меня поближе, он ставит меня на свои туфли, и я прижимаюсь к нему всем телом. Когда он двигается, я двигаюсь вместе с ним. Я не могу уйти – он держит меня так крепко. Должна признать, теперь мои бедные истерзанные пальцы чувствуют себя лучше.

Но, собравшись с силами, я пытаюсь отстраниться. Что бы ни говорила Эл, что бы я себе ни думала, я еще не готова.

– Куда ты собралась? Просто расслабься. – Нежно поцеловав меня в лоб, он чуть ослабляет объятия и качается под музыку. Группа как раз заиграла акустическую версию Free Falling[22] в исполнении Джона Майера: голос у певца мягкий и мелодичный. Я ничего не могу поделать: мои руки на плечах Джейка разжимаются, и я расслабляюсь. Позволяю ему вести и крепко меня держать.

– Мой папа раньше так делал, когда я была маленькая, – шепчу я, – до того как мама ушла. На свадьбах, вечеринках и так далее. – Сделав паузу, я сглатываю. – Потом мы никогда больше не танцевали. Когда она ушла, думаю, ему не хотелось больше танцевать.

Джейк ничего не говорит, просто прижимает меня сильнее, и я кладу голову ему на сердце. Живописное озеро позади нас спокойно, несмотря на шум свадьбы, а горы окружают его, стоя плечом к плечу, словно охраняя нас от внешнего мира. Небо над нами, растянутое вверх и в стороны, – глубокого бархатистого темно-синего цвета и усыпано точками сверкающих звезд. Тут так красиво, безупречно, и это напоминает мне страну чудес, что была под моей кроватью много лет назад, – ту, к которой я приклеила мерцающие звезды, чтобы сбегать иногда в другое место, совсем ненадолго. И это мое творение помогало и Джейку. А еще это напоминает мне звездное небо над Дердл-Дор, когда я спасла жизнь мальчика, который превратился в мужчину, держащего меня теперь. «Может ли наша дружба, – мои мысли немного путаются от алкоголя, – превратиться в совместное будущее, во что-то большое?»

Когда напряжение покидает мое тело, отступая как отлив, я вздыхаю и начинаю замечать, что чувствую не только спокойствие – я совсем не устала, полна энергии и чуть-чуть на взводе. И в тот момент, когда я слишком задумываюсь об этом и о том, что чувствую руки Джейка на своих бедрах, песня достигает пика, он вращает меня и через мгновение я оказываюсь в его руках, откинувшись далеко назад, так что волосы касаются травы. Отпусти он меня сейчас, мне не поздоровится – в лучшем случае, я упаду самым идиотским образом. Он нежно смотрит на меня сверху вниз, проводит по щеке указательным пальцем, рисуя вдоль нее невидимую линию. От этого прикосновения кожа буквально горит. Мы так близко. Я чувствую себя под защитой, но в то же время так, словно я в опасности.

– Лейла, – шепчет он.

Я вижу по взгляду, что Элоиза права: он хочет чего-то большего. Это тот самый момент. Я не могу этого отрицать, но я в замешательстве, и мне нечем дышать. Когда он снова поднимает меня, я намеренно слезаю с его ног и кладу руку ему на грудь, чтобы немного отодвинуть. Его накрахмаленная рубашка скрипит под моими пальцами, и он потрясающе пахнет. Но это Джейк. Джейк. Я отбрасываю эти мысли – слишком страшно сделать этот шаг. Если я все испорчу, он будет еще одним человеком, который от меня ушел. Я не могу рисковать нашей дружбой. Не стану.

– Нет, Джейк. Это просто алкоголь и атмосфера.

Мы на свадьбе. Ты – шафер и просто обязан подкатить к подружке невесты.

– Это не так, – качает он головой. – Это гораздо большее, и ты это знаешь.

– Нет. Я… – Над нашими головами с грохотом и шипением распускается фиолетовый фейерверк, обрывая мои слова. Я смотрю вверх. Бум, бум, бум. Быстро, один за другим фейерверки взлетают и взрываются, освещая праздник. Когда между ними наступает короткая пауза, я перевожу взгляд на Джейка и вижу, что он смотрит на мое лицо, а не на вспышки.

– Извини, – говорю я. – Мне просто нужно, чтобы все было… так, как есть. Я не… В смысле, я не могу… – Я закусываю губу. – Черт! Мне сейчас не до перемен.

Руки поднимаются и берут меня за локти; он делает шаг ближе.

– Лейла, – шепчет он настойчиво; его теплое дыхание обдувает мое лицо, когда фейерверки снова начинают свистеть над головами, – единственное, что постоянно в жизни, – это перемены. Ты не можешь их контролировать. Ни в чем нельзя быть уверенным на сто процентов. Ни в чем. Рано или поздно каждый с этим сталкивается. Как мы поступим в этот момент – вот что делает нас теми, кто мы есть.

Его прекрасные, страстные слова впечатляют меня. Но я возмущена и напугана. Даже несмотря на то чудесное утро, которое мы провели вдвоем в горах, когда спокойствие заполнило меня целиком. Взрыв возмущения маскирует мою уязвимость.

– Может, я не разделяю твой оптимистичный взгляд на мир, не верю в то, что можно жить долго и счастливо. Ты знаешь, какая я легкомысленная и ненадежная. – Я вырываю у него свои руки, зная, что алкоголь затуманивает мой разум и высвобождает поток эмоций. – Может, мне просто суждено быть одной! – кричу я.

Он смотрит на меня, пораженный моей агрессивной защитой.

– Я не знаю, что еще тебе сказать, Джонс. – Делая шаг назад, он качает головой, выглядя побежденным, и бросает мне прохладно: – Мне нужно еще выпить.

– Да, конечно! – резко выкрикиваю я. Меня бесит, что он так легко сдался. – Залезь в бутылку, как твой отец. Это поможет.

Он вздрагивает.

– Не круто, Джонс. Совсем не круто. – Его осуждение невыносимо, и я чувствую себя ужасно. – В отличие от него, я нормально справляюсь с выпивкой, – замечает он. – А ты?

Стыд прожигает меня насквозь, когда он уходит. Я стою босиком на траве, обхватив себя руками, и смотрю ему вслед.

* * *

Когда я спотыкаюсь о бетонные ступеньки на главном входе в отель, уже далеко за полночь. После перепалки с Джейком я нашла подруг, собираясь забыть о его словах и повеселиться. Мы танцевали и выпили еще; Джонни, смеясь, раскачивал меня под песню Dirty Dancing[23], а все подружки невесты выстроились в круг вокруг Хлои. Потом мы размахивали кулаками под мелодию песни Бейонсе, когда музыкальная группа ушла и в дело вступил диджей. Невеста до самого конца ночи не вспомнила про то, что нужно бросить букет, а потом выкинула его из беседки в алкогольном тумане. Мы все прыгнули, чтобы поймать его, но она не рассчитала, и он пролетел над нашими головами и упал прямо в озеро.

– Не-е-ет! – закричала Хлои, чуть не разражаясь слезами из-за потери таких красивых цветов.

Прибежал Оуэн, успокаивал ее объятиями и поцелуями, говоря, что это неважно. Но когда увидел ее безутешное пьяное лицо, то закатал брюки и полез за букетом в воду ко всеобщему веселью. Я заметила, что Джейк смотрит на него с улыбкой на лице, готовый зайти в озеро и помочь, если понадобится. Он не повернулся в мою сторону ни разу.

– Мой герой! – Хлои обхватила руками своего новоиспеченного мужа, когда он с торжествующим видом принес ей цветы.

– Моя принцесса. – Он поцеловал ее в нос, а она положила цветы на бетонный пол и тут же забыла о них, как только диджей поставил Avicii[24].

Добравшись до террасы и выдохнув, я останавливаюсь, чтобы насладиться видом луны и озера в последний раз. Это был потрясающий день, и мне так повезло, что Джейк привез меня сюда, и неважно, что произошло между нами сегодня.

– Твоя карета скоро превратится в тыкву? – спрашивает он, выходя из тени.

– Ой! – я подпрыгиваю. – Джейк. Я думала, ты давно пошел спать.

– Я не был готов заканчивать эту ночь.

Я подхожу к нему, трогаю за ладонь. Его кожа теплая, рукава все еще закатаны, пиджак висит на перилах.

– Извини, – я заставляю себя взглянуть ему в глаза. – Извини, что сказала про твоего отца. Ты в порядке?

– Я устал от разговоров. – Обхватив меня за талию, он прижимает меня к себе, не спуская глаз с моих губ. Я чувствую жар его сильного тела через свое тонкое платье. – Давай, Лейла Джонс, сделай мой день.

– Всего лишь день? – я едва выговариваю слова.

– Мою неделю, мой месяц, мой год, – говорит он серьезно.

Внутри меня пульсирует желание, и мои губы приближаются к его.

– На этот раз тебе придется меня поцеловать. – Его дыхание теплом веет на мои губы и что-то странное делает с моим животом. – Я не совершу ту же ошибку дважды. Давай сделай это. Рискни. – В его глазах горит огонь.

Я упираюсь обеими ладонями в его грудь: вся моя неуверенность и все мои страхи встают между нами.

– Это просто игра? Потому что я отказала тебе в тот раз? – Вырвавшись, я отхожу от него. – Ты явно делаешь это просто потому, что много выпил. Я та девчонка, с которой ты приехал, а ты свободен. Или все-таки дело в том, что я подружка невесты? Поторопись – Шелл, возможно, еще там, внизу, – я указываю на лужайку, где мерцают волшебные огоньки и грохочет музыка.

Его рот открывается, и я не думаю, что изумление на его лице поддельное.

– Как ты можешь так говорить? – Он не верит своим ушам. – Я больше двенадцати лет был… Забудь. С меня хватит. – Он слетает с террасы, хлопает стеклянной дверью и исчезает.

Я стою, глядя ему вслед, со свинцовой тяжестью в груди и понимаю, что оттолкнула его слишком далеко.

Но я также знаю, что была права: чересчур велик риск испортить нашу дружбу. Потому что если я так ужасно себя чувствую сейчас, когда мы даже не целовались толком, представьте, с каким чувством я смотрела бы ему вслед, будь мы парой!

* * *

На следующее утро за завтраком перед отъездом Оуэна и Хлои на медовый месяц в Ниццу все оживленно болтают. Я, в отличие от всех, подавлена и таращусь на еду, которая на вкус для меня сейчас как подстилка из клетки хомяка.

Я надеялась, Джейк предложит подвезти меня обратно в Англию, чтобы мы могли поговорить и разобраться с тем, что произошло прошлой ночью, – боже, мы оба были так пьяны, – но, когда я спросила о нем на ресепшене несколько минут назад, миниатюрная француженка сказала, что он выехал рано утром. Кинувшись на парковку, я увидела, что его БМВ там нет.

– Ты в порядке? – Хлои останавливается возле нашего стола, на ней обтягивающие джинсы и майка без рукавов, с выложенной стразами надписью «Новая миссис Плейтфорд». – Ты выглядишь бледной. Ну, бледнее, чем обычно.

Выдавив из себя улыбку, я киваю.

– Да, все хорошо. Мы с Шелл едем в аэропорт после обеда. – Туман рассеялся, так что наш обратный рейс, который мы бронировали изначально, улетает днем. – Вчера был такой потрясающий день. Не могу дождаться профессиональных фотографий. Правда, я так веселилась, что даже не фотографировалась. – Для меня любой праздник и поездка по-настоящему хороши лишь тогда, когда я так увлечена происходящим и так проживаю каждый момент, что забываю взять в руки телефон или скинуть что-то в социальные сети. Уверена, Джейк сказал бы то же самое. Меня беспокоит, что я знаю это о нем и что эти мысли так легко возникают в моей голове.

– Я тоже. Увидимся, когда вернемся. Надеюсь, фотографии к тому времени будут готовы. Вы пойдете нас провожать?

– Конечно. – Мы с Шелл встаем, а Элоиза остается сидеть с тяжелым похмельем, положив голову на руки. Джонни гладит ее по спине, а она огрызается, чтобы он от нее отстал. – Пойдем, Эл.

Она со стоном, покачиваясь, встает.

– Зачем я столько пила?

– Потому что ты была на нашей свадьбе, – говорит Хлои радостно, сжимая руку Оуэна.

Оуэн просто улыбается – его взгляд сфокусирован на мне. Интересно, это потому, что он знает, что произошло между мной и Джейком? Я морщусь. Проклинает меня за то, что его шафер уехал? А может, я слишком зациклена на себе? Джейк сказал, что планирует проехать всю дорогу обратно одним махом, так что, возможно, он и так хотел уехать пораньше. Хотя он говорил, что поедет завтра, а не сегодня.

– Пойдемте, дамы, – Хлои поторапливает нас, к нам подходит Аманда. – Пора прощаться.

* * *

В день, когда мы возвращаемся со свадьбы, я иду к двери Джейка и настойчиво жму на звонок. Он не открывает. Арендованной машины здесь нет, и его мамы, кажется, тоже. Я возвращаюсь позже тем же вечером, и снова безрезультатно.

Пишу ему сообщение и не получаю ответа.

Так странно вернуться в реальную жизнь – свадьба и все, что случилось в Анси, кажется забытым сном. Но я иду в гостевую комнату и начинаю рисовать замок у озера жирным акрилом, и когда закрываю глаза, то пейзаж живо встает в воображении: холмистые аккуратные сады с идеально подстриженными деревьями, сверкающее озеро, шикарный отель на берегу.

Параллельно я начинаю делать набросок гор, где мы остановились по пути, жалея, что у меня нет фотографии с Джейком на смотровой площадке. Но она на его телефоне, не на моем.

Следующим утром я иду к его подъездной дорожке и бросаю конверт в почтовый ящик. Там деньги за бензин и стикер.

Спасибо, что подвез меня. Было весело, даже если ты так больше не думаешь. Целую, Джонс.

Следующие несколько дней я сижу как на иголках в ожидании, что он напишет, позвонит, постучит в дверь, придет поболтать. Что-нибудь. Что угодно. Из живота не уходит странное чувство тревоги, словно внутри что-то чешется, и я не могу перестать думать о Джейке. Лежу в кровати ночью, пытаясь читать, в его в джемпере, который больше им не пахнет.

Мой мозг продолжает подкидывать мне наши общие воспоминания, даже когда я не хочу этого. Я пытаюсь направить мысли в другое русло: надеюсь, что Хлои и Оуэн прекрасно проводят медовый месяц, гадаю, во сколько папа придет на ужин, играю с Флер – и внезапно понимаю, что снова думаю о Джейке.

О том, каким красивым он был в своем костюме; что я чувствовала, танцуя с ним босиком на траве у озера; как кружилась моя голова, когда он держал меня в своих объятиях под звездами. Выражение его лица, когда я оттолкнула его, боясь, что потеряю, если что-то случится.

Несмотря на то что он был в море столько лет, он всегда возвращался. Всегда. Вернется ли в этот раз?

Меня не покидает ужасное чувство, что я совершила огромную ошибку.

Потом я замечаю фотографию, которую кто-то выложил в соцсетях. Мы танцуем вдвоем на нефритово-зеленой траве: мои маленькие босые ноги у него на туфлях, его руки крепко прижимают меня к себе. Его лицо наполнено радостью, а взгляд моих серых глаза светится нежностью, когда я смотрю на него.

Меня снова пронизывает ужасное чувство – на этот раз сильнее. Я подбегаю к окну, откидываю занавеску и вытягиваю шею, чтобы посмотреть на его дом. Но машины все еще нет. Иду спать с ощущением мучительного разочарования и беспокойства.

Следующим вечером, когда я прихожу домой из жаркой, душной галереи, я беру свою почту, которую папа аккуратно сложил на полке. Одно из писем – полный денег конверт с запиской.

Спасибо, но нет, благодарю. А это для тебя. Д.

Внутри шарм для моего браслета: сердечко в цветах французского триколора – в память о нашей поездке. Я тронута. Но страх закипает у меня в жилах, когда я вижу сухую записку без всяких поцелуев. По телу пробегает дрожь: я вспоминаю его слова на свадьбе. С меня хватит. Это прощальный подарок?

От этой мысли я хватаю ртом воздух. Она так меня пугает, что логика улетает в окно и эмоции берут верх. Даже не остановившись, чтобы подумать как следует, я вылетаю из дома, несусь через сад и тротуар, разделяющий наши дома.

Я колочу в его входную дверь, и когда он открывает, его лицо выражает удивление. Прежде чем он успевает что-то сказать, я кидаюсь в его объятия. Схватив его лицо ладонями, я дарю ему горячий, страстный поцелуй, которого он ждал.

Как бы я ни боялась потерять его дружбу, как бы ни страшилась, что у нас ничего не получится, я должна попробовать. Я не могу позволить ему уйти, даже не попытавшись. Не узнав.

Я целую его по-настоящему, наслаждаясь его прикосновениями, и понимаю, что никогда не чувствовала себя лучше.

ДЖЕЙК

Июнь 2014

Шарм с палитрой художника

Когда Лейла появляется на его пороге и бросается в его руки, Джейк шокирован. Но очень скоро он расслабляется в ее объятиях. От ее мягких губ на его, требующих полного внимания, пока ее язык ищет его. От ее легкого тела, когда она обвивается вокруг, словно они все еще недостаточно близко. Аромат клубники наполняет ноздри, когда водопад ее волос окружает их лица. Все внутри переворачивается, когда она крепче обхватывает ногами его бедра, а ее пальцы зарываются в его густые темные волосы, чтобы притянуть его ближе, поглотить его. Ее грудь прижимается к его, и он едва дышит. Не потому, что она сжала его грудь, а потому, что он так долго этого ждал, слишком долго. Это переполняет его. Годы ожидания, и наконец момент настал. Это оно. Он целует ее, целует Лейлу.

Адреналин пронизывает его, когда поцелуи становятся глубже. Сделав шаг назад, он ногой закрывает входную дверь позади нее и опускается на нижнюю ступеньку лестницы, усаживая ее сверху. Его глаза все еще закрыты. Он растворяется в ней снова, в тепле ее тела, в ее стонах, когда он кусает ее нижнюю губу. Обняв ее крепче, он руками скользит по ее спине, чтобы обхватить узкие бедра. Когда она снова начинает стонать, он отрывает от нее губы, тяжело дыша.

Она смотрит на него сверху вниз, кладет руки ему на щеки, поглаживая щетину. Ее губы – темно-красного цвета, щеки румяные, веки полуприкрыты. Она нежно проводит пальцем по шраму над губой.

– Он такой сексуальный.

От ее слов в животе снова что-то странно переворачивается. Всю свою жизнь он стеснялся своего шрама, старался не обращать внимания на то, как люди смотрят на него, а ей он нравится. Крошечная часть груза, что он всегда с собой таскал, исчезает.

Она хмурится, когда он ничего не отвечает.

– Почему ты остановился? – шепчет она. – Разве ты не этого хочешь? Я думала…

– Не надо! – Он усиливает хватку, когда она пытается отстраниться. – Конечно этого, – продолжает поспешно. – Пора бы знать уже… – Он с усилием сглатывает, когда она начинает ерзать у него на коленях и тереться об него. – Я хочу этого. Я хочу тебя. Но чего хочешь ты? Почему ты здесь, Джонс, зачем делаешь это? Ты просто чувствуешь себя виноватой из-за того, что случилось? – Он продолжает обнимать ее, чтобы показать, как сильно хочет, чтобы она была рядом.

Ее серые глаза встречаются с его. Они ясны и честны.

– Я правда чувствую себя виноватой из-за того, что случилось, – медленно говорит она, – и прости меня за ночь свадьбы. Мне жаль, что ты уехал, ничего не сказав, следующим утром. – Когда он хочет ответить, она кладет палец ему на губы, чтобы он замолчал. – Извини, если расстроила тебя, – говорит она мягким голосом. – Твоя дружба много значит для меня.

– Оу. – Он отдергивает голову от нее и пытается распутать их тела. У него не получается. Это слишком сложно.

Она видит его намерение, наклоняется вперед и придавливает своим весом, держась рукой за перила лестницы, чтобы он не мог ее сдвинуть.

– Подожди! Я не хочу потерять тебя как друга, это правда. Но я поняла кое-что важное за последние несколько дней.

– Что же?

Ее теплое дыхание согревает его щеку, а выражение лица одновременно нежное и напуганное.

– Я скучаю по тебе, когда тебя нет. С тобой я чувствую себя так, как ни с кем другим. Ты всегда был рядом, даже когда я была занозой в заднице. Я хочу большего. Хочу этого, – она нежно его целует. – Меня до чертиков это пугает, – признается она, – но я хочу тебя, Джейк. Я сделала выбор. Я пришла к тебе. Я тебя поцеловала, как ты меня просил.

– Наконец-то.

– Да. Извини, что так долго. – Даже при таком серьезном разговоре она выглядит игривой, а в глазах танцуют огоньки. Она выглядит счастливой, расслабленной, но в то же время удивленной, что чувствует себя так.

– Нечего бояться, – говорит он горячо, – это всего лишь я. Всего лишь мы. Я знаю, что мы рискуем, но ты должна доверять мне и себе.

Она кивает, колеблясь секунду.

– Думаю, я смогу. По крайней мере, попытаюсь.

От ее слов он вздрагивает и издает приглушенный звук, нежно целуя ее в ключицу.

Она стонет, но не отводит от него глаз.

– Я доверяю тебе. Знаю, что ты не причинишь мне боли. Не оставишь меня, Джейк.

– Никогда. – Она выглядит такой уязвимой, что ему больно за ту дыру, что оставила мама в ее жизни, в ее сердце. Он надеется, что со временем сможет ей показать, что не все уходят. Наклонив голову, он еще раз целует ее шею.

Она снова издает стон, а потом внезапно хихикает.

– Боже, пожалуйста, скажи мне, что твоя мама не дома!

Он издает смешок и смотрит ей в глаза.

– Нет, она уехала с подругой. Они у нее теперь есть, – кивает он, – благодаря тебе в том числе.

– Я рада. – Потом ее выражение меняется. – Джейк Хардинг, – она повторяет его собственные слова со свадьбы, проводя руками по его широким плечам, улыбаясь, – сделай мой день и отнеси меня в кровать!

Он отвечает улыбкой:

– Попробуй меня остановить.

* * *

Это совсем непохоже на то, что он себе представлял, что планировал. Вместо медленного и нежного секса, вместо того чтобы долго изучать тела друг друга, понять, как доставить друг другу удовольствие, показать, как она ему дорога, они двигаются нетерпеливо и инстинктивно, словно они уже годы вместе и точно знают, что делать. Их одежда слетает на пол. Она прижимает его к двери, на удивление жестко: ее руки на его широкой волосатой груди, глаза расширяются, когда она впервые видит его без одежды. Она целует и трогает его, словно не может дождаться следующего момента. Словно она ждала этого так же долго, как и он, словно не может ждать больше. Он пропускает ее роскошные волосы сквозь пальцы, а потом наматывает на кулак, запрокидывая ей голову назад, чтобы целовать в шею, а затем в губы. Она стонет и прижимается к нему, он отпускает волосы, поднимает ее и бросает на кровать, чуть не споткнувшись. Он сильный, но чувствует себя слабым рядом с ней.

Когда он опускается на кровать, она притягивает его к себе между бедер, прижимаясь к нему обнаженной грудью. Он опускает голову, целуя ее чувствительную кожу. Она обхватывает руками его голову, их тела смыкаются.

– Джейк, – говорит она севшим голосом.

– Ты абсолютно прекрасна. – Он поднимает голову, чтобы посмотреть в ее потемневшие серые глаза. – Ты в курсе? – Он скользит рукой по ее щеке, шее и ниже по телу, наконец обхватывает ее бедра и притягивает ее ближе к себе. Его указательный палец проводит по маленькому ожогу на пояснице, и он снова задумывается, что же оставило этот след.

Она делает движение, убирая его руку.

– Я чувствую себя прекрасной сейчас. – Ее глаза сияют. – И ты прекрасен тоже.

Он качает головой, но улыбается. Это единственная пауза, самый долгий момент, прежде чем они снова сплетаются, перекатываясь на кровати, целуются, трогают друг друга и стонут. Они не могут друг другом насытиться, не могут друг от друга оторваться, и когда он входит в нее, ее ногти впиваются в его плечи, и она стонет. Это звук страсти, наслаждения – и он снова в ней растворяется.

* * *

После этого она затихает, а его клонит в сон. Он почти не спал последние ночи, и усталость накрывает с головой. Выброс адреналина и счастья снял напряжение. Но все равно он хочет бодрствовать рядом с ней. Она нежно выводит пальцем узоры на его груди, пока он лежит на боку, не спуская с нее глаз, несмотря на то что они закрываются. Простыня обернута вокруг их бедер, и ему нравится лежать рядом с ней обнаженным. Это так хорошо.

– Что случилось с моими дверями? – спрашивает она через какое-то время, указывая на кремовые стены.

– Мой отец закрасил их, когда понял, как сильно они мне нравятся.

– О. Жалко, – отвечает она тихо. – А куда ты отправился после свадьбы? Ты не сразу приехал домой.

– Было опасно садиться за руль в тот день, – бормочет он, – так что я нашел где остановиться и поспал немного. Потом решил медленно поехать через Европу.

– Так и знала, – она делает паузу, потом чуть повышает голос: – Ты поехал обратно через горы?

– Без тебя не стал. – Он открывает один глаз, чтобы взглянуть на нее.

Ее светлые шелковистые волосы раскиданы по плечам и стекают по ее телу почти до талии. Грудь налилась розовым цветом, на нижней губе, кажется, синяк. Она выглядит невероятно счастливой.

– Перестань так смотреть на меня, – мурчит она, не сводя глаз с его рельефного живота. – Моя очередь на тебя смотреть.

– Ничего не могу поделать, – шепчет он, – ты так прекрасна.

Наклонившись, она целует его и снова отстраняется.

– Это странно, что мне все это не кажется странным?

Он издает смешок; сонливость так и пытается его победить.

– Не для меня. Я всегда знал, что нам будет хорошо вместе. Тебе просто понадобилось больше времени, чтобы это понять.

Она фыркает.

– И правда. Только подумать обо всех неудачниках, с которыми я встречалась. – Она закатывает глаза и говорит игривым голосом: – А все это время я могла быть в постели с тобой.

Он понимает, что она делает – старается прояснить ситуацию, не уверенная, что будет дальше, что все это значит. Он собирается сказать ей, объяснить, чего хочет – большего, совместного будущего, – но она хватает его за плечо и переворачивает на живот.

– Я тут заметила кое-что… – Ее голос обрывается, когда она видит чернила, покрывающие его левую лопатку и мускулистую спину. – О, Джейк. Вау! Я не знала, что у тебя есть тату. – Она проводит пальцами по коже, обводя карту мира, нарисованную словно на открытых страницах старого атласа, так что видно каждую страну и континент. – Потрясающе нарисовано. Тут есть звезды. На моей татуировке тоже есть, на руке. Но у меня только контуры, незакрашенные. Что они значат? Подожди, это…

– Все места, где я был, – приглушенно говорит он, уткнувшись лицом в подушку.

– Да, я узнаю некоторые с открыток. Ты побывал в стольких местах! – Ее указательный палец по очереди касается каждой звезды, в голосе любопытство.

– Я сказал себе, что хочу увидеть мир, и хотя путешествовать, пока я служил на флоте, было потрясающе, на самом деле я искал свой дом, – говорит он сонным голосом. – Мне понадобилось много времени, чтобы понять, что дом я оставил позади.

– Ты точно теперь останешься? – Ее голос вздрагивает, когда палец касается большой звезды, которая, он знает, обозначает Борнмут. – Ты учишься на персонального тренера?

– Да… – его голос затихает. – Да, точно.

– Хорошо. – Она целует его в плечо. Он улыбается, с трудом пытаясь поверить в то, что это делает Лейла. Как же ему повезло!

Подвинувшись, чтобы лечь рядышком, она прижимается к его теплому телу. После нескольких минут безмолвного наслаждения она шепчет:

– Спасибо тебе, кстати.

– За что? – Он не открывает глаз. Борется со сном, наполовину с ней, наполовину в стране грез.

– За шарм с французским флагом.

Он скорее чувствует, чем видит, как она поднимает руку, чтобы посмотреть на браслет. Ощущает движение и звук, когда она играет с шармами.

– Не за что, – бормочет он, не в силах сражаться со сном. Он мог спать где угодно и когда угодно, когда был на флоте. Это очень полезный навык, когда нужно отдохнуть, но теперь от него не избавиться. Засыпая, он слышит собственный шепот: – Но из всех, что я покупал тебе, он не самый любимый. Самый любимый – с морем, с голубым камешком.

– Что?

– Что? – Его глаза распахиваются, и он садится, вырвавшись из начавшегося забытья.

Они смотрят друг на друга, и он вздрагивает. Ее обычно бледная кожа стала белоснежной, серые глаза так потемнели, что кажутся почти черными.

– Что значит из всех, что ты мне покупал? И шарм с морем? Он от мамы. – Ее тон такой ледяной, что у Джейка по спине пробегают мурашки. Она тянет простыню, чтобы прикрыться.

Что он сказал – что-то про свой любимый шарм? Он пытается понять, в чем дело. Он так устал, что все расплывается.

– Джейк? – Поднявшись на ноги, она срывает с него простыню и заворачивается в нее, оставляя его мерзнуть. – Из всех, что ты мне покупал? Ты купил мне только книжку, когда вернул «Пандору», и радугу после того, как я потеряла ребенка. Ты помог выбрать музыкальный шарм мне на день рождения на концерте Coldplay, однако ты не сам мне его купил. Но ты говоришь про шарм с морем и голубым камнем. – Держась за запястье, она поворачивает браслет и вопросительно смотрит на шарм. Он впервые видит, чтобы она так грубо обращалась с браслетом. – Его прислали так же, как остальные, – говорит она дрожащим голосом, – в конверте с напечатанным адресом, с буквой Л.

Джейк не знает, что сделать, что сказать. Он проводит ладонями по лицу и трясет головой, чтобы развеять туман в голове. Дерьмо. Не сейчас, не вот так.

– Скажи мне, – требует она прерывистым голосом, – прямо сейчас. Даже не вздумай мне врать.

– Я не буду, – говорит он. – Не стал бы. Я всегда собирался тебе сказать, но не мог найти правильный способ, правильное время. Я пытался несколько раз, когда мы были младше.

– Сказать мне что? – Она начинает дрожать, зубы стучат, хотя сейчас лето и в комнате тепло. Джейк понимает, что будет, по выражению ее лица.

Он прокашливается и смотрит ей прямо в глаза. Она заслуживает правды.

– Это я купил все шармы и отправил их тебе, Лейла. Не считая сердечка, которое уже было на мамином браслете.

– Ни один из них не был от нее? – Она не двигается. – Она ничего не отправляла?

– Нет. Мне жаль. – Он поднимается с кровати, чтобы подойти к ней, но она останавливает его предупреждающим взглядом.

– Все это время я думала, что она обо мне вспоминает, что она нашла способ узнавать, что происходит в моей жизни, и старалась показать это шармами. Как маленькими сообщениями, – она говорит это сухими губами, голос повышается. – Я думала, она любит меня. Что она не забыла меня. – Потом она оживает, снова поднимает руку и смотрит на браслет как на какой-то незнакомый предмет, а не любимое украшение, с которым она не расстается. – Не-е-ет, – взвывает она и обрушивается на пол. Срываясь на громкие рыдания, она обнимает себя руками.

Джейк в ужасе смотрит на нее. Спрыгнув с кровати, пытается обнять ее, но она в ярости вырывается.

– Отвали! Не трогай меня! – кричит она. – Ты меня обманул! Все это время я думала, что это она, что мы с ней связаны. – Она поднимается на ноги, подлетает к одежде и натягивает ее, засовывает трусики в карман и надевает топ без лифчика. – Но мы не были. Это была не она. – По ее лицу текут слезы. – Это был всего лишь ты. Как ты мог меня так предать, ты же знал, как много для меня это значило? Что это было – какой-то извращенный способ со мной сблизиться?

– Что? – Оглядевшись, он хватает боксеры и натягивает на себя. – Нет! Как ты можешь так говорить? Ты превращаешь то, что я сделал из любви к тебе, во что-то ужасное.

Но она выглядит опустошенной, и он видит, что она не слушает.

– Я всегда заботился о тебе, и когда я начал их присылать, то просто хотел тебя порадовать, – объясняет он. – Я видел, как тебе нравится браслет, и хотел его заполнить. Хотел отблагодарить. За то, что дала надежду и помогла мне. – Она отступает к двери, и он идет за ней, понимая, что теряет ее. – Потом, когда мы повзрослели, он стал важнее, но, когда ты сказала о том, что шармы тебе присылает мама, я не захотел тебя расстраивать. Я знал, что это разобьет тебе сердце. Было слишком поздно что-то говорить. Поэтому я подумал, что будет лучше, если…

– Если я буду верить, что она думала обо мне все эти годы, хотя так и не потрудилась вернуться? – всхлипывает она. – Ты не должен был давать мне ложных надежд!

Протянув руку за спину, она поворачивает ручку, распахивает дверь и выбегает из комнаты.

Ошарашенный Джейк бежит за ней, слетает по лестнице, собираясь заставить ее выслушать все, что он хочет сказать. Она должна понять, что он делал и зачем.

Она засовывает ноги в туфли и тянется к замку входной двери.

– Лейла. – Он старается оставаться спокойным, вспоминая годы тренировок по замедлению дыхания и сердцебиения. Это сложно, когда она рядом, – его эмоции всегда берут верх. – Подожди. Ты должна мне поверить. Я просто хотел сделать что-то хорошее. К тому же разве не лучше иметь хоть какую-то надежду, чем вообще никакой?

– Нет, Джейк, не лучше. – Она морщится, слезы текут по покрасневшим щекам. – Не тогда, когда у тебя ноль шансов, что мечта когда-нибудь сбудется. – Она открывает дверь. – К тому же все это была не просто помощь, правда? Ты признал, что сделал это для себя, чтобы отблагодарить меня. И не пытайся отрицать, что у тебя не было скрытых мотивов, что ты никогда не представлял, как рассказываешь мне про шармы и я кидаюсь тебе в объятия с криками о том, как это романтично.

Джейк поморщился и открыл рот, чтобы запротестовать, но не смог. Он всего лишь человек. Он думал об этом, и все эти годы в море его успокаивала мысль о том, что она носит браслет, что они связаны. И все же…

– Все было не так, я клянусь.

– Я не хочу это слушать. – Она выскакивает из дверного проема на залитую солнцем дорожку. Когда Лейла поворачивает к нему лицо, солнце падает на ее серебристые светлые волосы, словно поджигая их. Сейчас, когда она ускользает из его рук, она прекрасна как никогда.

– Подожди, – он идет за ней на улицу, не беспокоясь о том, что все соседи увидят его в трусах. – Извини, Лейла. Я никогда не хотел сделать тебе больно.

– Для тебя я Джонс. А вообще неважно, – отрезает она. – Слишком поздно. – Она делает паузу, потому что у нее перехватывает дыхание; глаза пылают яростью. – Прощай, Хардинг.

С этими словами она разворачивается и убегает. Джейк смотрит ей вслед, зная, что она слишком рассержена и шокирована, чтобы разговаривать. Он в ужасе, что после волшебного часа вместе в постели он может больше никогда ее не обнять.

* * *

Дни тянутся. Он скучает по ней, но знает, что совершил ошибку, что нужно было раньше ей рассказать, не дать всему затянуться, но также знает, что еще слишком рано к ней идти. И считает, что она тоже неправа – он устал каждый раз делать первый шаг. Он любит ее, но ей нужно повзрослеть. Да, он расстроил ее, и если бы мог все изменить и рассказать ей, когда они были подростками, то рассказал бы. Но она повела себя так, словно он кого-то убил или вырвал ей сердце. Хотя в ее глазах, возможно, так и было. И все же на этот раз, наверно, лучше, если она придет к нему сама. Но Джейк боится, что ждать придется вечность.

Он с головой уходит в учебу, часами потея над учебниками, изучая материалы, собирая портфолио для экзаменов.

Проходит неделя, но Лейла не появляется. На второй неделе, когда он выходит на утреннюю пробежку, она проезжает мимо на работу. Она точно его узнала, потому что решительно смотрит в другую сторону. Он вздыхает, начиная терять надежду. Может, его гордость только мешает? Может, он должен пойти и снова извиниться?

Но этой же ночью он слышит что-то в саду. Когда он подбегает к двери, там стоит его мама и непонимающими глазами смотрит на кучку темной ткани на пороге. Наклонившись, она поднимает ее и отряхивает. Его темно-синий джемпер, тот, что он не мог найти с того самого Рождества полтора года назад.

– Твой? – сухо спрашивает она, поднимая бровь.

С тех пор как она осталась одна, без тени мужа, давлеющего над ее головой, та кроткая женщина, какой она когда-то была, исчезла. На ее месте теперь та, которая смотрит в глаза, когда говорит с тобой. Та, что заново открыла жизнь. И что бы ни произошло между ним и Лейлой, он всегда будет благодарен ей за подарок, который она сделала его маме. Тот, что у него сделать не получилось. Свобода. Джейк иногда думает о том, где его отец и чем он занят, но сомневается, что тот вернется, и этого достаточно.

– Да, это мой. – Взяв джемпер, он чувствует, как воздух наполняется ароматом клубники, и улыбается. Наверно, он должен переживать, что Лейла вернула его, словно она сжигает мосты. Но вместо этого думает о том, что она хранила его восемнадцать месяцев, хоть прошлым летом и отрицала, что он у нее. Еще он думает, что она могла снять все шармы с браслета и вернуть их тоже, но не стала. По крайней мере, пока что. Он хмурится.

– Что мне делать, мам? – Он рассказал ей, что они переспали, как он сглупил и они поругались. Как отреагировала Лейла.

Закрыв дверь, мама указывает подбородком на кухню. Он идет за ней по коридору. На кухне она открывает холодильник и достает две длинные бутылки пива. Открыв обе, протягивает одну ему.

– Ну, сначала нужно выпить.

– А потом что?

– А потом напомнить себе, что у тебя доброе сердце, а она рано или поздно успокоится. Да, ты признался не очень удачным способом и слишком поздно, но ты не хотел ничего плохого. Боже, через что ты только не прошел с этой девочкой, – она качает головой с тревожным лицом. – Ты всегда такой терпеливый с ней. Когда я думаю обо всем, что ты для нее сделал…

– Она для меня тоже много сделала, – перебивает он. – В том числе помогла тебе… И это она нарисовала все те волшебные двери в моей комнате, пока отец… пока он их не закрасил. Суть в том, что…

– Суть в том, что ты ее любишь. – Его мама улыбается.

– Ага, – он проводит рукой по волосам. – Это оно. Она – та самая, единственная.

– Тогда тебе придется потерпеть. Хотя, может, не помешает еще раз извиниться.

Он колеблется.

– Мне кажется, я должен сделать что-то грандиозное.

– Нет. Не нужно широких жестов. Лучшее, что ты можешь, – это быть честным. Просто поговори с ней. И все. Но дай ей еще немного времени. Она сейчас расстроена из-за мамы, но я уверена, что она придет.

* * *

Проходит еще одна напряженная неделя, и Джейк решает, что пора. После эпизода с джемпером ничего больше не произошло, и он очень хочет увидеть ее, даже если она снова будет кричать на него. Он очень нервничает, когда стучит в дверь. Она открывается, на пороге стоит ее отец.

– Привет, Генри. А Джонс, в смысле Лейла, дома? – Он чувствует себя ребенком, который спрашивает, выйдет ли погулять его подружка. Мужчина с сочувствием смотрит на Джейка.

– Дома… но я не уверен, что она тебя примет. Она успокоилась, но я не думаю, что уже готова поговорить.

Лейла рассказала папе, что случилось. Джейк морщится:

– Я никогда не хотел причинить ей боль.

Генри удивляет его, когда кладет руку ему на плечо.

– Я знаю. – Тяжело вздохнув, он продолжает: – Я всегда знал, что шармы отправляла не Амелия. Рэй рассказал мне, но я тоже не набрался смелости признаться Лейле. Я не хотел, чтобы она злилась еще сильнее или расстраивалась, особенно после того, что случилось, когда ей было тринадцать. Она всегда была такой счастливой, когда приходили шармы. Я не хотел это испортить. Так что это и моя вина тоже.

Двое мужчин обмениваются взглядами, и Джейк качает головой.

– Что случилось, когда ей было тринадцать? Это как-то связано с ее шрамом на спине?

Генри выглядит пораженным.

– Она тебе никогда не рассказывала? – Он сдвигает брови. – Слишком стыдится, я думаю. Все еще чувствует себя виноватой, это видно, и я часто думаю, не поэтому ли ей кажется, что она не заслуживает счастья.

– Не заслуживает счастья?

Генри снова вздыхает.

– Слушай, Джейк. Она должна сама тебе это рассказать. И чтоб ты знал, ей повезло, что у нее есть ты, и я ей об этом сказал. Я знаю, что ты отправлял шармы, потому что она тебе небезразлична. Она моя дочь, и я люблю ее, но ей нужно научиться смотреть на вещи глазами других людей тоже.

Джейк чувствует ком в горле и кивает, благодарный пожилому мужчине.

Подбегает Флер и, увидев, кто пришел, начинает вилять хвостом и громко сопеть. Ее розовый язык свисает изо рта, когда она по-собачьи ему улыбается. Когда Генри отступает в коридор, чтобы он вошел, Флер тут же прыгает Джейку в руки и облизывает его щеку.

– Спасибо, – говорит он, – наверное. – Он представляет, как Лейла качала бы головой и бормотала под нос «предательница», если бы это увидела. От этой мысли он улыбается. Усадив Флер и сняв кроссовки, он спрашивает, где Лейла.

– В гостевой комнате. Рисует, – отвечает Генри, потянувшись за поводком, который висит на крючке. – Пойдем, Флер! Гулять! – Подмигнув Джейку, он надевает прогулочные ботинки и берет ключи с полки.

– Спасибо. – Когда за Генри и Флер закрывается дверь, Джейк, перепрыгивая через две ступеньки, взлетает по лестнице и шагает к комнате рядом с ее спальней. Когда он открывает дверь, дыхание перехватывает. Он стоит на пороге пораженный.

Лейла оборачивается, ее взгляд фокусируется на нем.

– Джейк! – Ее глаза округляются, она выглядит взволнованной. – Что ты здесь делаешь?

Она быстро становится между ним и разрисованной стеной за ее спиной, растопыривает руки, чтобы спрятать ее. Он делает шаг в сторону, и она делает тоже, чтобы не дать ему увидеть. Но он выше, и картина предстает перед ним – как она и представляла себе.

– Это мы, – говорит он в изумлении. – Вечеринка. Та ночь, когда ты… – Его голос обрывается. Здесь все. Необъятное ночное небо, усыпанное звездами, скалистый выступ арки Дердл-Дор, тянущийся в море, разноцветная галька на их любимом пляже. Море, сияющая луна над поверхностью. Изгибы меловых скал. Единственное, чего нет, – других ребят, которые были там той ночью. Только они вдвоем – большая картина почти во всю стену.

Она нарисовала, как он сражается с темным серо-голубым морем: одна рука над головой тянется к небу. Его шрам крошечный, но заметный, и она идеально передала его черные волосы и разноцветные глаза. Один зеленый, второй коричневый – в правильном порядке. Она, в виде сверкающей русалки с переливающимся чешуйчатым хвостом и ракушками на груди, держит его одной рукой за плечи. Она плывет на боку, и он видит, что Лейла нарисовала свой шрам на спине той же краской, что и его. На длинных светлых волосах блестки, а на красных губах – едва заметная улыбка.

– Ты не должен был это увидеть. Это не для тебя. – Она вскидывает руки, но он просто берет одну и крепко держит, поворачивая к ней лицо.

– Да, конечно. Это потрясающе. Спасибо тебе.

Она краснеет.

– Я не знаю, за что ты меня благодаришь. Я же только что сказала: я не для тебя это нарисовала.

– Все равно спасибо. – Он смотрит на их сплетенные пальцы и поглаживает звезды и завитки на ее тату. – И прости меня за то, что не рассказал о шармах раньше. – Глядя ей в глаза, он видит, что они смягчаются, и он поднимает ее ладонь к губам. Поцеловав, добавляет: – Я ошибся.

– Да, ошибся. – Забрав у него руку, она наклоняет голову; ее голос звучит тихо. – Можешь уйти, пожалуйста?

У него скручивает живот, начинает тошнить. Понизив голос, он спрашивает:

– Ты правда хочешь, чтобы я ушел? После этого? Я знаю, ты злишься, но…

– Злишься – неправильное слово, – говорит она, отступая, – сейчас я разочарована, мне грустно. У меня чувство, что ты украл у меня что-то ценное. То, что я никогда не смогу вернуть. – Ее голос срывается.

– Это не я забрал у тебя маму, Джонс. Она это сделала сама. Я ничего у тебя не крал. – Теперь его сердце болит. Он чувствует, как оно бьется, разрывая грудь. – Я отдал тебе все.

Развернувшись, он уходит. Она зовет его по имени, когда он, топая, спускается по лестнице, но он не останавливается.

* * *

Когда он шагает по тротуару, то слышит сзади догоняющие шаги. Он не ждет, просто продолжает идти.

– Джейк! – Рука Лейлы хватает его, чтобы он остановился. Когда он поворачивается, она пытается отдышаться. Щеки раскраснелись, на лице паника.

– Что? – спрашивает он.

– Извини. Я просто так разволновалась из-за того, что ты увидел картину. Я не планировала ее тебе показывать. И не была пока к этому готова.

– Пока? Так ты собиралась со мной увидеться?

– Мне просто нужно было немного больше времени.

– Что здесь происходит? – Его мама открывает дверь и смотрит на них обоих. – Привет, – Мэгги поднимает брови, глядя на Лейлу. – Я смотрю, ты его не сняла, – указывает на ее запястье.

– Мам…

– Все нормально, – Лейла поднимает подбородок. – Может, ей и положено устроить мне веселенькую жизнь. Она же твоя мама, в конце концов, и любит тебя.

Мама Джейка вздыхает, ее лицо смягчается:

– Поговорите внутри. Заходите.

Лейла смотрит на Джейка, и он кивает. Они заходят в дом, идут в гостиную. Через минуту слышат шорохи, несколько шагов, а потом голос:

– Я ухожу. Поговорите. Нормально. – Дверь захлопывается за Мэгги.

Уголки губ Джейка ползут вверх.

– Почему ты улыбаешься? – Лейла поднимает бровь, неловко усаживаясь на черном диване напротив него.

– Просто думаю о том, как хорошо наши родители умеют исчезать, чтобы оставить нас вдвоем, – фыркает он. – Было бы легче, если бы мы съехали. Может, надо так и сделать и оставить их в покое.

– Постой, мы переспали всего раз, и я все еще на тебя злюсь, а ты хочешь, чтобы мы жили вместе? Ты немного торопишься.

Джейк ошарашенно смотрит на нее.

– Что?

Лейла становится ярко-красного цвета.

– Ничего.

– Нет, подожди, – он падает на диван рядом с ней. – Ты подумала, я предлагаю съехаться?

– Нет… – она не смотрит ему в глаза, а глядит через его правое плечо, завороженная чем-то на дальней стене. Он смеется.

– Джонс, если бы я попросил тебя жить со мной, я бы нашел слова получше, и поверь, что мое предложение было бы абсолютно недвусмысленным. – Она ерзает, но молчит, кожа становится пунцовой. – Но буду считать хорошим знаком, что ты об этом подумала и не убежала с криками. – Поскольку она продолжает избегать его взгляда, он нежно берет ее подбородок и поворачивает к себе. Ее серые глаза нехотя встречаются с его. – Теперь ты злишься на меня, но ты же не сбежишь отсюда без белья?

– Джейк! – Она щиплет его за плечо, но улыбка трогает ее губы, а румянец начинает исчезать. – Я еще не готова шутить на эту тему.

– Ладно, извини. – Он убирает руку с ее подбородка и обнимает за плечи. – Но мы можем поговорить, пожалуйста?

– Я, наверно, уже достаточно наговорила, – бормочет она, но не отодвигается, – судя по тому, как все к этому отнеслись. Но мои слова тогда у тебя дома были действительно несправедливы, – признает она, – ты прав. Я не могу вымещать свою злость на тебе. Просто шармы всегда были огромной частью того, кто я есть, моих отношений с мамой. Узнать, что большинство из них пришли от тебя, – это словно потерять ее снова. – Она сглатывает, взгляд затуманивается слезами. – Я ужасно себя повела. Сказала кошмарные вещи. Прости меня. Я знаю, что ты не хотел ничего дурного. – Положив ладонь на его руку, она смотрит на него. – Я… Я рада, что раз уж они не от мамы, то от тебя. Они много значат. Мой браслет много для меня значит.

– Спасибо. Я правда всего лишь старался тебя порадовать. Но момент был неподходящий. Я не хотел сделать это вот так – просто был сонный, вот и ляпнул. Я несколько дней нормально не спал из-за того, как все тогда случилось на свадьбе…

– Ты был так расстроен из-за этого? – Она сдвигает брови, убирает ладонь и придвигается, чтобы лучше видеть его лицо.

– Конечно. Чувствовал себя ужасно. Ты мой лучший друг.

– Правда?

– Ты об этом не знала?

– У тебя много друзей с флота, и у тебя есть Оуэн.

– Оуэн и правда мой лучший друг, в некотором роде. Но с тобой я обсуждаю вещи, которыми никогда не делился с другими людьми. Ты видела мои лучшие и худшие стороны. – Он придвигается ближе, поднимая ее руку, ту, что со звездами и завитками, и гладит ее большим пальцем. – Когда мы вместе, я чувствую, что мы близки так, как я никогда ни с кем не был. А когда мы не рядом, я переживаю за тебя. Ты мне небезразлична, и поэтому, когда я был в море, я отправлял сообщения и открытки. Я хотел, чтобы ты знала, что я о тебе думаю. Я сказал тебе в Германии, что просто хочу, чтобы ты была счастлива, Джонс. Поэтому я отправлял тебе шармы.

Она наклоняется к нему, пристально на него глядя.

– И что это дает нам в итоге?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты просто хочешь, чтобы мы были лучшими друзьями? Никаких там, ты знаешь… – Она игриво поднимает брови.

– Поцелуев? – поддразнивает он.

– Ну да…

– Я хочу быть с тобой во всех смыслах. Но отношения всегда должны начинаться с лучших друзей.

– Да? – Качает она головой. – У меня ощущение, что я очень тупая.

– Тебе так не казалось ни разу? Ни с одним парнем, с которым ты встречалась?

У нее дергается щека.

– Что он тот, с кем ты хочешь проводить почти все время? Что ты смеешься с ним, какой бы дерьмовой ни была жизнь? Что он понимает тебя как никто другой?

– Нет. Никогда. Я всегда чувствовала… тяжесть. Словно мне нужно прикладывать кучу усилий. Никто из них не понимал моих рисунков. Ты единственный, кто всегда подталкивал меня заниматься любимым делом.

– Тогда позволь мне показать, как должны выглядеть нормальные отношения. – Опустив голову, он нежно и сладко целует ее в губы, и она подается вперед, чтобы ответить. Поднимает руки, обнимая его за плечи, и поцелуи становятся более страстными. Она издает гортанный звук.

Он мягко отстраняется.

– Не так быстро. Я рад, что ты успокоилась и решила меня простить, но у меня есть несколько вопросов.

Она игриво фыркает, но откидывается на красные подушки.

– Например?

– Почему ты не хотела показывать мне картину? Нашу картину?

– Я нарисовала ее только для себя. Мне нужно было это выпустить.

– Это единственная причина?

– Да. – Она смотрит ему в глаза, но ему кажется, что она что-то скрывает. Он решает не давить.

– Хорошо.

Ее пальцы сжимают его ногу, и она целует его в уголок губ.

– Я рассказала Эл про нас.

– И как она прокомментировала?

– Ну, много всего, если честно, особенно после того, что она сказала мне на свадьбе. – Лейла закатывает глаза, поднимает руку и начинает загибать пальцы. – Она сказала: «Слава богу». Что ты всегда на меня так смотрел, но я была слепа. Она думает, что глубоко внутри я знала, как ты ко мне относишься, но была к этому не готова. Она сказала, что из-за того, что мама ушла, а отношения у меня не клеились, я всегда была недоверчивой. Не только с парнями. Она сказала, что я и ее долго держала на расстоянии вытянутой руки и что я постоянно сбегаю в собственный мир, будь то книжка, блокнот или холст. Что я строю стены между собой и всеми вокруг.

– И что ты сама об этом думаешь?

– Я злилась на нее какое-то время, но это была пища для размышлений, и мне пришлось о многом подумать. Потом я осознала, что она права. – Выдохнув, она поджимает губы. – Не очень приятно было, если честно.

– Что именно?

– Признать, что я полная идиотка.

Он смеется.

– Ну, не полная. Если только чуть-чуть.

Она щелкает его по руке, потом произносит:

– Мне правда нужно поработать над проблемами с доверием и, как сказал бы папа, больше времени проводить в реальном мире.

– Он сказал что-нибудь еще? – Он обнимает ее, переполняясь радостью.

– Он сказал, что я упрямая, не хочу по-другому смотреть на вещи, что мне нужно принять тот факт – как бы это ни было тяжело, – что мама, возможно, никогда не вернется. Что мне надо перестать убегать и что я ничему не научилась со своих тринадцати лет, – продолжает она торопливо. – И плюс ко всему, что я должна быть благодарна за то, что ты всегда был рядом.

– О-о-о, это мило. Спасибо Генри.

– Он сказал еще кое-что, когда я рассказала, что между нами произошло.

– Что же он сказал?

– «Ну, давно пора», – потянув его вниз, к себе, она шепчет в его губы: – И я с ним абсолютно согласна.

Его вопросы о том, что случилось в тринадцать лет, исчезают в ее нежных поцелуях и теплых руках на его теле.

* * *

Несколько часов спустя, когда они лежат в кровати, свернувшись в объятиях друг друга, Джейк поднимает опасную тему. Он знает, что испытывает судьбу, но не может себя остановить.

Опираясь на локоть, он гладит ее по лицу.

– Слушай, я понимаю, что это пока для тебя больная мозоль, но я тут кое-что сделал.

Она тут же садится и смотрит на него сверху вниз.

– Джейк, нет. Что еще? Что ты сделал? – Она обеспокоена, словно все счастье последних часов сдуло ветром. – Никаких секретов больше, ладно? Только честность.

– Я купил тебе еще один шарм, – говорит он робко. – Я его увидел и понял, что он специально для тебя. Особенно после нашего разговора по дороге в Анси о твоих рисунках с мифическими существами. Я надеялся подарить его тебе сам в этот раз. Ни конверта, ни загадки. Просто что-то тебе от меня. Это ничего?

Она делает глубокий вдох и медленно выдыхает.

– Это не страшно. – Кивнув, она поджимает губы. – Да, я буду грустить какое-то время, что они не от нее, но нужно двигаться дальше.

– Если ты готова…

Заправив волосы за ухо, она сглатывает.

– Не совсем, но я стараюсь. Так что да, пожалуйста, можно мне мой шарм? – Она вежливо протягивает левую ладошку, как ребенок, который ждет подарка; шармы звенят на браслете. Он тянется к тумбочке и достает маленькую черную коробочку, перевязанную розовой лентой. Повернувшись, кладет ее на ладонь Лейлы.

Развязав ленту, она открывает подарок.

– О, Джейк, – выдыхает она, серые глаза распахиваются. Держа в руке крошечный шарм, она улыбается. Это палитра художника с миниатюрными разноцветными камешками вместо красок, а наверху маленькая кисточка.

– Тебе нравится?

– Да. Он идеальный. – Наклонившись вперед, она страстно его целует и прижимается к нему лбом. – Спасибо тебе. – Ударение на последнем слове говорит само за себя: ей приятно, что подарок пришел лично от него, без всякого обмана. Отстраняясь, она протягивает ему руку. – Пристегни его, пожалуйста.

С удовольствием повинуясь, он находит пустое звено и прикрепляет новый шарм к браслету.

– Пообещай мне, что продашь все те картины. Тебе нужно серьезно отнестись к своему творчеству. Оно сделает тебя счастливой. А если нет, то, по крайней мере, ты хотя бы попытаешься.

Ее лицо торжественно серьезно.

– Ты будешь рядом, чтобы подбадривать меня и поддерживать? Собирать осколки, если у меня не получится?

– Всегда. Просто скажи, что нужно сделать, чтобы помочь.

– Тогда да, я попытаюсь. Спасибо, – обхватив его руками за шею, она сияет. – Это кажется началом чего-то нового.

– Это всегда классно, – говорит Джейк, улыбаясь и опуская ее на подушки.

Выражение ее лица становится серьезным, она смотрит на него снизу вверх. Глядит на шарм с палитрой. Трогает правой рукой браслет.

– Ты правда меня понимаешь, – шепчет она с нотками любопытства в голосе. Спрашивает чуть смелее: – Ты… ты любишь меня, Джейк Хардинг?

Он смотрит на нее в удивлении.

– А как иначе, Джонс? – Убрав волосы с ее розовых щек, он продолжает. – Но знаешь, не так уж и долго. Всего лишь с тех пор, как тебе было одиннадцать. Я помню, как подумал, что ты выглядишь словно ангел, в тот день, когда мы познакомились. А потом я увидел волшебные двери, твою страну чудес под кроватью и… все, меня было не спасти, хоть я и был слишком маленьким, чтобы понимать, что это была любовь.

Ее серые глаза широко распахнуты.

– Я тебя тоже люблю, – застенчиво отвечает она.

Грудь Джейка наполняется чем-то теплым, когда он крепче сжимает ее. Он услышал эти слова, и ему не нужно ничего больше.

– Поэтому я не хотела показывать тебе картину с русалкой, – признается она, держа его за плечи.

– Что ты имеешь в виду?

– Я подумала, что ты по ней сразу поймешь.

– Пойму что?

Ее серые глаза темны, но ясны.

– Что я по уши в тебя влюблена. Я думаю, что влюбилась еще в ту ночь, когда спасла тебя в море. Просто тогда не понимала.

ЛЕЙЛА

Февраль 2015

Шарм-валентинка

На следующей неделе наш первый День святого Валентина, – мурчу я Джейку, поднимая голову с его широкой груди в лучах утреннего солнца, – и наша семимесячная годовщина. Устроим что-нибудь особенное?

– Особеннее, чем твое официальное семейное положение в соцсетях? – поддразнивает он, выскальзывая из-под меня из кровати. Подойдя к ящику, который я выделила ему в своем комоде, он достает боксеры и черную футболку, поднимает джинсы с пола, куда мы их бросили ночью.

– Джейк, я серьезно.

– Да, конечно, устроим. Давай сходим на обед или поедем куда-нибудь. Но что бы мы ни делали, каждый день с тобой и так особенный.

Засунув два пальца в рот, я издаю звуки рвоты.

– Ты такой сентиментальный.

– А ты бы хотела по-другому? – Повернувшись, он поднимает бровь.

Я опускаю руку.

– Нет. – Моргая, я любуюсь его совершенным обнаженным телом. Мне никогда не надоест смотреть на него, и иногда я ругаю себя за то, что потратила впустую столько лет. Я так долго думала, что он просто друг и что он мне не нравится, поэтому теперь кажется абсолютно правильным проводить с ним в постели столько ночей, сколько вообще возможно. Кажется, теперь мы только этим и занимаемся: раздеваемся, занимаемся сексом, часами валяемся в постели, ходим на работу, едим и начинаем заново. Но еще мы долго разговариваем по ночам и много смеемся. Когда я продала все пять картин с мифическими существами, он купил мне бутылку шампанского и сказал, что гордится мной. Потом устроил праздничный ужин для моих друзей и наших родных, и все мы провели ночь, болтая и произнося тосты. В какой-то момент Элоиза наклонилась ко мне, прошептав:

– О-о-о, вы, ребята, такие чудесные. Мне нравится, как вы друг на друга смотрите.

Я никогда не испытывала чего-то подобного. Я просто люблю быть с ним рядом. Это так легко, даже когда мы в чем-то не согласны. Последние семь месяцев были для меня открытием, и, хоть я и думала, что знаю его, когда мы начинали встречаться, он продолжает меня удивлять.

За последние несколько месяцев я узнала, что он всегда спит на левой стороне кровати, но любит прикасаться ко мне во сне, чтобы быть ближе; его любимый цвет – небесно-голубой; он предпочитает вселенную DC, а не Marvel; любит и ромкомы, и экшены; его любимое время – рассвет, самое преддверие нового дня; он поет в ду́ше, хотя отрицает это; он много читает – самые разные жанры; он фыркает от смеха, когда смотрит Джо Лайсетта, и обнимает меня каждую ночь, что мы проводим вместе. Он дарит мне цветы или заваривает чай, когда я расстроена, и каждый раз, когда начинает расспрашивать о том, что случилось, когда мне было тринадцать, а я отказываюсь отвечать, он понимает мое нежелание.

Почему мне понадобилось столько времени, чтобы понять, какой он потрясающий? Он заслуживает каждую крупицу счастья, какую я только могу привнести в его жизнь. Поэтому я надеюсь, что ему понравится подарок на День святого Валентина, который я готовлю. Я улыбаюсь сама себе.

– Земля вызывает Лейлу. – Он машет рукой перед моим лицом и целует в кончик носа. – Я не знаю, чему ты улыбаешься, но мне пора в душ. Если скоро не выйду, то не успею на первую лекцию. Слава богу, она начинается в десять.

Он каждую неделю ездит в Плимут на курсы по эрготерапии, три дня живет у одной семьи неподалеку от кампуса, а потом снова возвращается ко мне. Не так уж и плохо, учитывая, что это всего на год и почти половина уже позади. Поначалу меня это беспокоило из-за моих детских страхов – я боялась, что он, как моя мама, уйдет и не вернется, но когда он только начал уезжать, то звонил мне каждую ночь, чтобы меня успокоить. Через какое-то время я сказала, что он может просто писать сообщения и что я в порядке. Видимо, я наконец учусь прорабатывать свои проблемы, а не избегать их.

– Ты не можешь подождать еще десять минут? Иди в кровать, – хлопая ресницами, я скидываю плед с талии и разбрасываю длинные волосы по груди. Я чувствую себя так комфортно в своем теле, как никогда раньше.

Его глаза загораются, но он делает шаг назад.

– Перестань! Мне нельзя опаздывать. Тебе тоже скоро вставать. И тоже нельзя опаздывать.

– Хорошо, Джейк. – Я не сказала ему, что взяла выходной, чтобы рисовать. Я все еще работаю в галерее, но Эдвин почти отошел от дел и уже одной ногой на пенсии, так что я там теперь за главную. Я абсолютно довольна этим, и хоть я и не зарабатываю пока достаточно денег на своих картинах, чтобы перейти на неполный день – что и является конечной целью, – я не стремлюсь к этому прямо сейчас. Мне удалось убедить своего босса обновить обстановку и установить кондиционер, и бизнес уже пошел лучше.

Джейк хватает сумку в углу.

– Я оденусь в ванной, а потом уеду. Попрощайся с папой за меня. Скажи ему, что он святой.

– Скажу. – Я откидываю голову для поцелуя и говорю «пока», и он вылетает за дверь.

Мы обычно проводим время здесь, у меня дома, когда Джейк в городе. Иногда мы и у него остаемся, но Мэгги начала встречаться, так что мы решили дать ей немного пространства. К сожалению, нет никаких признаков, что мой папа занялся тем же. Мы с Джейком без слов понимаем, что вечно так продолжаться не может. К тому же почти уже в двадцать пять мне действительно пора подумать о переезде. Но что будет делать папа без меня и Флер? Не хочу оставлять его одного.

Однако мысль о том, что у нас с Джейком и Флер будет общий дом, все еще пугает и будоражит меня одновременно.

* * *

– Счастливой годовщины, – пропеваю я, – и обнимаю Джейка.

– И тебе, – он тоже обнимает меня и чуть отклоняется. – Спасибо за такой чудесный день.

– Пожалуйста. – Мы провели день в Научном центре Винчестера, как дети играя в эксперименты и интерактивные игры, а потом сидели в темном планетарии и смотрели фильм, который нес нас сквозь вселенную 3D. Держась за руки, мы ахали и любовались видами над нами. Когда мы вышли, нам понадобилось время, чтобы заново сориентироваться и вернуться на Землю.

– Ты уверена, что не хочешь пойти в какой-нибудь приличный ресторан? – Обеспокоенно спрашивает мой парень. Джейк – мой парень! Это все еще кажется нереальным.

– Нет, здесь идеально. – Мэгги уехала с ночевкой в компании одиноких друзей, которые решили отдохнуть от романтической возни. Она пытается, но пока не нашла своего человека. – К тому же у меня есть эти роскошные цветы, которыми можно любоваться за ужином. – Я указываю на букет пышных красных роз, что Джейк подарил мне. Он сказал, что знает, как это консервативно и, может, немного пошло, но они такие же яркие, как и я. Какой же он милый!

Он накрыл на стол как полагается: скатерть, салфетки, свечи, фужеры и серебристое ведерко со льдом и бутылкой просекко. Расставил по всей комнате свечи.

– Это очень мило, – говорю я, – спасибо. Так, а ужин уже готов? – поддразниваю я. – Или придется звонить заказывать доставку китайской еды?

– Нахалка! – Он исчезает на кухне.

Позже, после восхитительного ужина из курицы под пармезаном, картофельной запеканки с зелеными овощами и десерта в виде клубничного бисквита, он по скатерти подвигает ко мне коробочку.

– Счастливой годовщины! Я знаю, что это немного предсказуемо, – он пальцем потирает шрам над губой, и я тут же хочу его поцеловать, – но это в моем стиле. И это мы.

– Это правда. – Взяв коробочку, я ахаю, когда открываю. – О, как красиво! Спасибо тебе. – Внутри спрятался крошечный шарм в виде сердца с филигранной отделкой и бриллиантовым сердечком посередине. – Мне нравится.

– Хорошо. – Не дождавшись, пока я попрошу, он вытаскивает его из коробочки и прицепляет к браслету. – Я знаю, что у тебя есть другие сердечки – одно от мамы и одно с якорем и крестом, но я просто хотел подарить тебе то, которое будет символизировать нашу любовь.

– Ты и правда сентиментальный. – Я трясу рукой, и браслет приятно звенит. – Вау, их теперь так много!

– И все равно еще куча звеньев пусты, – говорит он. – Быстрее бы закончить учебу, чтобы найти свою первую работу в эрготерапии и продолжить их тебе дарить.

– Не спеши, – отвечаю я. – К тому же я тут подумала: может, как-нибудь купить один самой? Отметить какое-то достижение или что-то вроде этого. Может, когда буду зарабатывать на картинах достаточно, чтобы отказаться от обычной работы. Я современная женщина, так что вполне способна покупать себе украшения самостоятельно.

– Конечно, способна, – говорит он, сверкая глазами, – но одно украшение тебе запрещено покупать себе самой.

– Какое?

Он не отвечает, просто берет мою левую руку и гладит безымянный палец.

Я сглатываю. Это слишком быстро…

– Не волнуйся. Я не делаю предложение, – говорит он в ответ на мое выражение лица. – Просто говорю о том, что нас ждет в будущем.

– Давай решать проблемы по мере их поступления. – Я вскакиваю, улыбаясь слишком радостно. – А теперь время отдать тебе твой подарок. Сиди здесь.

Минуту спустя я возвращаюсь на кухню с огромным холстом под мышкой. Установив его на стуле, я расправляю ткань, которая его закрывает.

– Готов?

– Не могу дождаться. – Он торжественно смотрит, как я стягиваю материю, открывая картину.

Он молчит так долго, что я начинаю нервничать.

– Это твой любимый морской порт, да? Александрия в Египте? – Я закусываю губу. – Я ошиблась? – Последние две недели я провела множество часов за кропотливой работой: шея и спина болели днями, а левая рука превратилась в клешню из-за того, что долго держала кисточку. – Ты на прошлое Рождество называл все звезды на татуировке. Я подумала, ты сказал…

– Нет. Все правильно. Я просто… поражен. – Встав на ноги, он подходит к картине, чтобы получше рассмотреть. Оглядывает белые здания, шпили и множество окон. – Все так подробно. Ты потрясающе запечатлела его историю. Это один из самых древних портов мира. – Он поднимает на меня глаза. – Ты обычно рисуешь маслом, но это акварель.

– Я решила попробовать что-то новое.

– Такое чувство, словно я нахожусь там. Это невероятно, Джонс, спасибо тебе. Я повешу ее в своей комнате напротив кровати, чтобы смотреть на нее перед сном и по утрам.

– О-о-о, – я краснею, – не за что.

Он обнимает меня.

– Есть за что. Ты на это кучу времени потратила. И умудрилась держать от меня втайне. Спасибо. Я люблю тебя.

– Я… я люблю тебя, – заикаюсь я, мне все еще сложно произносить эти слова с той же легкостью, с какой их говорит он. А после его слов о предложении, от которых у меня все сжимается внутри, это еще сложнее.

* * *

Начинается март, и эти его слова все еще не дают мне покоя. Когда я представляю будущее с Джейком, то чувствую не только счастье, но и тревогу, которая узлом скручивает живот. Что, если я не создана для такой жизни? Для дома, белого забора, брака и семьи? Что, если я похожа на маму? Что, если сломаюсь под давлением и сбегу?

Если раньше я была спокойна и счастлива рядом с Джейком, то теперь мне кажется, что я живу в долг, дрожа от предчувствия. Нехорошего.

Мое вдохновение исчезает, и, как бы я ни пыталась, сколько бы раз ни стояла перед чистым листом, я не могу начать рисовать. Ничего не приходит. Я в замешательстве и расстройстве.

– Что с тобой? – спрашивает Джейк как-то вечером, когда мы вытираем посуду после ужина.

– Ничего.

– Почему ты такая раздражительная?

– Прошу прощения? – Я делаю шаг назад, упирая руки в бока. Он склоняет голову.

– Тебя что-то беспокоит. В чем дело, Джонс? Ты можешь мне рассказать? Сопротивление бесполезно.

– Ты правда будешь цитировать мне «Стартрек»?

– Стоило попытаться, нет? – На щеке мелькает ямочка.

Я рычу и кидаю в него кухонное полотенце.

– Ты меня бесишь.

– Это мой талант, – шутит он, – а теперь перестань избегать вопросов. Что случилось?

Я вздыхаю.

– Я не могу рисовать.

– Почему? – Он подходит, сжимает мои руки.

– Не знаю.

– Что тебя сдерживает?

– Не знаю! – Я отстраняюсь и начинаю ходить по кухне, морщась на отвратительные темные шкафы. Почему мы, черт возьми, не выбросили их и не поставили новые? Они такие старомодные.

– Тогда тебе нужно немного времени и пространства, чтобы с этим разобраться, – понимающим тоном говорит он. – Как насчет поездки в Лулворт-Коув к Дердл-Дор завтра?

Я перестаю расхаживать и смотрю на него. Завтра суббота. От одной мысли о прогулке по пляжу с мороженым в руке, о том, чтобы нарисовать крутой холм вдоль тропинки к Дердл-Дор, мне становится легче.

Я подхожу к нему, обнимаю за талию и прижимаюсь к его бьющемуся сердцу.

– Звучит отлично, спасибо тебе.

* * *

Мы проводим волшебный день вместе. Побережье выглядит очаровательно и свежо, как всегда. К тому времени, как мы возвращаемся домой, растрепанные и хихикающие, я чувствую себя лучше, чем несколько недель до этого.

Но почти неделю спустя я все еще не рисую и снова начинаю переживать. А потом, одним воскресным утром, когда мы с Джейком завтракаем с папой, сквозь щель в двери падает письмо, приземляясь на коврике. Флер бежит по коридору и гордо несет его к нам в пасти. Свистнув ей, я обмениваю письмо на кусочек тоста и глажу ее по голове.

– Умничка.

Перевернув конверт, смотрю на каракули. Адресовано мне, но я не узнаю почерк. Разорвав его, я достаю сложенную бумажку и разворачиваю.

– Что? – шепчу я, не веря своим глазам.

– Что там? – Джейк хмурится, кладет нож и вилку.

– Держи. Мне это не нужно. – Бросив в него письмо, я вскакиваю на ноги, ударившись ногой об угол стола. – Черт!

– Моя дорогая девочка, – читает Джейк вслух, насупив брови. Его губы вытягиваются в линию, шрам над губой бледнеет. Они с папой переглядываются.

От ярости начинает кружиться голова, в лицо ударяет волна жара. Меня начинает трясти.

– Я ей не дорогая, – выпаливаю я. – Слишком поздно. – Выхватив письмо из рук Джейка, я рву его на мелкие кусочки и бросаю, как конфетти, на стол.

Широкими шагами я иду в коридор, сую ноги в кроссовки и распахиваю дверь.

– Я пойду погуляю.

Джейк и папа следуют за мной в одних носках. Папа выглядит обеспокоенным.

– Подожди, Лейла. Не уходи вот так.

Лицо Джейка выражает понимание.

– Ты хочешь, чтобы кто-то из нас пошел с тобой?

Я вижу, как оба они волнуются, что я не вернусь обратно.

– О, черт возьми, – срываюсь я. – Я иду гулять, чтобы проветрить голову. Я уже не ребенок. И не убегаю из дома.

Папа хмурится.

– Лейла!

Джейк встревоженно меня рассматривает.

– Ладно. Если тебя нужно будет забрать или вообще что-то будет нужно, просто позвони.

Я смягчаюсь.

– Хорошо. – Засовываю руки в джинсы, чтобы проверить, что взяла телефон, и киваю. – Не нужно так волноваться. Я вернусь.

Я ухожу по дорожке в саду и чувствую их взгляды.

Но не оборачиваюсь.

* * *

Три дня спустя я так и не успокоилась, так и мечусь между злостью и сожалением. Я поверить не могу, что ей хватило наглости написать мне спустя столько времени и назвать своей дорогой девочкой. У нее нет на это никакого права. И я не могу поверить, что разорвала письмо, даже не прочитав остальное, и теперь жалею, что так поторопилась. Впервые за четырнадцать лет она решает связаться со мной – я так этого ждала, – а я все испортила.

Когда я спускаюсь в гостевую комнату, собираясь постоять перед чистым холстом и фреской со мной и Джейком, то замираю как вкопанная. Письмо прикреплено к мольберту: скотч скрепляет все крошечные строчки и края.

Сглотнув ком в горле, подхожу ближе.

Я понимаю, что это Джейк его склеил. Взяв письмо трясущейся рукой, начинаю читать.

Моя дорогая девочка!

Наверное, ты думаешь, что это письмо опоздало на годы, но для меня это даже слишком быстро. Мне понадобилось много времени, чтобы собраться с силами и написать тебе, попытаться объяснить. И все же я понимаю, что до сих пор не могу. Не совсем.

Ты никогда не поймешь, как мне жаль, что я оставила тебя и твоего отца, как я жалею о том, сколько всего пропустила за эти годы, но в то же время это было правильным решением для всех нас. Я не могла остаться.

Так что я просто пишу тебе. Здороваюсь. Я решила, что некоторые вещи лучше обсудить лично. Поэтому я возвращаюсь, моя дорогая. Не прямо сейчас, но уже скоро. Я дам тебе знать когда.

Люблю, целую. Мама

Когда я дочитываю, по лицу текут слезы, щекоча шею. Я вытираю их рукавом. Мне грустно, но я злюсь. Как она смеет писать мне, чтобы не сказать почти ничего? И что она возвращается, но не говорит когда? Это не должно нас угнетать, расстраивать и напрягать. Словно нам делать больше нечего, кроме как сидеть и ждать ее. Моя мать ничуть не изменилась: такая же эгоистка, как всегда.

– А-а-а-а-а! – Я замахиваюсь и скидываю письмо вместе с мольбертом на пол. Пинаю плинтус и скулю от боли, пронзившей пальцы. – Че-е-е-рт!

Поспешно подняв мольберт, я устанавливаю на нем холст, а потом хватаю кисточку и палитру. Письмо шуршит под ногами, когда я начинаю рисовать штормовое море и темное сердце под ним. Стыд, ярость, грусть – все эмоции выливаются из меня на холст.

Когда я останавливаюсь много часов спустя, то замечаю, что Джейк тихонько сидит на полу в углу комнаты и читает книжку.

– Я не заметила, как ты вошел, – шепчу я.

– Я знаю. – Положив книжку рядом, он раскрывает объятия. – Иди сюда.

Отложив палитру, я проверяю одежду – нет ли пятен краски, а потом забираюсь к нему на колени. Он прижимает меня к себе, кладет подбородок на мою голову.

– Тебе лучше?

– Да, лучше. Теперь еще лучше. – Я устраиваюсь поудобнее на его груди.

– Это невероятно, Лейла. – Меня так трогает, когда Джейк называет меня по имени, и я чуть отклоняю голову, чтобы его поцеловать, а заодно посмотреть на свое творение. Оно полно цвета, но темное – хаос взрывных чувств, выплеснутый на холст сине-зеленой, красной и черной масляной краской. Напряжение отпускает, и мои губы изгибаются, усталость звенит на нервных окончаниях.

Через две недели, после долгих уговоров Джейка и путешествия в столицу, эта картина уже висит в Лондонской галерее. А через три дня в углу появляется надпись «Продано», и я отвечаю на волнующий телефонный звонок. После этого картина получает критическую оценку от подающего надежды журналиста-искусствоведа. «Страсть, любовь и ярость буквально капают с холста. Лейла Джонс – смелый и многообещающий новый талант».

– Ну, – с горечью говорю я Джейку и папе за ужином в эту ночь, – может, мы и не знаем точно, когда она вернется, но, по крайней мере, она хоть чем-то помогла.

ДЖЕЙК

Июнь 2016

Шарм с домом и бутылкой шампанского

Джейку не верится, что прошло больше года с тех пор, как они отпраздновали вместе первый День святого Валентина. За это время они также отметили первую годовщину отношений, двадцать седьмой день рождения Джейка и пятидесятилетие Генри в прошлом месяце. Они вместе ходили на свадьбы, вечеринки для будущих мам и крестины, держась за руки и глядя друг на друга через толпу, и Джейку порой до сих пор кажется, что он видит Лейлу впервые в жизни.

Ему нравится сосредоточенность на ее лице, когда она говорит с кем-нибудь, полностью отдавая свое внимание – что дается ей нелегко, потому что ее мысли часто уплывают в другую реальность. Еще ему нравится, как она начинает его искать, если его долго нет рядом, словно уже успела соскучиться.

Ему кажется забавным то, как люди с помощью этих событий и вех отмечают прожитое время, когда каждая минута должна быть прожита как можно более полно. Во что ему совсем сложно поверить – так это в то, что, хоть он и оставил пока что мысли о женитьбе (учитывая ее нервную реакцию после его слов на Валентинов день), ему удалось уговорить ее жить вместе. Они даже купили вместе дом. Но он и представить не мог, когда начал новую карьеру, а арт-компания Лейлы только стартовала в прошлом году, как он им достанется.

Он вспоминает, как мама Лейлы без предупреждения появилась прошлым летом. Из всех дней она выбрала двадцать пятый день рождения Лейлы и седьмую годовщину смерти собственного отца, хотя, конечно, о последнем она тогда не знала. Она оказалась не такой, как он ожидал: невысокая темноволосая женщина в приличном бежевом костюме и туфлях на шнуровке. Судя по описаниям Лейлы, Джейк ожидал увидеть жизнерадостную, но непостоянную женщину в откровенном платье, громкую и разговорчивую, с намеком на скрытое напряжение.

За этим последовали слезы, взаимные обвинения и злость.

Это был длинный, эмоциональный и изматывающий день, в который Амелия рассказывала историю своей жестокой депрессии. Она знала, что не справляется с ролью жены и матери, знала, что вредит и мужу, и дочери. Она была не в состоянии о них заботиться, и ее убивала необходимость это делать. Это длилось годами. Ей нужно было уехать.

Мысль о том, что Лейла вот-вот перейдет в среднюю школу, станет подростком, последуют мальчики, экзамены, давление со стороны ровесников, была для нее слишком устрашающей. Она даже не могла попросить о помощи собственного отца, который всегда был таким стойким. Поэтому она сбежала.

– То есть это моя вина? – потребовала ответа Лейла.

– Конечно нет! Только моя. Я не справлялась.

Джейка убивало то, что он видит свою девушку и ее отца такими разбитыми, взятыми в заложники возвращением незнакомки, которую они потеряли. Поэтому он просто молча сидел, позволяя всему этому происходить и поглаживая Лейлу по спине или успокаивающе держа ее за руку.

– Так что изменилось? – спросила Лейла с каменным лицом, но Джейк знал, что за ним прячется надежда.

– Я наконец поправилась и влюбилась в того, кто понимает меня и помогает справляться с болезнью.

– Я мог помочь, если бы ты поговорила со мной, – выдавил Генри.

– Я знаю. Прости меня. Я должна перед тобой извиняться куда больше, чем можно передать словами. Я не должна была оставлять вас обоих в неведении… Простите меня. Мне так жаль. Но я хочу начать с чистого листа. Я переехала обратно в Британию с Томом и хочу заново с тобой познакомиться, Лейла. Если ты позволишь. Я надеюсь, мы будем цивилизованными, Генри, и надеюсь, что ты, – ее глаза затуманены слезами и неуверенностью, – сможешь меня отпустить.

Генри сделал паузу.

– Я давно должен был тебя отпустить, Ами, – сказал он грубовато, – но не мог, потому что не знал, где ты и что с тобой. Теперь, когда я знаю, что ты в порядке и у тебя кто-то появился, думаю, я могу. Я дам тебе развод. – Приобняв за плечи дочь и сжав ее руку, он взглянул ей в лицо. – Лейла, милая, мы можем начать с чистого листа? Все мы?

Лейла взглянула на него в ответ, а потом – на залитые слезами щеки мамы. После чего повернулась посмотреть на Джейка.

– Думаю, мне бы этого хотелось.

Следующие месяцы Амелия завоевывала доверие Лейлы: приходила каждое утро по субботам, не пропуская ни одного, звонила дважды в неделю, чтобы обменяться новостями, предлагала помощь с галереей, прежде чем та уволилась, чтобы рисовать. В Рождество она пришла одна, зная, что дочь еще не готова познакомиться с ее новым партнером.

Джейк знал, что Лейле трудно и временами все это слишком давит на нее, но с каждой следующей неделей она понемногу оттаивала и позволяла маме постепенно входить в ее жизнь. Она смягчилась, перестала быть настороже, общаясь с людьми, стала понимать чужую точку зрения.

И все же когда в феврале Амелия сказала, что у нее есть приличная сумма – деньги, которые она скопила с помощью Тома, – и что она хочет помочь Лейле и Джейку купить собственное жилье, Лейла отказалась.

– У нас уйдут годы, чтобы собрать нужную сумму, – рассудительно заметил Джейк однажды за ужином. – Почему бы не дать ей возможность помочь? Она же думает, что должна тебе после всех этих лет.

Лейла скрестила руки на груди.

– Моя любовь не продается. И она должна мне время, а не деньги.

– Мы оба об этом знаем, так что просто объясни ей. К тому же она изо всех сил старается это потерянное время вернуть. – Сделав паузу, он нежно ей улыбнулся. – Слушай, это твое решение, но почему бы не позволить кое-кому исправить прошлые ошибки и помочь нам начать новое будущее?

Несколько недель спустя Лейла без особого энтузиазма согласилась принять мамин подарок. Поначалу не заинтересованная в поисках дома, в скором времени она с удовольствием погрузилась в этот процесс и очень обрадовалась, когда они нашли дом с двумя спальнями, понравившийся им обоим, – с узким двориком для Флер и кирпичной пристройкой – зимним садом с множеством окон, который можно использовать как студию. А главное, всего в трех кварталах от дома, где живет отец.

* * *

В первую ночь в новом доме Джейк усаживает Лейлу на красное кресло-мешок на полу гостиной.

– Ты сделала меня по-настоящему счастливым, – говорит он, становясь на колени и протягивая ей коробочку. – Это тебе.

– Ты тоже сделал меня счастливой. – Она отправляет ему воздушный поцелуй, а потом хмурится. – Но я тебе ничего не приготовила.

– Это неважно. Открой.

Широко улыбаясь, она поднимает крышку и откидывается в кресле.

– О, какие они милые! Я рада, что эта традиция не умерла.

Однажды за семейным ужином в воскресенье она спросила у Амелии, почему та оставила лишь браслет с одним шармом и больше ничего не присылала.

– О! – Амелия выглядела озадаченной. – Я просто хотела подарить тебе что-то более взрослое и подумала, что вы с папой сможете заполнить его вместе. Что-то, что бы вас объединяло, когда меня не будет.

Позже тем вечером Лейла заметила Джейку, что это показывает, как по-разному они с Амелией мыслят. Все то время, пока Лейла придавала браслету такое значение, как будто он связывал ее с мамой, Амелии даже и в голову не приходила эта мысль.

– Тебе правда нравятся? – спрашивает Джейк у Лейлы, наклоняясь, чтобы взять крошечный домик и маленький шарм в виде бутылки шампанского с бархатной подушечки.

– Да! Но почему два?

– Потому что, – объясняет он, прикрепляя их к браслету, – у нас двойной повод для праздника. Во-первых, у нас теперь есть дом, а во-вторых, я буду просыпаться с тобой каждый день.

Скорчив гримасу, она шутит:

– Это дар или проклятие?

– Думаю, время покажет. – Он улыбается. – Может, тебе не понравится со мной жить.

Он целует ее, тесня и игриво подталкивая, чтобы она потеряла равновесие, и они вместе падают на ковер. В новом доме. Их доме.

* * *

«Кодалин» поют High Hopes[25], пока Джейк ходит по дому, подливая напитки и приветствуя людей. Все обсудив, Джейк и Лейла решили устроить новоселье. «Это стоит того, – думает Джейк, – собрать своих друзей, друзей Лейлы и ее семью здесь, чтобы отпраздновать такое счастливое событие; хотя мы явно недооценили свою популярность, учитывая, сколько пришло людей и сколько подарков громоздится на тумбочках и столах». Он чувствует себя благодарным и счастливым.

Оуэн и Джонни занимаются барбекю и вспоминают былое вместе с компанией школьных друзей, пока Джейк заполняет холодильник пивом. Когда он заходит в гостиную, Элоиза с сияющим лицом держится за животик, стоя с Шелл и Хлои в уголке и смеясь. Рука Хлои обнимает Лейлу за плечи.

– Эй, красавчик Джейк! Надеюсь, ты гордишься своей новой соседкой, которая делает такие успехи в своем бизнесе? – вопит Эл через всю комнату.

Помахав в ответ, он смеется.

– Конечно горжусь! Заказы так и сыплются. – Картины Лейлы и правда становятся все популярнее – ее работы очень востребованы. Джейк постоянно твердит, что она всего в паре шагов от того, чтобы захватить мир.

Шум толпы становится громче, и Джейк чувствует, как вибрирует телефон. Пошарив в кармане, он хмурится, глядя на экран. Номер незнакомый.

– Алло?

– …вы? – говорит несвязный голос. – Здравствуйте, я пытаюсь…

Кто-то рядом с Джейком смеется, и он засовывает палец в левое ухо, чтобы слышать лучше. Не помогает, здесь слишком шумно. – Подождите, пожалуйста. – Он идет по коридору до двери и выходит в сад. Садится на низкую серую стену, упираясь ногами в тротуар. – Так лучше. Теперь слышно. Извините, я на вечеринке. С кем я говорю?

– Я пытаюсь дозвониться до Джейкоба Маркуса Хардинга, – говорит женский голос тихо, но уверенно. – Это вы?

В животе что-то опускается. Звучит официально.

– Да. Меня давно не называли Джейкобом, но это я.

– Могу я попросить вас уточнить несколько подробностей, чтобы знать, что говорю с тем человеком?

– Думаю, да. Но сначала подскажите, пожалуйста, кто вы.

Она делает паузу.

– Я из следственного комитета Манчестера. Звоню в связи с Терри Ли Хардингом. Вы его знаете?

Следственный комитет? Это может значить только одно.

– Да, он мой… – слово застревает в горле, – отец.

Уточнив кое-какие детали, она сообщает, что звонит из отдела естественных смертей.

– Просто скажите мне, – просит он, удобнее упираясь ногами в асфальт. Маленькая, но сильная ладонь опускается на его плечо, и он не глядя знает, что это Лейла; аромат ее шампуня окутывает его лицо, когда она наклоняется, чтобы послушать.

– Конечно. Мне жаль сообщать вам об этом, но у вашего отца сегодня случился сердечный приступ на улице. Несмотря на старания медработников, его не удалось спасти. Он умер в машине скорой помощи по дороге в больницу.

– Вы уверены, что это он?

– Да. – Она делает паузу. – Вы указаны как ближайший родственник. Мне очень жаль. Есть несколько моментов, которые нужно решить…

Джейк не знает, каким человеком это его делает, но его единственное чувство – облегчение. Терри мертв и никогда больше не сможет им навредить.

* * *

Девять дней спустя Джейк и Лейла сидят вместе в незнакомой церкви, сплетя руки; сбоку от него – мама. Джейк знал, что она не хотела приходить, но им обоим нужно было попрощаться с ним для собственного блага.

Джейк все еще ждет, что его тронет хотя бы тень горя, частичка сожаления – но они не приходят. И он не уверен, что это когда-нибудь произойдет.

Он по привычке надел костюм, но его мама – в ярко-оранжевом облегающем платье, молча и вызывающе салютует двумя пальцами мужчине, который слишком долго держал ее в темноте. Она отказывается скорбеть. Лейла надела старомодное темно-синее платье и убрала длинные серебристые волосы в пучок.

После короткой службы Джейк выходит из церкви; мама шагает впереди, а Лейла – рядом с ним. Она поворачивается к нему.

– Ты в порядке? – Она касается его щеки, рука задерживается на щетине.

– Да. – Он целует ее ладонь. – Мы никогда друг друга не понимали, и теперь у меня нет возможности попытаться понять, почему он был таким, но я переживу. – Он оборачивается и вытягивает шею, чтобы посмотреть, как из трубы поднимается дым. «Пока, ублюдок», – думает Джейк.

– Ты точно в порядке? – повторяет Лейла, нежно глядя на него серыми глазами.

– Да, – твердо говорит он. Сунув ее руку себе под локоть, он идет к машине. – К тому же зачем думать о плохом, когда можно праздновать хорошее? Я счастлив оставить эту часть своей жизни позади и идти вперед с тобой. А теперь поехали домой.

ДЖЕЙК

30 августа 2017

Джейк часами придумывал места для поиска сокровищ в честь дня рождения Лейлы и так же долго писал подсказки. Он надеется, что она сможет их разгадать и не будет ходить кругами. Каждое место что-то значит для одного из них или для обоих – это что-то любимое или важное в истории их отношений. Словно маленькие жемчужины, они нанизаны на побережье Дорсета, как шармы на ее браслете. Если все пойдет по плану, они встретятся в их любимом месте, где он преподнесет ей подарок на день рождения. Лучший из всех, надеется Джейк.

Он изъездил сегодня всю округу, приклеивая подсказки, помещенные в пластиковые чехлы для защиты от возможного дождя. Ему не терпится увидеть ее лицо, когда он вспоминает последний год их совместного счастья. Он устроился эрготерапевтом, чтобы получить опыт, а потом перейти к работе с детьми; она работает из дома, с радостью принимает заказы и проводит недели за каждой работой, с краской в волосах и под короткими ногтями. Ей не нравятся выходы в свет и интервью, на которые ее приглашает агент, но в целом Джейк никогда не видел ее такой удовлетворенной.

Пришла пора сделать вместе следующий шаг, и он надеется, что не совершит ужасную ошибку.

Когда он возвращается домой, то застает ее в странном настроении: она радуется своему дню рождения, но как-то тихо, задумчиво.

– В чем дело? – спрашивает он за ужином.

– Где ты был сегодня? – Она садится на стул рядом, изучая его лицо.

– На работе. А что?

– Я звонила в офис, потому что ты не отвечал на звонки. Джина сказала, ты взял отгул.

Господи, неужто Джина не могла сказать, что у него встречи с клиентами? Он хочет, чтобы поиск сокровищ был сюрпризом.

– А, точно. Ну, я, возможно, закончил чуть раньше, чтобы забрать твой подарок на день рождения. – Он надеется, что она не станет копать дальше. У него плохо получается врать ей. Особенно после шармов. – Вот и все.

– Честно? – Она смотрит ему в глаза, словно пытается в них что-то найти.

– Честно, – торжественно говорит он. – Ты от меня так просто не избавишься.

– Ладно. – Она замолкает. – Я видела, что ты лайкнул фотографию с ребенком Эл и комментарий, который ты оставил.

– Да. – Она великолепна. Не могу дождаться собственных бамбино. Он в спешке написал его на работе, не подумав, что Лейла увидит. Или, может, хотел, чтобы она увидела?

– Ты поэтому так и не разобрал свои спортивные вещи в свободной спальне? Потому что оставляешь ее под детскую? – Ее лицо побледнело, на верхней губе – капельки пота.

– Я просто еще не успел все разобрать, – уклончиво отвечает он, делая большой глоток воды. – Но да, хотелось бы думать, что через пару лет мы попытаемся. Я не предлагаю ничего сейчас, – поспешно говорит он. – Мы еще молоды.

– Я не уверена, Джейк.

– Не уверена насчет чего? Насчет того, чтобы попытаться через пару лет или чтобы вообще попытаться?

Она вздрагивает от его тона; лицо становится встревоженным, когда она смотрит на его.

– Ты помнишь, через что я прошла с выкидышем. Я не уверена, что смогу пережить это еще раз.

– Я понимаю, но на этот раз ты не будешь одна. У тебя есть я. И то, что это случилось, не значит, что оно случится снова. Помнишь про ребенка на радуге? – Он указывает на разноцветный шарм на браслете.

– Дело не только в этом, – перебивает она, краснея. – Какой мамой, ты думаешь, я буду? Мне не у кого было учиться.

– А как насчет моих родителей и их плохого примера? Моя мать, конечно, была замечательной все годы без него, но, согласись, я едва ли образец ребенка из счастливой семьи. Не всем так везет, как тебе с отцом и Рэем. А теперь твоя мама вернулась, вы сближаетесь. Я знаю, как больно она тебе сделала, но это не значит, что ты должна и дальше цепляться за эту боль, не давая нам двигаться дальше.

Она резко втягивает воздух.

– Джейк…

– Я просто честен с тобой насчет того, чего я хочу для нас. – Встав, он задвигает стул и со звоном ставит свою все еще полную тарелку на кухонную столешницу. Заслышав шум, в дверь врывается Флер. Она кладет голову на колени Лейле и смотрит на Джейка.

Сделав шаг назад, он проводит в воздухе рукой, огорченный отношением Лейлы.

– Я должен быть уверен, что ты хочешь в будущем твердо стоять на ногах рядом со мной, и мы сможем построить нашу общую жизнь. А это означает – детей, семью.

– Как я могу построить жизнь с тобой, когда почти разрушила чью-то еще? – плачет она.

– О чем ты говоришь? – озадаченно спрашивает он.

Второпях она наконец рассказывает ему о том, что случилось, когда ей было тринадцать. Все, что она скрывала. О том, как она была переполнена яростью и печалью, как злилась на маму за то, что та ушла, как ее обуяли гормоны и вопиющее чувство несправедливости. Оставшись однажды в школе после уроков, чтобы порисовать, она разозлилась, когда не смогла правильно передать вазу, и швырнула банку со скипидаром через всю комнату. Та разбилась вдребезги, капли растеклись по линолеуму. Схватив голубые полотенца для рук из диспенсера в углу и идя через комнату, она споткнулась, врезалась в учительский стол бедром и уронила сумку учительницы на пол. Лейла неуверенно подняла коробок спичек, выпавший из нее, и словно в тумане чиркнула над разлитой жидкостью.

– Я ничего не соображала. – Призраки прошлого захватили ее. – Это случилось импульсивно. Я была такой злой и хотела увидеть, как все сгорит…

– И ты подожгла?

Она, судорожно сглатывая, кивает.

– Скипидар так быстро загорелся: огонь охватил всю комнату, деревянные парты, стопки бумаг и инструменты. Я даже не успела ничего понять, а комната была уже в густом дыму, жар подступал ко мне. Я начала задыхаться, повернулась, чтобы убежать, но споткнулась и упала. Миссис Грин вовремя вернулась и вытащила меня. – Ее передергивает. – Моя спина загорелась, и ей пришлось сбивать огонь руками, катая меня по полу в коридоре. – Всхлипывая, она роняет голову на руки. – Ей досталось больше, чем мне: пришлось делать пересадку кожи. Ее чуть не уволили за то, что она оставила меня одну и держала спички в сумке. Она курила. Но виновата была я, только я. – Подняв голову и увидев, что он хочет подойти, чтобы утешить ее, она останавливает его рукой. – Я не заслуживаю твоей поддержки. В тот день, когда меня выписали из больницы, я сбежала из дома. – Он ошарашен, даже не может говорить. – Папа был в ярости. Меня не было два дня, я жила в парке. Полицейские привели меня домой и запугали до ужаса. Вскоре после этого мы вернулись в Борнмут. Поэтому папа и переживал всегда, что я сбегу, – шмыгает она носом, – и поэтому так беспокоился, что я часто ухожу в себя. Он думает, что пожар начался случайно, что я просто не заметила. Но правда гораздо хуже и почти стоила кому-то жизни.

Подвинувшись к ней под конец истории, Джейк обнимает ее и прижимает к себе, не давая высвободиться, когда она пытается оттолкнуть его. Теперь, когда он наконец понимает ее, он чувствует сострадание. Понимает, почему она не любит выходить из себя. Почему так реагирует, когда ей говорят, что она похожа на маму.

– Ты была запутавшимся маленьким ребенком. Подростки часто действуют необдуманно, так уж они устроены. Да, кто-то пострадал, но твою учительницу в итоге уволили? Она не может больше пользоваться руками?

– Нет, – поднимает голову она. – Я слышала, что она осталась на своей работе и поправилась. Я отправила ей открытку с извинениями, но не получила ответа. Потом мы переехали. Я нашла ее как-то в соцсети. Она работает в той же школе. Но я все равно чувствую себя ужасно виноватой.

– Ты годами из-за этого переживала. Ты поэтому стараешься не рисовать слишком долго? Потому что запах скипидара напоминает о случившемся?

– Я… – Она сдвигает брови. – Я никогда об этом не задумывалась, но да, думаю, каким-то образом иногда напоминает.

– Что ж, пришло время себя простить, Джонс. – Легкая улыбка трогает ее губы, когда он зовет ее по фамилии. Теперь он называет ее Лейлой. – Ты заслуживаешь быть счастливой и должна жить своей жизнью. Оставь это в прошлом. Пойдем. – Подняв ее со стула, быстро целует.

– Куда мы идем?

– Мы идем в кровать, где я буду тебя обнимать, пока все твои печали не уйдут, и целовать твой шрам на спине. Он тоже часть тебя, часть истории, которая сделала тебя такой, какая ты есть. – Подводя ее к двери, он добавляет: – К тому же я не могу допустить, чтобы ты накануне своего дня рождения так расстраивалась. Так что, думаю, мне следует тебя развеселить.

Взяв ее на руки, пока она нехотя смеется, он идет к двери. Она прикасается пальцем к шраму над его губой, пока он несет ее по лестнице.

– Спасибо тебе. Думаю, все пройдет не так быстро, но начало положено, и мне полегчало после нашего разговора. – Она делает паузу. – Люблю тебя безумно.

– И я тебя.

В эту ночь они занимаются любовью нежно, наслаждаясь друг другом и жизнью, которую разделили. Наконец-то у них больше нет тайн, и она отдает все ему, а он – ей. Они засыпают в объятиях друг друга, и Джейк чувствует себя как никогда счастливым.

* * *

Следующим утром он будит Лейлу пораньше.

– С днем рождения, – наклонившись, шепчет он ей в шею и выпрямляется.

– А? – Она открывает сонные глаза, смотрит на его костюм и галстук. – Ты уже уходишь?

– Боюсь, что да. Ты же знаешь, это очень важное собеседование. Иначе бы я тебя не оставил, особенно сегодня. – Джейк указывает на поднос на тумбочке. На нем чайник, кружка, сахар и хрустящие полоски бекона с кетчупом, как она любит. – Сделал тебе праздничный завтрак. – На этом же подносе стоит одна роза, к которой прикреплена открытка.

– О-о-о, спасибо. Нечестно, что я не проснулась рядом с тобой в кровати. – Она зевает, садится и отбрасывает волосы с лица.

– Я знаю, – сочувственно говорит он, открепляет открытку и протягивает ей. – Но слушайся ее сегодня, и тогда чуть позже мы увидимся.

– Слушаться? – Лейла выглядит озадаченной.

– Поймешь, когда откроешь. Мне пора идти, иначе опоздаю. Кстати говоря, ты в порядке? В смысле, Рэй и годовщина…

– Да, – кивает она. – Я в порядке.

– Хорошо. Безумно тебя люблю. – Он целует ее бледное худое плечо, потом лоб и выходит из спальни, помахав ей рукой.

Ее голос летит за ним по лестнице.

– Люблю тебя безумно, – повторяет Лейла.

Джейк улыбается, выходя из дома в радостном предвкушении.

ЛЕЙЛА

31 августа 2017

Поверить не могу, что Джейк устроил мне поиск сокровищ на день рождения. Это так мило. Он действительно один на миллион.

И я понимаю это сейчас лучше, чем когда-либо, потому что он так поддержал меня прошлой ночью, когда я наконец рассказала ему о том ужасном дне, когда мне было тринадцать. Я носила этот груз годами, чувство вины грызло меня поселилось у меня внутри, разрослось в моей голове, но слова Джейка помогли мне понять, что я была слишком на этом зациклена. Нужно отпустить. Это было глупо, безответственно, но я извлекла урок. Я научилась контролировать свой характер, поняла, что у поступков есть последствия, что побег не решает проблемы. И даже делает хуже.

Я так рада, что перестала избегать своих чувств к Джейку, своего страха потерять его дружбу.

Последние три года были невероятными. У нас теперь есть дом, совместная жизнь, и когда я смотрю на него, то чувствую счастье и спокойствие. Он все еще мой друг, но вместе с тем он значит для меня гораздо больше, особенно после всего, что мы вместе пережили. Он делает меня лучше.

Он любовь всей моей жизни.

Это действительно так – жизнь никогда не бывает такой, как ты планируешь. Она может застать тебя врасплох и завести в самые неожиданные места.

Сегодняшний день пока просто чудесен. Я несколько часов езжу по подсказкам Джейка по всей округе, вспоминая, как выглядит Дорсет, от продутых ветрами пляжей до полей и лесов.

Я почувствовала, что подсказки заканчиваются, когда последняя привела меня ко второму любимому месту в мире. Приехав в Лулворт-Коув после тяжкого часа езды от Уэст-Бэй по летним пробкам, я решила пройтись к пляжу в конце дороги, прежде чем искать следующую подсказку.

Сейчас я стою здесь, наслаждаясь захватывающим видом, и невольно улыбаюсь при мысли, что Джейк называет это моим «местом спокойствия». Бухта, изогнутая как подкова, с одной стороны усыпана арками, а с другой – высокими зелеными холмами с меловыми скалами. Люди выгуливают собак на побережье или едят мороженое. Сложно поверить, что здесь снимали «Войну миров Z», замаскировав место под Новую Шотландию.

Некоторые из дорсетских пляжей напоминают мне северное побережье Франции и свадьбу Хлои и Оуэна на озере в Анси. Как это было красиво, но напряженно, и как это дало старт нашим отношениям с Джейком. Улыбаясь, я играю с французским шармом, чувствуя бесконечную благодарность за то, как долго и терпеливо меня ждал Джейк.

Подняв руку, смотрю на свой серебряный браслет. Он теперь мой и Джейка, наш общий. Мысль о том, сколько бесценных воспоминаний нам предстоит и сколько шармов он мне подарит, чтобы их отметить, вызывает у меня слезы счастья и ком в горле.

Я хмурюсь, замечая, что застежка зацепилась за рукав. Пока я пытаюсь ее отцепить от нитки на кофте, у меня звонит телефон. Достав его из кармана, я отвечаю, сунув его между плечом и ухом и разбираясь с браслетом.

Незнакомый женский голос спрашивает мисс Джонс и засыпает меня вопросами, пока я наконец не высвобождаю браслет. Мой отвлеченный мозг, занятый двумя делами одновременно, наконец фокусируется на собеседнике на том конце провода, когда браслет расстегивается. Я хватаю телефон внезапно освободившейся рукой.

– Что вы сказали? – шепчу я в оцепенении.

Когда она отвечает, я разворачиваюсь и несусь к машине, раскидывая гальку вокруг.

ДЖЕЙК

31 августа 2017

Руки Джейка сжимают руль, пока серебристый «хёндай» едет по М3, въезжая в пробки и выезжая из них.

Собеседование на должность эрготерапевта в больнице Саутгемптона прошло хорошо, и после быстрого обеда он поехал обратно на юг, чтобы найти Лейлу. Но он не учел масштабы пробок после летних каникул.

У него в багажнике холодильник, полный ее любимой еды, и бутылка шампанского. Она порадуется. А еще больше, надеется он, порадуется тому, что последует после. Хотя какая-то его часть беспокоится, что ей захочется сбежать, особенно после их спора о детях прошлой ночью.

Он понимает, почему она переживает, и почему еще не готова, понимает, что она переживает о том, какой матерью она станет с тем багажом, что оставила ей ее собственная. В любом случае они разберутся с этим вместе. Как всегда разбирались. Он не для того столько лет ее любил, чтобы все взять и перечеркнуть.

Джейк давит на газ и замечает, что впереди, на соседней полосе, появляется свободное место, и не подозревает о перегруженной фуре с тремя автомобилями позади.

Он просто хочет вернуться к женщине, которую любит. К девочке с браслетом с шармами, со звездами в глазах. Девочке, которая всегда привносила в его жизнь волшебство и чудеса.

ЛЕЙЛА

31 августа 2017

С визгом затормозив на автостоянке больницы Саутгемптона, я вылетаю из своего фиата, не в состоянии думать об оплате за парковку или о чем-либо еще, кроме Джейка. Я даже не понимаю, как сюда добралась, не могу вспомнить, как ехала. С ним все должно быть хорошо.

Подлетев к стойке администратора, я тут же задаю вопрос женщине:

– Где находится реанимация?

Я тяжело дышу, трясусь, потею, ко лбу прилипли волосы. Она ласково улыбается и спокойным голосом объясняет мне дорогу.

– Вы в по… – начинает она спрашивать, но меня уже нет – я несусь по коридорам и лестницам на ватных ногах, заставляя их ускоряться.

Подбежав к тяжелым дверям, я с силой их толкаю, рассчитывая прорваться внутрь. Но они заперты, и меня отбрасывает назад – я почти падаю. Я смотрю через крошечное стеклянное окошко, стучу в дверь, и дыхание перехватывает, когда ко мне подходит медсестра, держа палец у губ.

Она еще только открывает дверь, а я уже стараюсь протиснуться внутрь.

– Я к Джейку Хардингу, – вырывается у меня в спешке, слова сливаются друг с другом. – Где он?

Но прежде чем медсестра успевает открыть рот, я замечаю Мэгги за ее плечом. Глаза красные и опухшие, морщинки на лице превратились в борозды; она выглядит лет на двадцать старше, чем в последний раз, когда я ее видела.

Я бегу к ней, вцепляюсь в ее руку.

– Где он? Что случилось?

Но ей даже не нужно ничего говорить. Я вижу ответ в ее глазах. Но она все равно произносит слова, которые преследуют меня тысячи дней и ночей.

– Его больше нет, Лейла. Джейка нет.

– Нет! – взвываю я, обрушиваясь ей в ноги. – Нет!

Мое сердце разбивается на куски; смысла в жизни больше нет. Всхлипывая, я падаю в темноту, пока Мэгги несвязно что-то говорит об аварии, о том, как все произошло быстро и он умер на месте, несмотря на людей, которые пытались его спасти. Кто-то плачет и кричит, кому-то говорят успокоиться, а твердые руки поднимают меня с пола. Но я не могу издавать эти кошмарные звуки; не может быть, что это меня несут к ближайшей кровати.

Потому что я мертва. Я не могу жить в мире, в котором нет Джейка.

ЛЕЙЛА

Сентябрь 2017

Следующие несколько дней проходят как в тумане. Я мечусь между пустотой и оцепенением и болью, отрицанием и горем.

Мэгги сама опознала тело Джейка в больнице. Не странно ли, что нужно это делать? Что ты должен смотреть на человека сквозь такую боль и говорить да, это тот человек. Он был моим. Заявить свои права на него. Словно эти слова могут хотя бы близко передать то, что человек для тебя значил, кем для тебя был.

Я пыталась пойти с Мэгги, но не выдержала, и мне потребовалось успокоительное. Когда я пришла в себя чуть позже, папа и Мэгги были рядом.

– Это он, – просто сказала она.

Я снова начала плакать, но слезла с матраса и выдернула капельницу, нащупала ногами пол.

– Где он? – потребовала я. Мне нужно было к нему, я не хотела, чтобы он был один. Все годы, что он путешествовал, уезжал и возвращался, он всегда незримо присутствовал в моей жизни, был со мной.

После блужданий по коридорам и лестницам я нашла Джейка: он лежал в центре тихой бледно-зеленой комнаты на какой-то койке, укрытый одеялом до подбородка.

Это был он, но не он. Он выглядел так, словно спокойно спит, но лицо было другим. Вялым. Я подошла к нему и положила руку ему на лоб. Кожа была прохладной, а должна была быть теплой, и тогда я поняла, что это правда. Его больше нет. Все, чем мы были друг для друга, все общие воспоминания – этого больше нет в человеке передо мной. Он где-то в другом месте теперь, очень далеко – может, в тех звездах, что ярко светили в ту ночь, когда я его спасла.

Я просидела с ним много часов, держа за холодную руку. Я рассказывала нашу историю, все надежды и мечты, что были у меня насчет нашего будущего, все вещи, которых, я знала, он бы достиг, но которые у нас забрали. Я плакала, смеялась, улыбалась. А потом благодарила его за все, что он мне дал, за то, что поддерживал во всем. Я шептала, как благодарна за его любовь, за то, что помог мне стать лучше.

Когда я услышала тихий стук в дверь, то поняла, что время вышло. Наше время вышло.

Всхлипнув, я поцеловала его в щеку. Потом подняла его правую руку, чтобы провести ею по шармам браслета в последний раз. Я вздрогнула, когда поняла, что браслета нет, – но его смерть затмила эту потерю.

Нежно убрав его руку под одеяло, я сделала шаг назад.

– Прощай, Джейк, – прошептала я. – Увидимся однажды среди звезд.

* * *

Долгое время я жила в тумане. Мне было физически больно оттого, что его нет. Дыра, которая осталась после него, была слишком большой, чтобы все это принять.

– Я не хочу этого делать. Пожалуйста, не заставляй меня, – свирепо сказала я папе, когда он завел меня в часовню в день похорон. – Я не могу прощаться. – Я была одета в самые разные цвета – так захотел бы Джейк, – несмотря на то что мне самой хотелось одеться в черное с головы до ног.

Папа сжал мою руку, словно я собиралась сбежать, как раньше.

– Я тоже не хочу, но мы должны, милая, ради него.

Я позволила ему усадить меня на переднюю скамью рядом с Мэгги. Мы сжали руки; мои друзья сели. Мне стало чуть легче от осознания, что они рядом, как на похоронах дедушки. Джейк в тот день выглядел так красиво в своей парадной форме! Я чуть не ударилась в слезы при этой мысли, но сжала зубы. Рядом со мной села мама, вопросительно глядя на меня. Том встал чуть поодаль. Я кивнула ей на скамью сзади, показывая, что она может сесть с Шелл, Хлои, Элоизой, Джонни и Оуэном. Мама не заслужила место впереди. И все равно я словно слышала голос Джейка в голове, как свою совесть. Она пока не заслужила свое место, но однажды заслужит. Я надеялась, что это правда.

Я не все помню и не знаю, как глубоко ушла в себя, но вдруг Мэгги заговорила о Джейке, а потом папа – от своего имени и Рэя, и я понятия не имела, что они сказали. Потом назвали мое имя, и ноги, словно чужие, понесли меня к алтарю. Пока я смотрела на людей, что пришли попрощаться, часть меня думала, что все это – неправда. Что в любую секунду Джейк распахнет двери, улыбнется и скажет: «Попалась, Джонс».

Но он не появился, хотя я прождала добрую минуту, пока люди неловко ерзали на местах. Я увидела, как Элоиза встает, чтобы подойти ко мне, и это наконец заставило меня поднять подбородок и начать говорить. Это крошечная часть того, что он заслужил.

– Я любила Джейка, – просто сказала я. – Мне понадобилось больше времени, чем ему, чтобы это понять, но это была великая любовь. Это все еще великая любовь. Он был моим лучшим другом, моей родственной душой, моим защитником, моим соучастником, моей лучшей поддержкой, моей самой сильной страстью. Я всегда буду скучать по нему. Словами Джейка невозможно… – мой голос срывается, слезы затуманивают взгляд, – описать. Поэтому я даже не буду пытаться. Это моя траурная речь и мое прощание. – Я отхожу от алтаря и подтаскиваю мольберт к центру. Папа заранее принес его сюда.

Стянув ткань, я смотрю на работу, над которой провела столько ночей со дня его смерти. Я чувствовала себя обязанной его нарисовать, удержаться за последнее, прежде чем попрощаться навсегда. Рисовать без браслета на запястье было еще труднее: паника накрывала меня каждый день при мысли о том, что я могу никогда его не найти. Я везде расклеила объявления через три дня после смерти Джейка, желая вернуть свой браслет так же, как хотела вернуть его. Он был мне нужен – наша история, бесценное напоминание о совместной жизни.

Все затихли, увидев мое творение, и я на секунду улыбнулась. Джейк идет вдоль пляжа на Дердл-Дор спиной к нам, перед ним чуть справа – скалистая арка. Он повернут в профиль, видны шрам и изогнутые в улыбке губы. Он выглядит счастливым. На нем джинсы и футболка, на спине виднеется кусочек татуировки, а на рукаве я нарисовала красное сердце. Он никогда не боялся делиться своими мыслями и чувствами.

Ночное небо разлилось чернилами над галечным пляжем, на нем светится множество звезд. Месяц освещает спокойное море, и вдали видно крошечную русалку, плывущую среди волн в глубоких водах. Ее лицо и серебристые волосы залиты лунным светом. Чуть впереди Джейка, где арка встречается с сушей, нарисована дверь. Я дала ему последнюю дверь, через которую нужно пройти. Она приоткрыта, белого цвета, а изнутри льется мерцающий желтый свет. Ее окружают сотни крошечных звезд. Я использовала самые яркие, самые глубокие цвета, что у меня были, чтобы передать яркость того человека, который был важен столь многим людям.

«Он отворачивается от нас – да, он уходит от нас, – но он будет в порядке».

Это те из нас, кто остался позади, думаю я, не будут в порядке.

ЛЕЙЛА

Декабрь 2017

Шарм с кольцами

С того печального дня прошли месяцы, и, хотя острой агонии больше нет, каждый день кажется пыткой и потраченным впустую временем, минутами на часах, что должны пройти, прежде чем я увижу его снова. Мои друзья и семья делают все, что в их силах, чтобы меня поддержать, дать мне причины вставать по утрам, помочь увидеть, что жизнь продолжается, даже если я этого не хочу. Папа заглядывает на ужин почти каждый вечер, рассказывает про свой день. Мы с Мэгги часто гуляем с Флер везде, где можем: по полям и лесам, вдоль ветреных пляжей и грязных рек. Прогулки помогают, как и разговоры о нем, но мне все равно больно. Я так скучаю по Джейку.

Я больше не рисую со дня похорон и знаю, что ему бы это не понравилось, но мне не хочется. Это было бы так, словно я продолжаю жить дальше, оставляя его позади. Мама позвонила всем моим клиентам вместо меня, удивив своей практичностью, и объяснила им ситуацию и причину моего перерыва. Новые заказы не принимаются, а те, что были приняты, откладываются. Всем предложили вернуть деньги. Никто не попросил. Еще мама ко мне переехала. Она готовит и убирает, помогает организовывать быт, заставляет меня читать и смотреть смешные фильмы, гулять с друзьями или болтать с ними, если они звонят. И все равно это только наполовину жизнь, и, хоть я понимаю, что все вокруг беспокоятся, я не знаю, кто я и как двигаться дальше. И то, что я скучаю по своему браслету, только усугубляет ситуацию. Он нужен мне. Несмотря на это, я не могу заставить себя вернуться в Лулворт-Коув и продолжить поиск сокровищ, что Джейк мне устроил на день рождения. Я слишком боюсь эмоций, которые нахлынут заново, и не знаю, смогу ли с ними справиться.

Пока я сижу на сером диване, который мы выбирали вместе с Джейком, и смотрю в пустоту, кто-то стучит в дверь. Я смотрю на время в телефоне и жду, пока мама откроет. Это папа.

Криво улыбаясь, я слышу их голоса, плывущие по коридору, как открываются и закрываются двери, вперемешку с радостным сопением Флер. Она на седьмом небе от счастья из-за гостей, хотя и не отходит от меня далеко. Она ложится ко мне на колени почти каждый раз, когда я сажусь, словно хочет быть еще ближе. Это мило, но уже становится странным. Может, причина в том, что от вкусной маминой еды я растолстела, и ей больше нравится со мной обниматься.

– Привет, милая. – Папа заходит в комнату.

– Привет, пап. – Я дергаю рукав своей кофты, той, в которой была в тот день, когда Джейк умер.

– Ага. Вставай.

– А? – Подняв голову, я замечаю, что он хмурится; между его бровей появилась морщинка.

– Так больше не может продолжаться. Невозможно видеть тебя такой. – Они с мамой переглядываются. – Я надеюсь, это исправит ситуацию. Думаю, хуже уже точно не станет.

– О чем ты говоришь? – произношу я, не в состоянии даже изобразить заинтересованность.

– Вставай, – повторяет он. Мама выходит из комнаты и возвращается с моей курткой и ботинками. Держа куртку, она показывает рукой, чтобы я ее надела и сунула ноги в угги. Я подчиняюсь, размышляя, что они задумали.

Она выходит в коридор, а папа нежно берет меня за руку, ведя на кухню, а потом через заднюю дверь в сад. Минуту спустя за нами выходит мама в шубе. Воздух морозный. Свежий. Догорает костер, и мы сидим перед ним вместе на лавочке, которую я притащила от папы, когда переехала. Мама и папа устроились по бокам от меня.

– Что происходит?

– Вот. – Папа испытующе смотрит на меня, потом вытягивает ладонь. На ней лежит упакованный подарок. Моя рука взлетает ко рту.

– Я… Джейк?

Кивнув, он вздыхает.

– Это было среди его вещей. Твой подарок на день рождения. Мэгги хранила его, пока, ну…

– Мы ждали, пока ты станешь достаточно сильной, – вмешивается мама. – Может, ты уже, а может, еще нет – но мы решили больше не ждать.

– Мы? – Они говорили обо мне. Они правда беспокоятся. Я должна им показать, что справлюсь. Будь смелее, Джонс, – слышу я шепот Джейка у себя в голове. Глубоко вдохнув, беру подарок из руки папы и дрожу несмотря на пламя рядом. Это как получить подарок от привидения. Но нельзя так думать о Джейке: он никогда не был тихим или серым. Он был живым, энергичным, сострадающим.

В спешке разорвав бумагу, я достаю бархатную коробочку. Сделав паузу, глубоко вдыхаю и открываю ее. Это серебряный шарм – два сплетенных кольца.

– О боже, – шепчу я, глаза наполняются слезами. – О, Джейк.

Это так горько и вместе с тем прекрасно, но у меня даже нет браслета, чтобы его повесить. Не выдержав, я сгибаюсь пополам и всхлипываю от боли, от несправедливости мира, от своей потери. Папа гладит меня по спине, мама – по волосам. Они ничего не говорят, просто дают мне погоревать. Я никогда его больше не увижу, и теперь остался только один шарм от него – потому что я знаю, что он спрятал его для меня в последнем месте.

Слезы еще текут какое-то время, а когда останавливаются, я выпрямляюсь.

– Спасибо, – шепчу я, снова глядя на шарм. Потом, щелкнув крышкой, отправляю коробочку в карман.

Папа меня останавливает:

– Посмотри внизу.

– Внизу? – озадаченно хмурюсь я.

– Под подушечкой. – Он указывает на коробочку.

Снова открыв ее, я бережно достаю шарм, вытаскиваю подушечку и вижу блеск металла. Мои глаза распахиваются, и я ахаю. Держа между дрожащих пальцев, я поднимаю его к свету от огня.

Это платиновое обручальное кольцо, массивное, покрытое алмазной крошкой, с большим круглым бриллиантом наверху. Оно красивое, необычное и очень мне подходит.

– Он сказал, что увидится со мной позже в тот день. Собирался встретиться со мной в конце поиска сокровищ. Вез его с собой. Собирался сделать предложение, – выдыхаю я. Боль снова накрывает меня с головой: все, что мы могли иметь, все, что могло произойти, – не случится. Я никогда не увижу, как он встанет передо мной на одно колено с лицом, полным надежды, вытянув руку. Я никогда не скажу «да!». Никогда не расскажу о помолвке семье и друзьям. Никогда не встану с ним рядом у алтаря, не пообещаю быть рядом, в болезни и здравии, в радости и печали, пока смерть не разлучит нас. Она уже разлучила. – Он хотел жениться на мне.

– Конечно хотел, милая. Он был тебе так предан.

– Он попросил у твоего папы разрешения, – говорит мама. – Я подумала, это очень трогательно.

– Это так. Было так, – вздыхаю я. Одинокая слеза течет по щеке. Она другая, не такая, как те, что вытекли раньше. – Он, должно быть, переживал из-за предложения, – продолжаю я, – из-за моих проблем с доверием. – Взглянув на маму, я вижу по ее глазам, что она знает: это ее наследство. – Переживал, не напугает ли меня. Я заставляла его гадать. Заставляла сомневаться во мне. – Я закрываю глаза. – Заставляла его чувствовать себя… нелюбимым.

– Нет! – говорит мама категорично. – Он знал, как сильно ты его любишь, и ты ему доверяла. Вы купили дом вместе, обжили его.

Я киваю, открыв глаза.

– Это нечестно. Я не такую жизнь себе представляла. Все не так должно было случиться. Мы должны были постареть вместе. У нас было так мало времени.

– Милая, я знаю, – отвечает папа. – Но у вас было пятнадцать лет вместе, с вашей первой встречи. Это дольше, чем некоторые браки.

– Может, ваше время вместе и закончилось, Лейла. Но у тебя оно все еще есть. Чтобы жить. Чтобы любить. Ты знаешь, что Джейк хотел бы, чтобы ты использовала это время, и использовала мудро.

Это звучит так похоже на то, что сказал бы Джейк, что мой рот открывается после ее слов.

– Откуда…

Мама улыбается:

– Я читала некоторые письма из переписки Джейка и твоего дедушки. Хотела почувствовать себя ближе к папе и нашла коробку в гостевой комнате. Надеюсь, ты не возражаешь?

– Нет, – уверяю я ее, – они были настолько же дедушкиными, насколько Джейка. У тебя есть полное право на них.

Ее признание отвлекает меня от грусти. Замолчав, я убираю кольцо обратно в коробочку, возвращаю шарм на место. Сунув ее глубоко в карман куртки, вытягиваю руки к костру, чувствуя жар на пальцах и ладонях.

– Есть еще кое-что, о чем нам нужно поговорить, что-то важное, – мама начинает рассказывать о том, что успела заметить, о своих подозрениях. Сначала я недоверчиво качаю головой, а потом начинаю дрожать, когда все сходится. Я думаю, что, возможно, она права, и не знаю, пугаться, радоваться или все вместе.

ЛЕЙЛА

Декабрь 2017

Когда вы связались со мной вчера, Кейтлин, чтобы сказать, что нашли мой браслет, и попросить его детальное описание, казалось, это судьба. Особенно после того, как мама с папой отдали мне подарок Джейка вместе с надеждой на будущее. Шанс построить наше совместное будущее, пусть и не такое, как мы хотели. Сегодня утром все подтвердилось; новость, которая дала мне сил вернуться в Лулворт-Коув и найти последнюю подсказку.

Те же силы помогли мне написать вам это письмо. Я не только описала каждый шарм так, как я его вижу – я рассказала нашу историю так, как мог бы рассказать ее Джейк. За эти годы он часто говорил о том, какой была его жизнь, о том что он делал, как хотел сделать меня счастливой. О чем он думал, когда мы были не вместе, что значил для него каждый шарм. Мне очень жаль, что вы с ним не познакомитесь. Все любили Джейка.

Чуть ранее, припарковавшись в Лулворте, я спустилась к пляжу и стояла на том же месте, где в свой день рождения получила известие о Джейке. Я смотрела на море, вспоминая, какой счастливой была за минуту до этого звонка, как сильно хотела его увидеть. Я потеряла так много с того момента, но кое-что и приобрела. Поняла, как коротка жизнь, что нам нельзя впустую тратить время, которое у нас есть. И пока я писала это письмо – сквозь грусть, иногда слезы, но и смех тоже, – Джейк словно ожил на какое-то время, напомнил мне обо всем, через что мы прошли, обо всем, чему научил меня. Подчеркнул нашу любовь этим браслетом с шармами.

Письмо также помогло мне понять, что я сильнее, чем несколько месяцев назад. Достаточно сильная для следующего шага.

Чуть раньше сегодня, вспомнив последнюю подсказку Джейка (про сладкоежку Брэда Питта), я побрела вдоль берега и от него по тропинке вдоль ручья, пока не пришла в небольшой старомодный магазин сладостей. Я зашла внутрь, попросила у седой женщины за прилавком сто граммов моих любимых конфет – монпансье со вкусом груши. Она на автомате отреагировала, но затем остановилась и взглянула на меня испытующе.

– А вы случайно не Лейла?

– Лейла.

Вместо того чтобы идти к стеллажам, уставленным банками, она потянулась под прилавок и достала банку с монпансье.

– Я вас ждала несколько месяцев назад. Оставила просто на всякий случай, потому что он был таким милым и казался очень счастливым из-за своей задумки.

– Мне понадобилось много времени, чтобы сюда добраться, – улыбнулась я, не объясняя ничего больше. – Спасибо, что сохранили. Я возьму? – протянула я руки.

Она кивнула, передав мне банку. Перевернув ее, я нашла записку, приклеенную ко дну. Очень похоже на Джейка.

Тихонько посмеявшись, я ее отклеила и осторожно развернула.

НАШЕ ЛЮБИМОЕ МЕСТО.

ЦЕЛУЮ, Д.

– Конечно, – пробормотала я, – да. – Подняв голову, я улыбнулась ей, не обращая внимания на любопытство на ее лице. – Спасибо вам большое еще раз, – сказала я, делая шаг назад. – Это значит для меня больше, чем вы можете себе представить.

– Подождите! – Когда я повернулась, чтобы уйти, она вышла из-за прилавка и добродушно сказала: – Он купил их для вас. – И сунула коробку конфет мне в руки.

– Правда? – засмеялась я. – Мне вряд ли нужно полнеть. Но спасибо.

Она стояла с открытым ртом, не зная, что сказать. Я сжалилась и покачала головой:

– Неважно. Берегите себя.

– Хорошего дня, – ответила она, странно на меня посмотрев.

Вернувшись к машине, я поехала на парковку над Дердл-Дор и теперь сижу в своем фиате над крутой тропинкой, что, изгибаясь, ведет к пляжу. Я просидела здесь уже несколько часов, пока писала вам это письмо, и, когда закончу – как только нажму «отправить», – буду сидеть здесь еще столько же. С надеждой в сердце.

Вот такая история, Кейтлин. Каждый шарм на моем браслете, каждое чудесное воспоминание, каждая драгоценная и важная минута. История Джейка, моя история. Наша история. У меня ушли месяцы на то, чтобы почувствовать себя достаточно смелой и сильной и закончить поиск сокровищ. Теперь остался только один крошечный шаг. Нужно найти еще один шарм. Если вы верите мне, Кейтлин, если верите всему, что я вам рассказала, каждому воспоминанию, что я вернула к жизни – для себя, для вас, для Джейка, – тогда, пожалуйста, приезжайте ко мне к Дердл-Дор с браслетом. Ниже указан мой номер. Вы можете мне позвонить, написать – как вам будет удобно.

Я искренне надеюсь, что теперь вы верите, что браслет – мой… и, может быть, вы поможете мне найти последний шарм.

Целую, Лейла

ЛЕЙЛА

Декабрь 2017

Браслет с шармами и шарм с сундучком

Дердл-Дор всегда был тем якорем, который свел нас с Джейком и крепко держал вместе. Первое место, что стало нашим общим, где мы делились надеждами, страхами и мечтами.

Я сижу здесь после прогулки по извилистому спуску; боль пронзила мое сердце, когда я ступила на галечный пляж и увидела, что знаменитая скалистая арка уменьшается. Слезы в глазах высыхают. Сложно быть тут без него, но в то же время здесь я чувствую себя ближе к нему, чем где-либо еще. Может, это место и тронуто грустью, но все еще красивое.

Воздух свеж, зимнее небо – ясного голубого цвета – такое яркое, что больно смотреть. Арка стоит все еще твердо и незыблемо, и я знаю, что она простоит еще годы, прежде чем сдастся и обрушится, отдав себя морю.

Улыбнувшись, я представляю себе разноцветный шарм с радугой, который скоро увижу. Кейтлин должна мне поверить. Все эти воспоминания, вся моя жизнь, оставшаяся за спиной, – и на браслете достаточно места для новых событий, из которых сложится мое будущее, – скоро будут со мной. До вчерашнего дня я не была уверена, что у меня есть будущее, но теперь знаю, что это так.

Телефон в моей руке вибрирует. Это сообщение с незнакомого номера. Белый текст заполняет синий прямоугольный пузырь:

Дорогая Лейла, я провела весь день, читая ваши письма. Браслет лежит на столе передо мной. Спасибо, что взяли меня в свое путешествие. Ваша история – и Джейка – заставила меня смеяться и плакать, тронула и зацепила, временами разрывая меня на части. Да! Я верю, что это ваш браслет. Что-то мне подсказывает, что вы еще в Дердл-Дор. Если так, подождите меня. Буду там через 40 минут.

Целую, ваша Кейтлин

Спустя какое-то время девушка лет двадцати спускается на пляж и медленно идет в мою сторону. Когда она приближается, я вижу волнистые рыжие волосы, голубые глаза и веснушки, разбросанные по носу. У нее дружелюбное лицо, глаза подведены розовым.

– Лейла? – нерешительно спрашивает она.

Я киваю и начинаю улыбаться.

– Кейтлин.

Когда она подходит ближе, остановившись в паре метров, я вижу за ее плечом высокого мужчину с такими же рыжими волосами. Он смотрит на меня с подозрением.

– Мой старший брат, Циан. Он не отпустил меня одну, просто на всякий случай… – застенчиво говорит она.

– Я понимаю. – Когда я встаю, моя куртка распахивается.

Взгляд Кейтлин притягивается к моему животу, вернее, едва заметному животику, который виднеется под джемпером цвета фуксии. Ее глаза расширяются.

– О… Вы носите его ребенка, – выдыхает она.

– Да. – Улыбаясь, я касаюсь рукой аккуратного пузика. – Я точно не была уверена до сегодняшнего утра. Я не поняла… Я думала, что просто поправилась и меня тошнит от горя. Я забыла про таблетки за несколько недель до его смерти.

– Значит, он не узнал. – Кейтлин кусает губу.

– Нет, – мягко отвечаю я, – но я верю, что узнает. Если есть где-то хоть атом или частичка его, то он узнает. – Я замолкаю. – Спасибо, что пришли, Кейтлин. Можно мне, пожалуйста, мой браслет?

– Извините. – Она краснеет. – Да, конечно. – Вытащив кусок бумаги из кармана, она очень бережно его разворачивает. Я наконец вижу свое драгоценное имущество – серебряные звенья и крошечные шармы – и нетерпеливо тяну руку. Но прежде чем я успеваю его схватить, она чуть закрывает ладонь, глядя на меня. В ее милых голубых глазах стоят слезы. – Мне так жаль, что вы его потеряли.

На ее плечо ложится рука, заставляя подпрыгнуть, и она поднимает глаза на своего брата.

– Я в порядке, – отвечает она на молчаливый вопрос. Вытерев слезы свободной ладонью, она сбрасывает его руку, поведя плечом, и подходит ближе. – Вот, – протягивает браслет, – давайте я его застегну. Верну обратно, на положенное ему место.

– Спасибо, – с облегчением отвечаю я. С радостью вытянув левую руку, я закатываю рукав куртки. Она кладет его на запястье и щелкает застежкой, проверяя, надежно ли она закрыта. Я с благодарностью снова чувствую его вес на запястье, пробегаю пальцами по серебряным шармам и свободно дышу впервые за несколько месяцев.

– Вы знаете, – говорит она, поднимая подбородок и глядя на мой, напряженный и незащищенный, – пока я читала ваше письмо, мне показалось, что я за день постарела на пятнадцать лет. Но в хорошем смысле. Я надеюсь, что однажды у меня будет то, что было у вас с Джейком. Это было необыкновенно.

– То, что у нас все еще есть, – твердо поправляю я. – Это никогда меня не покинет. Такая любовь не уходит. Совсем. – Задумавшись о последней подсказке от Джейка, я бормочу: – Наше любимое место.

– Это последняя подсказка? – спрашивает Кейтлин, делая шаг назад и оглядывая пляж.

– Да. Хотите мне помочь найти последний шарм? Он на самом деле не последний – этот должен был быть последним. – Я вытаскиваю коробочку со спрятанным шармом в виде обручальных колец и протягиваю ей, зная, что могу доверять. – Но будет последним, который я найду.

Кивнув, она открывает коробочку, достает шарм с двумя кольцами и быстро прикрепляет к браслету. С сомнением смотрит на коробочку в руке.

– А обручальное кольцо?..

– Нет, – качаю я головой. – Оно дома, в надежном месте, со всеми открытками, которые он мне прислал. Не хотела испытывать судьбу после того, как потеряла это, – указываю я на браслет.

Улыбнувшись, она протягивает мне коробочку, и я ее убираю.

– Так, а другой шарм, где бы он его спрятал?

– Должно быть что-то незаметное, чтобы люди не могли случайно наткнуться. – Мы осматриваем пляж, дверь и ступеньки. Даже Циан озирает окрестности, сдвинув брови. – Что-то незаметное… – Отойдя в сторонку, я рассматриваю подножия скал, замечая укромные уголки и трещины. Кейтлин прослеживает мой взгляд.

– Пещеры! – говорим мы хором.

Втроем мы идем туда по скользящей под ногами гальке, сгорбившись от холода. Температура упала, начинает темнеть. Мы безуспешно ищем несколько минут, залезаем на меловые выступы, засовываем головы в укромные ниши и узкие расщелины, пока Циан с криком «Нашел!» не совершает открытие.

Мы обе спешим к нему; мое сердце сжимается, когда я вижу конверт со знакомой буквой Л, прикрепленный к маленькой бутылке шампанского.

Забрав его у Циана, я поднимаю глаза. Они выжидающе смотрят.

– Не волнуйтесь, – говорит Кейтлин, улыбаясь, – вам не нужно открывать его перед нами. Это только между вами с Джейком. Мы вас оставим. Вы будете здесь в порядке одна?

– Я не одна, – я кладу руку на живот. – Но да, я буду в порядке. Я скоро поеду домой, и еще не стемнело. Есть время дойти до машины.

– Вы уверены? – встревает Циан, сочувственно глядя на меня.

– Абсолютно, – кивая, я машу рукой. – Спасибо вам большое, что вернули браслет и помогли мне. Это много значит для меня. – Я поворачиваюсь лицом к морю, зажав конверт в пальцах. Мне не терпится его открыть.

– Хорошо, – говорит Кейтлин. Ей не хочется уходить.

Циан подталкивает ее локтем.

– Пойдем, она хочет побыть одна.

Я широко и благодарно ей улыбаюсь.

– Еще раз спасибо, Кейтлин.

Помахав друг другу, мы расстаемся. Они под руку идут по гальке к ступенькам. Я смотрю на них минуту, потом бреду к берегу. Стоя в паре метров от моря, я глубоко вдыхаю соленый воздух; холод щиплет ноздри.

Только я собираюсь открыть конверт Джейка, как слышу топот бегущих ног, и рядом снова появляется Кейтлин.

– Это не последний шарм, – выпаливает она со слезами на глазах.

– Что?

– Это не последний шарм. Ну, от Джейка да, но… весь смысл браслета в том, что он состоит из воспоминаний, правильно? Поэтому всегда был таким ценным. Но ваша жизнь не заканчивается только потому, что его закончилась. Если я что-то и узнала о Джейке из всего этого, так это то, что он хотел лучшего для вас, всегда. Он хотел сделать вас счастливой, и это значит, он хотел бы, чтобы вы продолжали жить, создавать воспоминания. Ваша история продолжается. Так что вам нужно самой купить себе следующий шарм. Для него. – Она сжимает мою руку с искренним выражением лица.

Я делаю шаг назад, сглатывая.

– Я… Я не знаю, Кейтлин.

– Я знаю, – пылко отвечает она. – Очень многое из того, что вы написали, было взглядом Джейка на вашу жизнь за последние пятнадцать лет. Вы дали ему так много, он помог вам стать лучше. Так что вы должны быть смелой – ради него. – Ее рука проводит по моему животу. – Вы должны быть смелой ради этого ребенка. И никаких полумер: целиком и полностью. Продолжайте жить, помнить, добавлять шармы, чтобы однажды поделиться ими с ребенком, вашим общим ребенком. И нужно снова начать рисовать.

Я морщусь, сдерживая слезы. Она мудра не по годам. Задумавшись, я понимаю, что она права. Джейк хотел бы всего этого, и когда я сказала ему о том, чтобы купить себе шармы самой, он всего лишь попросил не покупать кольцо. Сглотнув, я шепчу:

– Спасибо, я постараюсь. Берегите себя.

Мы обнимаемся крепко и быстро, и в этот раз она уходит насовсем.

Наконец я сажусь на гальку и открываю конверт. Внутри шарм в виде сундучка с сокровищами: на открытой крышке россыпь крошечных разноцветных камешков. Я вспоминаю письмо Джейка, которое пришло с радужным шармом, ту часть, где он писал о ценности жизни. И хотя это не может быть правдой, на темном небе без дождя я вижу в отдалении радугу и знаю, что он где-то там. Я держу радужный шарм в пальцах, размышляя о его словах, высеченных на моем сердце.

Всегда ищи радугу, Джонс. Нужно ценить жизнь – никто другой за тебя этого не сделает.

Джейк все еще со мной. Я чувствую его здесь, рядом, в шепоте бриза на щеке, в свете заходящего солнца на лице. У меня его ребенок, его наследие, наши воспоминания, наша любовь. Мы встретим будущее вместе, хоть и не то, что хотели. Когда я посмотрю в глаза его ребенка, я увижу его снова. И неважно, что еще я сделаю в своей жизни, – это останется со мной.

ЛЕЙЛА И МИЯ

Март 2020

Шарм с малышом, шарм с коктейлем и шарм с красным сердцем

Ранним утром в середине марта погода похожа на зимнюю, несмотря на то что уже почти весна. Солнце лишь недавно взошло над Дердл-Дор и отбрасывает тусклый свет на мрачное серое небо.

Порыв ветра растрепал мои волосы, и они хлещут меня по лицу. Взяв светлую копну рукой, я заворачиваю ее в пучок и убираю под капюшон, как раньше делал Джейк.

Я поднимаю Мию чуть выше на бедре – от ее приличного веса уже болит рука. Я оставила коляску на верху лестницы, с папой, и спустилась с Мией вниз. Показывая на скалистую арку, я говорю ей:

– Твой папочка однажды с нее спрыгнул. Такую глупость сделал, правда?

Мия лепечет в ответ – она еще совсем малышка, даже двух лет нет.

– Но я рада, что он спрыгнул. – Я прижимаю ее покрепче. – Я смогла спасти ему жизнь. А если бы этого не случилось, я бы, может, с ним и не сблизилась. Не узнала бы тебя.

Это горькая радость, но, по крайней мере, сейчас я могу смеяться, а не плакать. Последние несколько лет для меня как матери-одиночки выдались тяжелыми. Временами я невыносимо скучаю по Джейку, временами мое сердце болит. Но я все еще молода, хоть и старше, чем был Джейк, когда погиб. В этом году мне будет тридцать – возраст, до которого он уже не доживет. Я рада, что у нас было то, что было, рада, что Кейтлин была права – я в долгу перед ним, я должна продолжать жить и создавать воспоминания. Я встречаюсь с ней за кофе раз в месяц, и она один из главных моих помощников в этом деле. Я уверена, Джейк свел нас вместе не случайно. И я снова начала рисовать, зарабатывать на этом хорошие деньги. Джейк был прав: я счастлива делиться своим творчеством с миром.

Я трясу левой рукой: солнечный свет отражается от моего браслета и многочисленных шармов. На нем три новых: крошечный малыш, которого я купила через неделю после рождения Мии; серебряный коктейль с вишенкой – от Элоизы, которая впервые за полгода с рождения Мии вытащила меня на вечеринку, и напоила «Космо» вопреки моему здравому смыслу; и красное сердце от мамы, которая сказала, что оно показывает, как сильно она меня всегда любила и хранила в сердце, где бы ни была.

Мия бессвязно что-то лепечет, протягивая пухлые пальчики к браслету, чтобы поиграть с шармами, как раньше делал ее отец. Я принимаю это за знак.

– Нам предстоит прожить яркую жизнь вместе, Мия, – говорю я уверенно, – добавить множество шармов на браслет. – Я улыбаюсь небу, представляя Джейка. Его широкие плечи, шрам над губой, разноцветные глаза – один зеленый, другой карий, – вспоминая, какой особенной чувствовала себя рядом с ним, каким хорошим он был. – Однажды я куплю тебе твой собственный браслет, и ты отправишься в свое путешествие, – говорю я нашей дочери. – А позже, когда я присоединюсь к твоему папе среди звезд, наш браслет станет твоим. И мы всегда будем рядом с тобой, всегда.

Крепко ее обняв, вдыхая клубничный аромат ее густых черных волос, я гляжу в ее необычные зеленые глаза, когда она поднимает голову и смотрит на меня, и мы обе улыбаемся. Потом я поворачиваюсь к ступенькам, готовая ехать домой.

Готовая прожить эту жизнь как можно лучше с браслетом на руке, который хранит наши с Джейком воспоминания.

Благодарности

В первую очередь спасибо тебе, мой дорогой читатель, что купил эту книгу и прочел. Я искренне надеюсь, что тебе понравилось и ты вынес из нее для себя что-то особенное.

Когда мой дорогой редактор Шарлотта позвонила мне и попросила приехать в Лондон в начале 2017 года, я и представить не могла, что ее задумку, которую она попросила меня воплотить в жизнь, будет так сложно осуществить и что она так сильно на меня повлияет.

Для меня было большим удовольствием и привилегией (и иногда болью!) создать этот мир и этих персонажей, которые появились из истории о потерянном браслете и великой любви. Жить с Джейком и Лейлой в голове два с половиной года, путешествовать вместе с ними было весело и трогательно, но очень часто печально.

О горе утраты всегда тяжело писать, особенно когда оно поражает тебя словно гром среди ясного неба, как это случилось со мной в марте 2016 года после скоропостижной кончины моей бабушки (которую мы между собой называли Мими). Мне понадобилось много времени, чтобы оправиться, и работа над «Браслетом с шармами» вытащила на поверхность все грустные мысли и эмоции, так что мне пришлось нелегко.

Однако это многому меня научило и, я надеюсь, поможет и тем, кто переживает утрату. Я поняла, что жизнь продолжается независимо от смерти, и даже тогда, когда совсем не хочется, всегда есть ради чего жить. И через какое-то время проживать эту жизнь уже не кажется трудным.

Я полгода ничего не писала после смерти Мими, но мне помогла мысль о том, что она хотела бы, чтобы я не останавливалась, и гордилась, если бы я продолжила писать книги, которые нравятся людям. Поэтому эта книга написана в память о Конни Муркрофт, самой сильной женщине, которую я имела удовольствие знать. Мы все еще по тебе скучаем.

Я искренне благодарна, как обычно, всем – в том числе моему потрясающему агенту Хэтти Грюнвальд из The Blair Partnership, семье, друзьям, коллегам, сообществу писателей, с которыми я много общалась в соцсетях и которые помогали и поддерживали меня, пока я писала эту книгу. Я также хочу упомянуть чудесных блогеров и обозревателей, которые помогли прорекламировать «Браслет с шармами», включая невероятную Рэйчел Гилби из Rachel’s Random Resources: я всегда ценю твою упорную работу. И, конечно, спасибо команде One More Chapter, которая так блестяще несет издательское знамя.

Я бы также хотела поблагодарить Дэвида Бантинга, моего учителя английского из средней школы Святого Питера в Борнмуте. Он был потрясающим учителем и настоятельно советовал мне писать, говорил, что у меня талант. И я продолжила писать! Серьезно, мистер Стрикленд, учитель английского в этой книжке, совсем непохож на мистера Бантинга. К счастью.

Огромное спасибо моей близкой подруге Джульетте, которая с позволения своей прекрасной дочери разрешила мне позаимствовать для псевдонима имя Элла. Вы обе – звездочки.

И отдельная благодарность моему другу Джейку Уайетту за то, что позволил использовать свое имя, – спасибо тебе.

И напоследок: надеюсь, ты мной гордишься, Шарлотта. Мы все-таки сделали это! Спасибо тебе за все.

Вопросы и ответы

1. Как вам пришла идея написать эту историю?

Как уже упоминалось выше, идею придумала моя чудесная редактор Шарлотта Леджер из One More Chapter, издательства художественной литературы для HarperCollins. Мы познакомились в офисе «Дейли-Ньюс» в Лондоне, и она предложила мне написать любовную историю, закрученную на браслете с шармами. Эти браслеты такие личные и такие популярные, что, подумала она, было бы замечательно выстроить вокруг одного любовную линию, и я полностью с ней согласилась.

Это было начало. Затем мы полтора часа набрасывали идеи. Кто будут главные герои? Сколько им лет? Что случится, что их разлучит? Как будет развиваться сюжет? К тому времени как я ушла, мы согласовали довольно расплывчатую сюжетную линию. Я была на пути в аэропорт, чтобы улететь во Францию, где собиралась провести выходные с Марком (на озере Анси, которое позже попало в книгу и стало фоном для одного особенного события), но не могла остановить поток и меня захлестнули идеи, поэтому следующие несколько дней я без остановки отправляла Шарлотте предложения и имена. Несколько недель спустя я прислала ей план двадцати глав, и мы согласовали структуру. Следующие два года мы регулярно переписывались, говорили по телефону и встречались, чтобы обсудить «Браслет с шармами». Было круто работать с Шарлоттой в таком соавторском режиме, и я знаю, она всегда так же ревностно относилась к этой книге, как и я.

2. Почему Дорсет после романтической серии книг о Лондоне?

Я люблю Лондон и его многообразие, так что я и правда с удовольствием занималась сбором данных для серии Love London (под именем Никки Мур). Тем не менее, когда мы с Шарлоттой обсуждали новую, ни на что не похожую книгу в жанре художественной литературы для женщин, одним из моих первых вопросов был, могу ли я написать о Дорсете. Чуть раньше агент (не тот, с которым я работала) сказал мне, что в Дорсете ничего не происходит, так что я стремилась развенчать этот миф и хотела познакомить всех со своей родной округой. Здесь замечательно жить и можно найти настоящие сокровища. От лесов до полей, от рек до морей – от некоторых видов у меня перехватывает дыхание, и ими я захотела поделиться с читателями. Если у вас будет возможность, пожалуйста, посетите Дорсет: www.visit-dorset.com.

3. Сколько времени у вас ушло на всю книгу от начала до конца?

От первоначальной задумки до сдачи отредактированной и отшлифованной версии в Word прошло три года. Но на самом деле я предоставила первый черновик (в котором был кусок истории, но еще около 30 000 лишних слов!) через два с половиной года.

Я тогда не писала по пять дней в неделю, потому что работала днем, и иногда не бралась за роман месяцами из-за тяжелой утраты.

Я написала около 50 000 слов из этой книги за два месяца, в течение которых я уезжала в Девон на 4–5 дней, закрывалась от всех и писала 6000–8000 слов в день. Если вы внимательно читали, то могли заметить, что Лейла останавливалась в маленькой деревне под названием Шипваш…

Если захочется совершить ретрит, то Дебс и ее команда просто невероятные – узнать больше можно здесь: www.retreatsforyou.co.uk.

4. Расскажите о структуре книги.

Мы сразу поняли, что хотим увидеть историю под разными углами – глазами Джейка и Лейлы, отсюда и чередование глав. Еще я сразу подумала, что надо охватить их подростковые годы и раннюю молодость, то есть период где-то от 15 до 20 лет. Потеря и возвращение браслета с шармами послужили началом истории, и я сразу знала, что будет объявление, а затем письмо Лейлы тому, кто нашел ее браслет. Я хотела использовать его, чтобы рассказать историю каждого шарма. У Джейка меньше глав в 2017 году, потому что его история подходила к концу.

Когда мы только начали, то хотели раскидать главы не в хронологическом порядке, но самые ранние отзывы, которые мы получили, говорили о том, что это путает читателей, так что я переставила главы от самой ранней до настоящего дня, и это определенно помогло истории стать сильнее.

5. Кто ваш любимый персонаж в «Браслете с шармами» и почему?

Лейла, конечно, всегда будет занимать особое место в моем сердце – и у нее есть парочка худших моих черт характера, например неспособность припарковать машину, ничего не задев, привычка витать в облаках, обдумывая творческие идеи. Но мой любимый – Джейк. Я не воспринимаю своих персонажей как придуманных мною людей – они скорее друзья, которые говорят со мной, так что Джейк для меня – по-настоящему живой. Для «неписателей» это может звучать странно!

Я люблю его за стойкость, с которой он перенес все невзгоды, омрачившие его детство, за его внимательность, позитивное отношение к жизни и в целом прагматичный характер. Еще мне нравится, что он не боится сказать то, что думает или чувствует, – я искренне восхищаюсь этим в людях, потому что для того, чтобы быть самим собой, нужна смелость. Я восхищаюсь тем, как он поддерживает Лейлу в ее творчестве – точно так же меня всегда поддерживал жених в моей работе над книгой.

6. Как вы пишете? Это ваша основная работа?

В основном я работала полный день в HR-сфере с тех пор, как начала публиковаться, не считая короткого периода длиной в шесть месяцев, когда я сократила время работы до четырех с половиной дней в неделю (но, честно говоря, в итоге я занималась домашними делами, а не писательскими!), так что вернулась на полный день. Я пишу по выходным и иногда по вечерам, стараясь выделить 3–4 часа там-сям. Когда я не успеваю к дедлайну, то пишу 7–10 часов по выходным и после полуночи в будни. Иногда приходится разрываться, чтобы жить нормальной жизнью! А еще надо впихнуть куда-то социальные сети и маркетинг.

Если я знаю, что произойдет в следующей главе, то пишу быстро, примерно 1000 слов в час. Сначала «пишу» в голове, прежде чем сесть за ноутбук. Когда еду за рулем, делаю что-то по дому или гуляю с собакой, то думаю: что, если случится то-то? Или: что, если Х сделает это? Много времени провожу, представляя диалоги персонажей.

7. Где вы пишете?

У нас с Марком есть кладовка, которую мы превратили в рабочий кабинет, так что я стараюсь писать там, если не присматриваю в гостиной за щенком-биглем Луной, которая в книге превратилась во Флер. Но сейчас я могу писать и редактировать где угодно: в машинах, поездах, в отпуске и в столовой в перерыве на основной работе. Я стараюсь максимально использовать время, когда пишу что-то.

8. Чем вы занимаетесь в свободное время?

Ха! С основной работой, делами по дому, писательством, друзьями, семьей и прочим у меня не очень много его остается. Но я как можно больше читаю: это помогает мне по-настоящему расслабиться, и мне нравится путешествовать в чужие миры. Я стараюсь оставлять больше отзывов о книгах на «Амазоне» и общаться с их авторами в соцсетях, потому что знаю, как мне важно, когда мои читатели так делают. Еще мне нравится смотреть фильмы – я обожаю ромкомы и боевики и очень неравнодушна к вселенным DC и Marvel.

9. Что дальше?

Сейчас я работаю над другим коммерческим романом для женщин, действие которого частично происходит в Дорсете, но особую роль в нем играет потрясающая поездка по Италии. Так что теперь у меня есть два других персонажа, которых предстоит полюбить: Уилл и Иззи.

10. Где вас можно найти?

Я люблю обратную связь от читателей, так что, пожалуйста, найдите меня в социальных сетях. Просто ищите Никки Мур – Author By The Sea.

Сноски

1

Расщепление нёба. – Здесь и далее прим. ред.

2

Американский сериал о подростках, в русском прокате названный «Лето наших надежд».

3

Британский сериал о двух братьях, безуспешно пытающихся разбогатеть.

4

Песня «Это любовь» американской поп-рок-группы «Мару́н Файв».

5

Одно из красивейших мест в Англии, известняковые скальные ворота естественного происхождения. Находятся на Юрском побережье в графстве Дорсет.

6

Жизнерадостность (фр.).

7

Winsor & Newton (англ.) – английская фирма, основанная химиком Уильямом Винзором и художником Генри Ньютоном в 1832 году в Лондоне, производит лучшие масляные краски, акварель, пастель и другие товары для художников.

8

Британский сериал, идущий на Channel 4 с 23 октября 1995 года.

9

Песня «Не оглядывайся во гневе» английской рок-группы «Оазис».

10

Слова из песни Oasis.

11

«Ты могла бы быть счастливой…» (англ.).

12

«Ученый» (англ.) – песня британской группы Coldplay.

13

«Излечить тебя» (англ.) – песня британской группы Coldplay.

14

Джек Фрост, или Ледяной Джек, – персонаж английского фольклора, олицетворяющий собой зиму.

15

Эрготерапия – раздел клинической медицины, специализирующийся на оценке, развитии и восстановлении подвижности и активности после травмы или в результате болезни.

16

Слоган из рекламной кампании Королевского военно-морского флота Великобритании.

17

Торговый центр.

18

В Великобритании дорожное движение левостороннее.

19

Евротоннель является частью железнодорожной линии, по которой можно проехать из Лондона (вокзал Сент-Панкрас) в Париж (Северный вокзал). Автомобили по тоннелю перевозят пассажирскими челночными поездами Eurotunnel Shuttle.

20

Детская игра, в которой один из игроков, задумав предмет, называет категорию, к которой он принадлежит. Остальные, задавая наводящие вопросы, отгадывают его.

21

Посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) – тяжелое психическое состояние, развивающееся у некоторых людей, переживших шокирующее, пугающее или опасное событие в жизни.

22

«Свободное падение» (англ.).

23

«Грязные танцы» (англ.).

24

Ави́чи – шведский музыкант, диджей и продюсер.

25

«Большие надежды» (англ.) – песня английской рок-группы Pink Floyd. Здесь в исполнении ирландской рок-группы Kodaline.

Content

Элла Олбрайт
Браслет с шармами

ЛЕЙЛА Декабрь 2017

ЛЕЙЛА 30 августа 2001

ДЖЕЙК Февраль 2002

ЛЕЙЛА Февраль 2002

ДЖЕЙК 31 августа 2003

ЛЕЙЛА Ноябрь 2004

ЛЕЙЛА Июнь 2006

ДЖЕЙК Ноябрь 2007

ЛЕЙЛА 30 августа 2008

ДЖЕЙК 31 августа 2008

ЛЕЙЛА Сентябрь 2008

ДЖЕЙК Июнь 2009

ЛЕЙЛА Июнь 2009

ДЖЕЙК Июнь 2009

ЛЕЙЛА Ноябрь 2011

ДЖЕЙК Август 2012

ЛЕЙЛА Декабрь 2012

ЛЕЙЛА Июль 2013

ЛЕЙЛА Июнь 2014

ДЖЕЙК Июнь 2014

ЛЕЙЛА Февраль 2015

ДЖЕЙК Июнь 2016

ДЖЕЙК 30 августа 2017

ЛЕЙЛА 31 августа 2017

ДЖЕЙК 31 августа 2017

ЛЕЙЛА 31 августа 2017

ЛЕЙЛА Сентябрь 2017

ЛЕЙЛА Декабрь 2017

ЛЕЙЛА Декабрь 2017

ЛЕЙЛА Декабрь 2017

ЛЕЙЛА И МИЯ Март 2020

Благодарности

Вопросы и ответы

Сноски