Иосиф Борисович Линдер, Николай Николаевич Лузан

Французский орден особиста

© Линдер И. Б., Лузан Н. Н., 2023

© Издание. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2023

© Оформление. Т8 Издательские технологии, 2023

Геополитические спирали

Размышления авторов о связи прошлого и настоящего

Я всегда думал, что демократия – это власть народа,

но вот товарищ Рузвельт мне доходчиво объяснил,

что демократия – это власть американского народа.

И. В. Сталин

Эрозия так называемой системы, основанной на правилах,

отражает тот факт, что далеко не всегда и не все страны,

не говоря уже о Китае и России, согласны или хотят играть

по правилам Запада. Печальную историю западного колониализма помнят во многих частях мира. В условиях, когда престиж Америки

продолжает падать вместе с ее влиянием, миру необходима

какая-то более новая система международных отношений,

помимо «основанной на правилах».

Харлан Ульман, американский политолог, август 2022 г.

События любого романа на документальной основе имеют исторические предпосылки и продолжение, уходящее в будущее, за пределы художественного повествования.

Любой период времени имеет циклические закономерности и совпадения в «спиральной истории» развития цивилизации в целом, развития каждого континента и каждой геополитически значимой державы, идет ли речь о прошлом, настоящем или будущем.

Умение определить и выделить ключевые события в каждом из периодов развития помогает более глубоко и полно понять скрытые закономерности политических процессов и ту атмосферу, в которой происходят конкретные события, меняющие жизнь людей. Нашему поколению довелось пережить несколько критических моментов, и настоящее время представляет собой очередной виток в перераспределении сил на мировой арене. Либо на некоторое время удастся установить очередное военно-политическое равновесие, либо человечество будет ввергнуто в пучину очередной, еще более кровавой и разрушительной мировой войны.

В критически переломных для всей мировой цивилизации геополитических условиях, свидетелями которых мы стали, авторы посчитали целесообразным предварить текст документального романа вступлением, которое, по нашему глубокому убеждению, даст читателям возможность через призму спирального развития исторических процессов более полно погрузиться в тему повествования.

…Последняя кровавая страница в истории Первой мировой войны была перевернута 28 июня 1919 года. В тот день в Париже, в Версальском дворце, был заключен мирный договор между странами-победительницами: Великобританией, Францией, США, Италией и Японией – и побежденной стороной, Германией, хотя опытные и дальновидные политики той эпохи сразу определили, что это «всего лишь перемирие на ближайшие 15–20 лет».

России, ставшей к тому времени для Запада «большевистской», места за версальским столом переговоров не нашлось, хотя ранее она входила в Антанту – военно-политический союз, сложившийся в 1891–1907 годах, еще до Первой мировой, в качестве противовеса Тройственному союзу Германии, Австро-Венгрии и Италии. Великобритания, Франция и Россия были едины в своих действиях, когда началась война, а вот Тройственный союз распался, потому что Италия сначала сохраняла нейтралитет, но в 1915 году вступила в войну на стороне Антанты. Россия же после 1917 года превратилась в международного изгоя и стала настоящим кошмаром для победителей. Впрочем, как и для проигравших.

Мира как такового не было. Победителей ожидала предсказуемая ответная реакция на агрессивные попытки активного вмешательства в Гражданскую войну (интервенция), которые подогревались неиссякаемыми инициативами уничтожения любой власти на территории России; саму Россию предполагалось разделить на отдельные, управляемые Западом конгломераты. Для борьбы с подобной «демократической» тактикой «мировой буржуазии и мирового капитала» В. И. Ленин создал в 1919 году уникальную международную структуру – Коминтерн, имевший множество нелегальных отделений в большинстве значимых для того времени стран. Политическую декларацию большевиков, которую доходчиво выразил Александр Блок в своей поэме «Двенадцать»: «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем!», в Лондоне, Париже, Берлине, Вашингтоне, Токио, Риме, Стокгольме, Брюсселе и множестве других столиц почувствовали очень быстро и вполне конкретно. После развертывания активной международной деятельности Коминтерна более двух с половиной миллионов (!) интервентов, находящихся в то время на территории «большевистской России», постарались как можно скорее вернуться домой. О победе в войне против власти большевиков думать уже не приходилось – вооруженные силы понадобились самим западным правительствам для «тушения пожара возникших революций». Влиятельные политические круги западных стран со всей серьезностью отнеслись к значительному укреплению позиции Советской России на международной арене и потому с новой силой озаботились поиском новой военно-политической силы для воздействия на «этих непокорных русских». И эта сила была найдена в лице поверженной в Первой мировой войне Германии.

«Повивальные бабки» нацизма в Германии

В феврале 1925 года министр иностранных дел Великобритании сэр Джозеф Остин Чемберлен в секретной записке, направленной главам делегаций намечавшейся Локарнской конференции (она состоялась 5—16 октября 1925 года и была призвана обсудить спорные вопросы относительно границ, территорий, вооружения и торговли после окончания Первой мировой войны), писал: «Советская Россия нависала, как грозовая туча, над восточным горизонтом Европы – угрожающая, не поддающаяся учету, но прежде всего обособленная». Многие европейские лидеры были обеспокоены заключением 16 апреля 1922 года Рапалльского договора между двумя государствами-«изгоями» – Россией и правительством Веймарской республики, и таким образом Локарнская конференция во многом была призвана «перетянуть» Германию на сторону «сплоченного Запада». Исходя из этого, Остин Чемберлен с традиционной английской витиеватой иносказательностью предлагал всем русофобски настроенным странам-партнерам по предстоящим переговорам, а именно: Франции, Италии, Бельгии, Польше и Чехословакии, «…определить политику безопасности вопреки России, пожалуй, именно из-за России» [1].

Что касается Германии, то она, в отличие от большевистской России, пластично поддавалась геополитическому учету, контролю и нужной трансформации. С ней все было по принципу «чего не бывает между своими». Победители решили примерно наказать Германию за раздутые амбиции и чрезмерные захватнические аппетиты, проявленные в начале ХХ века. Заморские территории Германии были быстро поделены победителями и отошли к Великобритании, Франции и Нидерландам. Германия была вынуждена передать Франции Эльзас и Лотарингию, Бельгии – округа Эйпен-Мальмеди, Дании, после предсказуемого плебисцита, отошла часть региона Шлезвиг, а Польше досталась значительная часть земель при так называемом Данцигском коридоре, ранее соединявшем Восточную Пруссию с остальной частью Германии.

Однако самым болезненным в Версальском договоре в восприятии немцев было то, что им собственными руками надлежало ликвидировать предмет национальной гордости – армию и военный флот. Германии категорически запрещалось иметь военную авиацию и подводные лодки. Общая численность сухопутной армии сокращалась до эфемерных 100 тысяч солдат, а функции этой «разрешенной армии» почти полностью сводились к полицейским обязанностям для поддержания внутреннего порядка на подконтрольной внешним силам германской территории. Кадровый состав старой германской армии, ее офицерский корпус, почти полностью был распущен.

Не лучше было и общее экономическое положение германского государства. По оценке Черчилля, «экономические статьи договора были злобны и глупы до такой степени, что становились бессмысленны. Германия была принуждена к выплате баснословных репараций» [2].

При этом страны-победительницы, продолжая публично заявлять со всех политических трибун, что заставят Германию заплатить «все до последнего пфеннига», за кулисами открытой политики делали совершенно обратное. По признанию все того же Уинстона Черчилля, «…Германии было предоставлено, главным образом Соединенными Штатами и Великобританией, более полутора миллиардов фунтов стерлингов, что дало ей возможность быстро ликвидировать разрушения, причиненные войной» [3].

Наряду с оказанием финансовой помощи многие крупные американские компании приняли участие в модернизации ведущих промышленных гигантов Германии: концернов Круппа, Тиссена, наследников Адама Опеля, нефтяного концерна «Дойче-американиш петролиум», угольного концерна «Гуго Стиннес» и многих других германских корпораций. Примечательно, что американцы тесно сотрудничали с немецким военно-химическим концерном «ИГ Фарбениндустри», выпускавшим во время Второй мировой войны отравляющий газ «Циклон Б» для концентрационных лагерей.

Именно США и Британия сыграли ключевую роль в возрождении экономической, а затем и военной мощи Германии. В 1924 году они инициировали разработку специального плана о новом порядке репарационных выплат странам-победительницам в Первой мировой войне. Этот план получил название «План Дауэса» – по имени председателя международного комитета экспертов, созданного при Комиссии по репарациям, а в прошлом генерала армии США Чарльза Дауэса. План этот одним махом решал несколько важных проблем, в том числе проблему оттеснения Франции от политического влияния на послевоенную Германию, основными действующими лицами в этом пространстве предполагались только Британия и США.

План Дауэса был утвержден 16 августа 1924 года на международной конференции в Лондоне и вступил в силу буквально через две недели – 1 сентября того же года. А уже в феврале 1925 года «послушной Германии» открыли дверь на международную политическую кухню. На конференции в Локарно Германия участвовала уже не только в качестве «провинившейся страны». Победители, еще раз строго спросив с Германии за «политические шалости» 1914–1919 годов, обернувшиеся для народов Европы гибелью почти 22 миллионов человек, показали ей путь, на котором предстояло искать решение больных политических, экономических и социальных проблем: Drang nach Оsten, «натиск на Восток».

Только за пять лет Германия получила кредитов, в основном от США, на сумму 21 миллиард марок, что позволяло ей благодаря политике германского бундесканцлера и министра иностранных дел Густава Штреземана производить выплаты по военным репарациям и одновременно развивать свою собственную национальную экономику. По признанию германского банкира Ялмара Шахта, «Германия получила столько же иностранных займов, сколько их получила Америка за сорок лет, предшествовавших Первой мировой войне» [4].

Как результат проводимой политики, в 1929 году Германия вышла на третье место в мире по экспорту продукции с результатом 9,2 %. Впереди Германии по этому показателю были только США – 15,6 % мирового экспорта и Великобритания – 10,7 %.

По итогам Локарнской конференции ее участники подписали пакт, полностью «развязавший руки» Германии на восточном направлении. Первая статья этого пакта устанавливала «сохранение территориального „статус-кво“, вытекающего из границ между Германией и Францией, между Германией и Бельгией и неприкосновенность указанных границ…». Вторая статья обязывала эти страны «не предпринимать друг против друга какого бы то ни было нападения или вторжения» [5].

Что касается нерушимости границ Германии на востоке, то руководители Польши и Чехословакии – А. Скшиньский и Э. Бенеш – под давлением Лондона и Парижа подписали с Германией лишь арбитражные договоры. Их смысл состоял в том, что гарантии польско-германских, чехословацко-германских границ, а также решение всех спорных вопросов отдавались в ведение специально созданных согласительных комиссий. В их состав входили дипломаты и эксперты обеих заинтересованных сторон, а также назначенные ими «представители третьей важной стороны». Иначе говоря, кураторы Германии с Запада планомерно выстраивали «политическое расширение» Германии на восток под своим «согласительным», а вернее, соглашательским присмотром.

Министру иностранных дел Германии, Штреземану не понадобилось особо напрягаться, чтобы понять, на какой путь толкают военный каток будущего рейха – Третьего – партнеры по международным переговорам. Он в полной мере воспользовался ситуацией, чтобы ослабить путы кабального Версальского договора. Обращаясь к участникам конференции, Штреземан заметил: «Если против Советской России начнется война, то Германия не может считать себя безучастной и должна будет, несмотря на трудности, выполнить свои обязательства» [6]. Напомним читателям, что описываемые события происходили за восемь лет до прихода нацистов к власти в Германии – в 1925 году!

Заявление Густава Штреземана нашло поддержку у остальных участников конференции, и он поспешил развить свой политический успех. Поставив перед западными странами вопрос о «должном вооружении Германии», он мгновенно нашел политического союзника в лице британского премьера Чемберлена, который утверждал: «Германия станет союзником всех остальных государств – членов Лиги. Ее сила станет их силой. Ее слабость станет их слабостью. Все остальные государства будут вынуждены оказывать помощь Германии, и те, кто разоружил Германию, должны опять вооружить ее» [7]. «Тихий» политический процесс по очередному стравливанию представителей Запада с Россией получил свои конкретные, зримые очертания. А Штреземан, стоит сказать, в 1926 году получил Нобелевскую премию мира за гарантию послевоенных границ в Западной Европе, и гарантия эта вытекала из заключения Локарнских соглашений.

«Зубы коричневого дракона»

Заручившись поддержкой Лондона и Парижа, за которыми маячила нескрываемая тень деятельного Вашингтона, воротилы германского бизнеса и армейская верхушка, жаждавшие вернуть утраченные политические, социальные, финансовые позиции и снова брутально побряцать оружием, занялись поиском внутренней политической силы. Силы, которая смогла бы собрать в один крепкий кулак все германское общество, пережившее чудовищную национальную катастрофу и находившееся в глубочайшей социальной, экономической и политической депрессии.

Компартия Германии с ее лидером Эрнстом Тельманом, как и другие коммунистические и социалистические силы Германии, имевшие тесные связи с советской Россией, по определению не могли быть союзниками боссов «Стального треста» – Ф. Тиссена, «Рейнско-Вестфальского угольного синдиката» – Э. Кирдорфа, банкира Я. Шахта и других тяжеловесов германской экономики в осуществлении стратегических военно-реваншистских планов. Социал-демократы с их «слабыми» либеральными взглядами и надеждами на постепенную эволюционную доктрину социального развития также не годились на роль спасителей нации. Тогда «тиссены», «шахты», «круппы» и «кирдорфы» обратили внимание на напористую молодую публику – германских нацистов и их вдохновенно-одиозного вождя Адольфа Гитлера. Умело спекулируя на национальной германской гордости, «эти выскочки», как иногда о них отзывались, разжигали «огни воинственной Пруссии» и быстро набирали политический вес в обществе.

В 1925 году, когда нацисты вышли из прокуренных мюнхенских пивных, в составе их партии было всего 17 тысяч человек, а уже через два года, в 1927 году, партия насчитывала свыше 40 тысяч членов. Причина стремительного роста популярности Национал-социалистической немецкой рабочей партии (НСДАП) состояла в том, что Гитлер умело апеллировал в своей пропагандистской работе к униженному национальному достоинству немцев. Он цинично заявлял: «…перед Бисмарком благоговели! Почему? Широкие массы любят мужественность, потому что сами женственны; они хотят, чтобы их вели, и не желают иметь такого ведущего, который бы говорил им: это можно сделать одним путем, можно другим, а возможно, и еще как-нибудь. Массы хотят человека, который, топнув сапогом, говорит: вот правильный путь» [8].

Гитлер хорошо знал, чего хотел от него, как от политика, крупный германский бизнес и о чем мечтали ведущие германские военные. На встречах с ними он твердил о необходимости восстановления Германией статуса великой европейской и мировой державы. И заинтересованные слушатели быстро вняли словам будущего фюрера германской нации.

В апреле 1927 года Гитлер был приглашен на встречу с 400 крупнейшими предпринимателями Рурской области, проходила она на вилле «стального короля» Альфреда Круппа. На встрече нацисты и бизнесмены быстро нашли общий язык. Гитлер гарантировал бизнесу полную неприкосновенность собственности и взрывной рост прибылей; военным фюрер обещал возрождение былой мощи германской армии и обязательное уважительное почитание в обществе; и тех и других заверил в том, что раз и навсегда установит в стране настоящий германский порядок, а заодно покончит с растущей и все более крепнущей «коммунистической угрозой». Бизнесмены его услышали и с охотой открыли свои кошельки. Тиссен одним из первых внес в фонд нацистов три миллиона марок. Его примеру последовали многие промышленники и финансисты. С того времени нацистская партия стала расти как на дрожжах. В 1928 году ее численность уже составляла 100 тысяч человек, в 1929 году партия выросла до 178 тысяч, в 1930 году было выдано уже 380 тысяч партийных билетов, а к концу 1931 года Гитлер мог похвастать тем, что его партия охватывает более 800 тысяч граждан Германии. Таким образом, НСДАП при прямом участии международного капитала, в основном США и Британии, за пять лет выросла в 47 раз (!). Такого история развития партийных движений еще не знала.

Четвертого января 1932 года с Гитлером и будущим рейхсканцлером Францем фон Папеном встретился управляющий Банком Англии Монтегю Норман. На встрече также присутствовали печально известные своими геополитическими аферами братья Даллес. Один из них, Джон, позже займет пост госсекретаря в правительстве Эйзенхауэра и фактически будет определять всю международную политику США, а второй, Аллен, во время Второй мировой войны возглавит Управление стратегических служб в Берне (Швейцария), но в историю войдет как самый успешный директор ЦРУ (занимал этот пост с 1953 по 1961 год). Вернемся, однако, в январь 1932-го. В тот значимый для НСДАП день был составлен документ о международной финансовой помощи нацистам.

До вхождения в высшую власть нацистам оставалось сделать всего один шаг. И они его уверенно сделали. Впоследствии такой путь в политике стал их фирменным стилем – провокация, провокация и еще раз провокация. Двадцать седьмого февраля 1933 года в Берлине, в пленарном зале Рейхстага, «внезапно» вспыхнул пожар. Гитлер мгновенно обвинил в поджоге германских коммунистов. Уже на следующий день рейхспрезидент Пауль Гинденбург, послушный давлению большого бизнеса, издал чрезвычайный декрет «О защите народа и государства». Этот декрет полностью развязал руки нацистам. После выборов в рейхстаг 5 марта 1933 года нацисты получили всего 288 из 647 мест, но, опираясь на подписанный Гинденбургом декрет, запросто аннулировали 81 мандат, полученный германскими коммунистами. А менее чем через три недели – 24 марта 1933 года – большинством голосов (441 «за» при 91 «против») депутаты рейхстага в рамках «большой коалиции» предоставили Гитлеру чрезвычайные полномочия германского бундесканцлера сроком на четыре года.

Лидер нацистов не замедлил воспользоваться этими полномочиями в полной мере. Компартия и все коммунистические союзы Германии подверглись разгрому, по стране прокатилась волна повальных арестов оппозиционеров, а на головы германских обывателей обрушились потоки заранее заготовленной нацистской пропаганды, густо замешанной на жесточайшем, махровом национализме. Эта политическая тактика вместе с идеологической накачкой сделали свое дело. За короткое время нацисты совершили невозможное: они просто вывернули наизнанку «старую Германию», перенастроив на свой лад по-житейски степенных, исторически-рассудительных гертруд и гансов. Рожденные безумием идеи жестокого, пещерного национализма, подобно тифозным вшам, почти поголовно заразили нацию «рациональных германцев». Страна под грохот барабанов штурмовых отрядов нацистов неотвратимо становилась на рельсы войны.

Конечно, далеко не все жители Германии усиленно маршировали и «зиговали» под музыку бравурных военных оркестров. Помимо германских коммунистов и социалистов, ушедших в подполье и продолживших опасное противостояние гитлеровскому режиму, были и «простые германские обыватели» с хорошим образованием, социальной позицией и политическим предвидением. Одной из таких личностей, известных в Германии и Великобритании, но практически неизвестной в нашей стране, стала педагог, директор успешной частной школы городка Херрлинген в швабском регионе Германии, магистр Анна Эссингер. Эта женщина, родившаяся в смешанной немецко-еврейской семье, получившая прекрасное образование у себя на родине еще во времена Германской империи, а затем степень бакалавра и магистра наук в США, быстро осознала критическую опасность прихода нацистов к власти. Вникнув в труд Адольфа Гитлера «Моя борьба», изучив множество политических работ и выступлений фюрера, она начала подготовку к рискованнейшей операции по эвакуации из страны своей школы в полном составе. Более чем полугодовая работа позволила ей не только заручиться поддержкой каждой семьи, чьи дети обучались у нее, но и найти в Англии подходящее здание и людей, которые были готовы профинансировать такое опасное и далеко не дешевое предприятие. Составив десятки «литерных» маршрутов для своих учеников, большинство из которых были евреями, Анна Эссингер смогла в итоге переправить их в деревушку Оттерден в Кенте. Школа разместилась в старинном доме и от него получила новое название – «Банс Корт» (Bunce Court School). С началом Второй мировой она стала местом спасения для многих детей из Австрии, Польши, Венгрии, Чехословакии… Самым поразительным в подготовке и проведении этой операции было то, что ни один человек из тех, кто знал о ней, не проговорился, сохранил тайну. Иначе конец был бы предсказуем. После войны вернувшиеся домой дети узнали, что их родители – почти у всех – погибли в застенках гестапо или гитлеровских лагерях смерти. Эта история в первую очередь говорит о том, что не все в Германии оказались безголовыми существами, откликнувшимися на зов своего бесноватого фюрера. Кто-то подумал о будущем на несколько шагов вперед и оказался не только прозорливее, но и сильнее.

Но в 1933-м, когда Анна Эссингер задумала побег (а точнее, план спасения), Гитлер и его главный идеологический рупор – рейхсминистр пропаганды Йозеф Геббельс, уже не опасаясь политических окриков со стороны тех политических кругов, которые привели НСДАП к власти, во всеуслышание заявляли о несправедливости существующего миропорядка и требовали от США, Великобритании, Франции выпустить Германию из подполья экономической и политической изоляции. Обновленная нацистская Германия требовала «жизненного пространства».

Призывы не остались без ответа. В 1933 году руководитель Рейхсбанка Ялмар Шахт по приглашению руководства США посетил эту заокеанскую державу. Результатом личных встреч с президентом Рузвельтом и представителями крупного американского и транснационального бизнеса стало предоставление правительству Гитлера новых гигантских финансовых займов общим объемом в один миллиард долларов. Одновременно американские бизнесмены активно включились в развитие экономики Германии. Вскоре американские финансовые круги стали полностью контролировать три крупнейших банка Германии: «Дойче банк», «Дрезндер банк» и «Донат банк». Через них Гитлеру выдавались огромные льготные кредиты, которые, по сути, финансировали гитлеровскую программу милитаризации страны.

В 1930-е годы американские компании передали Гитлеру сотни ценнейших патентов и передовых технологий. Больше всех на этом поприще преуспели такие корпорации, как ITT и «Дженерал электрик». Ради огромных сверхприбылей капиталисты готовы были пойти на любое преступление, и им были абсолютно безразличны интересы даже своей собственной страны.

К началу 1940 года на территории Рейха действовало около шестидесяти филиалов таких крупнейших компаний, как «Дженерал электрик», «Стандарт ойл», «Форд» и других. Помощь фашистской Германии, например, только от «Стандарт ойл» была просто колоссальной. Корпорация, принадлежащая Рокфеллеру, поставляла Рейху необходимый для изготовления авиационного бензина тетраэтил, искусственный каучук, нефть. Только один из принадлежащих компании заводов в Гамбурге до конца Второй мировой войны производил в день не менее 15 тысяч тонн авиабензина. Поставки сырья шли через Испанию, Португалию и другие нейтральные страны. На Канарских островах «Стандарт ойл» заправляла германские подводные лодки, которые тут же, в Атлантике, топили американские суда.

В 1940 году предприятия Генри Форда в Европе поставили Гитлеру 65 тысяч грузовиков. Портрет Форда висел в мюнхенском кабинете фюрера, он получил высший для иностранных граждан германский орден – Орден Заслуг германского орла; и при этом бизнесмен, чьим девизом было «Автомобили для всех», отказал Британии в производстве двигателей для самолетов и автомобилей. В гитлеровском Рейхе 80 % средних и 70 % тяжелых грузовиков производили на заводах, принадлежащих американским компаниям. Все «опели», как легковые, так и грузовые, с 1929 года выпускал концерн «Дженерал моторс». Убери с фронта все эти машины, и немецкая армия просто бы встала. Концерн «Опель» во время войны выпустил более 50 % всех двигателей для таких бомбардировщиков, как «Юнкерс-88».

Капиталовложения (в миллионах германских марок) в предвоенную экономику Германии, согласно данным авторов «Истории Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг.», по годам выглядят впечатляюще [9]:

Финансовые вливания позволили гитлеровской Германии в кратчайшие сроки провести значительную модернизацию всей промышленности, обеспечить бурный рост ее основных отраслей. Так, производство продукции машиностроения с 1933 по 1938 год увеличилось в четыре раза. Существенно возрос выпуск важнейших военно-стратегических материалов, например выплавка алюминия составляла в 1932 году около 19 тысяч тонн, а к 1939 году увеличилась десятикратно, достигнув 194 тысяч тонн и превысив производство этого металла во всех странах Европы, вместе взятых.

«…С помощью американских монополий германские промышленники довели к 1938 году выработку важного компонента для военной техники – синтетического горючего – до 1600 тыс. тонн. К началу Второй мировой войны Германия имела самый большой в мире парк металлообрабатывающих станков – 1,6 млн единиц… В 1939 году военное производство в Германии в 12,5 раз превышало уровень 1933 года – первого года фашистской диктатуры» [10].

В 1935 году со страны, набирающей силу, было снято еще одно «финансовое ярмо»: Германия полностью прекратила выплату по всем репарациям, установленным Версальским договором.

Выпуская Германию из экономического и политического подполья, Вашингтон, Лондон и Париж преследовали далекоидущие геополитические цели. В кулуарах Берлина недвусмысленно намекали, что вектор «расширения жизненного пространства» будет направлен на восток, в сторону большевистской России, и это было именно тем, чего хотел Запад. Уинстон Черчилль позже напишет о своих беседах с германским послом в Британии Иоахимом фон Риббентропом: «…он сказал мне, что ему предлагали пост министра иностранных дел Германии, но что он просил Гитлера отпустить его в Лондон, чтобы добиться англо-германского союза… Немцы, быть может, и попросят вернуть им немецкие колонии, но это, конечно, не кардинальный вопрос. Важнее было, чтобы Англия предоставила Германии свободу рук на востоке Европы. Германии нужен лебенсраум, или жизненное пространство, для ее все возрастающего населения. Поэтому она вынуждена поглотить Польшу и Данцигский коридор. Что касается Белоруссии и Украины, то эти территории абсолютно необходимы для обеспечения будущего существования германского Рейха, насчитывающего 70 миллионов душ» [11].

В Лондоне – давнем геополитическом ненавистнике России, организовывавшем специальные военно-политические операции по развалу российского государства еще во времена оны, – сигналы фашисткой верхушки охотно приняли и поспешили снять последний заслон на пути тотальной милитаризации Германии. Восемнадцатого июня 1935 года было заключено новое англо-германское соглашение, которое торпедировало еще одно положение Версальского договора. Германия получала полное право иметь свой флот, составляющий 35 %, а по подводным лодкам – даже 45 % от численности английского флота. Позже, на Нюрнбергском процессе, Риббентроп, к неудовольствию англичан, откровенно показал: «Гитлер и я были весьма довольны этим договором. Гитлер был счастлив как никогда».

Спустя пять лет, в 1940 году, это «счастье Гитлера» обернулось для Великобритании потерями сотен военных и торговых судов, затонувших после атак германских подводных лодок, кошмарными бомбардировками Лондона… Жертвы среди гражданского населения были огромные, но в 1935 году хитроумно-коварные британские политики, вскармливая фашизм, надеялись, что уж на этот-то раз, и, как всегда, чужими руками, им точно удастся навсегда покончить с Россией.

Американские компании «Интернэшнл телефоун энд телеграф» (ITT) и «Дженерал электрик» осуществляли поставки в Рейх радио- и электротехнической аппаратуры, телефонных аппаратов и другой аналогичной техники. Это позволило обеспечить германские военные структуры, в том числе секретные, высококлассной связью и давало преимущество перед Красной армией, особенно в период 1941 и 1942 годов. Компания ITT производила также многие важнейшие комплектующие к ракетам «Фау».

В самих США финансово-политические круги только делали вид, что преследуют корпорации, которые помогают Гитлеру. В Америке с 1917 года действовал Закон о торговле с врагом (Trading with the enemy act), который предусматривал «суровую кару» за помощь фашистам, аналогичный закон был принят в 1939 году в Великобритании, однако на деле бизнес и сверхприбыли были превыше всего! А кое-кто и компенсации получил от правительства США за заводы, разбомбленные американской авиацией в конце войны. Как тут не вспомнить, что, к примеру, Кёльн почти полностью лежал в руинах после англо-американских ковровых бомбардировок, а вот завод Генри Форда почему-то практически не пострадал, за исключением небольшого ущерба вторичным заводским постройкам.

Как образно выразился президент Имперского банка и основной финансист Рейха Ялмар Шахт в беседе с американским юристом, затронувшим тему финансового поощрения фашизма в Германии: «Если вы хотите предъявить обвинение промышленникам, которые помогли перевооружить Германию, то вы должны предъявить обвинение самим себе!»

* * *

К 1937 году нацисты полностью контролировали ситуацию в Германии. Ранние соратники-конкуренты, такие как Эрнст Рём, были уже мертвы. Ночь «длинных ножей», как в далеком Средневековье, провела кровавую границу между ранее преданными Гитлеру штурмовиками и теми, кто пришел им на смену.

Армейская верхушка, истосковавшаяся по победным военным баталиям, рвалась в бой. К концу 1937 года количество дивизий вермахта возросло в четыре раза и достигло тридцати девяти, число авиационных эскадрилий с трех увеличилось до шестидесяти шести, количество танковых полков возросло с нуля до десяти, а артиллерийских полков – с семи до сорока трех. Крупный капитал, получавший гигантские военные заказы, а следовательно, гигантские сверхприбыли, активно поддерживал нацистскую партию во всех ее промышленных начинаниях. Голос германских коммунистов, голос любой политической или социальной оппозиции почти не были слышны в обществе, которое хотело слушать и слышать только своего фюрера. Все неугодные были уничтожены или надежно упрятаны в концентрационные лагеря. Лишь малая часть оппозиции перешла на нелегальное положение или смогла покинуть территорию Рейха, чтобы продолжать борьбу за его пределами. Большая часть народа была загипнотизирована речами Гитлера об исключительности нации «истинных ариев». Добавить сюда эйфорию от экономических успехов режима… Безработица ушла в прошлое, на полках магазинов появился солидный выбор товаров, социальные программы Рейха были очень привлекательны. Везде велись радостные разговоры, что Германия наконец-то выбирается из финансовой нищеты и политического унижения Версальского договора. Гражданам Рейха совершенно не требовалось думать о будущем – за «всю социальную массу германского народа» думал и принимал «судьбоносные решения» лично фюрер. А сам он мыслил планетарными политическими масштабами. «Версальская роба» трещала по всем швам, а германская нация все сильнее и сильнее рвалась расширить свое «жизненное пространство».

План «Отто» – последняя страница Версальского договора

Первым пробным шаром в реализации замыслов тотальной германизации пока что пограничных территорий предстояло стать главному осколку империи Габсбургов – Австрии. Надежду Гитлера на то, что план «Отто» – план мирной аннексии Австрии – не встретит серьезных возражений со стороны Лондона, Парижа и Вашингтона, укрепляли тайные встречи с дипломатами и политиками этих стран.

Одна из таких встреч, имевшая ключевое значение в судьбе Австрии, состоялась в ноябре 1937 года между послом США в Париже Уильямом Буллитом и одним из высших главарей нацистского Рейха – Германом Герингом. На встрече присутствовал главный «кошелек» нацистов – президент Рейхсбанка Ялмар Шахт. Во время беседы Геринг, зондируя через Буллита мнение американской стороны на предмет аннексии Германией Австрии и Судетской области Чехословакии, заявил: «Германия твердо решила присоединить к себе Австрию и не потерпит другого решения австрийского вопроса» [12].

Буллит ничего не возразил на столь откровенную политическую декларацию, и в Берлине правильно оценили этот «молчаливый» сигнал. В том же ноябре личный адъютант Гитлера, капитан Фриц Видеман, отправился за океан, чтобы обговорить детали предстоящей военно-политической сделки с политическим руководством США. Домой Видеман уезжал окрыленный: Америка не будет связывать Германию в ее действиях.

Такой же позиции придерживалось руководство Великобритании. Третьего марта 1938 года, за девять дней до вторжения вермахта в Австрию, Гитлер в беседе с британским послом Невилом Гендерсоном в Берлине прямо сказал: «В случае взрывов в Австрии и Чехословакии Германия не останется нейтральной, а будет действовать молниеносно». Гендерсон подтвердил благожелательную для гитлеровцев позицию Британии в австрийском вопросе и добавил, что сам он «часто высказывался за аншлюс» [13].

Получив полный карт-бланш, Гитлер приступил к практической реализации плана «Отто». Первыми за дело взялись спецслужбы Германии. К этому времени ими была сплетена разветвленная агентурная сеть во всех звеньях государственного аппарата Австрии. Одновременно по линии партийных и земляческих связей, как грибы после дождя, плодились различные спортивные, патриотические, общественные организации, германо-альпийские союзы и комитеты, которые, по сути, представляли собой «крышевые» структуры нацистской партии и ее спецслужб. Эти военизированные «общественные организации» развернули бешеную прогерманскую националистическую пропаганду, от которой у австрийцев голова шла кругом. Правительство Курта Шушнига оказалось бессильно.

Одиннадцатого марта 1938 года берлинское радио передало ложное истеричное сообщение «о кровавом коммунистическом восстании в Австрии». Вслед за этим, в ночь на 12 марта, механизированные колонны вермахта беспрепятственно вторглись в Австрию якобы для «восстановления конституционного порядка». Музыкальная красавица Вена безропотно легла под кованый фашистский сапог. На следующий день, 13 марта, в 19 часов 00 минут Гитлер с триумфом въехал в австрийскую столицу. В тот же день был опубликован закон «О воссоединении Австрии с Германской империей». Фашистская пропаганда преподнесла этот неприкрытый акт агрессии против суверенного государства как «миролюбивый шаг», который, по словам Гитлера, «не дал Австрии погрузиться в пучину гражданской войны». В тот день при полном попустительстве так называемых западных демократий нацистским штыком была проколота последняя страница Версальского договора. Спустя восемнадцать лет после его подписания Германия, проигравшая сторона, уже диктовала свои условия бывшим победителям – Великобритании и Франции. В результате аншлюса Австрии Германия увеличила свою территорию на 17 %, приросла населением в семь миллионов человек и одномоментно пополнила ряды вермахта на 50 тысяч штыков.

На циничные действия Берлина Париж откликнулся ритуально-сопливым протестом. Министр иностранных дел Франции Ивон Дельбос выразил послу Германии легкое устное «беспокойство в связи с событиями в Австрии».

Великобритания полностью поддержала аннексию Австрии. Двенадцатого марта, завтракая в Лондоне с министром иностранных дел Германии Риббентропом, английский премьер Чемберлен по этому поводу сказал: «Когда это неприглядное дело (аннексия Австрии. – Авт.) будет позади и будет найдено разумное решение, можно надеяться, что мы сможем начать серьезно работать над германо-английским соглашением» [14].

Такая позиция руководителей Франции, Великобритании и США еще больше разожгла захватнический аппетит нацистской верхушки Рейха. Через полгода после захвата Австрии наступил планируемый черед Чехословакии.

Мюнхенский сговор

Подготовка к оккупации Чехословакии шла по уже обкатанному на Австрии сценарию. Двадцатого апреля 1938 года начальник штаба Верховного главнокомандования Вооруженными силами Германии Вильгельм Кейтель преподнес Гитлеру подарок ко дню рождения – план военной операции против Чехословакии «Грюн». За несколько месяцев до начала операции гитлеровская пропаганда, как и в случае с Австрией, развернула оголтелую античешскую кампанию в защиту 3,5 миллиона судетских немцев, «стонущих под игом чехов». Рупор пропаганды Геббельс вещал: «Мы не станем дальше смотреть на то, как измываются над тремя с половиной миллионами немцев. Я не потерплю ни при каких обстоятельствах, чтобы в Чехословакии и дальше угнетали немецкое меньшинство».

Вслед за его выступлением спецслужбы Германии через свою агентуру, внедренную в различные общественно-политические комитеты и массовые спортивные организации, подняли в Судетах волну протестов, участники которых требовали полного исторического воссоединения всех германских земель. Скрытые мины, заложенные в Версальском договоре – отобранные у Германии исторические территории, – спустя девятнадцать лет начали взрываться.

В тот решающий для Европы момент, когда еще сохранялась возможность остановить фашизм и большую войну, Советский Союз решительно заявил, что готов выполнить свои союзнические обязательства перед правительством Чехословакии – оказать всестороннюю, в том числе и военную, помощь для защиты государственного суверенитета и обеспечения территориальной целостности страны.

Семнадцатого марта 1938 года в интервью представителям западных СМИ министр иностранных дел СССР М. М. Литвинов, касаясь «возникновения военной угрозы для Чехословакии», предложил: «Трем заинтересованным великим державам – Франции, России и Великобритании – выступить с совместной декларацией, которая бы стала наилучшим путем предотвращения войны». Однако, по словам Черчилля, это предложение «встретило прохладный прием в Париже и Лондоне» [15].

Британские и французские политики мало того что не откликнулись на призыв Литвинова, они ничего не сделали, чтобы повлиять на прогерманскую позицию руководителей Польши и Румынии. В Варшаве и Бухаресте наотрез отказались пропустить через свои территории части Красной армии, которые советское правительство намеревалось направить на помощь Чехословакии. Вместо этого британский премьер Чемберлен и президент Франции Даладье в очередной раз решили умиротворить зарвавшегося политического хищника Гитлера.

Шестнадцатого сентября 1938 года под Мюнхеном, в резиденции рейхсканцлера Германии Берхтесгадене, Чемберлен и Даладье в ходе переговоров с Гитлером полностью согласились на территориальное расчленение Чехословакии. В Лондон британский премьер вернулся «калифом на час» и с трапа самолета, сияя улыбкой, горделиво объявил: «Я привез вам мир!»

«Мир», который спустя три года обернется десятками миллионов человеческих жертв.

«…Английский премьер сам нанес визит Гитлеру в момент, когда они (руководители Чехословакии. – Авт.) впервые оказались хозяевами внутреннего положения в Судетской области… Когда известие об этом было в Праге, руководители Чехословакии не могли поверить ему… Расчленение Чехословакии под нажимом Англии и Франции равносильно капитуляции западных демократий перед нацистской угрозой применения силы… Позиция Польши, связанная с отказом пропустить советские войска через свою территорию, была такова: „С немцами мы рискуем потерять свободу, а с русскими – нашу душу“», – вспоминал об этом позорнейшем политическом акте Уинстон Черчилль [16].

Так в сентябре 1938 года был упущен серьезный шанс по созданию действенной антигитлеровской коалиции в Европе. Свидетельством тому служат показания фельдмаршала Кейтеля, данные на Нюрнбергском процессе. На вопрос представителя Чехословакии полковника В. Эгера: «Напала бы Германия на Чехословакию в 1938 году, если бы западные державы поддержали Прагу?» – Кейтель ответил: «Конечно нет. Мы не были достаточно сильны с военной точки зрения. Целью Мюнхена было вытеснить Россию из Европы, выиграть время и завершить вооружение Германии» [17].

В отношении позиции руководства Польши точнее, чем Черчилль, не скажешь. С достойным большого политика циничным прагматизмом и со столь же циничной прямотой Черчилль констатировал: «Героические черты польского народа не должны заставлять нас закрывать глаза на его безрассудство и неблагодарность, которые в течение ряда веков причиняли ему неизмеримые страдания… Слава в периоды мятежей и горя, гнусность и позор в периоды триумфа. Храбрейшими из храбрых слишком часто руководили гнуснейшие из гнуснейших!»[18]

Еще не успели под Мюнхенским соглашением высохнуть подписи Гитлера, лидера Великобритании Чемберлена и лидера Франции Даладье, как 30 сентября польское правительство направило в Прагу ультиматум со своими территориальными претензиями. Польское правительство настаивало на немедленной передаче Польше пограничного района Тешин. Подобно мелким стервятникам, питающимся падалью, руководители Польши спешили поживиться за чужой счет и под шумок набросились на «политический труп Чехословакии», труп, который рвала на части Германия и ее будущий союзник Венгрия, отхватившая себе южные районы Словакии. Об этом эпизоде в предательской политике западных стран на Западе предпочитают не вспоминать, зато на каждом углу во все горло кричат о «преступном пакте Молотова – Риббентропа». В Польше на эту тему вообще наложено строгое табу. И тому есть весомая причина.

Двадцать шестого января 1934 года Польша и Германия подписали в Берлине Декларацию о неприменении силы (Deklaracja między Polską a Niemcami o niestosowaniu przemocy). В секретном приложении к ней раскрывался истинный смысл этого документа. Фактически Польша брала на себя политические и военные обязательства оказывать всемерное содействие Германии в случае развязывания войны на восточном направлении против СССР.

В одном из пунктов секретного протокола черным по белому было зафиксировано: «Польское правительство обязуется обеспечить свободное прохождение германских войск по своей территории в случае, если эти войска будут призваны отразить провокацию со стороны востока или северо-востока».

Произошло это за четыре года до позорной сделки прогнивших политических систем Великобритании и Франции с фашистской Германией. В отечественной историографии эта сделка известна как Мюнхенский сговор. Ослепленные генетической ненавистью к Советскому Союзу, власти Польши оказались здесь впереди всех.

Пройдет совсем немного времени, и 1 сентября 1939 года Польша жестоко поплатится за это вторжением на ее территорию. К исходу второй недели тщетного, неэффективного, тактически безграмотного военного сопротивления вермахту польские войска были разгромлены. Великобритания и Франция, как обычно, дальше театральных призывов остановить Германию и спасти «нашу союзницу» Польшу не пошли. Польша как только не стелилась перед Германией, но «кровавая благодарность» была преподнесена польскому народу, а не продажным, трусливым, националистически настроенным польским политикам. Уже 7 сентября 1939 года правительство Фелициана Славой-Сладковского бежало в Румынию. А союзники Польши – Франция и Великобритания – даже пальцем не пошевелили, чтобы выполнить перед ней свои обязательства «по обеспечению безопасности на международной арене», наблюдая со стороны за молниеносной военно-политической агонией. В очередной раз в своей истории Польша как независимое государство перестала существовать.

В сложившихся обстоятельствах советское правительство 17 сентября 1939 года оперативно направило части Красной армии на запад. Советскими войсками было интернировано 452 536 человек, из них 18 789 офицеров. А 28 сентября 1939 года состоялось официальное подписание договора между Германией и Советским Союзом о разделе Польши. Его результатом стало возвращение в состав теперь уже СССР старых российских земель Западной Украины, Белоруссии и Бессарабии, вынужденно утраченных в революционно-военных событиях 1918 года.

Возможно, судьба Польши и весь последующий ход событий в Европе мог быть иным, если б в Варшаве было принято предложение наркома обороны Красной армии К. Е. Ворошилова взять под защиту Вильнюс и Львов. Но надменная польская сторона в своей безграничной русофобии это предложение отвергла. «Требование маршала Ворошилова, в соответствии с которым русские армии, если бы они были союзниками Польши, должны были занять Вильнюс и Львов, было вполне целесообразным военным требованием. Его отвергла Польша, доводы которой, несмотря на всю их естественность, нельзя считать удовлетворительными в свете настоящих событий. В результате Россия заняла как враг Польши те же позиции, какие она могла бы занять как весьма сомнительный и подозрительный друг», – прагматично вспоминал Черчилль о еще одной упущенной политической возможности остановить продвижение фашистской Германии на Восток [19].

Грязные политические игры

Во второй половине апреля 1939 года британское правительство подбросило советскому руководству затравку – проект декларации о политических основах европейской безопасности. Одно из ее положений гласило: «В случае акта агрессии против какого-либо европейского соседа Советского Союза, который бы оказывал сопротивление, можно будет рассчитывать на помощь Советского правительства, если она будет желательна и оказана тем путем, который будет найден более удобным» [20].

Иными словами, британская сторона «в случае акта агрессии» не брала на себя вообще никаких встречных обязательств и даже не намеревалась обозначить их. Ранее, 28 марта 1939 года, министр иностранных дел Великобритании Эдвард Галифакс через своего посла в Вашингтоне конфиденциально информировал Госдеп США об истинной позиции британского правительства на предстоящих переговорах с Советским Союзом. Она сводилась к тому, что Англия, приступая к переговорам с СССР, «не намерена устанавливать с ним действительное сотрудничество» [21].

К счастью, опережающие действия советской разведки своевременно дезавуировали все представленные Лондоном инициативы и раскрыли советскому руководству истинный смысл очередного грязного демарша, который по своей сути являлся классической политической провокацией.

Что касается позиции правительства Польши, вокруг которой ломалось столько копий, то она нашла отражение в телеграмме ее министра иностранных дел Юзефа Бека, адресованной еще 14 мая 1939 года польскому послу в Лондоне Эдварду Рачинскому. В частности, МИД Польши ориентировал своего посла на то, что «наша позиция по вопросу об англо-французско-советских переговорах не может быть ни отрицательной, ни положительной, поскольку в этих переговорах мы участия не принимаем… Мы по-прежнему придерживаемся той точки зрения, что договор о взаимной польско-советской помощи ускорил бы конфликт» [22].

В Москве достаточно хорошо знали об этой закулисной политической кухне. Оперативные сводки нелегальных резидентур не оставляли ни малейших сомнений в истинных планах «политических партнеров» СССР. Но высшее политическое руководство СССР тем не менее оперативно отреагировало на предложения Лондона и Парижа. В течение апреля – мая 1939 года по дипломатической линии между Советским Союзом, Великобританией и Францией шел интенсивный обмен проектами потенциального трехстороннего соглашения. Но дальше красивых дипломатических слов дело не шло, и тогда 23 июля советское руководство сделало инициативный практический шаг – предложило организовать в Москве переговоры ответственных военных миссий, которые смогли бы оценить возникшие угрозы в Европе и на этой основе определить необходимые и возможные меры по ее реальному практическому уменьшению.

Несмотря на то что ситуация вокруг Польши обострялась с каждым днем, Британия и Франция прислали своих представителей только 11 августа. Примечательно, что руководители делегаций – адмирал Р. Дракс, до этого оголтело призывавший к войне с СССР, и генерал Ж. Думенк – вообще не были уполномочены своими правительствами подписывать какие-либо документы. Перед отъездом в Москву Думенк был ознакомлен с директивой Генштаба Франции, в которой предписывалось: «Не в наших интересах, чтобы он (Советский Союз. – Авт.) оставался вне конфликта, сохраняя нетронутыми свои силы» [23].

Данные советской разведки впоследствии полностью подтвердились тем, что означенный документ был обнаружен среди трофейных материалов германского Министерства иностранных дел, куда он мог попасть с помощью сотрудников и агентов германских секретных служб, внедренных в политические структуры Англии и Франции.

Тем не менее переговоры, позиции сторон в которых по требованию советской стороны были определены в первый же день, продолжались в Москве до 18 августа, хотя и напоминали разговор слепого с глухим. Советская сторона настоятельно требовала от прибывших из Лондона и Парижа «неподписантов» наконец-то определить свои полномочия, запросив официально заверенные документы от правительств своих стран. Но те отделывались «округлыми дипломатическим фразами» и предлагали «обмен мнениями». Это никак не могло устроить советскую сторону, которая с самого начала твердо и однозначно определила свою военно-политическую позицию.

В то же самое время в Лондоне министр внешней торговли Британии Роберт Хадсон проводил тайные встречи с посланцем Берлина – крупным специалистом в области экономики Гельмутом Вольтатом. На них обсуждались вопросы будущего разграничения «жизненных пространств» между Британией и Германией.

За два дня до их встречи, 16 августа, в Берлине состоялась другая не менее важная беседа между полномочным представителем правительства Великобритании Г. Роппом и идеологом нацистской партии А. Розенбергом. На ней фактически была предрешена политическая судьба Польши. Из уст Роппа Германия получила важный сигнал: ее агрессия против Польши не вызовет со стороны Великобритании никаких решительных военных действий. Ропп дал понять Розенбергу: «Возможен такой вариант, что Германия быстро покончит с Польшей. Хотя к этому времени война [с Англией и Францией будет объявлена], в тот период она будет вестись обеими сторонами как оборонительная… поскольку из-за государства, которое уже практически прекратило бы свое существование в первоначальном виде, ни Британская империя, ни Германия не поставили бы на карту собственное благополучие» [24].

В Москве о двойной игре британских и французских партнеров по переговорам были информированы, но все-таки до последнего старались разыграть свои политические карты в собственных интересах, то есть в интересах СССР. Для Берлина политическая программа Москвы не составляла секрета, однако опасение, что в ходе переговоров Москве удастся склонить стороны к своему варианту соглашения и добиться его подписания, вынудили Гитлера играть на политическое опережение. Хорошо зная коварство британских правителей и помня уроки прошлого, когда война на два фронта привела Германию к поражению, Гитлер решил на время нейтрализовать одного из будущих главных противников.

Пятнадцатого августа 1939 года германский посол Вернер фон дер Шуленбург в устной форме довел до советских руководителей позицию Гитлера. В частности, в беседе с министром иностранных дел СССР В. М. Молотовым Шуленбург сказал: «В настоящее время они (Британия и Франция. – Авт.) вновь пытаются втравить Советский Союз в войну с Германией. В 1914 году эта политика имела для России худые последствия. Интересы обеих стран требуют, чтобы было избегнуто навсегда взаимное растерзание Германии и СССР в угоду западным демократиям» [25].

Одновременно с действиями Шуленбурга в Москве в самом Берлине в глубочайшей тайне готовился визит Геринга в Великобританию для встречи с Чемберленом. Встреча была назначена на 22 августа и должна была состояться в загородной резиденции Чеккерс. На этой встрече предстояло согласовать детали будущего секретного германо-британского соглашения.

Игра политиков перешла в политический эндшпиль, и чаша весов, на которые была брошена судьба всего мира, на время застыла. Либо – либо. Либо миллионы людей будут ввергнуты в бездну немыслимых страданий, либо получат призрачную надежду на мирный исход глобальной драмы, разворачивавшейся в Европе. К сожалению, в очередной раз непомерные амбиции, склонность к интригам, цинизм британских политиков, а со стороны их французских коллег – откровенная трусость и нежелание осознать трагические факты действительности взяли верх над здравым смыслом и уважением к человеческой жизни.

Сталину так и не удалось получить от британской и французской делегаций вразумительных ответов на конкретные предложения советской стороны, и англо-французско-советские переговоры окончательно зашли в тупик, подтвердив нежелание правительств Британии и Франции идти на соглашения с СССР. В этой грязной политической игре англичанам и французам подыгрывала уже обреченная на убой, но все еще самодовольная Польша. Она категорически отказывалась допустить на свою территорию части Красной армии в случае агрессии против нее Германии.

Переговоры в Москве были отложены до 21 августа.

Возникшей паузой тут же воспользовались в Берлине. Двадцатого августа 1939 года Гитлер направил в адрес советских руководителей срочное секретное обращение, по своему содержанию оно больше напоминало ультиматум: «В отношениях Германии с Польшей может каждый день разразиться кризис, в который будет вовлечен Советский Союз, если он не согласится безотлагательно на подписание договора о ненападении. Поэтому я (Гитлер. – Авт.) еще раз предлагаю Вам (Сталину. – Авт.) принять моего министра иностранных дел во вторник 22 августа, самое позднее в среду 23 августа. Имперский министр иностранных дел будет облечен всеми чрезвычайными полномочиями для составления и подписания пакта о ненападении» [26].

Политическая схватка в Европе достигла кульминации. Счет шел уже даже не на дни, а на часы. В сложившейся ситуации Сталин из двух политических зол, как ему тогда казалось, выбрал наименьшее. В тот момент, когда Великобритания и Франция завели переговоры в тупик, а Красная армия вела ожесточенные бои с японскими войсками на реке Халхин-Гол, советскому руководителю ничего другого не оставалось, как продолжить свою игру, чтобы оттянуть неизбежную войну на западных границах СССР, а сами границы отодвинуть как можно дальше на запад от глубинных районов страны.

Двадцать третьего августа 1939 года в Москве Молотов и Риббентроп подписали советско-германский пакт о ненападении сроком на десять лет.

В большой политике прекрасно известно, что многие международные договоры заключаются только для того, чтобы затем их вероломно нарушать. Опытные дипломаты Молотов и Риббентроп, ставя свои подписи, это хорошо понимали и потому не питали иллюзий в отношении долговечности мира между Советским Союзом и Германией. Советской стороне в сложившейся ситуации договор с Германией был необходим как воздух. Вести войну на три фронта: против Японии, захватившей весь северо-восток Китая и грозовой тучей нависшей над Дальним Востоком, против Германии на западе и… против Франции с Великобританией на юге – было бы равносильно самоубийству.

Да, был еще и «третий фронт», о наличии которого большинство читателей практически ничего не знает. Начало боевых действий в Закавказье на фоне переговоров с британской и французской делегациями было бы верхом политического цинизма, но все же было возможно. В Москве внимательно относились к сообщениям разведки о подготовке Франции и Великобритании к нападению на СССР на южном направлении. Политические партнеры по переговорам вели классическую двойную игру и в очередной раз на протяжении многовековой истории планировали нанести удар по территории России через Закавказье и регионы Средней Азии, считая их зонами своих интересов и влияния.

Донесения нелегальных резидентов о том, что в тиши политических и армейских кабинетов разрабатываются планы военно-диверсионных действий против СССР в Закавказье, не могли не насторожить Сталина. Новые факты, поступавшие по разведывательным и дипломатическим каналам, стирали сомнения в том, что война в Закавказье может стать кровавой реальностью. Летом 1939 года в Турции, Иране и ряде других стран региона в спешном порядке создавалась сеть военных аэродромов, на которые в режиме строгой секретности проводилась переброска эскадрилий бомбардировщиков Франции и Великобритании. В странах Центрально-Азиатского региона появились новые разведшколы, учениками которых в основном становились местные граждане, а преподавателями были английские, реже французские специалисты разведывательных служб. Шла активная подготовка руководителей и агентуры военно-диверсионных и повстанческих групп для последующей заброски на советскую территорию; одновременно на сопредельной с СССР территории размещались секретные базы. Советской нелегальной разведке удалось внедрить в ряд таких секретных школ и объектов своих агентов, что позволило получать достоверную информацию из региональных центров принятия оперативных решений противника.

Таким образом, не было сомнений, что план военных действий в советском Закавказье не был игрой воображения наших разведчиков или ловко подготовленной и хитроумно подброшенной дезинформацией.

Во французском Генштабе план развертывания боевых действий против СССР получил кодовое название «Южный план». Его непосредственной разработкой занимались генерал М. Гамелен и адмирал Ж. Дарлан. Предусматривалось, в частности, нанесение массированных бомбовых ударов по нефтепромыслам Баку с территории Турции. План не был отменен даже после того, как пала Польша и в Европе заполыхала Вторая мировая война.

С приближением весны 1940 года война в Закавказье становилась все более реальной. «В первой половине апреля французское правительство трижды обсуждало доклад генерала М. Вейгана о подготовке нападения на Советский Союз, несмотря на то что Германия уже вторглась в Данию и Норвегию. Премьер-министр Франции П. Рейно, сменивший Даладье, требовал, чтобы все приготовления к нападению на Баку были завершены в двухнедельный срок» [27].

После доработки «Южного плана» Вейганом правительство Франции окончательно утвердило его и приняло к действию. Нападение на Советский Союз с юга намечалось на конец июня – начало июля 1940 года. Но Франция не успела осуществить задуманное, так как Германия, подобно почувствовавшему запах большой крови хищнику, больше не считала необходимым согласовывать с кем-либо свои агрессивные планы и набросилась на тех, кто ее когда-то вскормил.

«Закатная заря» западных демократий

Пятого – восьмого мая 1940 года в рамках операции «Утренняя заря» бойцы гитлеровского батальона «Бранденбург-800», действовавшие под прикрытием германского спортивно-туристического агентства «Сила через радость», провели разведку фортификационных сооружений на территории Люксембурга и Бельгии. Их «туристический вояж» радости люксембуржцам и бельгийцам не доставил. Спустя сутки хорошо подготовленные головорезы 3-й роты «Бранденбурга-800», усиленные боевиками спецподразделения «Нидерланды», приступили к захвату важнейших мостов и переправ. Задача облегчалась тем, что на них была форма голландских военнослужащих. В дальнейшем, смешавшись с беженцами, боевые группы просочились в Гаагу, блокировали резиденцию королевы и ключевые министерства. Фашистский военный каток, играючи раздавив Бельгию с Нидерландами, покатил дальше на юго-запад, на территорию Франции, в обход всех защитных рубежей оказавшейся малоэффективной линии Мажино.

Десятого мая диверсанты, облаченные во французскую форму, почти без выстрелов захватили, казалось бы, неприступный форт Эбен Эмаль, а затем мост через реку Шильда. Прошло еще несколько суток, и серии взрывов прозвучали в Абвиле, Реймсе, Дувре и в самом Париже; растерявшимся французам неуловимые гитлеровские диверсанты чудились повсюду. А потом в военную кампанию деловито и по-военному вступил вермахт.

В точном соответствии с планом «Рот» немецкие танковые колонны вторглись во Францию. Французская армия – на бумаге одна из крупнейших и лучших в Европе, – проигрывая одно сражение за другим, стремительно откатывалась вглубь страны. Помощь союзников с Британских островов не спасла положения. К 26 мая 1940 года основные силы британского экспедиционного корпуса вместе с остатками французских и бельгийских войск были заперты вермахтом на узкой прибрежной полосе у Дюнкерка, и тогда Черчилль, сменивший на посту премьер-министра Чемберлена, принял горькое решение: чтобы избежать полного разгрома собственного экспедиционного корпуса и сохранить остатки французских войск, он дал команду на проведение операции «Динамо» – срочную эвакуацию в Великобританию сохранившихся частей и подразделений с французского побережья.

Двадцать второго июня 1940 года французская армия капитулировала. Чтобы окончательно унизить руководителей Франции и ее граждан, нацисты разыграли издевательскую сцену: вручили условия капитуляции французской стороне в том самом вагоне, в котором 11 ноября 1918 года маршал Фердинанд Фош принимал капитуляцию кайзеровской Германии. Спустя 22 года Гитлер мстительно отыгрался за унижение Версальского договора. Вся северо-западная часть Франции была оккупирована, а юго-восточная часть превратилась в марионеточное государство со столицей в Виши. Маршал Петен, возглавивший правительство, из героя Первой мировой войны превратился в предателя Франции…

А в стане союзников не обошлось без болезненных, унизительных «укусов». Третьего июля 1940 года британская эскадра под командованием вице-адмирала Соммервилла в рамках секретной операции «Катапульта» блокировала в далеком Оране (порт в Алжире) французский военный флот с целью недопущения попадания кораблей в состав германского военного флота. На жесткие требования англичан сдать корабли или потопить их французы ответили отказом. Между англичанами и французами завязался бой, в ходе которого французы потеряли 1300 моряков и три линкора.

Британцам повезло больше: военная операция вермахта «Морской лев» не увенчалась успехом.

Как следует потрепав шкуры сэров и пэров, Гитлер обратил свой взор на восток – на Россию с ее несметными природными богатствами – и на юг Европы, поскольку через Грецию и Югославию открывался заманчивый путь к теплым морям и к вожделенной нефтяной кладовой на Ближнем Востоке.

Роковые иллюзии Сталина

Восемнадцатого декабря 1940 года Гитлер подписал печально знаменитую директиву № 21 (план «Барбаросса»), предписывавшую завершить подготовку к нападению на СССР к 15 мая 1941 года.

Война стояла на пороге, а Сталин все еще находился в плену политических иллюзий. Вождь полагал, что до решающей схватки с фашизмом ему удастся отыграть хотя бы несколько месяцев, а возможно, год или даже полтора. Это время было жизненно необходимо для завершения полномасштабного перевооружения Красной армии. Но выиграть его не удалось, и за политические иллюзии Сталина советский народ заплатил очень дорогую цену.

Именно советский народ – а не «западные демократии» – в ликующем мае 1945 года поставил точку в войне, обеспечив всему остальному человечеству пусть хрупкий, но все-таки мир, а мир в истории постоянно воюющего человечества бывает крайне редко. Со времен древнего Шумера, цивилизации, возникшей более 7500 лет назад, войн на Земле не было всего около 365 лет…

«…И тогда снова воспрянет несокрушимая мощь „всех германских племен“, вновь запылают неугасимые огни воинственной Пруссии…»

Прогноз Уинстона Черчилля в отношении грядущей Второй мировой, вынесенный нами в подзаголовок, сбылся с поразительной точностью. То же касается и нынешних войн: «холодных», гибридных, войн «чужими руками» или прокси-войн, которые ряд экспертов вполне обоснованно называют Третьей мировой.

Подготовительный период, когда «снова воспрянет несокрушимая мощь „всех германских племен“», затянулся более чем на пять десятилетий, и причин тому было несколько.

Первая состояла в том, что после поражения во Второй мировой войне Германия лишилась не только армии и флота, но и подверглась оккупации со стороны стран-победительниц: СССР, США, Франции, Великобритании.

Вторая причина заключалась в том, что на этот раз население обеих Германий подверглось относительно долгосрочной денацификации.

Третья причина была связана с тем, что «воинственная Пруссия» перестала существовать – ее территории отошли к СССР и, частично, к послевоенной социалистической Польше. Такое положение сохранялось вплоть до 1989 года.

Девятого ноября 1989 года Берлинская стена – символ «холодной войны» – пала. На пресс-конференции в 19 часов 45 минут представитель правительства ГДР Гюнтер Шабовски объявил новые правила въезда и выезда из страны. Но эти правила уже никого не интересовали. На улицы Восточного Берлина вышли сотни тысяч жителей. Людская река хлынула к Стене, и под ее напором пограничники просто открыли границу. Спустя 44 года после раздела Германии победителями, СССР, США, Великобританией и Францией, Германия воссоединилась пока еще на призрачной общности языка и крови.

Воссоединение потребовало от немцев значительных материальных средств и серьезного напряжения экономических сил. За четыре года, к концу 1994-го, в «новых землях», как стали называть территории бывшей ГДР, закрылось свыше 3500 предприятий, оказавшихся нерентабельными, подверглось приватизации в общей сложности более пятнадцати тысяч организаций.

Число рабочих мест на территории бывшей ГДР сократилось более чем на 40 %, безработица в ряде отраслей превысила 50 %, а в некогда процветавшем по советским меркам портовом Ростоке достигла рекордных 57 % от общего числа населения. Но эти потери не шли ни в какое сравнение с теми приобретениями, которые объединенная Германия получила после слияния.

Территория единой Германии увеличилась с 248 тысяч квадратных километров почти в полтора раза, до 357 тысяч квадратных километров, а численность населения выросла более чем на 25 %, с 63,5 до 80 миллионов человек. Объединенной Германии безвозмездно достались накопленные в восточных землях ценности: транспортные сети, промышленные предприятия, социально-бытовые объекты, дома на общую сумму в 1 триллион 400 миллиардов западногерманских марок. Оборонный потенциал существенно усилили военная инфраструктура и вооружения бывшей армии ГДР. Общая стоимость полученного единой Германией вооружения и военной инфраструктуры превышала 90 миллиардов марок.

При всех издержках (для «восточных» немцев в том числе и психологического плана) объединение дало существенный толчок развитию экономики единой Германии. Как пишет итальянский философ и экономист Владимир Джакке, «в 1997 году ВВП Западной Германии на 7 % превысил показатель, сложившийся при текущем учете тенденций 1979–1989 годов… А прибыль от объединения превышает сумму трансфертных платежей, направляемых Западной Германией в Восточную (порядка 150 миллиардов марок)» [28].

Объединение Германии привело не только к росту экономики и увеличению объема производства, оно позволило существенно расширить позиции на внешних рынках, в первую очередь в странах Центральной и Восточной Европы. Восточные земли (ГДР) стали своеобразным мостом, по которому Германия после развала Совета экономической взаимопомощи (СЭВ) и ухода СССР из этого региона перешла, практически не встречая конкурентов, чтобы укрепиться в статусе ведущего торгового партнера для многих.

В. Джакке отмечает в своей книге: «Присоединение ГДР стало той самой отмычкой, что открыла западногерманским компаниям рынок с населением 101 миллион человек (то есть рынок Восточной Европы. – Авт.). Рынок сбыта не только производимых в ФРГ товаров народного потребления, но и немецкой техники. Страны Центральной и Восточной Европы стали, кроме того, периферией („тылом“, как пишет Дюваль) немецкого промышленного центра; они стали поставщиками недорогих полуфабрикатов для западногерманской промышленности и тем самым предоставили западногерманским компаниям возможность предлагать свою высокотехнологичную готовую продукцию по низким ценам. Необычайно высокое увеличение немецкого экспорта, с 23,7 % ВВП в 1995 году до 51,9 % в 2012 году уходит корнями в инкорпорирование Восточной Германии» [29].

Опираясь на результаты проведенных исследований, В. Джакке приходит к закономерному выводу: «Можно по-разному оценить эту ситуацию, но западногерманский капитал за счет объединения страны набрал такую силу, что сделал качественный скачок. С населением в 80 миллионов человек вместо 64 миллионов (25 %) страна в экономическом и политическом отношении стала главной силой на европейском континенте. Это и было для Западной Германии фактическим дивидендом от присоединения ГДР» [30].

Недавнее безусловное лидерство германской экономики в объединенной Европе подкреплялось впечатляющими цифрами. По данным МВФ, ВВП Германии в 1989 году составлял 1 триллион 252,6 миллиарда долларов США, а в 2018 году ВВП составил более четырех триллионов долларов. Такими же высокими темпами рос объем внешней торговли. В 2018 году он превысил показатели всех предыдущих лет, доля экспорта составила 1,3 триллиона евро, импорта – 1,1 триллиона евро. Все это позволило обеспечить один из самых высоких в мире уровней социального обеспечения населения. Золотой запас страны вырос с 2960,5 до 3373,6 тысяч тонн. (Но при этом не надо забывать, что на территории послевоенной Германии сохранилось чуть более 35 % золотого запаса, а основная его часть находится в банках США, Англии и Франции без малейшего права пусть даже формальной ревизии со стороны германского правительства, которое в рамках пресловутого «бундесканцлеракта» с 1949 по 2099 год обязано следовать в фарватере американской геополитики.)

Вместе с экономическим усилением Германии исподволь росла и ее военная мощь. В самом начале 1956 года, а точнее, во второй день января, началось формирование новой структуры германских Вооруженных сил. В будущий бундесвер 2 января добровольцами записалось сто человек. Но на самом деле подготовка к созданию послевоенных Вооруженных сил Федеративной Республики велась задолго до указанной даты. Специальная комиссия по этому вопросу работала в Западной Германии с 1950 года, а Министерство обороны ФРГ начало свою работу 7 июня 1955 года. Основу будущих офицерских кадров бундесвера с ведома и при покровительстве действующих германских и оккупационных англо-саксонских властей составили активизированные землячества и региональные союзы ветеранов вермахта. В этом не было ничего удивительного. В послевоенной Германии просто неоткуда было взять профессиональные военные кадры, поэтому бывшие генералы и полковники, старшие и младшие офицеры вермахта, прошедшие денацификацию, приглашались на командирские должности в бундесвер. Власти на словах, как могли, старались откреститься от наиболее одиозных нацистов, хотя по большей части только на словах.

Первыми генералами бундесвера стали бывшие генералы вермахта Адольф Хойзингер и Ганс Шпайдель, одногодки, начинавшие службу еще в 1914 году в рядах кайзеровской армии. Они же стали значимыми фигурами в НАТО и активно осуществляли «соподчиненное сотрудничество» с представителями американской армии и американской военной оккупационной администрации. Шпайдель имел имидж «мятежного генерала, причастного к покушению на жизнь Гитлера» 20 апреля 1944 года; семь месяцев он просидел в тюрьме и был освобожден англо-американскими войсками. А бывший генштабист Адольф Хойзингер, отделавшийся на Нюрнбергском процессе статусом свидетеля, имел самое прямое отношение к подготовке военных планов вторжения на территорию СССР, Англии, Дании, Норвегии, Франции, Польши и Нидерландов.

Одной из наиболее одиозных личностей в составе бундесвера был генерал Фридрих Фёрч. За свои военные преступления, совершенные на территории северо-западных районов СССР, в 1950 году решением военного трибунала он был приговорен к 25-летнему заключению, но по договоренности первого секретаря ЦК КПСС Никиты Хрущева и канцлера Германии Конрада Аденауэра вместе с другими генералами в октябре 1955 года был отпущен в Германию. Карьера бывшего нацистского преступника генерала Ферча в послевоенной германской армии вполне удалась. Он прошел все этапы армейского роста от командира дивизии до генерального инспектора бундесвера и официального представителя в SHAPE – Высшей штаб-квартире союзных держав НАТО в Европе, расположенной в Париже.

Нашлось место даже для бывшего соратника рейхсминистра пропаганды Геббельса – доктора Эберхарда Тауберта: он получил работу по специальности сначала в германской политической разведке BND, затем в бундесвере, а позднее в департаменте пропаганды и психологической войны НАТО.

Есть и другие примеры. В начале 1950-х годов отставной генерал вермахта Отто Эрнст Ремер активно занялся политикой и стал последовательно и аргументированно доказывать гражданам своей страны, что США и Великобритания являются многолетними политическими и экономическими врагами Германии, которые на протяжении ХХ века дважды втравили немцев в смертельную схватку с Россией, а при любом удобном случае постараются это сделать и в третий раз. Дальше начинается самое интересное. Как глава Социалистической имперской партии Германии, Ремер излагал свою политическую платформу о жизненной необходимости выхода ФРГ из состава НАТО, выдворения с территории страны всех американских солдат и необходимости, несмотря на все идеологические разногласия, заключения долгосрочного политического, военного и экономического союза с СССР. «Ни один немец не должен быть втянут в войну в угоду американским интересам! Германия должна выйти из НАТО, американцы должны убраться из Германии и вообще из Европы, а мы должны развивать тесное партнерское сотрудничество с Россией», – активно провозглашал он со всех политических трибун.

Бывший генерал вермахта стал неудобной, более того, раздражающей фигурой на германской политической арене. Попытки банально подкупить его, предложения занять место в правительстве ни к чему не привели. Тогда в ход были пущены иные механизмы давления. В 1953 году суд запретил Социалистическую имперскую партию, возглавляемую Ремером, обозначив ее как «неонацистскую и несущую угрозу государству».

Ремер был вынужден покинуть Германию и долгие годы зарабатывал на жизнь, будучи военным советником в Египте и Сирии. После падения Стены он вернулся в Германию и попытался публично изложить свою прежнюю политическую платформу. И мгновенно стал фигурантом очередного уголовного дела.

В 1992 году генерал Ремер окончательно покинул Германию и до конца своей жизни оставался в Испании.

Отто Эрнст Ремер многократно указывал, что США разместили в Германии непомерное количество ракет с ядерными зарядами, и эти ракеты направлены на крупные города и важные промышленные объекты СССР. С саркастической усмешкой он констатировал, что ФРГ «якобы» обладает ядерным оружием – «якобы», потому что это оружие находится в полном распоряжении американцев и «только они имеют право решать, когда ракеты будут запущены по городам и населению нашего могущественного соседа. Для немцев же это будет означать уничтожение, так как в случае войны русские, если им захочется выжить, будут вынуждены уничтожить эту угрозу у своих границ и превратить ФРГ в одну огромную Хиросиму».

Именно поэтому, по мнению Ремера, американские военные базы и все ядерное оружие США и НАТО следует убрать с территории Германии, ибо в случае любого политического кризиса на американское благородство рассчитывать никак не приходится. США без малейших колебаний в очередной раз подставят всех немцев под политический, экономический или военный удар, а сами будут наблюдать за трагедией со своего удаленного континента.

Ремер постоянно призывал своих соотечественников ни в коем случае не брать пример с «американской демократии», являющейся «самым скверным вариантом демократии» и существующей лишь для того, чтобы прикрывать жульничество финансовых олигархов и укреплять диктатуру американского доллара. В своих работах Ремер писал: «Американцы – это не нация, они никогда ею не были и, возможно, никогда не станут. Вот в наркотиках и преступности они действительно впереди всех на планете. Но в социальном плане Америка даже близко не может сравниться с Германией или другой развитой европейской страной. Там, в Америке, процветает не свобода, а страх. Страх перед тем, что завтра ты можешь оказаться в трущобах, а потом и на помойке и никто не поможет». Отставной генерал вермахта считал возмутительным тот факт, что американцы нагло диктуют Германии, что ей следует, а чего не следует делать на политической и военной арене. Самые точные его слова: «Американская демократия – это маска, скрывающая наглую харю мошенника».

* * *

К настоящему времени бундесвер из «потешной роты» на момент создания превратился в мощную современную армию.

В 2018 году высшим военно-политическим руководством Германии была утверждена новая «всеобъемлющая концепция модернизации бундесвера». Концепция изложена в так называемом профиле возможностей, подписанных Генеральным инспектором Вооруженных сил Германии генералом Э. Цорном. Этим документом предусмотрено, что в период до 2031 года в составе бундесвера будет сформировано 12 межвидовых системных объединений, которые гарантируют выполнение всего спектра основных военных задач. В частности, предусматривается создание трех основных системных объединений с условным наименование «Земля» (Land), «Воздух» (Luft) и «Море» (See).

«Земля» В это объединение войдут три новых штаба многонациональных корпусов. Они будут управлять восемью полностью укомплектованными специальными бригадами. Численность каждой бригады – около пяти тысяч человек. Таким образом, общий состав данных подразделений будет не менее сорока тысяч высокопрофессиональных военных. После 2032 года количество бригад планируется довести до десяти, с соответствующим увеличением количественного состава до более чем пятидесяти тысяч человек. Помимо сухопутных войск в объединение «Земля» войдут части ВВС со средними или тяжелыми транспортными вертолетами, подразделения центральной медико-санитарной службы, специальные силы для киберопераций и информационного обеспечения.

«Воздух» В составе системного объединения «Воздух» будут насчитываться четыре авиационные оперативно-тактические группы.

На них предполагается возложить задачи по обеспечению превосходства в воздухе над оперативной зоной даже в условиях активного противодействия противника и организации районов запрета доступа.

«Море» В системное объединение «Море» планируется ввести до 25 новых боевых кораблей, в том числе семь фрегатов, и восемь новых подводных лодок.

В результате реализации «всеобъемлющей концепции модернизации бундесвера» Германия получит современную армию, способную решать как оперативно-тактические, так и – при поддержке союзников по НАТО – серьезные стратегические задачи на европейском театре военных действий.

Надо понимать, что указанные нововведения являются только дополнением к уже имеющейся структуре Вооруженных сил современной Германии.

Наряду с бундесвером военный потенциал ФРГ существенно усиливают Федеральная разведывательная служба (BND), Федеральное бюро защиты Конституции (BFV), земельные ведомства по защите конституции, Военная служба безопасности (МАD), Центр радиомониторинга федеральных Вооруженных сил (AFMBw), Федеральное бюро информационно-технической безопасности (BSI).

Ключевое место в системе секретных служб Германии занимает политическая разведка – BND. В штат ведомства, по разным источникам, входит примерно 7000 сотрудников, из которых две тысячи непосредственно занимаются сбором информации и ведут активную вербовочную работу. Необходимо учесть, что значительная часть сотрудников германских секретных служб никогда не попадают в открытые статистические данные, являясь сексотами – секретными сотрудниками внутри собственной страны.

BND имеет около трехсот официальных представительств за рубежом. Число негласных структур, которые под различным прикрытием осуществляют разведывательную деятельность, постоянно меняется и с трудом поддается точному определению. Бюджет германской политической разведки засекречен. По некоторым данным, в предпандемийный период он мог составлять 966 482 миллиона евро.

На вооружении спецслужб находятся самые современные технические средства контроля за телефонными, электронными, банковскими и иными каналами связи, перехвата и дешифровки основных типов секретных сообщений. Разведывательная и контрразведывательная деятельность ведется как с территории самой Германии, так и с позиций ее дипломатических и иных представительств за рубежом, мест дислокации подразделений бундесвера в странах, где проводятся миротворческие и боевые операции блока НАТО.

Не стоит забывать о военно-специальных подразделениях (KSK) и групп специального назначения типа GSG-9, SEK, MEK. Все они имеют прекрасный и по большей части негласный боевой опыт практически во всех «открытых и скрытых» военных конфликтах второй половины прошедшего ХХ и текущего XXI века.

Двенадцатого июля 1994 года Конституционный суд Германии принял решение об отмене поправки Основного закона, запрещавшего участие бундесвера в военных операциях за рубежом.

Первая «открытая» проверка боем прошла в 1999 году. Впервые после Второй мировой войны боевые самолеты люфтваффе были подняты в воздух, чтобы совместно с армией США и стран НАТО без санкции Совбеза ООН бомбить мирные города Югославии. Для бундесвера операция прошла без потерь.

С декабря 2001 года Германия участвовала в военной операции США и стран НАТО «Несокрушимая свобода» в Афганистане. Через этот «полигон», по разным источникам, прошло свыше пятидесяти тысяч германских офицеров и солдат различной военной и специально-разведывательной специализации. Сражаясь в прокаленных солнцем горах и пустынях, они получили богатейший опыт планирования, подготовки и проведения войсковых и специальных операций в экстремальных условиях за пределами своей территории. Штабы и управленческие структуры не в кабинетах, набитых компьютерами, а на практике научились отрабатывать вопросы взаимодействия между различными видами и родами войск.

За участие в американской операции «Несокрушимая свобода» Германии пришлось расплатиться жизнями своих граждан. Но что значит человеческая жизнь на весах вашингтонских или берлинских политиков, большого германского бизнеса? Сильным мира сего опять становится тесно в старых геополитических границах. Почувствовав свою экономическую и политическую силу, они готовятся к борьбе за пресловутое жизненное пространство и новые рынки сбыта. Это, а также стремительно растущие в германском обществе праворадикальные и реваншистские настроения наводят на печальные размышления.

В сознании современных граждан Германии вновь возрождается идея о «несокрушимой мощи „всех германских племен“». То, с какой стремительностью набирают политический вес такие партии, как «Альтернатива для Германии», о которой несколько лет назад мало кто слышал и в которой тон задают крайне правые силы, приводит к мысли, что не за горами то время, когда могут «вновь запылать неугасимые огни воинственной Пруссии». Трагическая история ХХ столетия может по новым сценариям повториться в XXI веке, если сбудутся мрачные пророчества одного из самых цинично-прозорливых политиков – Уинстона Черчилля.

«Германию можно разорить, ее можно обложить неограниченной контрибуцией, она может стать жертвой внутренних распрей, но все это минует через десять – двадцать лет. И тогда снова воспрянет несокрушимая мощь „всех германских племен“, вновь запылают неугасимые огни воинственной Пруссии», – еще раз повторим эту цитату [31].

Среди нынешнего поколения немцев все меньше тех, кто считает себя виновным за преступления, совершенные германским фашизмом. Значительная часть этого нового поколения все громче заявляет о «несправедливости существующего в Европе миропорядка». Все большую тревогу вызывает то, что подобные провокационные заявления звучат и из уст политиков Германии, когда-то развязавшей Вторую мировую войну, и из уст политиков Польши – исторической «гиены Европы», как ее назвал тот же Черчилль. Агрессивные и провокационные политические декларации со стороны этих стран стали звучать с пугающей частотой.

Так, 4 июня 2013 года в ходе российско-германских Потсдамских встреч, на которых центральное место занимала тема «Влияние прошлого на будущее», а именно событий Второй мировой войны, тогдашний Федеральный президент Германии Йоахим Гаук, в прошлом протестантский пастор, не побоявшись Господа, призвал «российское посткоммунистическое общество проанализировать свою историческую вину и покаяться».

Дальше – больше. За переписывание истории взялись те, от кого уж никак нельзя было ожидать «политического гигантизма», – неверные нахлебники России, «болгарские братушки». Четвертого сентября 2019 года, накануне запланированной на 9 сентября выставки в Российском культурно-информационном центре в Софии, посвященной 75-летию освобождения Восточной Европы, МИД Болгарии выступил с официальным заявлением, в котором говорилось, что проведение этой выставки в Софии рассматривается как «вмешательство во внутренние дела страны… а борьба СССР с нацизмом не рассматривается как освобождение континента». Ни много ни мало, Болгария посчитала, что «в Европе не должны закрывать глаза на то, что штыки Советской армии принесли народам Центральной и Восточной Европы полвека репрессий, приглушения гражданской совести, деформированного экономического развития и отстраненности от динамики процессов в развитых европейских странах».

Восьмого мая 2020 года по случаю 75-летия победы над нацизмом в Европе президент США Дональд Трамп выступил с обращением. «Прошло семьдесят пять лет с момента окончания Второй мировой войны в Европе, а отношения с Европой сейчас как никогда крепкие. Восьмого мая 1945 года США и Великобритания выиграли войну над нацистами. В праздновании этого дня мы всегда будем помнить о том величайшем поколении. Американский дух всегда будет выигрывать. В конце концов так и происходит…» – сказал он, при этом ни разу не упомянув в своей речи о решающем вкладе СССР в победу над фашизмом. В тот же день Трампу дружно вторил лакейский хор политических подпевал. Посольство Польши в Москве распространило на английском языке совместное «Заявление министров иностранных дел Болгарии, Венгрии, Латвии, Литвы, Польши, Румынии, Словакии, Чешской Республики, Эстонии и Соединенных Штатов по случаю окончания Второй мировой войны». В этом заявлении содержались абсурдные по своему содержанию обвинения в адрес Советского Союза, освободившего эти страны от фашизма, заплатившего за победу самую высокую цену: почти 30 миллионов жизней своих граждан! Русофобское заявление носило классический клеветнический характер: «…Хотя май 1945 года положил конец Второй мировой войне в Европе, это не принесло свободы всей Европе. Центральная и восточная части континента оставались под властью коммунистических режимов почти пятьдесят лет. Прибалтийские государства были незаконно оккупированы и аннексированы, а железная хватка других стран осуществлялась Советским Союзом с помощью подавляющей военной силы, репрессий и идеологического контроля».

Верхом политического бесстыдства в переписывании истории стали события 1 сентября 2019 года, имевшие место в Польше. Ровно восемьдесят лет назад на ее территории произошли трагические события, положившие начало Второй мировой войне. Организатором этого шабаша на крови своих же соотечественников, других слов не подобрать, стали «отмороженные» русофобы – власти нынешней Польши. В своих циничных и безнравственных оценках великой трагедии, развернувшейся в центре Европы, они перещеголяли даже рупор фашистской Германии – рейхсминистра пропаганды Геббельса. Выступая перед «западной демократической общественностью» на площади Пилсудского в Варшаве, президент Польши А. Дуда беспардонно заявил: «Адольф Гитлер и Иосиф Сталин в пакте Молотова – Риббентропа договорились об уничтожении Польши… Следы этого вторжения оказались особенно глубоки». Завершая свое выступление, Дуда призвал «противодействовать агрессии со стороны России».

Своим русофобским заявлением Дуда лишний раз подтвердил, что могут меняться времена, но не меняется антироссийская, антисоветская, русофобская позиция Польши – позиция извечного международного интригана и провокатора, способного на любые большие и малые политические и военные подлости. Об этой сути Польши точно и образно высказался Уинстон Черчилль, к которому очень часто любят апеллировать сами поляки: «Черты польского народа не должны заставлять нас закрывать глаза на его безрассудство и неблагодарность. …Всегда существовали две Польши: одна из них боролась за правду, а другая пресмыкалась в подлости» [32].

Заслуживает особого внимания представительство стран, осенивших своим присутствием этот антироссийский шабаш. В тот день из праха Второй мировой восстали зловещие призраки прошлого: в Польшу слетелись, подобно стае стервятников, потомки тех политиков, кто вместе с фашистами 22 июня 1941 года подло, без объявления войны, под покровом ночи напал на мирные города и поселки Советского Союза и вместе с фашисткой Германией принял участие в движении Drang nach Оsten.

Говоря «об исторической вине тоталитарного режима Сталина», нынешние власти Польши не хотят замечать бревна в собственном глазу. Если обратиться к фактам, то не Сталин, а Пилсудский 26 января 1934 года нанес официальный визит в Берлин, униженно засвидетельствовал почтение Гитлеру и практически первым из политиков подписал Декларацию о неприменении силы между Германией и Польшей. В ней черным по белому Польша подтверждала свою готовность вместе с фашистской Германией начать новый поход против СССР. В частности, в секретной части, в пункте пятом, было записано: «Польское правительство обязуется обеспечить свободное прохождение германских войск по своей территории в случае, если эти войска будут призваны отразить провокацию с востока или с северо-востока». Что это за провокация и от кого она якобы исходит, в Берлине и Варшаве ясно представляли: это Советский Союз.

При этом не посол СССР в Берлине Деканозов, а посол Польши Липский, захлебываясь от восторга, пел дифирамбы Гитлеру. В сентябре 1938 года, за год до нападения фашистской Германии на Польшу, после встречи с главарем нацистов он не мог сдержать своих антисемитских националистических эмоций и в отчете в Варшаву сообщал: «…его [Гитлера] осенила мысль о решении еврейской проблемы путем эмиграции евреев в колонии в согласии с Польшей, Венгрией, а может быть, и Румынией. Тут я ответил, что, если это найдет свое разрешение, мы поставим ему прекрасный памятник в Варшаве».

Спустя год в столице Польши гитлеровцы ставили другие «памятники» – виселицы настоящим польским патриотам. А «еврейская проблема» решалась через создание гетто и тотальное истребление евреев. Польских патриотов, включая польских католических священников, представители «нового германского порядка» сжигали в печах лагерей смерти. Это были те поляки, которые, в отличие от правительства Славой-Сладковского, на седьмой день войны сбежавшего из Варшавы в Румынию, сражались до последней возможности.

«Сволочь, свинья антисемитская, по-другому сказать нельзя», – определил президент России В. В. Путин сущность польского государственного мерзавца Липского. Выступая 24 декабря 2019 года на расширенной коллегии Минобороны, В. В. Путин подчеркнул: «…он (Липский. – Авт.) полностью солидаризируется с Гитлером в его антисемитских настроениях и, более того, за издевательства над еврейским народом обещал поставить ему памятник».

В защиту Липского тут же хором выступили президент Польши А. Дуда, премьер-министр М. Моравецкий и бывший премьер Польши, бывший глава Евросовета Д. Туск. Они всячески пытались дезавуировать слова Путина о «свинье антисемитской». Антисемитизм Липского – это не исключение, а лишь одно из многочисленных проявлений махрового польского исторического национализма. Еще летом 1926 года посол Польши граф Хлоповский проводил в Париже консультации на тему возможного выселения польских евреев на Мадагаскар во французскую колонию. В 1937 году его предложения получили практическое подкрепление. Специальная комиссия, в состав которой входили представители правительства Польши и два члена от еврейских организаций, 5 мая 1937 года отбыла из Марселя на Мадагаскар для изучения данного вопроса. Следует также сказать, что «еврейская проблема» в польском обществе возникла не в двадцатые и не в тридцатые годы прошлого века, а гораздо раньше. А ревнителям современной западной толерантности нелишне напомнить, что первый задокументированный крупный еврейский погром произошел не в Германии, а в Варшаве в 1865 году. Да, это верно, Польша в то время находилась в составе Российской империи (с 1815 по 1917 год), но в погроме, сопровождавшемся невиданной жестокостью, участвовали «добрые польские граждане» – они забивали евреев палками и сжигали на месте живьем.

Сегодня в Варшаве предпочитают не говорить ни об антисемитизме, ни о сговоре Пилсудского с Гитлером, ни об «антисемитской свинье» – польском после в Германии Липском, ни о том, как польские руководители при захвате Чехословакии фашистской Германией, подобно истинным гиенам, урвали себе Тешинскую область.

Даже самим себе польские политики не хотят признаваться в том, что не Великобритания или Франция, позорно предавшие Польшу в 1939 году, а СССР дважды: в 1917 году, после Великой Октябрьской социалистической революции, декретом В. И. Ленина, и в 1945 году, ценой немалых жертв (при освобождении польских земель погибли 477 тысяч советских солдат), предоставляли свободу Польше и ее народу. В наши дни польские власти взяли курс на открытую, махровую, оголтелую русофобию. Далеко уже не «ясновельможные паны», лелея давнюю мечту о «Великой Польше от моря и до моря», продолжают играть привычную роль международного провокатора. Раздувая антироссийскую истерию в Европе, предлагая «большому хозяину» – США разместить на своей территории ядерное оружие и военные базы, они рассчитывают, как это уже было при Гитлере, под шумок оттяпать себе земли на территории Украины, Прибалтики, Белоруссии.

И в этом антироссийском хоре все чаще звучат голоса некоторых американозависимых немецких политиков. Пока что в завуалированной форме, а порой и откровенно звучат призывы к попыткам нового «движения на Восток».

Так, 21 октября 2021 года, еще до начала специальной военной операции России на Украине, министр обороны ФРГ Аннегрет Крамп-Карренбауэр в своем скандальном интервью радиостанции Deutschlandfunk позволила себе то, что до этого не решался сказать ни один военный ФРГ: она заявила, что НАТО в случае необходимости готово применить для сдерживания России средства военного характера, в том числе атомное оружие!

В Германии разразился громкий политический скандал. Ряд известных германских политиков пытались оправдать «воинствующую немецкую бабу», ссылаясь на то, что она до назначения на пост министра обороны руководила в федеральной земле Саар делами спорта, женщин и семьи, то есть некомпетентна в военных вопросах. Но в России прекрасно знают, «что у пьяного на языке, то у трезвого на уме». Заявление фрау Крамп-Карренбауэр, опьяненной столь высокой федеральной должностью и русофобской вседозволенностью, отражает милитаристские, реваншистские и неонацистские настроения, которые овладевают определенными кругами правящих элит современной Германии.

Подтверждением тому является и то, что сменившая ее на этом посту другая воинствующая фрау, Кристина Ламбрехт, в прошлом министр юстиции Германии, 19 декабря 2021 года в интервью журналу Bild высказалась за введение персональных санкций против президента России Владимира Путина, его ближайшего окружения и допустила непозволительные в среде общения политических элит оскорбления в адрес главы России.

Еще дальше этих распоясавшихся «министерш-кухарок» пошел внук эсэсовского генерала, убитого на Восточном фронте, Олаф Шольц, с 8 декабря 2021 года Федеральный канцлер Германии. Двадцать четвертого февраля 2022 года на экстренном заседании бундестага он выступил с программной речью, в которой утверждал: «Мы переживаем смену эпох, которая означает, что мир после нее не будет прежним. Ключевой вопрос: сможет ли сила победить право, позволим ли мы Путину повернуть стрелки часов вспять и вернуться в XIX век, к борьбе между державами, или сможем осадить разжигателей войны, подобных Путину? Значит, требуется, чтобы мы вернули себе силу…» И далее: «Принимая во внимание смену эпох, которую обозначила путинская агрессия, мы заявляем: все, что необходимо сделать для защиты мира в Европе, будет сделано. Германия продемонстрирует свою солидарность и внесет необходимый вклад. Однако недостаточно просто четко и недвусмысленно об этом заявить. Для этого бундесверу необходимы новые возможности…

Путин желает возродить Российскую империю. Он хочет по собственному усмотрению изменить баланс в Европе. И не боится применять военную силу. Сегодня мы наблюдаем это в Украине. Потому мы должны спросить себя: на что способна путинская Россия? И чем должны обладать мы, чтобы противостоять этой угрозе − сегодня или в будущем? Ясно, что мы должны куда больше инвестировать в безопасность нашей страны ради того, чтобы защитить нашу свободу и нашу демократию…

Мы единоразово выделим на эти цели 100 миллиардов евро из бюджета 2022 года. Эти средства мы используем для необходимых инвестиций и проектов в области вооружений».

После подобных заявлений нынешних германских политиков вольно или невольно возвращаешься к их предшественникам времен Первой и особенно Второй мировой войны, которая для России стала Великой Отечественной. Именно таким политическим декларациям и последовавшим за ними военным действиям противостояли поколения наших отцов и дедов. Преступления политических лидеров фашистской Германии получили на международном Нюрнбергском военном трибунале четкое определение: военные преступления против человечества, не имеющие срока давности.

Мы не имеем права забывать о прошедших трагедиях, затронувших жизнь нашей Родины, и обязаны внимательно анализировать все происходящие геополитические события, чтобы не допустить глобальных трагедий для будущих российских поколений.

И. Б. Линдер

Французский орден особиста

Посвящается 80-летию контрразведки «Смерш»

19.04.1943—19.04.2023

Предисловие к книге «Французский орден особиста»

Девятнадцатого апреля 1943 года, в один из ключевых периодов Великой Отечественной войны, накануне Курской битвы, постановлением Совета Народных Комиссаров СССР № 415-138сс на базе Управления Особых отделов НКВД СССР было образовано Главное управление контрразведки (ГУКР) в составе Народного комиссариата обороны (НКО) «Смерш» («Смерть шпионам!»). В 2023 году мы отмечаем 80-летие этой структуры, за короткое время своего существования (до 4 мая 1946 года) доказавшей свою эффективность в борьбе с врагами.

Как и большинство отечественных спецслужб, «Смерш» возник не на пустом месте. Девятнадцатого декабря 1918 года решением Бюро ЦК ВКП(б) был создан Особый отдел при ВЧК, а на местах образованы армейские Особые отделы ВЧК. В качестве основных задач определялись: борьба с контрреволюцией и шпионажем в армии и на флоте, а также организация работы за границей и на территориях, оккупированных иностранными войсками.

В течение более чем двадцати пяти лет, до апреля 1943 года, военные контрразведчики – в армейской среде их называли особистами – успешно выполняли поставленные перед ними задачи. Они обеспечили боеспособность Красной армии в самые тяжелые периоды войны, отслеживая предателей и изменников, не допустили утечки к противнику информации о стратегических наступательных операциях советского командования, к концу 1944 года через зафронтовую агентуру «Смерш» удалось парализовать деятельность большинства разведывательно-диверсионных центров и школ противника на Восточном фронте.

Одним из истинных героев тайного фронта был лейтенант Иван Васильевич Рябов, о котором рассказывается в этой книге. Он никогда не привлекал к себе внимания, старался держаться в тени, а в редкие минуты откровений буднично, без пафоса рассказывал о том, как воевал на фронте, а точнее, в немецком тылу. Мало кто мог поверить в его истории, уж слишком они казались невероятными и никак не вязались со скромным обликом учителя сельской школы.

Но не случайно говорят: страна должна знать своих героев, и это не просто слова, а руководство к действию. Сотрудники Управления ФСБ России по 31-й ракетной армии, а также региональная общественная организация «Ветераны Великой Отечественной войны, боевых действий, труда, военной службы войсковой части 74228» под началом Владимира Петровича Леманова предоставили нам документальные материалы, которые легли в основу повести «Французский орден особиста».

В годину испытаний Иван Васильевич Рябов и его боевые товарищи не склонили голову перед врагом. Находясь в плену и пройдя через чудовищные испытания, они нашли в себе силы выстоять в борьбе с ним и победить.

Авторы книги – Николай Лузан и Иосиф Линдер – хорошо известны читателям. Занимаясь историей отечественных и иностранных специальных служб, они не придумывают сюжеты, а реконструируют события на документальной основе. Их труд получил заслуженную оценку профессионалов: неоднократно Николай Лузан и Иосиф Линдер становились лауреатами премии ФСБ России за лучшие произведения в области литературы и искусства, раскрывающие деятельность отечественных спецслужб.

Эта книга не только о прошлом – внимательный читатель найдет в ней отражение нашего тревожного настоящего. К сожалению, история повторяется, и на горизонте нашего будущего мы наблюдаем зловещие всполохи борьбы за то, чтобы это будущее состоялось. Примеры всегда убедительны, и мы должны черпать силу в таких людях, как Иван Рябов, прошедший школу жизни в одной из самых заслуженных отечественных спецслужб – военной контрразведке.

Возникновение «Смерш» было объективно обусловлено самим временем. Победа Красной армии под Сталинградом окончательно положила конец мифу о непобедимости германских войск. Затем последовало поражение вермахта на Северном Кавказе. Весной 1943 года чаши весов в войне на Восточном фронте на время застыли. Противники готовились к решающей Курской битве. С этой целью командование вермахта в глубочайшей тайне готовило стратегическую наступательную операцию, получившую кодовое название «Цитадель». Как полагали в Берлине, она должна была определить коренной перелом на Восточном фронте. На основных направлениях ударов протяженностью 65 и 75 километров предусматривалось сосредоточить до пятидесяти дивизий, в том числе 16 танковых и моторизованных, более десяти тысяч орудий и минометов, 2700 танков, свыше двух тысяч самолетов и около 900 тысяч солдат и офицеров.

Одновременно на Восточном фронте сконцентрировали основные силы специальные службы фашистской Германии и ее сателлитов. К весне 1943 года там действовало около двухсот разведывательных органов и разведывательно-диверсионных школ Абвера и «Цеппелина».

Приготовления врага к решающей битве не застигли врасплох советское руководство. Первые сведения об операции «Цитадель» поступили из Лондона в мае 1943 года от ныне знаменитой «кембриджской пятерки» – Кима Филби и его товарищей. На основе разведданных лондонской резидентуры 7 мая 1943 года в Государственный комитет обороны (ГКО) из Наркомата госбезопасности (НКГБ) поступило спецсообщение за номером 136/М. В нем нарком Всеволод Меркулов докладывал:

«…Резидентура НКГБ СССР в Лондоне сообщает полученный агентурным путем текст телеграммы, отправленной 25 апреля из Южной группы германских войск за подписью генерал-фельдмаршала фон Вейхса в адрес оперативного отдела верховного командования армии…»

Далее раскрывалось содержание телеграммы:

«Для противодействия осуществлению плана „Цитадель“ противник располагает приблизительно 90 соединениями, находящимися к югу от линии Белгород – Курск – Малоархангельск.

Наступление частей группы армий „Юг“ встретит упорное сопротивление в глубокоэшелонированной и хорошо подготовленной оборонительной зоне с многочисленными зарытыми в землю танками, с артиллерийскими и местными резервами. Основные усилия по обороне будут сосредоточены в главном секторе Белгород – Томаровка…»

Ценные разведывательные сведения о подготовке наступления под Курском и Белгородом были также получены Управлением Особых отделов НКВД СССР (военная контрразведка) в ходе проведения радиоигры «Загадка» и операции «Зюд» от зафронтовых агентов Виктора Бутырина и Петра Прядко, внедренных в Главное управление имперской безопасности Германии и в Абвер.

Информация, поступавшая в ГКО из разведывательных и дипломатических источников, не оставляла сомнений у советского военно-политического руководства в том, что летом 1943 года вермахт перейдет в решительное наступление.

Перед лицом этой смертельной угрозы руководители Советского государства вынуждены были принимать энергичные меры, затронувшие не только армию, но и отечественные спецслужбы. Накануне решающего сражения Великой Отечественной войны – Курской битвы – Сталин сделал необходимые выводы из трагических уроков июня 1941 года и мая 1942-го, когда Харьковская наступательная операция обернулась еще одной чудовищной катастрофой и привела к тому, что Красная армия, понеся огромные потери, вынуждена была отступить к Сталинграду и горам Северного Кавказа. Одной из причин поражений стало то, что информация военных контрразведчиков об истинном положении на фронте и реальном состоянии советских войск зачастую не получала адекватной оценки в огромном бюрократическом аппарате НКВД. Чтобы избежать повторения прошлых роковых ошибок, Сталин решил взять на себя руководство военной контрразведкой.

Тридцать первого марта 1943 года он – Верховный Главнокомандующий и глава Совета Народных Комиссаров СССР (правительства) – принял руководителей Наркомата внутренних дел (НКВД) Лаврентия Берию, Наркомата госбезопасности (НКГБ) Всеволода Меркулова и начальника Управления Особых отделов НКВД (военная контрразведка) Виктора Абакумова. По результатам обсуждения вопроса о будущей спецслужбе Меркулову было поручено разработать проект постановления. В нем предусматривалось отразить основные задачи будущей контрразведки, а также ее структуру и порядок подчиненности.

Первого апреля Меркулов доложил свои предложения Берии. Тот их утвердил и за № 334/Б от 2 апреля отправил Сталину на рассмотрение. По замыслу Меркулова и Берии новая спецслужба должна была формироваться на базе Управления Особых отделов НКВД СССР и войти в состав Народного комиссариата государственной безопасности под названием «Смеринш» («Смерть иностранным шпионам»).

Сталин проект не утвердил. Меркулов, с учетом высказанных им замечаний, 4 апреля представил за № 340/Б новый вариант будущей спецслужбы. Структурно он ничего не изменил, а только предложил усилить техническую оснащенность и создать подразделение для ведения зафронтовой разведывательной работы. Но и этот вариант не нашел поддержки у Сталина. Дальновидный политик и стратег, он был выше ведомственных интересов НКВД и НКГБ. В условиях, когда под Курском и Белгородом решалась не только судьба важнейшей военной операции, но и страны, вполне логичной выглядела концентрация сил в одних руках.

Вместе с тем нельзя исключать и того, что Сталин, возможно, руководствовался другим немаловажным соображением – сохранением собственной власти. Будущие «маршалы Победы», свидетели его грубых просчетов, допущенных в 1941–1942 годах, приобрели непререкаемый авторитет в войсках и почувствовали свою силу. Силу, которая могла представлять угрозу авторитарной власти, и потому за «маршалами Победы» требовался глаз да глаз. Таким «глазом» предстояло стать новой спецслужбе с ее широчайшими полномочиями, а главное, разветвленным негласным аппаратом, пронизавшим все армейские звенья – от стрелкового отделения до Генерального штаба.

Прежде чем принять окончательное решение, 13 апреля Сталин вызвал на совещание ряд руководителей Особых отделов фронтов и центрального аппарата Управления Особых отделов НКВД СССР. Документальных свидетельств о его ходе не сохранилось. Что касается названия будущей спецслужбы, то, как вспоминал ветеран-контрразведчик Сергей Остряков, «…предложения были разные. Большинство склонялось к тому, чтобы наименование сделать максимально кратким и составить из начальных букв широко известного тогда лозунга „Смерть немецким шпионам!“ Получалось что-то вроде „Смернеш“.

В заключение обсуждения Сталин заметил:

– А почему, собственно говоря, речь должна идти только о немецких шпионах? Разве другие разведки не работают против нашей армии? Давайте назовем „Смерть шпионам“, а сокращенно „Смерш“».

Желающих возразить Сталину не нашлось. Название било не в бровь, а в глаз.

Девятнадцатого апреля 1943 года за № 415-138сс Вождь утвердил окончательный вариант постановления. В нем указывалось:

«Управление Особых отделов НКВД СССР изъять из ведения НКВД СССР и передать Народному Комиссариату Обороны СССР, реорганизовав его в Главное Управление Контрразведки НКО „Смерть шпионам“».

Руководителем «Смерш» был назначен 35-летний комиссар государственной безопасности 3-го ранга Виктор Абакумов, с полномочиями заместителя наркома обороны Сталина.

На «Смерш» возлагались следующие задачи:

«…а) борьба со шпионской, диверсионной, террористической и иной деятельностью иностранных разведок в частях и учреждениях Красной армии;

б) борьба с антисоветскими элементами, проникшими в части и учреждения Красной армии;

в) принятие необходимых агентурно-оперативных и иных (через командование) мер к созданию на фронтах условий, исключающих возможность безнаказанного прохода агентуры противника через линию фронта, с тем, чтобы сделать линию фронта непроницаемой для шпионских и антисоветских элементов;

г) борьба с предательством и изменой родине в частях и учреждениях Красной армии (переход на сторону противника), укрывательство шпионов и содействие работе органов „Смерш“…»

Через двое суток, 21 апреля 1943 года, Постановлением ГКО СССР № 3222 сс/ов было введено в действие Положение о Главном управлении контрразведки Народного Комиссариата Обороны («Смерш») и его органах на местах. Новая спецслужба представляла собой строго централизованную организацию, ее подразделения на местах подчинялись только вышестоящим органам. Она наделялась самыми широкими полномочиями, которые диктовались чрезвычайной обстановкой военного времени. При этом строго соблюдались нормы действовавшего закона – аресты военнослужащих в обязательном порядке согласовывались с прокурором и командиром соответствующего уровня.

Двадцать седьмого апреля Сталин утвердил организационно-штатную структуру «Смерш». Центральный аппарат включал в себя секретариат, 14 оперативных отделов, подразделения, отвечающие за шифросвязь и использование оперативно-технических средств, а также кадровый орган. Общая численность центрального аппарата составляла 646 человек; при фронтовых управлениях работали либо 130 человек (более пяти армий), либо 112 (не более четырех армий), в отделах военных округов – от 102 до 193 человек, в армейских отделах – 57.

В интересах конспирации форма одежды, погоны и другие знаки отличия сотрудников «Смерш» соответствовали тем, что носили военнослужащие частей, при которых велась контрразведывательная работа. Эта традиция в военной контрразведке сохранилась и до наших дней.

Особый характер деятельности органов «Смерш» подчеркивался самим названием – отдел (управление) контрразведки. До образования «Смерш» это слово – «контрразведка» – не так часто использовалось в обиходе сотрудников Особых отделов.

Новая спецслужба была обречена стать эффективной и результативной, потому что «Смерш» – это прежде всего люди. В первые месяцы войны Управление Особых отделов НКВД СССР потеряло значительную часть личного состава. При этом ни один сотрудник не сдался в плен и не перешел на сторону врага. Понесенные потери восполнялись боевыми армейскими офицерами, в основном командирами ротного и батальонного звена. В подавляющем большинстве они были умелыми организаторами, выполняли задачи с минимальными потерями и обладали непререкаемым авторитетом у личного состава. Армейские офицеры и бойцы знали истинную цену контрразведчикам и принимали как своих.

С первых дней своего существования «Смерш» уверенно заявил о себе как грозная сила для шпионов, террористов, диверсантов и изменников. Под ударами советских войск рассыпалась фашистская «Цитадель». На огненной Курской дуге окончательно сгорели планы гитлеровского командования вернуть себе стратегическую инициативу на Восточном фронте. В этом была немалая заслуга контрразведки.

В своей оперативно-боевой деятельности «Смерш» доказал, что является самой эффективной спецслужбой мира. За три года военными контрразведчиками было выявлено и разоблачено: более 30 000 шпионов, свыше 6000 террористов и около 3500 диверсантов; привлечено к уголовной ответственности более 80 000 военных преступников; проведена фильтрация 5 016 935 военнопленных и 5 290 183 советских граждан, оказавшихся в плену и угнанных на работу в Германию.

«Смерш» стал первой спецслужбой, развернувшей масштабную войну в эфире. В ходе осуществления 183 радиоигр на советскую территорию удалось выманить свыше четырехсот кадровых сотрудников и агентов гитлеровских спецслужб, захватить десятки тон взрывчатки, боеприпасов и тысячи единиц оружия.

В час испытаний для Отечества на передний край борьбы с жестоким и опытным врагом время выдвинуло именно эту силу – «Смерш». Она надежно защитила армию и флот от вражеских агентов, террористов и диверсантов. Но вовсе не росчерк пера Сталина, а люди – бывшие пограничники, летчики, артиллеристы, пехотинцы и моряки, военные и гражданские, мобилизованные войной в органы госбезопасности, – своим самоотверженным служением Отечеству создали легендарную контрразведку «Смерть шпионам».

Одним из них был и герой настоящей книги – сотрудник военной контрразведки, в обиходе особист, лейтенант Иван Васильевич Рябов. Его уникальная судьба: Рябов – единственный военный контрразведчик, удостоенный Военного креста с серебряной звездой, одной из самых высоких наград Франции, – достойна описания.

Чудом выжив в мясорубке первых месяцев войны и оказавшись в немецком плену, Иван Рябов не смирился со своей участью – он трижды сбегал. В конце концов он оказался во Франции в концентрационном лагере. Работая на шахте, он мог бы умереть мучительной смертью, как и тысячи других заключенных. Но, назло всем смертям, он не только выжил, но и создал подпольную организацию, которая совершала диверсии и акты вредительства. А когда агенты гестапо вышли на след подпольщиков, Иван Рябов, проявив завидную выдержку и смекалку, сумел организовать дерзкий побег.

Пробравшись в Нормандию, Рябов вместе с товарищами организовал партизанский отряд. Партизаны стали настоящим кошмаром для оккупантов. Они не только устраивали диверсии на коммуникациях, не только совершали вооруженные налеты на гарнизоны, но и добыли ценнейшие сведения о немецком «чудо-оружии» – ракетах «Фау».

В приказе № 293 от 5 июля 1945 года командующего объединенными войсками Франции генерала армии Пьера Кёнига отмечалось:

«…РЯБОВ Иван, лейтенант Красной Армии, – замечательный организатор советских партизанских отрядов в районах дю Ленс, Фри и Сен-Поль, руководил операциями большинства этих отрядов, где доказал замечательные свойства храбрости и презрения к опасности…»

За каждым словом здесь стоит подвиг.

31.08. 2022 г.

Рябов Иван Васильевич, оперуполномоченный Особого отдела НКВД СССР 404-го артполка 109-й мотострелковой дивизии 16-й армии, лейтенант государственной безопасности

Глава 1

Накануне

Роковой июнь 1941 года

Пятница 20 июня 1941 года в Москве выдалась необычайно жаркой. На голубом небе не было ни облачка. Солнце немилосердно палило, что для июня редкость. Дома, деревья в городских скверах, машины на улицах – все плыло в жарком мареве. К полудню под жгучими лучами солнца асфальт оплавился, кровля раскалилась почище сковородок на плите, и дышать стало невозможно. Однако вечером прошел сильный ливень, и пекло на какое-то время отступило. Уставшее за день Светило, скользнув последними лучами по красным стенам Кремля, полыхнув отблесками на златоглавых куполах соборов, плавно скатилось за горизонт.

Суббота была рабочей, но, когда на город опустились сумерки, московские улицы ожили. В парках и скверах, сверкая медью, заиграли духовые оркестры. На танцевальных площадках молодежь самозабвенно отдавалась фокстроту и тустепу, а люди постарше кружили в старомодных вальсах. В летних кинотеатрах показывали «Веселых ребят», и публика заходилась от хохота. Никто из тех, кто наслаждался роскошным вечером, кто предвкушал удовольствия выходного дня, и подозревать не мог, что уже наутро в мирную жизнь безжалостно ворвется война и время теперь навсегда будет делиться на «до» и «после».

Вооруженная до зубов бронированная армада вермахта уже изготовилась для вероломного нападения. «Этюд № 21», наброски которого хранились в секретных папках германских штабов, обрел четкие очертания и превратился в «План Барбаросса». Баки самолетов и танков были заправлены под завязку, боевые орудия расчехлены, личный состав дивизий обеспечен трехдневным сухим пайком, а фляжки наполнены крепким шнапсом и корном. Командиры воинских частей вермахта заняли свои места на наблюдательных пунктах и с нетерпением ждали наступления часа «Ч».

То, что они видели в субботу на советской территории, вызывало у них неподдельное изумление. Опытный взгляд не замечал ни малейших признаков подготовки частей Красной армии к предстоящим боевым действиям. Служебно-хозяйственная деятельность подчинялась установленному распорядку. В спортивных городках на турниках крутились подтянутые парни, у бань царило веселое оживление. В бинокль можно было разглядеть афиши, приглашавшие в клубы, стайками бегала неугомонная ребятня.

В половине девятого вечера горны заиграли вечернюю зорю. В частях завершилась поверка, личный состав направился в казармы. Уставшие за день солдаты уснули крепким, безмятежным сном. Впереди ждал выходной, а кого-то и увольнительные.

Июньская ночь накрыла землю бархатистым темным одеялом. На небе проступила волшебная россыпь звезд. Все вокруг дышало покоем. В июне, однако, ночи короткие, а уж на солнцестояние тем более. О приближении рассвета возвестил озорной ветерок. Он смахнул молочно-белую пелену, стелившуюся над Бугом. Зеркальную поверхность реки местами сморщила мелкая рябь. Тревожно зашумел у берега камыш. Звезды трепетно мигнули напоследок и растворились в бездне небесного купола. В кустах робко защебетали птичьи голоса. На мгновение хрустально-чистый воздух, напоенный запахами полевых цветов, стал недвижим, и могло бы показаться, что предрассветные сумерки сгустились. Но уже через пару секунд яркая вспышка озарила восток: из-за горизонта появилась кромка алого, как кровь, солнечного диска. И сразу все живое затрепетало и запело на разные голоса.

Почти идиллическая, пасторальная благодать была и в деревне поблизости от границы. Петушиная разноголосица прорезала воздух, но летом петухи обычно опаздывают с побудкой, местные жители встают куда раньше. Пришло то время, когда день целый год кормит. На заливных лугах в пестрых рубахах рассыпаются косари. В огородах окучивают картошку и снимают первый урожай огурцов. Скоро на сходнях у реки появятся женщины, будут стирать и полоскать белье. А на мелководной заводи с визгом плескаться беззаботная ребятня.

Командующий 3-й танковой группой генерал-полковник Гот приник к стереотрубе. В окуляре отчетливо просматривались огневые точки Брестской крепости. На берегу Буга сквозь маскировку проглядывала паутина траншей и окопов. Гот внимательно вглядывался в оборонительные позиции русских, но так и не обнаружил никаких признаков усиления боевых постов. У русских все было как обычно.

Личные наблюдения генерала подтверждали также данные воздушной разведки и сообщения германской агентуры: русские не подозревают о грядущей войне.

Генерал гордился тем, что ему было поручено овладеть приграничной крепостью на западной границе СССР, и овладеть не просто так, а с использованием новых секретных военных приемов. Обеспечить быстрое и уверенное продвижение частей вермахта должны были группы специального назначения «Бранденбург-800». «Бранденбуржцы», переодетые в форму бойцов Красной армии и вооруженные советским оружием, прекрасно владели русским языком, и все это должно было дезорганизовать противника. Также на границе ждали своего часа «подводные танки». Герметичные бронированные машины, снабженные специальными воздушно-газовыми механизмами, должны были форсировать реку и, не привлекая внимания танковой и артиллерийской разведки, внезапно оказаться перед «рубежами большевиков», обеспечив успех боевым действиям штурмовых подразделений.

Гот видел предстоящий блицкриг очередным триумфом германского военного гения и своим личным триумфом, который поднимет его на еще большую военную и политическую высоту. Позже в своих мемуарах он так опишет тот последний мирный субботний день:

«… 21 июня я находился в передовых частях моих корпусов, проверяя их готовность к наступлению. Тщательное наблюдение за русскими убеждало меня в том, что они ничего не подозревают о наших намерениях. Во дворе крепости Брест, который просматривался с наших наблюдательных пунктов, под звуки оркестра они проводили развод караулов. Береговые укрепления вдоль Западного Буга не были заняты войсками».

Роковые иллюзии Вождя

Война уже давно стояла на пороге СССР, но Сталин продолжал находиться в плену своих иллюзий. Постоянно прокручивая в мозгу сложные политические комбинации, он был почти уверен, что до решающей схватки с фашизмом у него в резерве остается пять-шесть, а возможно, и десять – двенадцать месяцев. Неуемные в своей профессиональной активности сотрудники разведывательных структур, хотя и боялись гнева Вождя, все же продолжали класть ему на стол материалы, в которых указывались близкие даты начала войны. Но они никак не вписывались в глубинные планы Сталина по подготовке к отпору агрессору. Более того, разноголосица дат в сводках закордонных резидентур неистово, до бешенства раздражала Вождя, и тот грозил разведчикам страшными карами – не напрямую, конечно, а через их руководителей.

И для многих профессионалов тайной войны эти вспышки ярости действительно обернулись кратковременными или продолжительными проблемами. Репрессивная машина работала безостановочно. Потом, когда спохватились, самые ценные кадры были возвращены в строй. Но не все: многих успели пустить в расход, а некоторых каток репрессий достал уже после Победы, несмотря на героический вклад в разгром нацистского государства.

Позже, в августе 1942 года, на вопрос Уинстона Черчилля «о неизбежности войны с фашистской Германией» Сталин сухо и сдержанно ответит: «Мне не нужно было никаких предупреждений. Я знал, что война начнется, но я думал, что мне удастся выиграть еще месяцев шесть или около этого».

Но этих шести месяцев, чтобы лучше подготовиться к войне, Сталину так и не удалось выиграть. Накануне решающей схватки его, человека искушенного в многолетних политических и военных интригах, Гитлер начисто переиграл в дипломатическом и военно-дезинформационном плане. Фюрер сделал несколько беспроигрышных ходов и усыпил бдительность Вождя.

Четырнадцатого мая 1941 года специальный курьер из Берлина доставил в Кремль личное, строго конфиденциальное послание Гитлера. Тот хорошо знал, на какой струне советского руководителя надо сыграть, – на его маниакальной подозрительности.

В памяти Сталина были свежи воспоминания о «военно-фашистском заговоре в Красной армии», разоблаченном органами НКВД в 1937–1938 годах. Поэтому он с внутренним пониманием отнесся к «опасениям и тревогам», изложенным Гитлером в его «доверительном послании»:

«… Пишу это письмо в момент, когда я окончательно пришел к выводу, что невозможно достичь долговременного мира в Европе – не только для нас, но и для будущих поколений – без окончательного крушения Англии и разрушения ее как государства…

Вы наверняка знаете, что один из моих заместителей, герр Гесс, в припадке безумия вылетел в Лондон, чтобы пробудить в англичанах чувство единства. По моей информации, подобные настроения разделяют несколько генералов моей армии…

В этой ситуации невозможно исключить случайные эпизоды военных столкновений…

Я хочу быть с Вами абсолютно честным. Я боюсь, что некоторые из моих генералов могут сознательно начать конфликт, чтобы спасти Англию от ее грядущей судьбы и разрушить мои планы…

Я прошу о сдержанности, не отвечать на провокации и связываться со мной немедленно по известным Вам каналам. Только таким образом мы можем достичь общих целей, которые, как я полагаю, согласованы.

Ожидаю встречи в июле.

Искренне Ваш

Адольф Гитлер».

В тот важнейший исторический момент Сталин, похоже, больше поверил «искренности» Гитлера, чем донесениям собственной политической и военной разведки. Резиденты советских секретных служб – Рамзай (Рихард Зорге) в Токио, Старшина (Харро Шульце-Бойзен) в Берлине, да и не только они докладывали об активной подготовке Германии к нападению на СССР. Назывались сроки, и эти сроки постоянно корректировались. Весной 1941 года один только Рихард Зорге шесть раз передавал данные о возможных сроках начала войны с СССР, как только ему удавалось получить новую информацию.

Сталин, который прекрасно разбирался в вопросах нелегальной работы и курировал практически половину коминтерновских секретных служб, ежедневно оказывался в состоянии принятия или непринятия окончательного решения о наиболее вероятной дате нападения. Однако советский вождь упрямо верил, что ему в любом случае удастся оттянуть начало неизбежной войны. Страна, таким образом, сможет должным образом завершить масштабное перевооружение Красной армии и Военно-морского флота для достойного отпора врагу…

* * *

Полностью полагаясь на прозорливость товарища Сталина и несокрушимую мощь Красной армии, советский народ продолжал жить самой обычной, полной повседневных забот жизнью. В ту последнюю мирную субботу на московских стадионах и на пляжах кометами летали футбольные и волейбольные мячи. В кинотеатре «Ударник» яблоку негде было упасть – шла знаменитая комедия «Волга, Волга», снятая Григорием Александровым еще в 1938 году.

Свет в зале погас. Яркий луч разрезал темноту и упал на экран. Приключения героев фильма перенесли зрителей в счастливый и безоблачный мир. Полилась чарующая музыка Исаака Дунаевского. Влюбленная пара – письмоносица Стрелка (неподражаемая Любовь Орлова) и счетовод Алексей Трубышкин (Андрей Тутышкин) все время спорили, какая музыка лучше: народная или классическая, – но зрители знали, все равно победит дружба, то есть любовь, и, конечно, все смеялись до коликов над бюрократом Бываловым в исполнении Игоря Ильинского.

Фильм не оставлял у зрителей сомнений в том, что они живут в самой лучшей стране. Что никто не отважиться напасть на СССР, а если найдется «урод», то под руководством великого товарища Сталина «несокрушимая и легендарная Красная армия, в боях познавшая радость побед» разобьет противника наголову «быстро и на его же территории».

Таким же мирным был вечер и за тысячи километров от Москвы, на западной советской границе. Жизнь и служба командиров и бойцов Сокальской комендатуры 90-го пограничного отряда шла своим чередом в соответствии с установленным распорядком. После ужина те, кому положено, заступили на дежурство, остальные отдыхали. Новобранцы под присмотром старшины учились подшивать подворотничок к гимнастерке, кто-то, поскрипывая перьевой ручкой, писал в Ленинской комнате добрые, сердечные письма домой. Старослужащие собрались на спортивной площадке, кто-то занимался на гимнастических снарядах, а кто-то просто травил анекдоты – чего б не посмеяться, когда все хорошо!

Уставшее за день солнце, обагрив алым отблеском верхушки деревьев, засобиралось на покой. По полянам заскользили длинные, зубастые тени. Туман над Бугом косматыми языками пополз на берег. Все вокруг утратило привычные очертания. Сонно прощебетав, в гнездах затихли птицы, и только цикады распелись – любят они ночь. Воздух наполнился таинственными звуками и шорохами. Тренированное ухо пограничников, находившихся в нарядах, пыталось различить среди них те, что могли бы выдать возможного нарушителя границы.

В последнее время нарушители действовали все более дерзко и нагло. На большинстве пограничных застав дня не проходило без задержаний и стычек с диверсантами и шпионами. Предстоящая ночь также не обещала обойтись без сюрпризов. Накануне, по данным разведки, в расположении немецких частей происходила очередная скрытая перегруппировка сил. Тяжелая техника – танки и самоходные орудия – переместилась на новые позиции, мотопехотные части также пришли в движение в непосредственной близости от советских границ. Зачем?

Все, вместе взятое, говорило – и не только командованию, но и рядовым пограничникам, – что враг затевает крупную военную провокацию. Поэтому на передовых постах внимательно ловили каждый подозрительный шорох.

Громкий всплеск нарушил убаюкивающее журчание воды в камышах. Через мгновение он повторился, и никак это не походило на игру рыбы: либо крупный зверь, либо человек.

Порыв ветра развеял туман, клубившийся над рекой. В прибрежном подлеске возник размытый человеческий силуэт. Нарушитель на мгновение замер, а затем от дерева к дереву стал осторожно продвигаться вперед. Когда от наряда его отделяло не больше десяти шагов, сержант-пограничник вскинул автомат и приказал:

– Стой! Стрелять буду!

– Найн! Найн! – почему-то шепотом воскликнул нарушитель.

– Оружие на землю! – потребовал сержант.

– Найн! Найн! – повторил нарушитель и послушно вскинул руки вверх. По знакам отличия стало видно, что это ефрейтор.

– Кто ты? Зачем нарушил Государственную границу СССР? – допытывался пограничник.

– К-камрад! К-камрад! – Голос нарушителя срывался. Выражение его лица, энергичная жестикуляция и отдельные фразы – «камрад Тельман», «камрад Сталин», «камрад Ленин» – говорили пограничникам, что, возможно, перед ними немецкий антифашист.

– Что случилось? Что?! – торопил с ответом сержант.

С губ нарушителя сорвалось:

– П-пуф! П-пуф… Г-Гитлер! Гитлер!

– Неужели война?! – в один голос воскликнули пограничники.

Подтверждение они получили через мгновение. С сопредельной стороны донесся приглушенный гул моторов: на исходные позиции уже выдвигалась техника. На правом берегу Буга тут и там вспыхивали и гасли зловещие всполохи. Ощущение грядущей катастрофы стало осязаемым.

– В-война! За мной! – севшим голосом потребовал сержант.

Не ощущая боли от веток, хлеставших по лицу, спотыкаясь о корни, сержант, его напарник и немец-перебежчик помчались на заставу. На часах было 21:00. До начала войны оставалось 6 часов 30 минут.

* * *

В это самое время в Москве, в кремлевской квартире Сталина, собрались близкие к нему люди, члены политбюро ЦК ВКП(б) Молотов, Микоян и Ворошилов. За ужином разговор шел об отношениях с Германией и напряженной обстановке на западной границе.

По воспоминаниям Микояна, Вождь стоял на том, что «Гитлер не начнет войны в ближайшее время». Но последние доклады, поступавшие из погранвойск, в которых говорилось об интенсивных перемещениях немецких войск, поколебали его уверенность. Получив от руководства советской нелегальной разведки по-партийному смелый и по-чекистски правдивый доклад о неизбежности начала войны в самое ближайшее время, Сталин поручил тщательно проанализировать все поступившие данные из закордонных резидентур и оперативно подготовить аналитический отчет. Практически одновременно с этим он дал указание Молотову получить у посла Германии графа фон дер Шуленбурга официальные разъяснения по поводу того, что происходит на советско-германской границе. Также были вызваны нарком обороны СССР маршал Тимошенко и начальник Генштаба генерал армии Жуков.

Прибыв в кремлевский кабинет, они подтвердили данные о подозрительных перемещениях войск вермахта вдоль всей западной границы СССР. Вождь на этот раз не оставил без внимания доклад военачальников и распорядился подготовить указание о приведении в полную боевую готовность частей Красной армии. Но вместе с тем Вождь попросил, чтобы «войска Красной армии своими действиями не провоцировали германских генералов». Он интуитивно помнил о «предостережении» Гитлера «не поддаваться провокациям, которые могут стать делом рук тех генералов, которые забыли о своем долге».

Покинув Кремль и возвратившись к себе, Тимошенко и Жуков занялись подготовкой директивы, сегодня известной как Директива № 1. В ней командующие западными военными округами, Балтийским и Черноморским флотами предупреждались о вероятном – в течение 22 и 23 июня – нападении Германии, которое «может начаться с провокационных действий». Директива требовала привести подчиненные части в полную боевую готовность, а в случае осложнения обстановки «не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения». Передача Директивы на места в зашифрованном виде началась только после 23 часов 21 июня и закончилась в 00 часов 30 минут уже 22 июня 1941 года.

Вслед за Тимошенко и Жуковым в кремлевский кабинет Сталина был вызван нарком НКВД СССР Лаврентий Берия. В его докладе также содержались данные, указывающие на приближающуюся войну. Один из наиболее ценных агентов советской разведки – сотрудник германского посольства в Москве Герхард Кегель (оперативный псевдоним – ХВЦ) сообщал: «…во внутреннем дворе в Леонтьевском переулке в спешном порядке уничтожаются документы». Документов было такое количество, что столб дыма поднялся над крышами домов. Ранее, утром 21 июня 1941 года, Кегель проинформировал своего куратора, полковника Леонтьева из 5-го управления (военная разведка) Генштаба Красной армии, о том, что посол Вернер фон Шуленбург «…получил телеграмму из Министерства иностранных дел в Берлине… из которой следовало, что война Германии против СССР начнется в ближайшие 48 часов».

Сталин принял информацию к сведению и после ухода Берии, оставшись один, некоторое время работал над документами. О чем он думал в те роковые для страны и советского народа часы, так и останется тайной. Корил ли он себя за неадекватные шаги при оценке политической обстановки, за политическую близорукость и приверженность только одной, принятой им самим политической концепции? Мог ли он, умудренный и искушенный в политических интригах человек, изменить что-то за оставшиеся до начала громадной трагедии часы? Ни его ближайшему окружению, ни последующим поколениям узнать этого не дано…

После часа ночи Сталин покинул Кремль, выехал на Ближнюю дачу, в Кунцево, прилег на любимый диван в кабинете и забылся тревожным сном.

Гитлер и его ближайшее окружение в эту ночь бодрствовали. В имперской канцелярии царила радостная, возбужденная, но вместе с тем и напряженная атмосфера. Все бросали нетерпеливые взгляды на часы. Стрелки неумолимо приближались к роковым цифрам: 22 июня 1941 года, 3 часа 30 минут. Не выдержав, Гитлер покинул кабинет и в сопровождении своей охраны совершил короткую автомобильную поездку по ночному городу.

Рейхсминистр народного просвещения и пропаганды Геббельс, находившийся при нем, позже записал в своем дневнике:

«…Итак, наступление начинается в 3:30. Сто шестьдесят укомплектованных дивизий. Линия наступления протяженностью в три тысячи километров. Самое крупное во всем мире сосредоточение войск. По мере того как приближается час решения, фюрер все более освобождается от давившего на него страшного бремени. Он просто оттаивает…

Сталин должен пасть…

Сделано все, что вообще можно было сделать. А теперь решить все должно военное счастье…»

До начала войны оставалось меньше трех часов.

* * *

На часах было 0 часов 30 минут. Комендант Сокальского участка капитан Бершадский на грузовой машине доставил перебежчика – им оказался ефрейтор Лисков, военнослужащий 221-го саперного полка 15-й дивизии вермахта, – в город Владимир-Волынский, в штаб 90-го погранотряда. В ходе допроса, проводившегося начальником отряда майором Бычковским, Лисков сообщил: «…перед вечером командир роты лейтенант Шульц заявил, что сегодня ночью после артиллерийской подготовки часть начнет переход Буга на плотах, лодках и понтонах…»

Бычковский немедленно доложил о показаниях Лискова дежурному штаба погранвойск бригадному комиссару Масловскому, а вслед за этим командующему 5-й армией генерал-майору Потапову. Генерал Потапов оперативно передал информацию Бычковского напрямую в Генштаб Красной армии в Москву. На весах войны информация Лискова, как и остальных перебежчиков, уже практически ничего не весила – она стала лишь запоздалым подтверждением фатальной ошибочности в тактической реализации глобальной советской военной доктрины, порожденной волей и непримиримым упорством Сталина.

* * *

Время неумолимо отсчитывало последние минуты, и наконец военная машина вермахта пришла в запрограммированное движение. Предрассветную тишину взорвал гул мощных авиационных моторов. С аэродромов в Восточной Германии, Польше, Венгрии и Румынии самолеты дальней авиации поднялись в воздух и взяли курс на восток. Первые бомбы упали на Севастополь уже в 3 часа 15 минут. Спустя пятнадцать минут рев десятков тысяч артиллерийских орудий, казалось, обрушил небеса на землю по всей линии советско-германской границы, от карельского севера до бессарабского юга. Ночь мгновенно превратилась в день. Смертоносный огненный вал, сметая все на своем пути, покатился на восток, в сторону Москвы. После завершения артподготовки ударные части вермахта поднялись в атаку, в их числе 134-й пехотный полк под командованием полковника Артура Бойе.

Пройдет несколько часов, и он запишет в своем дневнике, который назовет «История 134-го пехотного полка, или Борьба немецкого мастера против Советов»:

«…22 июня полк занимает укрепления, еще одна ночь, и тогда начнется невиданная борьба порядка против беспорядка, культуры против бескультурья, хорошего против плохого. Как мы благодарны фюреру, что он вовремя заметил опасность и неожиданно ударит. Еще только одна ночь!..

За рекой Буг стоит враг. Стрелки часов медленно движутся. Небо розовеет. Три пятнадцать! Ударила наша артиллерия.

Огонь ведется из сотен стволов. Передовые группы бросаются в лодки и переправляются через Буг. Бой начался! Неожиданный удар удался – другой берег наш! Звучат выстрелы. Здесь горит дом, там соломенный стог. Первое сопротивление сломлено. Теперь вперед, дальше!..»

Подспудный страх перед мощью Красной армии и вождем «азиатских орд» – Сталиным, внутренне точивший душу Бойе, Гота и других гитлеровских офицеров и солдат, быстро улетучился. Фюрер, как всегда, был прав: Россия действительно оказалась «колоссом на глиняных ногах». Гений и воля фюрера вели вермахт к величайшей победе нового германского порядка, которую когда-либо знал этот мир. К ногам будущего «тысячелетнего Рейха» должна была пасть огромная, с неисчерпаемыми природными ресурсами советская империя.

Танковые клинья генералов Гота и Гудериана смяли большинство передовых рубежей обороны советских войск и, сокрушая все на своем пути, устремились вглубь территории СССР. И если на земле хозяевами положения были моторизованные части вермахта, в воздухе господствовали асы люфтваффе. В первые часы войны германская авиация уничтожила почти всю фронтовую авиацию Западного и Киевского Особых военных округов, множество складов с оружием, боеприпасами, большое количество военной техники.

Прошло несколько часов с начала войны, а командующему авиацией Западного Особого военного округа генерал-майору авиации Ивану Копецу практически некого и нечего было поднимать в воздух. Получивший звание Героя Советского Союза за бои в Испании, Копец застрелился, и он был далеко не единственным, кто покончил с собой в тот период. Одни пускали пулю в лоб или сердце, другие, расстреляв весь боезапас, шли на таран с врагом, чтобы ценой своей жизни хотя бы на мгновение задержать наступление врага. Но ни бесстрашные «сталинские соколы», ни «экипажи машин боевых», ни отдельные смелые и инициативные командиры, которые, не дожидаясь приказов сверху, на свой страх и риск принимали бой с гитлеровцами, были не в силах противостоять превосходящему в тактической силе и военной организованности противнику.

Это была не их вина, а вина Генштаба Красной армии и высшего политического руководства СССР. Они не только недооценили ударный потенциал вермахта, политическую подлость правителей Германии, но и, к великому сожалению, в час испытаний не смогли обеспечить должное эффективное управление войсками, не проявили умения в критической ситуации сохранить жизнь солдат и офицеров для организации отпора. Каждый шаг, каждый маневр приходилось болезненно согласовывать с вышестоящими инстанциями в условиях военно-политической истерии и непонимания обстановки на месте. Многие командиры просто не умели или боялись взять на себя ответственность в сложной ситуации. Принятие тактически и стратегически верных решений срывалось или несоразмерно затягивалось, что приводило к еще большим потерям и проблемам. И все же были те, кто осмеливался действовать на свой страх и риск, выводя части и подразделения из нескончаемых котлов и окружений, организуя достойный отпор и по возможности крепкую оборону. Благодаря их смелости, умению правильно применить профессиональные военные навыки первые недели войны стали жестоким разочарованием для многих солдат и офицеров Третьего Рейха. Упорство в отстаивании самых малых рубежей помогло сохранить веру в несокрушимость Красной армии и обязательную победу над врагом.

* * *

Но пока что до Победы было далеко. Существенную роль в первом успехе вермахта сыграли разведывательно-диверсионные подразделения Абвера, прежде всего учебно-строительный полк специального назначения «Брандербург-800», насчитывавший в своем составе несколько тысяч отборных специалистов тайной войны с прекрасным знанием русского языка и социальных особенностей жизни в Советском Союзе. Наряду с ним – при основных германских военных группировках «Север», «Центр» и «Юг» – действовали оперативные диверсионно-разведывательные команды численностью по 600–700 человек. Они были оснащены передвижными средствами связи, легковыми, грузовыми и специальными автомобилями, мотоциклами, в том числе советского производства. Диверсанты были одеты в советскую военную форму, у них было точно такое же оружие, как у бойцов Красной армии, и безупречные документы. Иными словами, у них было все для ведения разведывательной и подрывной деятельности на территории СССР.

В первый день войны диверсионным частям Германии при поддержке авиации Геринга удалось вывести из строя основные каналы и пункты связи советских войск на большинстве участков западных фронтов. Система боевого управления войсками – нерв любой армии – была парализована. В штабах просто не знали, что происходит. Пользуясь массовой неразберихой, растерянностью советских офицеров и солдат, диверсанты действовали смело и решительно: взрывали и разрушали транспортные коммуникации, уничтожали склады вооружений, боеприпасов, топлива, распространяли подрывную информацию среди мирного населения, сеяли панику.

Помимо германских спецподразделений, широко использовались многочисленные диверсионные отряды, сформированные из числа украинских, белорусских, прибалтийских националистов и белоэмигрантов. Большинство участников националистических формирований прошли «обкатку» в составе «боёвок», действовавших в предвоенный период на недавно присоединенных к СССР территориях.

* * *

В Генштабе не представляли чудовищного масштаба катастрофы в первые сутки после вторжения. Все попытки Тимошенко и Жукова добиться от командующих западными военными округами внятного, подробного доклада о положении в войсках не дали результата. Из тех скудных сведений, что поступали в Москву, стало ясно: происходящее на западной границе – это не очередная крупная провокация немецких генералов, «вышедших из-под контроля» Гитлера, а настоящая полномасштабная война. Промедление в признании свершившегося факта было смерти подобно – требовались ответные действия, требовалось признать войну как таковую, и это решение мог принять только один человек – Сталин.

Тимошенко поручил Жукову доложить Вождю о начале масштабных боевых действий на границах, а сам в который раз попытался прояснить обстановку у командующих военными округами.

Георгий Константинович поднял трубку телефона правительственной ВЧ-связи. На звонок долго никто не отвечал. Наконец он услышал сонный голос начальника личной охраны Сталина генерала Власика:

«– Кто говорит?

– Начальник Генштаба Жуков. Прошу срочно соединить меня с товарищем Сталиным.

– Что? Сейчас? – изумился начальник охраны. – Товарищ Сталин спит.

– Будите немедля: немцы бомбят наши города, началась война.

Несколько мгновений длилось молчание. Наконец в трубке глухо ответили:

– Подождите.

Минуты через три к аппарату подошел И. В. Сталин. Я доложил обстановку и попросил разрешения начать ответные боевые действия.

И. В. Сталин молчит. Слышу лишь его тяжелое дыхание.

– Вы меня поняли?

Опять молчание.

– Будут ли указания? – настаиваю я.

Наконец, как будто очнувшись, И. В. Сталин спросил:

– Где нарком?

– Говорит по ВЧ с Киевским округом.

– Поезжайте с Тимошенко в Кремль. Скажите Поскрёбышеву, чтобы он вызывал всех членов Политбюро», – вспоминал позже об одном из самых тяжелых разговоров в своей жизни Жуков.

Через несколько минут после звонка кортеж с Вождем на бешеной скорости уже мчался по улицам Москвы.

Стрелки часов показывали 5 часов 41 минуту. Сталин вышел из машины и, тяжело ступая, поднялся к себе в кабинет. В 5 часов 45 минут в дубовую дверь проскользнули Молотов, Берия, Тимошенко, Жуков и начальник Главного политического управления Красной армии Мехлис. Их взгляды вопрошали: «Как такое могло произойти?» – и не получали ответа. Сталин хранил тягостное молчание, катастрофа плющила его душу невидимым прессом. Таким Вождя соратники видели впервые. Он на глазах постарел. Рябое лицо осунулось, кожа приобрела землистый оттенок, губы кривила злая гримаса. Сталину нечего было сказать соратникам по партии.

Прошла бесконечно долгая минута тишины, и все заговорили одновременно. Одни обвиняли Гитлера в вероломстве, другие проклинали и грозили самыми страшными карами. Наконец эмоции утихли. «Чужим, надтреснутым голосом, в котором отчетливо слышался характерный кавказский акцент, Сталин произнес:

– Не провокация ли это немецких генералов?

– Немцы бомбят наши города на Украине, в Белоруссии и Прибалтике. Какая это провокация? – ответил Тимошенко.

– Если нужно организовать провокацию, то немецкие генералы бомбят и свои города, – сказал Сталин и, подумав немного, продолжил: – Гитлер наверняка не знает об этом. Надо срочно позвонить в германское посольство», – свидетельствует Жуков.

Звонить в немецкое посольство не пришлось – Вальтер фон дер Шуленбург сам прибыл в Кремль. Молотов принял его в своем кабинете, и германский посол объявил, что ему поручено передать Советскому правительству ноту следующего содержания:

«Ввиду нетерпимой далее угрозы, создавшейся для германской восточной границы вследствие массированной концентрации и подготовки всех вооруженных сил Красной армии, Германское правительство считает себя вынужденным немедленно принять военные контрмеры…»

Ноту подписал министр иностранных дел Германии Риббентроп.

Молотов вернулся в кабинет Сталина и мрачно сообщил присутствующим:

– Германское правительство объявило нам войну.

Иллюзии Вождя, что Провидение отпустило ему полгода на подготовку к решающей схватке с фашизмом, окончательно развеялись, и теперь нужно было приступить к решению конкретных вопросов.

Выслушав предложения Тимошенко, Жукова и Мехлиса, Сталин распорядился подготовить и направить в войска директиву, предоставлявшую командирам право вести ответный огонь, но не переходить советско-германскую границу – такое «половинчатое» решение было продиктовано тем, что Вождь все еще лелеял надежду на то, что Гитлеру удастся обуздать «вышедших из-под контроля генералов».

Но и высшие военные руководители оказались не на должной высоте. В 7 часов 15 минут Тимошенко и Жуков отправили в войска Директиву № 2, в которой требовали от командующих западными военными округами, Черноморским, Балтийским и Северным флотами сделать то, что уже сделать было невозможно: «…мощными ударами бомбардировочной и штурмовой авиации уничтожить авиацию на аэродромах противника и разбомбить основные группировки его наземных войск…» – при первом же налете люфтваффе уничтожили на земле свыше тысячи самолетов и значительную часть бронетехники, стоявшую без маскировки под открытым небом.

Но волна растерянности схлынула быстро. Двадцать второго июня по предложению Сталина Президиум Верховного Совета СССР принял Указ о мобилизации военнообязанных по Ленинградскому, Прибалтийскому Особому, Западному Особому, Киевскому Особому, Одесскому, Харьковскому, Орловскому, Московскому, Архангельскому, Уральскому, Сибирскому, Приволжскому, Северо-Кавказскому и Закавказскому военным округам. И 23 июня 1941 года постановлением Совета народных комиссаров СССР и ЦК ВКП(б) за № 825 была создана Ставка Главного командования Вооруженных Сил Союза ССР – чрезвычайный орган высшего военного управления, а 10 июля она была преобразована в Ставку Верховного командования; возглавил Ставку И. В. Сталин (до 10 июля председателем был Тимошенко), в ее состав вошли: С. К. Тимошенко Г. К. Жуков, В. М. Молотов, К. Е. Ворошилов, С. М. Будённый, Н. Г. Кузнецов и (после 10 июля) Б. М. Шапошников.

Оставался еще один важнейший вопрос – гражданам страны требовалось объяснить, что происходит на западных границах и почему агрессия фашистской Германии стала для руководства СССР полной неожиданностью. В Кремле ждали, что с обращением выступит Сталин, но тот отказался, сухо обронив: «Пусть Молотов выступит».

«Мы все возражали против этого: народ не поймет, почему в такой ответственный исторический момент услышит обращение к народу не Сталина, Первого секретаря ЦК партии, Председателя Правительства, а его заместителя… Однако наши уговоры ни к чему не привели. Сталин говорил, что не может выступить сейчас, сделает это в другой раз», – вспоминал Анастас Микоян.

* * *

Пока в Москве приходили в себя и делали первые шаги в новых обстоятельствах, в Берлине подводили первые итоги блицкрига. Его результаты превзошли все ожидания. На северо-западном направлении германские войска продвинулись на 15–25 километров вглубь советской территории. На юго-западе, на отдельных участках, удалось вклиниться в боевые порядки Красной армии до сорока километров. Наибольший успех был достигнут на Минском направлении: танковые и моторизованные части генерала Гота продвинулись на 50–60 километров и развивали бешеное наступление на столицу Белоруссии, город Минск.

Оборона советских войск была сокрушена, в плен попали десятки тысяч солдат и офицеров Красной армии. Трофеи пока не подсчитали, но они представлялись просто огромными.

В Рейхсканцелярии царила эйфория. Гитлер не стал ждать окончательных итогов первого дня войны и выступил по радио:

«…После тяжелых размышлений, когда я был вынужден молчать в течение долгих месяцев, наконец наступил момент, когда я могу говорить с полной откровенностью. Москва предательски нарушила условия, которые составляли предмет нашего договора о дружбе…

Ночью 18 июня русские патрули снова проникли на германскую территорию и были оттеснены лишь после продолжительной перестрелки.

Теперь наступил час, когда нам необходимо выступить против иудейско-англосаксонских поджигателей войны и их помощников, а также евреев из московского большевистского центра…

Принимая на себя тяжелые обстоятельства, я служу делу мира в этом районе, обеспечивая безопасность Европы и защиту всех стран европейского континента. Сегодня я решил передать судьбу государства и нашего народа в руки наших солдат.

Да поможет нам Бог в этой важнейшей борьбе!»

* * *

Ответное слово советских руководителей прозвучало с Центрального телеграфа 22 июня в 12 часов 15 минут. С обращением к народу выступил В. М. Молотов, председатель Совнаркома:

«… В 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну…

Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством. Нападение на нашу страну произведено несмотря на то, что между СССР и Германией заключен договор о ненападении…

Правительство Советского Союза выражает непоколебимую уверенность в том, что наши доблестные армия и флот и смелые соколы советской авиации с честью выполнят долг перед Родиной, перед советским народом и нанесут сокрушительный удар агрессору…

Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!»

До победы советского народа над фашистской Германией оставались бесконечно долгие 1418 дней и ночей, а ценой победы стали 27 миллионов человеческих жизней.

* * *

В июне 1941 года многим на Западе, да и в СССР это казалось немыслимым. Как гитлеровским войскам за считаные часы удалось смять оборону Красной армии? Наступление было столь стремительным, что уже на шестые сутки после начала войны танки разбивали асфальт на центральной площади столицы советской Белоруссии, Минска.

Надо признать, на тот период немецкая армия, офицеры и солдаты вермахта в организационном, тактическом и профессиональном плане оказались на голову выше большинства частей и подразделений Красной армии и ее бойцов. Не вызывает сомнения тот факт, что Советский Союз столкнулся с сильным, прекрасно организованным противником. В распоряжении Германии находились ресурсы почти всей Европы, и не только Европы, если принимать во внимания государства стран «оси» (нацистского блока). «…По разным источникам, в составе вермахта на стороне гитлеровской Германии на Восточном фронте воевало до 630 тысяч поляков. …Примерно 40 % из них служили во вспомогательных частях вермахта, а 60 % – непосредственно в боевых частях. …От Румынии – 325 тысяч человек, от Финляндии – около 200 тысяч человек, от Венгрии – свыше 200 тысяч человек, от Испании – 18 тысяч человек, от Бельгии – свыше 15 тысяч человек, от Нидерландов – 9 тысяч человек, от Франции – более семи тысяч человек и еще почти 130 тысяч человек были насильно мобилизованы. К ним присоединилась Дания, ее подразделения участвовали в осаде Ленинграда и потеряли около 2000 человек убитыми. Не осталась в стороне и Норвегия. При осаде Ленинграда она потеряла 1200 человек убитыми» [33].

За плечами офицеров и солдат вермахта был почти трехлетний опыт успешных военных операций в Европе. И что немаловажно, их вел вперед сильный и властный победный дух. У советских бойцов и командиров к началу Великой Отечественной также был опыт, но весьма горький. Война с Финляндией длилась всего три с половиной месяца и обернулась для Красной армии колоссальными потерями: 136 476 погибших и без вести пропавших, 325 тысяч раненых и обмороженных, 5576 попавших в плен. Финская сторона потеряла всего 48 243 человека убитыми, 45 тысяч ранеными и 806 пленными.

Семнадцатого апреля 1940 года на заседании Военного Совета Народного комиссариата обороны если и говорили о просчетах в войне с Финляндией, то по большей части завуалированно и сквозь зубы. Сталин ограничился заявлением: «Культ традиций и опыт Гражданской войны помешали перестроиться на новый лад и перейти на рельсы современной войны». Слова вроде бы правильные, но многие высшие офицеры, осмелившиеся говорить о необходимости создания новых механизированных корпусов, обучении комсостава самостоятельным действиям при ведении боя, были обвинены «в проведении вредительской деятельности против Красной армии, подрыве ее боеготовности, сотрудничестве с немецко-фашистской кликой» и подверглись аресту.

Тем, кто служил и служит своей родине, не требуется объяснять, насколько важна фигура командира для подчиненных. Его профессиональная подготовка, практический опыт и волевые качества определяют успех боя, успех военной операции в целом, и именно он отвечает за жизни тех, кто выполняет приказ. Но к началу войны командному составу Красной армии и флота был нанесен тяжелейший урон репрессиями. Авторы фундаментального труда «Военная контрразведка. История, события, люди» (М., 2008) приводят следующие цифры. «В 1937–1938 годах были осуждены Военной коллегией Верховного суда СССР 408 человек из числа руководителей и начальствующего состава РККА и ВМФ. К высшей мере приговорены 403 человека, пять – к разным срокам наказания. Всего за этот период в РККА, ВМФ и НКВД было арестовано 28 тысяч 62 военнослужащих».

На освободившиеся должности назначались люди, не имевшие необходимого уровня организаторской деятельности и навыков боевого управления крупными воинскими соединениями. В частности, в дивизиях «около 37 % командиров находились в должности менее шести месяцев», а в крупных войсковых объединениях из нескольких дивизий «и того больше – 50 %». «Еще более удручающая картина наблюдалась в авиации. В звеньях авиакорпус – авиадивизия эти цифры достигали 100 % и, соответственно, 91,4 %. Тринадцать процентов командиров вообще не имели военного образования» [34].

В этой связи отсутствие необходимого опыта и страх перед возможными репрессиями вынуждали молодых командиров больше бояться не врага, а сотрудников НКВД или «особо бдительных политработников», потому каждый свой шаг они старались согласовывать с вышестоящим начальством.

Инициативу и умение принимать решения по ситуации, складывающейся на поле боя, убивали устаревшие положения действующего Полевого устава, нарушить которые, тем не менее, считалось преступлением. Также резко отрицательную роль сыграла низкая общая подготовка младшего командного состава и рядовых красноармейцев. В подавляющем большинстве рядовые и сержанты Красной армии имели четыре класса образования, тогда как в вермахте образовательный уровень превышал показатель в семь классов. Поступавшая на вооружение в части Красной армии новая техника эксплуатировалась, мягко говоря, неэффективно, а зачастую с ней просто не могли разобраться.

Еще одним немаловажным фактором, повлиявшим на начальный ход войны, стало то, что в первые недели Красная армия сражалась на территории, население которой в значительной степени если не враждебно относилось к советской власти, то, по крайней мере, не питало к ней особой любви. После присоединения к СССР в 1939 году западных территорий Украины, Белоруссии и стран Балтии населению, проживавшему на этих территориях, пришлось пережить болезненное, а нередко насильственное изменение уклада, и Гитлер с его «немецким порядком» многим казался ближе, чем Сталин с его колхозами и всевластием советской бюрократии.

Вот в таком качественном состоянии Вооруженные силы СССР вступили в Великую Отечественную войну. Если брать количественную сторону, то по ряду позиций Красная армия имела существенное преимущество над вермахтом. По состоянию на 22 июня 1941 года она «превосходила вермахт в сухопутных войсках в 1,12, авиации – 1,54, танках – 2, 77 раза». Но уступала «в общей численности личного состава: против 8,5 миллиона человек имела 5, 5 миллиона человек» [35].

К тому времени на вооружение Красной армии поступило около 1000 тяжелых танков Т-34 и КВ. У вермахта они появились лишь к лету 1943 года, в канун Курской битвы.

Однако все эти преимущества были бездарно растрачены советским командованием, и потому первые месяцы Великой Отечественной войны имели для СССР фатально катастрофические последствия. Это особенно заметно при анализе потерь одного только Юго-Западного фронта: «…за 42 дня боев части Юго-Западного фронта потеряли свыше 4 тысяч танков и около 300–350 тысяч личного состава – 60 % от общей численности. Гитлеровцы – 108 танков и 10151 человек, или 7, 7 % от общей численности» [36].

При этом самое убийственное для советского командования крылось не в огромных цифрах потерь, а в их характере. Вот сводка по 37-й танковой дивизии, входившей в состав 15-го мехкорпуса: «…убито: 103 чел., ранено: 280 чел., пропали без вести: 653 чел.» – а дальше приводится самая печальная цифра: «…убыли по другим причинам – 2040 чел.» [37]. То есть убитых оказалось почти в 20 раз меньше, чем тех, кто «убыл по другой причине»!

Возможно, это был вопиющий случай? К сожалению, нет. Летом и осенью 1941 года это был, образно выражаясь, удручающий диагноз для Красной армии. Например, 34-я танковая дивизия полковника А. Васильева была одной из самых боеспособных на Юго-Западном фронте. В июне – июле она серьезно потрепала гитлеровцев и даже удостоилась того, что о ней доложили высшему командованию вермахта.

Но и в ней оказалось немало тех, кто «убыл по другим причинам».

В августе 1941 года из 34-й танковой дивизии в штаб Юго-Западного фронта поступило очередное донесение. В нем сообщалось о «209 убитых, 456 раненых и заболевших, 4388 пропавших без вести» [38].

Такие же удивительные превращения происходили и с боевой техникой. В документальном сборнике «Гриф секретности снят. Потери ВС СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах» (М., 1993) приводится статистика по Юго-Западному фронту. По состоянию на 6 сентября 1941 года фронт потерял 90 % своего танкового парка – 4381 боевую машину. Так, 2-я танковая дивизия (4-й мехкорпус) имела на вооружении: «новейшие танки: КВ – 50 ед., Т-34 – 140 ед., а также 122 исправных танка старых образцов». А уже к 13 июля 1941 года, как говорится в Журнале боевых действий означенной дивизии, в ее составе находилось всего «9 танков, 600 бойцов МСП, она занимает оборону на широком фронте: Андрушевка, Мал. Клитенка, Кропивна». В предыдущей записи содержится отметка о потере пятидесяти танков в боях. Об остальных 253 танках не сказано ни слова.

Аналогичная картина имела место в 8-й танковой дивизии. К докладу о боевых действиях дивизии приложена ведомость наличия боевых и вспомогательных машин. Она показывает исключительную живучесть вспомогательных машин в сравнении с танками. Так, согласно этому документу на 1 августа 1941 года из 312 танков, числившихся за дивизией, осталось всего 3 единицы (!), из 572 грузовиков ЗИС-5 уцелело 317, из 360 грузовиков ГАЗ уцелело 139, а из 23 легковушек 17 продолжали исправно возить военачальников.

Разгадку этой загадочной арифметики может дать запись одного из руководителей Генштаба Красной армии, выполненная на таблице с данными количества убыли танков и машин 2-го и 18-го мехкорпусов Южного фронта. Цифры потерь (они близки к тем, что приведены в донесении по 8-й танковой дивизии) подчеркнуты, а внизу листа имеется убийственно правдивая приписка: «…ясно, тылами не руководили, они поддались панике и драпанули, оставив корпуса без б. припасов и ГСМ» [39].

В целом потери Красной армии в июле – сентябре 1941 года составили: «…безвозвратные: убито и умерло на этапе санобработки – 465 400 человек, пропали без вести и попали в плен – 2 335 500 человек. Последняя цифра составила 52,2 % от общей численности потерь» [40].

Самыми боеспособными и подготовленными к внезапному нападению в системе Вооруженных сил оказались части и соединения Военно-морского флота СССР, нарком которого, Николай Герасимович Кузнецов, невзирая на возможные роковые последствия, полностью взял на себя ответственность за перевод всех кораблей в боевую готовность номер один, что позволило морякам достойно встретить врага уже с первых минут войны с минимальными потерями своих судов. А командующий Северным флотом Арсений Григорьевич Головко не только подготовил вверенные ему боевые корабли к бою, еще 17 июня 1941 года он отдал приказ сбивать германские самолеты-разведчики, нарушавшие границу СССР, а в первые дни войны без санкции всесильного наркома Берии – на свой страх и риск – освободил из прифронтовых колоний заключенных и отправил их на передовую защищать страну. Помимо этого, используя связи с английским военно-морским командованием, Головко впервые в истории войны и задолго до официальных межправительственных договоренностей добился использования английской военно-морской авиации для бомбардировок по скоплениям войск и техники вермахта на своем фронте. За всю войну на вверенном Головко боевом участке войскам вермахта не удалось вклиниться на советскую территорию более чем на 35–40 километров. При этом Мурманск, основной порт на северо-западной границе СССР, продолжал действовать все военные годы.

Особо отличились умением наладить отпор значительно превосходящим силам противника части пограничных войск СССР, части и подразделения НКВД, располагавшиеся на западных территориях Советского Союза. Мало кто знает, но еще в апреле 1941 года погранотряды и погранзаставы западного направления стали активно довооружаться. Были заметно увеличены нормы боекомплектности на каждый вид вооружения; для усиления огневой мощи в погранотрядах появились 50-миллиметровые гранатометы – более 350 единиц – и более 3500 пистолетов-пулеметов Дегтярёва. Чекистские части, в отличие от многих армейских соединений, сохраняли высокий уровень боеготовности и на многих участках фронта стали ядром для организации должного отпора гитлеровцам, объединив вокруг себя разрозненные, лишенные необходимого управления и координации армейские части. Достаточно напомнить, что ни одна из погранзастав без приказа не покинула своего рубежа, а подавляющее число частей и подразделений войск НКВД не выполняли роль карательных заградотрядов (хотя и такие функции приходилось порой выполнять для остановки панического бегства), а формировали основные тактические рубежи обороны, формируя вокруг себя наиболее боеспособные армейские части. Даже те подразделения, которые оказывались в полном окружении в глубоком тылу противника, принимали на себя функции организации и управления партизанским движением, развиваясь до крупных партизанских объединений полкового, корпусного и даже дивизионного состава.

И все же, несмотря на столь чудовищный урон для Вооруженных сил СССР, именно тогда, в роковые летние месяцы 1941 года, бойцы и командиры Красной армии своей стойкостью и мужеством заложили фундамент будущей Великой Победы.

Среди них находился и оперуполномоченный особого отдела НКВД СССР 404-го артполка 109-й мотострелковой дивизии 16-й армии лейтенант государственной безопасности Иван Васильевич Рябов.

Свой первый бой с фашистами он принял 26 июня 1941 года под городом Острог Ровенской области. В течение нескольких суток Рябов вместе с командирами и красноармейцами держал оборону. Они отбили десятки атак врага, вступали в рукопашные схватки, но не отступили с занимаемых рубежей. В трудную минуту, когда командир артиллерийского дивизиона был убит, Иван Рябов, в прошлом выпускник 2-го Ленинградского военного артиллерийского училища, взял на себя командование подразделением. Метким огнем артиллеристов было уничтожено несколько передовых немецких танков, и атака гитлеровцев захлебнулась.

На стойких защитников рубежа были обрушены бомбовые удары. Авиация утюжила позиции 404-го артполка до тех пор, пока не сровняла их с землей. Те немногие, кто остался в живых, расстреляв все боеприпасы, не сдались в плен, а скрылись в лесу, чтобы продолжить борьбу с ненавистным врагом. Впереди был долгий, полный утрат и страданий путь к Победе, до которой оставалось почти четыре года.

* * *

А Иван Рябов и его сослуживцы в последние предвоенные дни жили обычными армейскими заботами. Если завтра война, твердо верили они, под руководством товарища Сталина мы разобьем наголову самого сильного врага.

Глава 2

Нашествие

Скругулёвские военные лагеря, Украинская ССР,

г. Бердичев, 18 июня 1941 года

Минуло 18 суток с того дня, как 404-й артиллерийский полк в составе 109-й мотострелковой дивизии 16-й армии, выполняя директиву Генерального штаба, погрузился в эшелоны и покинул пункт постоянной дислокации – станцию Харанор Читинской области. Полку предстоял долгий, длиной в 6000 километров, путь к новому месту назначения. Конечной точкой маршрута должен был стать украинский город Бердичев Житомирской области.

Единственным человеком в полку, хорошо знавшим эту местность и условия службы, был оперуполномоченный Особого отдела по 16-й армии лейтенант Иван Рябов. После окончания 2-й Ленинградской артиллерийской школы он получил назначение на должность командира взвода управления и огня 58-го тяжелого артиллерийского полка, и полк этот располагался в окрестностях Житомира. Иными словами, молодой лейтенант начинал свою службу в Скругулёвских военных лагерях, на базе которых проводились учения Киевского Особого военного округа. С наступлением весенне-летнего периода там отрабатывалась тактика ведения боевых действий, решались вопросы взаимодействия между различными частями и спецподразделениями, велись практические стрельбы.

Командиру 404-го артполка майору Василию Волкову, его заместителю по политической части батальонному комиссару Александру Колпакову и начальнику штаба капитану Василию Валяеву была небезынтересна история места, где им предстояло служить. Они с нескрываемым интересом слушали рассказы Рябова о Бердичеве.

Прошлое города терялось в седой древности, когда еще не распалась Киевская Русь. Предположительно, крупное поселение, которому еще только предстояло стать Бердичевым, возникло на рубеже IX–X веков. Земли здесь были плодородные, позже нашли железную руду, в карьерах добывали глину, столь нужную и для строительства, и для изготовления посуды, купцы из восточных городов ездили через поселение в Западную Европу – как говорится, только успевай поворачиваться. Понятное дело, что столь лакомый кусочек много раз переходил из рук в руки. С 1320 года Бердичев входил в состав Великого княжества Литовского; в конце XV века (в 1483 году) городок был сожжен крымскими татарами, потом восстановлен; в 1569 году, после заключения Люблинской унии между Королевством Польским и Великим княжеством Литовским, Бердичев отошел к новообразованной Речи Посполитой, а в январе 1793 года вследствие раздела польско-литовских земель стал частью Российской империи. Статус полноценного города Бердичев получил в декабре 1845 года, при Николае I. Одновременно он стал центром Бердичевского уезда Киевской губернии. Уже после революции, с образованием СССР в декабре 1922 года, Бердичев стал частью Украинской Советской Социалистической Республики.

Рябов рассказал также о знаменитых бердичевских ярмарках. По своему размаху они мало чем уступали знаменитой Нижегородской ярмарке. Особо славилась Онуфриевская ярмарка в окрестностях города. Длилась она больше месяца, с 12 июня по 23 июля. С Кубани, предгорий Кавказа, из Северного Крыма коннозаводчики пригоняли тысячные табуны лошадей. Самые лучшие скакуны отбирались для гвардейцев Его Императорского Величества и отправлялись в Санкт-Петербург.

На ярмарки съезжался не только торговый люд, но и авантюристы всех мастей, карточные шулера, контрабандисты, мелкие и крупные жулики. Деньжищи вращались громадные: годовой оборот бердичевских ярмарок достигал двадцати миллионов рублей серебром. Но порой и спускались многомиллионные состояния очень легко: проигрывались в казино за одну ночь, – и те, кому не повезло, пускали себе пулю в лоб.

Не оставляли Бердичев своим вниманием и мировые знаменитости. Четырнадцатого марта 1850 года под сводами костела Святой Варвары венчался великий французский романист Оноре де Бальзак. Его избранницей стала красавица графиня Эвелина Ганская. Но, увы, через пять месяцев после свадьбы писатель скончался в Париже. В Бердичеве юный Фредерик Шопен черпал вдохновение и создавал свои первые музыкальные шедевры. На берегах реки Гнилопяти, в тенистых двориках старой части города, прошли детство и юность искателя приключений, классика британской литературы Джозефа Конрада.

Упомянул Рябов и о том, что до революции Бердичев считался «еврейской столицей», его даже «Волынским Иерусалимом» называли. Вроде и уважительно, но на деле больше всего погромов в Бердичеве и проходило.

Скругулёвские военные лагеря, находившиеся в десяти километрах от Бердичева, должны были стать новым местом дислокации штаба и частей прямого подчинения 109-й мотострелковой дивизии. Изначально эта дивизия, сформированная в апреле 1939 года, дислоцировалась в Новосибирской области, затем была переведена в Забайкалье. А в мае 1941-го по приказу Генерального штаба 16-я армия, в состав которой входила 109-я мотострелковая дивизия, была переброшена на Украину, к западным границам СССР. О причине, по которой Генштаб принял это решение, командиры догадывались, но не решались высказаться вслух. И не напрасно. Слухи о грядущей войне с Германией, хотя и ходили повсеместно, решительно пресекались сотрудниками Особых отделов НКВД СССР – военной контрразведки и комиссарами частей и соединений. Расценивались они как провокационные, направленные на подрыв боеготовности армии. И меры принимались соответствующие – по пути следования эшелонов четверо болтунов, распустивших языки, сурово поплатились: одного передали в военную комендатуру в Иркутске, двоих сняли с поезда в Новосибирске и еще одного передали комендатуре в Омске. Это стало серьезным назиданием для всех остальных бойцов и командиров – любые разговоры о возможной войне с Германией мгновенно прекратились.

Позади остались бескрайние просторы Сибири, седой Урал и Волга, а эшелоны 404-го артиллерийского полка в составе 109-й дивизии продолжали движение на запад. В течение всего этого времени в подразделениях не прекращалась учебно-боевая подготовка личного состава. Командиры вели интенсивные теоретические занятия по организации технического обслуживания, тактическим и техническим вопросам боевого применения артиллерийского вооружения. Начальники штабов, ехавшие в вагонах для комсостава, в обстановке строжайшей секретности размечали на картах и схемах места расположения артиллерийских батарей, складов с боеприпасами, административно-хозяйственных зданий и сооружений. В утренние и вечерние часы комиссары и политруки выступали перед личным составом с лекциями и беседами о политической бдительности в армии, проводили воспитательную работу с младшими командирами и бойцами. Особое внимание они уделяли разъяснению ключевых положений речи товарища Сталина, которую он произнес 5 мая 1941 года перед выпускниками военных академий. Эта речь стала программной для всех, кто носил на петлицах гимнастерок «треугольники», «кубари», «шпалы» и генеральские звезды.

Неизвестность для личного состава 404-го артполка закончилась 18 июня 1941 года. Ранним утром эшелоны прибыли на станцию Бердянск-товарная. Их встретили командир 109-й дивизии полковник Николай Краснорецкий и его заместитель по строевой части полковник Николай Сидоренко. Три дня назад вместе со штабом дивизии и 381-м мотострелковым полком они прибыли на новое место службы и уже разместились в Скругулёвских военных лагерях.

Поручив Валяеву заниматься выгрузкой техники и личного состава, Волков поспешил к командиру. Поздоровавшись, он доложил:

– Товарищ полковник, четыреста четвертый артиллерийский полк прибыл к месту назначения. По пути следования происшествий не случилось. За исключением… – Замявшись, Волков сообщил: – Четверо красноармейцев…

– Знаю. Начальник Особого отдела уже доложил. Просто балбесы! Языки им мало отрезать! – остановил доклад Краснорецкий и спросил: – Больные, травмированные есть?

– Никак нет, товарищ полковник! Все здоровы!

– В каком состоянии находится боевая и инженерная техника?

– Вся техника в полностью исправном состоянии и готова к боевому применению.

– Говоришь, в исправном состоянии… Готовься, проверю на учениях. Они через неделю, – предупредил Краснорецкий и уточнил: – По месту размещения техники и личного состава вопросы есть?

– Никак нет, товарищ полковник.

– Схемы составлены?

– Так точно!

– Николай Иванович, – обратился Краснорецкий к Сидоренко, – проверишь на месте! Если будет необходимость, внеси коррективы. Особое внимание, товарищи командиры, уделить охране артиллерийского парка, складам с боеприпасами и ГСМ. Выстроить систему охраны, патрулей и пикетов так, чтобы даже мышь не проскочила.

– Не проскочит, Николай Павлович! – заверил Сидоренко.

– Надеюсь на вас! Что касается тебя, Василий Михайлович, ты со своим комиссаром найди время и познакомься с местными властями. Первый секретарь горкома – нормальный, толковый мужик. Обещал помочь людьми, техникой и материалам. Так что, Василий Михайлович, грех помощью не воспользоваться.

– Есть! – улыбнувшись и молодцевато козырнув командиру, принял к исполнению Волков.

– Только не затягивай. Мы тут гости, и потому важно первыми соблюсти дружественный политес.

– Понял, товарищ полковник. Завтра же заеду познакомиться в горком и исполком.

– И еще, Василий Михайлович, техника техникой, а люди прежде всего. Сегодня же разверни полевые кухни и обеспечь личный состав горячим питанием.

– Я уже дал команду, товарищ полковник.

– Молодец, что не ждешь! Кстати, как у тебя с продовольственным обеспечением?

– Все в полном объеме по нормам похода. Тушенка, крупы, макароны…

– Не пойдет! После двух недель сухомятки люди изголодались по супам, щам и борщу. А украинский борщ – это же настоящее объедение. – Краснорецкий причмокнул губами и, подмигнув, пообещал: – Будет борщ у твоих бойцов, Василий Михайлович. Дам команду начальнику тыла, он обеспечит свежими продуктами.

– Спасибо, товарищ полковник! – искренне поблагодарил комдива Волков.

– Поварих подходящих, надеюсь, сам найдешь. Но дивчины здесь дюже гарные, так что смотри, Василий! – засмеялся Краснорецкий и шутливо погрозил пальцем.

– Лично займусь, товарищ полковник, – с улыбкой произнес Волков.

Краснорецкий хмыкнул и заметил:

– Слишком не увлекайся. В этом деле главное – вовремя остановиться.

– С моим комиссаром особенно не разгонишься.

– Ладно, шутник. Вопросы ко мне есть?

– Никак нет, товарищ полковник.

– Если появятся, я буду находиться в триста восемьдесят первом полку, у Подопригоры, – закончил разговор Краснорецкий.

Сидоренко и Волков, проводив его к машине, занялись выгрузкой техники и личного состава. Она продолжалась несколько часов. Когда на платформу выкатили последнее орудие, полк построился в походную колонну и, совершив короткий марш, прибыл на место расположения.

Подчиненным Волкова, не избалованным благами цивилизации, сетовать не пришлось. Мягкий климат Украины ни в какое сравнение не шел с суровым забайкальским, с его перепадами температур от минус и до плюс сорока и свирепым «монгольцем», валившим с ног в феврале. Да к тому же и обустраиваться предстояло не в чистом поле. Бывшая барская усадьба с хозяйственными постройками и огромным садом после лысых продуваемых сопок и ветхих лачуг Харанора показалась просто раем земным. Глаз и душу радовало природное изобилие. Ветки ломились от будущего урожая яблок и груш, а пруд буквально кишел рыбой.

После отличного обеда и короткого отдыха командиры и красноармейцы с энтузиазмом взялись за хозяйственные и строительные работы. Основное внимание было уделено складам со стрелковым оружием и артиллерийскими снарядами, системам организации охраны. Пушки и автомобильную технику пришлось временно оставить под открытым небом. К вечеру в парке был разбит палаточный городок, в нем расположились младшие командиры и рядовые. Старший командирский состав разместился в бывшей барской усадьбе, и там же был устроен штаб.

В последующие три дня командованию и личному составу было не до боевой и политической подготовки. С подъема и до отбоя все занимались обустройством нового места службы. Работы было невпроворот, но, как говорится, глаза боялись, а руки делали. Двадцать первого июня, к концу дня, почти со всем управились. Невозможное стало возможным благодаря помощи местных жителей. На обращение Колпакова и Волкова откликнулись не только в горкоме и горисполкоме Бердичева, но и самые простые люди. От желающих помочь отбоя не было! Трудились все вместе, и штатские и военные, ненадолго прерываясь на перекус. И здесь уж блеснули своим мастерством армейские повара. Да и девчата-поварихи из заводских столовых превзошли самих себя. Не избалованные кулинарными изысками забайкальцы таких вкусных блюд еще и не пробовали. Тут тебе и борщ украинский, и вкуснейшие вареники с уже начинающей созревать вишней, творогом и картошкой. Свою нотку в общий настрой внес полковой оркестр. Бодрые мелодии маршей, украинские и русские песни, которым охотно подпевали, заставляли забывать об усталости. Между подразделениями развернулось настоящее социалистическое соревнование – никто и никому не хотел уступать. Намеченные на день планы перевыполнялись, и военный городок буквально рос на глазах.

Двадцать первого июня 1941 года работы закончились на два часа раньше, и причина была более чем уважительная: в полк по инициативе местных комсомольцев приехали команды футболистов и волейболистов. После ужина весь свободный от нарядов и караула личный состав потянулся к спортивным площадкам, где полным ходом шла разминка игроков. Армейцы сколотили свои команды, а про усталость никто и не вспоминал. Звонкие удары по мячу раздавались тут и там. Футболисты били кручеными в «девятку», вратари, не без того чтобы сыграть на публику, взлетали в красивых акробатических прыжках. У волейболистов своя песня. Нападающие мощными ударами вгоняли «колы» и «свечки» в землю. Защитники, не жалея локтей и коленей, ныряли рыбками и «из-под низа» тащили «мертвые» подачи. На импровизированных трибунах болельщики оценивали шансы команд на победу.

У футболистов разминка закончилась. Команды построились и под задорные звуки «Футбольного марша» Матвея Блантера бодренькой вереницей вслед за судьей устремились к центру поля. Судья – местная театральная знаменитость, чей профиль напоминал гордый профиль римских императоров в учебниках, – с величием олимпийского бога исполнял возложенную на него роль. Выдержав долгую паузу (среди болельщиков пронесся шелест восхищенных голосов – надо думать, женских), он кивнул футболистам. Дружное «Физкульт-привет!» потонуло в громе аплодисментов. Капитаны шагнули навстречу друг другу, обменялись рукопожатиями, традиционными букетиками цветов, разыграли ворота, и игроки заняли свои позиции.

Свисток судьи потонул в реве болельщиков. Обе команды начали игру в бешеном темпе. С первых же минут инициативой завладели армейцы. Их атаки одна за другой обрушивалась на ворота гостей, и тем пришлось уйти в глухую защиту. Пытаясь сбить натиск армейцев, они при первой же возможности выбивали мяч за пределы поля. Но это не спасло – после очередного углового мяч, как пойманная рыба, затрепыхался в сетке ворот. Стадион взорвался: «Гол!» Игра продолжалась. Отразив очередную атаку на свои ворота, гости перешли в контратаку. Дальше, до конца первого тайма, ничего такого особенного не произошло: острые моменты были, но голов – нет. После перерыва гости удачно провели две замены и после блестяще разыгранной комбинации ударом в угол ворот сравняли счет. Пропущенный гол завел армейцев, и они взяли гостей в оборот. Болельщики орали и свистели, взрывались аплодисментами, и наконец матч закончился вничью, чему все были рады. Футболисты широко улыбались, пожимали друг другу руки, обнимались, похлопывая друг друга по спине. А болельщики сошлись на том, что игра была бескомпромиссной, так что все по-честному – победила дружба.

Не менее жаркая баталия развернулась на волейбольной площадке. Первые две партии выиграли армейцы. В третьей и четвертой верх одержали гости. Все должно было решиться в пятой партии. Зарубились не на шутку, болельщики следить не успевали за мечом, настолько быстро он летал. И буквально на зубах гости вырвали победу. Все потом сошлись во мнении, что успех во многом определила блестящая игра в нападении студента-разрядника Житомирского пединститута, отличного волейболиста.

Праздник спорта завершился награждением участников. Ответную товарищескую встречу решено было провести в следующее воскресенье в Бердичеве.

На часах было без двадцати десять, подошло время вечерней поверки. Полк замер по стойке «смирно». Старшины называли фамилии, и в ответ по рядам катилась отрывистая разноголосица. Перекличка закончилась, затем из строя вышел трубач и вскинул горн. Звуки вечерней зорьки несли покой и умиротворение, шумный день подошел к концу.

Яркая россыпь звезд украсила небосклон, и все вокруг сказочным образом изменилось. Наступила дивная украинская ночь. Сад, пруд и мельница над тихой речушкой напоминали пейзажи непревзойденного мастера света и тени Архипа Куинджи.

Уже через десять минут после отбоя в лагере 404-го артполка воцарилась тишина, которую изредка нарушали голоса патрулей и часовых. Однако отбой был не для всех – Рябов, Колпаков и Валяев сразу после поверки собрались в кабинете Волкова. Причиной экстренного совещания послужила срочная шифрованная радиограмма, поступившая из Особого отдела 16-й армии на имя Рябова. Ее подписал полковник государственной безопасности Василий Шилин. Ссылаясь на данные «Центра», он информировал оперативный состав:

«…Из анализа поступающих оперативных данных, а также материалов допросов задержанной агентуры немецко-фашистских разведывательных органов усматривается, что германская военщина в ближайшие часы готовится совершить крупную военную провокацию.

Так, в последние дни на протяжении всей западной Государственной границы СССР наблюдается концентрация войск вермахта и его сателлитов. Наиболее интенсивные перемещения происходят на минском и киевском стратегических направлениях.

С 17 июня с. г. заметно участились попытки прорыва государственной границы разведывательно-диверсионными группами Абвера. В ходе допросов захваченных в плен диверсантов было установлено, что их основными целями являлись вывод из строя каналов связи, совершение диверсий на транспортных коммуникациях и восстановление связи с глубоко законспирированными агентами.

Наряду с этим, по сведениям территориальных органов госбезопасности, в западных областях Украины, Белоруссии и в Республиках Прибалтики резко активизировались антисоветские элементы и националистические бандформирования…»

Шилин предписывал подчиненным довести до командования частей и подразделений содержание шифровки и совместно «разработать дополнительные организационные и оперативные меры по обеспечению надежной охраны складов с оружием и боеприпасами, поддерживать высокий уровень готовности вооружений к боевому применению. В случае враждебных проявлений со стороны отдельных неустойчивых лиц пресекать их решительно, не допускать среди личного состава панических, пораженческих настроений».

Когда Рябов закончил читать, в кабинете повисла гнетущая тишина. Офицеры, прослужившие в Красной армии не один год, хорошо понимали, что крылось за лаконичными строчками радиограммы чекистов.

– Неужели война? – нарушил затянувшееся молчание Валяев, и на его скулах заходили желваки. Участник боевых действий на реке Халхин-Гол в Монголии, он не раз смотрел смерти в глаза и знал цену жизни.

Колпаков бросил взгляд на Рябова, чье лицо затвердело, потом, обращаясь к Валяеву, с металлом в голосе произнес:

– Василий Константинович, не нагнетай обстановку.

– А я и не нагнетаю, Александр Георгиевич. Я просто констатирую факты, – буркнул Валяев.

– Какие? Те, что в шифровке? Так в ней ясно говорится о провокации. Если речь идет о наших отношениях с Германией, то партия на этот счет четко высказалась в передовице газеты «Правда».

– Александр Георгиевич, я сужу не по газетным статьям, а по фактам. С чего бы это нас в пожарном порядке перебросили из Забайкалья к западной границе?

– Ну, Василий Константинович, ты даешь… Ты что, подвергаешь сомнению оценки партии? – вспыхнул Колпаков. Грозно сверкнув глазами, он добавил: – Извини, но твои рассуждения попахивают настоящим троцкизмом!

– Я… Я – троцкист?! Да я в партии… – взорвался Валяев, и его пальцы сжались в кулаки.

– Прекратите, товарищи! Прекратите! Вася, успокойся, не лезь в бутылку! Александр Георгиевич, а ты не спеши наклеивать на боевого товарища такие ярлыки! Ну какой Василий Константинович троцкист. Мы же его не первый день знаем. Не время сейчас искать врагов там, где их нет, – погасил конфликт Волков и потребовал: – Василий Константинович, карту и схемы на стол! Будем кумекать, что и как делать.

Валяев разложил на столе документы. Схемы расположения складов боеприпасов и ГСМ, автопарка, особо охраняемой зоны, в которой размещались артиллерийские орудия, пестрели обозначениями, понятными только военному человеку. В кабинете было слышно только тяжелое дыхание и шуршание бумаг. В трепетном свете керосиновой лампы лица участников совещания напоминали восковые маски, по стенам метались угловатые тени.

Карандаш Валяева скользнул по общей схеме расположения полка.

– Смотрите, вот здесь, на северной стороне парка артиллерийских орудий, кустарник вырублен не полностью. Предлагаю усилить этот участок парным подвижным патрулем. – Волков кивнул, и Валяев продолжил: – По периметру складов артвооружения, боеприпасов и ГСМ работы по возведению проволочного колючего заграждения завершены полностью. С двадцатого июня на трех сторожевых вышках установлена круглосуточная караульная служба. Однако с учетом значительной протяженности периметра предлагаю на южной стороне дополнительно установить еще одну вышку. За сутки, думаю, справимся. – Кончик карандаша обвел зеленое пятно на схеме.

– Нет у нас этих суток, Василий Константинович! Война уже на… – Волков осекся и посмотрел на Колпакова, тот промолчал, и Волков продолжил: – Хорошо. Бросьте на постройку вышки все силы. К исходу двадцать второго июня выставить пост!

– Есть! – ответил Валяев, и, перейдя к схеме палаточного городка, заметил: – Товарищи, прошу обратить внимание на северную сторону. Здесь лес вплотную подступает к расположению первого дивизиона капитана Линкевича.

– К тому же там есть глубокая и извилистая лощина, по которой легко выйти в расположение дивизиона, – добавил Рябов.

– Верно, Иван Васильевич, – кивнул Волков и распорядился: – Василий Константинович, немедленно на этом участке выставь хорошо замаскированный секрет!

– Есть выставить секрет! За счет кого будем комплектовать, Василий Михайлович? – уточнил Валяев.

– За счет первого дивизиона. Их участок, вот пусть и охраняют! – приказал Волков.

– Есть взять из первого дивизиона.

– Василий Михайлович, с учетом осложнения оперативной обстановки полагаю, что лишним не будет усиление подвижного резерва охраны периметра, – предложил Рябов.

– Логично. Василий Константинович, займись этим вопросом, – распорядился Волков и, завершая совещание, спросил: – Есть еще вопросы, товарищи?

– Василий Михайлович, хотел бы обратить ваше внимание на то, что отдельные командиры под предлогом хозяйственно-строительных работ игнорируют проведение политических занятий с личным составом. С этим надо кончать! – решительно заявил Колпаков.

– Конечно, Александр Георгиевич! Возьми этот вопрос под личный контроль. Все, товарищи, расходимся! Завтра у нас напряженный день. В полку будет работать командир дивизии полковник Краснорецкий, – напомнил Волков.

– Извините, Василий Михайлович, я еще задержу ваше внимание на несколько минут, – обратился к нему Рябов.

– Слушаем тебя, Иван Васильевич.

Рябов достал из кармана листок бумаги со списком фамилий и положил на стол. В нем значилось пять человек. Волков, задержав на них взгляд, спросил:

– И чем же они провинились перед Особым отделом?

– Извините, Василий Михайлович, по соображениям конспирации я не имею права раскрыть существо полученных на них оперативных материалов.

– Конспирация, говоришь… А мне-то что с ними делать?

– Всех пятерых под благовидными предлогами, так, чтобы не насторожить, надо срочно откомандировать в распоряжение заместителя командира дивизии по тылу. Этот вопрос начальник Особого отдела армии полковник Шилин уже лично согласовал с командиром дивизии полковником Краснорецким.

– Ну, раз согласовал, то выполним. Откомандируем во временную сводную группу тылового обеспечения якобы по приказу командира дивизии, – не стал углубляться в щекотливую тему Волков. Взглянув на стоявшего перед ним Рябова, он заметил его одобрительный кивок. На усталом лице комполка появилась вымученная улыбка. – Все, хлопцы, по коням! – объявил он. – В смысле, по кроватям. Завтра дел невпроворот.

– Погодите, Василий Михайлович! – Колпаков схватил листок с фамилиями и, потрясая им, обрушился на Рябова: – Товарищ лейтенант, вы что же это себе позволяете?! На каком основании в этот ваш так называемый список неблагонадежных включен младший сержант Бельченко? Я, как комиссар, спрашиваю вас: на каком основании?!

– Александр Георгиевич, я же сказал, по соображениям конспирации не имею права раскрывать существо имеющихся оперативных материалов. За разъяснениями вы, как комиссар, можете обратиться напрямую в Особый отдел армии к полковнику Шилину, – сохраняя выдержку, строго проговорил Рябов.

– Знаю я эту вашу конспирацию! В тридцать седьмом она обернулась разгромом командного и политического состава Красной армии! До сих пор расхлебываем и расхлебать не можем! Партия не позволит… – наливался гневом голос Колпакова.

– Отставить! Александр Георгиевич, не заводись! Сейчас не тридцать седьмой год, – по-командирски вмешался в разговор Волков и, пытаясь сгладить, напомнил: – Партия осудила перегибы, допущенные органами госбезопасности. А если говорить об Иване Васильевиче, то он к ним не имел никакого отношения. Он в то время, как и мы с тобой, служил в Красной армии на офицерских должностях.

– А я и не завожусь, Василий Михайлович. Я к тому, что о наших коммунистах и комсомольцах подумают в дивизии, – кипятился Колпаков. – Бельченко избран делегатом от нашего полка на армейскую комсомольскую конференцию. А тут выясняется, что он шпион?! Да после такого заместитель командира дивизии по политической части полковой комиссар Шейко нам житья не даст!

– Ничего, Александр Георгиевич, как-нибудь и это переживем. Бельченко, к сожалению, не первый и не последний из тех, кто может попасть в такие списки. Охолонись и спокойно подумай, кем его заменить на армейской конференции, комиссар. Обстановка, сам видишь какая, вот всякое недобитое вражьё свое гнилое нутро и кажет.

– Нет, это какая-то чудовищная ошибка, Василий Михайлович! Ну не может Бельченко быть вражиной! – упорствовал Колпаков.

– Всё! Всё, Александр Георгиевич, вопрос закрыли! Дискуссию прекратить! Где надо, с Бельченко досконально разберутся. Если не виновен, то отпустят, и он вернется в строй. Отбой, товарищи офицеры! – положил конец пререканиям Волков и поднялся из-за стола.

Офицеры двинулись на выход. Стрелки часов приближались к полуночи. Рябов вернулся в свой кабинет, служивший ему одновременно комнатой отдыха. В последние дни ему удавалось поспать не больше трех-четырех часов в сутки. Наряду с оперативной деятельностью, в которой центральное место занимала работа с агентурой, ему приходилось много времени уделять организационным вопросам, и в первую очередь подыскивать явочные и конспиративные квартиры, где втайне от посторонних глаз можно было бы проводить встречи с резидентами, агентами и осведомителями, получать от них информацию и отрабатывать оперативные задания.

Свой день Рябов обычно начинал с поездки в местный райотдел НКВД. Оттуда, пользуясь специальной связью, он докладывал Шилину о проделанной за минувшие сутки работе и получал необходимые указания. После этого занимался текучкой, проводил беседы с агентами, согласовывал с оперативными сотрудниками мероприятия по проверке связей военнослужащих полка с населением… Дел набегало много, и к себе в кабинет Рябов возвращался далеко за полночь.

Минувшая суббота ничем не отличалась от предыдущих дней, да еще это совещание… С трудом стащив сапоги с гудящих от усталости ног, он не нашел в себе сил раздеться, рухнул на кровать и через мгновение провалился в бездонную яму.

В последнее время ему снился один и тот же сон, возвращавший в места, где прошли детство и юность, – в село Сакмарское Чкаловской (Оренбургской) области. Старая часть села располагалась на реке Сакмара, на высоком мысу. Там стояла крепость яицких казаков, основанная атаманом Василием Араповым в далеком, 1724 году. С годами село разрослось и привольно раскинулось по берегам.

Ивану в Сакмарском все было знакомо до мелочей – а как иначе, ведь он там вырос. Центром притяжения для ребятни всегда была река. Зимой на льду устраивали баталии, а знойным летом купались до посинения. Когда надоедало, выбирались на берег и, прячась от солнца под кустами дикой смородины, предавались мечтам. Буйная фантазия мальчишек была безгранична! С наступлением вечера, накупавшись и наболтавшись, мальцы возвращались домой.

Во сне Иван видел проселочную дорогу, по которой ходил тысячи раз. Замысловатыми зигзагами она тянулась среди холмов, поросших березовыми перелесками. Если подняться повыше, родное село лежало как на ладони. Среди тенистой зелени садов угадывался домик Рябовых, потомков яицких казаков.

В 1917 году привычную жизнь разрушила революция. Безжалостные волны Гражданской войны, когда порой брат против брата, прокатываясь через село, оставляли могилы за околицей. Старый мир мучительно уходил, и так же мучительно рождался новый. Большевики решительно перекраивали вековой уклад, и на первых порах сельчане присматривались к ним с осторожностью. Но то, с какой самоотверженность и самоотдачей большевики отдавались делу, нельзя было не заметить.

Ивану в 1917-м было всего-то восемь. И он со всей мальчишеской самоотверженностью поверил в революцию, осененную такими притягательными словами, как Свобода, Равенство и Братство. Это были не просто слова – революция вырвала бедноту из дремучего невежества и беспросветной нужды. Но главное, она пробудила в сердцах небывалый энтузиазм. А уж у молодежи особенно – они с самозабвением строили новый, ни на какой другой не похожий мир. В этом мире точно не будет ни богатых, ни бедных, там открыты все дороги, а от тебя требуется только одно – дерзай и служи общему делу. Общих дел и в селе хватало. Когда строили новую школу и клуб, Ваня тоже принимал участие в строительстве. Со временем он мечтал получить хорошее образование – как знать, может, когда-нибудь повезет ему стать учителем в этой красивой школе, будет учить мальчишек и девчонок из их села всему самому доброму и светлому…

Учительствовать – это прекрасно, но, когда прозвенел последний школьный звонок, выбор профессии определила тяга к технике. Собрав вещички, Иван отправился в Оренбург и поступил там в техникум механизации сельского хозяйства. В 1931 году он окончил учебу и был призван в армию. Впервые в жизни ему предстояло покинуть родные края.

На призывном пункте Рябова, как наиболее грамотного специалиста, включили в специальную команду и направили в Ленинград для службы в подразделении обеспечения 2-й Ленинградской артиллерийской школы. Для сельского паренька это стало настоящим подарком судьбы, ведь он не только осваивал сложную военную технику, но и получил возможность во время увольнений соприкоснуться с величайшими культурными сокровищами Северной столицы.

Служба увлекла Рябова, и он решил стать кадровым военным. В 1933-м Иван поступил во 2-ю Ленинградскую артиллерийскую школу и в ноябре 1936 года, успешно окончив ее, получил назначение в Киевский Особый военный округ, в город Житомир. Службу начинал с должности командира взвода управления и огня 58-го тяжелого артиллерийского полка. За короткий срок проявил себя строгим, требовательным командиром, грамотным артиллерийским специалистом. Новое назначение не заставило себя ждать. В январе 1938 года он принял командование над полковой школой младших специалистов и в том же году, в ноябре, был назначен командиром артиллерийской батареи.

В августе 1939 года в военной судьбе Ивана Рябова произошел неожиданный поворот. Член ВКП(б) с 1937 года, опытный и инициативный командир, умеющий работать с людьми, он не мог не привлечь внимания сотрудников государственной безопасности из Главного управления Особых отделов. Обескровленная массовыми репрессиями 1937–1938 годов военная контрразведка остро нуждалась в грамотных, идейно выдержанных кадрах. Оперативная проверка Рябова продолжалась более полугода, хотя его биография и послужной список были безупречны. Вскоре Рябова пригласили в высокий начальственный кабинет, где сделали серьезное предложение – перейти на службу в органы госбезопасности, в Управление Особых отделов НКВД СССР. Рябов охотно принял предложение и продолжил военную карьеру, но уже в новом качестве – оперуполномоченного Особого отдела Забайкальского военного округа 109-й мотострелковой дивизии 16-й армии.

Снова Иван собрал чемоданчик и поехал на станцию Харанор Читинской области.

Об этом выборе не пожалели ни сам Рябов, ни рекомендовавшие его для сложной секретной работы товарищи. В первой служебной аттестации начальник Особого отдела по 16-й армии капитан госбезопасности Василий Шилин отмечал:

«…Тов. РЯБОВ И. В., 1909 г. рождения, по национальности русский, из крестьян-бедняков, по соц. положению служащий, член ВКП(б) с 1939 г., имеет законченное среднее образование, военное образование имеет в объеме 2-го ЛЕНИНГРАДСКОГО АРТ. УЧИЛИЩА. В Красной армии с 1931 года. В органах НКВД с сентября 1939 года.

В жизни партийной организации активен, партийную работу выполнял в качестве зам. секретаря партийной организации. Идеологически устойчив. Делу партии ЛЕНИНА – СТАЛИНА предан. Над повышением своего идейно-политического уровня работает, наряду с изучением „Краткого курса истории ВКП(б)“ изучает английский язык. В поведении скромен, трудолюбив, добросовестно относится к служебным обязанностям.

На оперативной работе с сентября прошлого года. Основы агентурно-оперативной работы освоил, в оперативном отношении растущий работник. Еще недостаточен кругозор оперативной деятельности, недостаточно выработалась глубина оперативного мышления, но заметно старание, желание полнее и лучше выполнять задачи, возложенные на него как на оперработника…»

В калейдоскопе сна смешались лица, события, города. Поначалу четкие образы начала поглощать бездонная черная воронка; она становилась все больше и больше, затягивая в себя Ивана. Он пытался вырваться, упирался ногами, цеплялся руками за гладкие стены, но все было бесполезно – воронка все глубже и глубже засасывала в себя.

Из кошмара Рябова вырвал громкий возглас:

– Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант!

Рябов с трудом открыл налитые свинцом веки. В призрачном лунном свете двоился размытый силуэт в военной форме. Лицо напоминало застывшую восковую маску, на месте глаз и рта темные провалы.

– Ты кто? – просипел Иван.

– Посыльный по штабу полка красноармеец Солдаткин, – как сквозь вату донесся голос.

Рябов соскочил с кровати – холодок пола сразу окатил подошвы ног, – тряхнул головой, прогоняя сон:

– Докладывай, красноармеец Солдаткин, что произошло?

– Патрулем задержаны нарушители.

– Где?

– В зоне артиллерийского склада.

– Сколько?

– Трое.

– Трое? Кто такие?

– Вроде говорят, что наши, – неуверенно проговорил боец.

– Наши?.. А как там оказались?

– Старший лейтенант сказал, что они выполняют какое-то особое задание штаба шестнадцатой армии.

«Штаба армии?.. У склада?.. Ночью?..» Остатки сна мгновенно слетели.

Рябов в полутьме нашарил сапоги, быстро и умело намотал портянки на ноги, прошел к рукомойнику и ополоснул лицо. Прохладная вода освежила, но не принесла ясности в мыслях. Усталость от хронического многодневного недосыпа и психологического напряжения барабанила в ушах невидимыми злыми молоточками.

«Трое?.. Из штаба армии?.. У артсклада?.. Какого черта их туда занесло? Если армейские учения, то почему полковник Шилин об этом не сообщил? – терзал себя вопросами Рябов. – А что, если это диверсанты?.. Диверсанты? За сотню верст от границы?.. Перестань себя накручивать, Иван! Вот же заразы, свалились на мою голову!» – чертыхнулся он про себя, перекинул через плечо портупею, проверил пистолет, затянул ремень на поясе и распорядился:

– За мной, красноармеец Солдаткин!

Гулкая дробь шагов нарушила тишину коридора. Сонный дневальный встрепенулся и проводил их удивленным взглядом. Рябов с посыльным вышли на улицу и, почти срываясь на бег, направились к штабу полка.

Самая короткая летняя ночь торопилась передать свои права рассвету. О своем приближении он известил бледной полоской, прорезавшей горизонт на востоке. Звезды поблекли. Порыв ветра, поморщив зеркальную гладь пруда, шорохом отозвался в кронах деревьев и разбудил птиц. Встрепенувшись, они пока еще робко защебетали в своих гнездах. В этот ранний час в воздухе разливалась бодрящая свежесть, напоенная медовым ароматом лугов.

Со стороны хоздвора доносились аппетитные запахи гречневой каши – к выходу на полевые позиции готовился 2-й артдивизион старшего лейтенанта Елизара Петрова, и бойцов ждал завтрак. Со стороны автопарка доносился гул тягачей. Под наблюдением разводящего утренняя смена проверяла оружие. Все шло в соответствии с привычным строгим порядком. Но из этого хорошо знакомого Рябову порядка выбивалось задержание патрулем трех подозрительных лиц у артсклада. Да еще и полученная шифрованная радиограмма Шилина не давали покоя.

«А что, если?..»

Рябов страшился думать об этом «если», подразумевавшим войну. Но суровая реальность вытесняла сомнения. Уже не десятки, а сотни немецких агентов, разоблаченных органами госбезопасности в последнее время, участившиеся диверсии на военных объектах и масштабные провокации на границе служили грозными предвестниками нападения.

Все существо Рябова восставало против этой логики. «Хватит паниковать, Иван! Товарищ Сталин ясно сказал: всякие слухи о войне с Германией – это провокация! Те, кто их распространяет, паникеры. Твое дело – грамотно разобраться с этой несвятой троицей, а там уж будешь думать», – успокаивал себя Рябов, поднимаясь на крыльцо штаба.

Навстречу ему выскочил помощник дежурного по полку сержант Петров. Судя по виду, задержанные успели потрепать ему нервы.

– Кто такие, что говорят? – на ходу бросил Рябов.

– Твердят, что из штаба шестнадцатой армии. Выполняют особое задание, – доложил Петров.

– Какое?

– Говорят, секретное.

– Какое еще секретное?

– Старший отказывается отвечать.

– Документы проверяли?

– Так точно!

– И что?

– Вроде как в порядке, – замялся Петров.

– Так в порядке или вроде? – уточнил Рябов.

– Не могу знать, товарищ лейтенант. Документы смотрел дежурный по полку капитан Белый.

– Хорошо, разберемся. – Рябов распахнул дверь.

Яркий электрический свет ослепил на несколько секунд, а когда глаза освоились, перед ним возник часовой, застывший по стойке «смирно» у знамени полка. Правая рука Рябова взлетела вверх и коснулась козырька фуражки. Отдав честь символу воинской доблести, он поспешил в комнату дежурного по полку. Помимо капитана Николая Белого, в ней находились начальник патруля старший сержант Сушко, двое патрульных и трое задержанных: старший лейтенант, младший сержант и рядовой.

Петров проскользнул из-за спины Рябова и занял место рядом с дежурным по полку. Рябов пробежался по задержанным цепким взглядом. Офицеру на вид было 25–27 лет. Крепкого телосложения, с короткими, сильными руками, он походил на медведя. На породистом лице выделялись глубоко посаженные глаза-буравчики, исподволь сверлившие Рябова. Во взгляде, в выражении лица, в самой позе старшего лейтенанта читался открытый вызов.

«С гонором кадр попался. Думаешь, раз из штаба армии, так я стану стелиться перед тобой. Не на того напал, парень. Разберемся, что за секретное задание, а там видно будет», – решил Рябов и снова скользнул взглядом по красноармейцам, но они не вызывали каких-то особых подозрений.

Капитан Белый подал документы задержанных и пояснил:

– Десять минут назад их задержали у артсклада. Старший группы – старший лейтенант Елизаров. Утверждают, что они выполняют специальное задание штаба армии.

Рябов не стал выяснять подробности и потянулся к телефону.

– Бесполезно, Иван. Связи со штабом дивизии нет. Пропала двадцать минут назад. Я поднял связистов по тревоге и отправил искать разрыв, – сообщил Белый.

– Коля, а тебе не кажется, что слишком много накладок для одной ночи, – заметил Рябов, испытующим взглядом прошелся по Елизарову, но на лице старлея не дрогнул ни один мускул.

Рябов сосредоточил внимание на документах.

«Должности, звания, печати, подписи. Все как положено. Все на месте… Стоп!.. Обрати внимание, у всех троих записи как будто одной рукой выполнены… Вот это уже зацепка!»

Но возникшие было подозрения быстро рассеялись. Последнюю запись в документах старлея заверяла подпись командира 173-го разведывательного батальона капитана Амая Юлборисова.

«Разведбат прибыл сюда всего на неделю раньше нас. Что, в Абвере за неделю получили образец подписи Амая? Вряд ли… Значит, Елизаров и эти красноармейцы – наши?»

Но что-то, на что пока не находилось ответа, не отпускало Рябова.

«Что? Что?!» – искал он ответ, перебирая документы.

Ни на одном документе не было потертостей. Чернила нигде не выцвели, даже у Елизарова…

«Такое впечатление, что документы выписали только вчера… Старлей служит шесть лет!.. Еще одна важная зацепка! Если они диверсанты, то ключевая фигура, конечно, Елизаров. Именно его и надо раскручивать!»

Рябов забросил крючок:

– Товарищ старший лейтенант, когда вам выдали документы?

Елизаров хмыкнул и с вызовом сказал:

– Посмотри внимательно, лейтенант, там указано.

Рябов, сохраняя выдержку, продолжил:

– Товарищ старший лейтенант, я знаю офицеров подразделения капитана Юлборисова. Среди них я вас не встречал.

Вопрос попал в цель. Лица задержанных напряглись. Младший сержант бросил взгляд в сторону и попытался переместиться в угол, где находились изъятые вещи и оружие. Белый, почувствовав угрозу, встал на его пути и положил руку на расстегнутую кобуру. Петров, чуть сместившись за спиной капитана, также расстегнул клапан кобуры и положил руку на рукоять нагана. Воздух звенел от напряжения.

Рябов впился взглядом в Елизарова, но тот сохранял выдержку. Ухмыльнувшись, процедил сквозь зубы:

– Лейтенант, может, хватит играть в шпионов? Моя группа выполняет специальное задание штаба армии, сколько можно говорить?

– Так вы не ответили на мой вопрос, товарищ старший лейтенант, – продолжал наседать Рябов.

– А ты и не мог знать. Я был назначен в сто семьдесят третий разведбат три дня назад. До этого служил в разведотделе округа. Теперь тебе понятно, лейтенант?

– Ну, допустим, теперь понятно…

– Что значит – допустим?! – Выдержка изменила Елизарову. Он вскипел и перешел в атаку: – Не борзей, лейтенант! Не бери на себя слишком много! Ты еще за это…

Голос Елизарова потонул в мощном взрыве. Во дворе со страшным грохотом вздыбилась земля, и по стенам здания, разбивая стекла, забарабанили камни. Электрическая лампочка, ярко вспыхнув, погасла. С потолка посыпалась штукатурка; пол, словно палуба корабля, заходил ходуном. Чернильница задребезжала, лягушкой проскакала по столу и опрокинулась на пол. В следующее мгновение со стороны артскладов послышался еще один взрыв, затем второй и третий, более мощный. Взрывы переросли в канонаду – начали рваться детонирующие снаряды. Взрывной волной мгновенно вышибло все оконные рамы. Разлетевшиеся осколки порезали лицо Рябова. Кровь застилала глаза, пыль забивала нос и рот.

Белый и Петров отлетели к стене. В то же мгновение Елизаров бросился к окну. Двое его напарников натренированно, как по команде, последовали за ним. Белый, сидя на полу, пытался достать свой ТТ из кобуры, а Петров старался подобрать с пола наган.

Мгновенно среагировав, Рябов сбросил клапан кобуры, выхватил пистолет и, не целясь, открыл стрельбу по убегающим. Теперь уже было понятно, что это диверсанты. Один из них вскрикнул, схватился за спину и с предсмертным стоном упал. Второй, получивший пулю в плечо, успел спрыгнуть во двор, но, пробежав пару метров, плашмя завалился лицом в землю с простреленным затылком. Рябов старательно прицелился в Елизарова. Мушка пистолета поймала спину диверсанта, указательный палец правой руки потянул спусковой крючок… И в этот самый момент очередной взрыв вздыбил землю. Рябова и всех, кто был в кабинете, накрыла взрывная волна. Петров начал оседать, на груди у него растекалось кровавое пятно, окрашивая гимнастерку в алый цвет. Белый обхватил голову руками, между пальцев из ушей сочилась кровь.

Придя в себя, Рябов бросил взгляд на других красноармейцев. Вроде живы.

– Оказать срочную помощь! Перевязать! Срочно доставить в санчасть! – прокричал им Рябов.

– Есть оказать помощь!

Задыхаясь от злости и боли, Рябов выпрыгнул во двор, смахнув кровь с лица, и остолбенел. Перед глазами была апокалиптическая картина. На месте складов полыхало гигантское пожарище. Косматые языки пламени взлетали до небес. По двору, изрытому воронками авиационных бомб, метались обезумевшие от страха полуодетые люди. Тут и там раздавались стоны раненых и призывы о помощи. И было очень много убитых.

Сердце Рябова сжалось от предчувствия страшной, неотвратимой беды. Он поднял голову, и все в нем помертвело. Подобно чудовищной туче, с запада летели самолеты с крестами на крыльях и хвостах.

Иван посмотрел в ту сторону, куда убежал Елизаров, но там были только воронки от бомб.

В тот страшный день при подсчете понесенных потерь следов Елизарова не обнаружили.

Перед выдвижением на боевые позиции Рябов успел подготовить краткую справку обо всем, что произошло ночью и ранним утром, указав о ликвидации двух диверсантов и неизвестной судьбе третьего: Елизарова могло разорвать на части прямым попаданием снаряда или бомбы, но он мог и уйти. Свое донесение и документы, изъятые у диверсантов, он отправил с посыльным в местный отдел НКВД.

Петрова с другими тяжелоранеными, оказав первую помощь, отправили в тыловой госпиталь. Белый, несмотря на полученную контузию, категорически отказался покидать расположение части.

К вечеру чуть в стороне от лагеря появилось военное кладбище, на котором похоронили погибших красноармейцев.

Роковой для всего советского народа день – 22 июня 1941 года – закончился.

Глава 3

Лицом к лицу

Из дневника командира полка вермахта полковника Артура Бойе: «История 134-го пехотного полка, или Борьба немецкого мастера против Советов».

«Шоссейная дорога.

Коммунизм за все годы существования ничего не делал, кроме уничтожения Европы и в первую очередь Германии. Большевики только и делали, что повсюду укреплялись. Везде мы видим огромные укрепления, казармы и казармы. Длинные колонны военнопленных встречают нас. Азиатские лица смотрят на нас. История потеряла свой ум! Чтобы эти орды победили нас?..

Наступление на Дубно.

Невыносимо жжет солнце. Золотистый урожай на полях. Как хорошо в пшеничном поле! В бесконечных рядах через пески Волыни продвигаются серые колонны. Песок, как мука, попадает в сапоги и делает невыносимым каждый шаг. Пот ручьями течет по лицу и телу. Пересохло во рту. Воды! Воды! Но ничто не может задержать нас! Ни жара, ни песок, ни пыль и ни пот. Мы все дальше и дальше продвигаемся на восток…»

Эти записи Бойе сделал 25 июня 1941 года, на четвертый день войны. Для него самого и для его полка, если не считать одного утонувшего при форсировании Буга, семи убитых и одиннадцати раненых, война пока представлялась легкой военной прогулкой. Дорогу подразделениям 134-го полка расчищала 11-я танковая дивизия под командованием генерал-майора Людвига Крювеля. Наступая в арьергарде 1-й танковой армии группы армий «Юг», она, как нож сквозь масло, вошла в стык 57-й и 73-й советских пехотных дивизий и к исходу 22 июня продвинулась на 25 километров вглубь советской территории. В последующие три дня ее части, не встречая организованного сопротивления, стремительно продолжили продвижение на восток. Первое крупное боестолкновение с частями Красной армии у 11-й танковой дивизии произошло только 24 июня в окрестностях города Радзехув.

Ранним утром 10-я танковая дивизия Юго-Западного фронта под командованием генерал-майора Сергея Огурцова, на вооружении которой находились новейшие тяжелые танки Т-34 и КВ, нанесла по частям Крювеля ощутимый встречный удар. Всего за первый час боя потери немцев составили двадцать танков. Три русских Т-34 прорвались к наблюдательному пункту на расстояние прямого выстрела. Спасая положение, Крювель бросил в бой последние резервы – роту обер-лейтената Бруно фон Бракеля. Это не остановило напор русских. Советские танки Т-34 и КВ были неуязвимы для орудий средних немецких танков Т-3 и Т-4. Снаряды, словно горох, отскакивали от лобовой брони. Атака захлебнулась лишь после того, как были применены тяжелая артиллерия и мощные зенитные орудия. Это и подошедший к концу боезапас у экипажей Т-34 и КВ решил исход боя в пользу танкистов Крювеля. Но русские и не помышляли сдаваться. Отчаявшись вырваться из артиллерийской вилки, они шли на таран, уничтожая немецкую технику ценой своей жизни.

Овладев Радзехувом, полки 11-й дивизии после короткой передышки продолжили наступление. Двадцать пятого июня, совершив стремительный марш-бросок, немцы ворвались в город Дубно. Командование гарнизона не смогло организовать должного сопротивления. Наиболее ценным трофеем для танкистов Крювеля стали не только пленные – их уже никто не считал, – а тяжелые советские 203-миллиметровые гаубицы из полка, входившего в резерв Главного командования Красной армии.

Все это время Бойе и его пехота выступали скорее в роли статистов – все лавры достались Крювелю. Генерал Крювель и командир 3-й роты 15-го танкового полка обер-лейтенант фон Бракель были представлены к награждению Рыцарским крестом Железного креста.

Пехотинцы подавляли отдельные очаги сопротивления «большевистских фанатиков» и в перерывах между боями подсчитывали свои трофеи. Они впечатляли. Дезорганизованные, подавленные мощью вермахта, советские части в первые дни войны становились легкой добычей. Сотни, тысячи единиц боевой техники превратились в металлолом. По обочинам дорог, утопая в пыли, брели оборванные пленные.

Хвост колонн терялся за горизонтом. Редкие одиночки, пытавшиеся бежать, становились забавой для конвоя: отстреливали их, как зайцев. И трупы, множество трупов… Под палящим июньским солнцем тела быстро разлагались, отравляя воздух зловонием.

Бойе брезгливо поморщился, и без того паршивое настроение окончательно испортилось. Всякое желание продолжать записи в дневнике пропало. Он закрыл тетрадь, но не стал класть в ящик письменного стола, а, помявшись, протянул обер-лейтенанту Эверсту из отдела пропаганды 44-й пехотной дивизии:

– Отто, если у тебя есть время, почитай. Мне интересно знать твое мнение, мнение профессионала.

– Да, конечно. А что это?

Бойе, смутившись, признался:

– Мои дневниковые записи.

– Дневник?! – Брови Эверста поползли на лоб. – Это правда? Вы не шутите, Артур?

– Да. А что здесь такого?

– Нет, ничего… Очень, очень интересно, – оживился обер-лейтенант и спросил: – Извините, Артур, и когда только вы находите время для дневника?

– Вот чего-чего, а времени у меня хватает. Четыре дня как идет война, а я слышу только гром артиллерии. И еще эти русские пленные…

– М-да, мне тоже нечем похвастать, не то что Карлу. За это время он собрал материала на два фотоальбома.

– Карл? А это кто такой?

– Коллега из 11-й танковой дивизии.

– Согласен, им с Крювелем действительно повезло.

– Да, там есть над чем поработать нашему брату пропагандисту, – закивал Эверст. – Не буду скрывать, я завидую Карлу. Его материал уникален, и я нисколько не удивлюсь, если завтра его заберут в Берлин, на работу в Министерство пропаганды к доктору Геббельсу.

– Еще не вечер, Отто. Все твои шедевры впереди, – улыбнулся Бойе и повторил просьбу: – Ну так что, почитаешь?

– Обязательно!

Эверст сразу обратился к дневнику, и первая же страница вызвала у него живой интерес. Дальше он читал не отрываясь. Дневник, озаглавленный «История 134-го пехотного полка, или Борьба немецкого мастера против Советов», скорее, можно было отнести к литературным очеркам, чем к дневниковым записям. И автор обладал даром писательства. Бойе давал живые и яркие описания природы, выразительно передавал характеры людей. У пропагандиста Эверста особый интерес вызвали мысли и суждения Бойе. Дневник мог послужить превосходным агитационным материалом для частей вермахта, так как отражал дух истинного национал-социалиста и солдата, безгранично преданного фюреру.

К последним страницам Эверст уже не мог сдержать эмоций:

– Артур, у меня нет слов! Это не просто дневник! Это…

– Понравилось? Значит, стоит продолжать? – торопил с ответом Бойе.

– Вне всякого сомнения! Великолепно! Прекрасный литературный слог. Красивые образные сравнения. И даже сюжетная канва прослеживается. Вам, Артур, не полком надо командовать, а служить в Министерстве пропаганды, книги писать.

– Ну, перестань, перестань, Отто! – смутился Бойе.

– Извините за любопытство, Артур, но я не могу вас не спросить: где вы так научился писать?

– Где? – Бойе задумался и после паузы ответил: —Полагаю, в полиции. С коммунистами, либеральными социалистами, этими изощренными тварями, приходилось быть одновременно доктором Фаустом и Мефистофелем, чтобы вначале поймать, а затем вывернуть на допросах наизнанку.

– В полиции?! – подался вперед Эверст. – Если бы вы не сказали, я бы никогда не подумал, что вы бывший полицейский. В моем представлении вы представитель настоящей германской военной касты.

– Но я и есть профессиональный военный! Черт бы побрал этих чванливых британцев и трусливых лягушатников! В Версале они лишили Германию армии, смертельно унизив наш германский дух! Этого им никогда нельзя простить! Ну а мне пришлось на время переквалифицироваться.

– Да-да! Но теперь они заплатят за это сполна! В ногах будут валяться у нашего великого фюрера! – поддержал Эверст и уточнил: – Так вы воевали еще в Первую мировую?

– С самого начала, с четырнадцатого года, на Западном фронте. Командовал армейским взводом. Моим непосредственным командиром был нынешний генерал Штрекер.

– Тот самый генерал-лейтенант Карл Штрекер, что сейчас командует семьдесят девятой пехотной дивизией?

– Да, – подтвердил Бойе и пояснил: – Благодаря ему в начале тридцать шестого я вновь вернулся в армию.

– Артур, а как долго вы воевали и где закончили войну?

На лице Бойе появилась болезненная гримаса. Воспоминание о двух годах, проведенных в британском плену, остались в его душе незаживающей раной. Он уклонился от прямого ответа и, насупив брови, сказал:

– Дорогой Отто, мне пришлось достаточно пережить в те нелегкие годы, чтобы понять: на войне нельзя миндальничать с противником! Его надо безжалостно уничтожать, как учит наш фюрер!

– Артур, а как сложилась ваша жизнь после восемнадцатого? – спросил Эверст.

– Как у всех военных, – с ожесточением произнес Бойе и взорвался: – Проклятые политиканы, проклятые жиды-финансисты! Твари! Эти мерзавцы, состряпавшие договор, лишили Германию армии и флота, а нас просто выбросили на улицу! Если бы ты, Отто, знал, через что нам пришлось пройти… Я готов их всех рвать на куски и мстить, мстить, мстить…

Бойе заскрипел зубами, в глазах разлилась лютая ненависть.

– Понимаю вас, Артур, и искренне сочувствую вашим переживаниям. Мне было мало лет, но я тоже помню это ужасное время. Родители перебивались случайными заработками.

Колбаса, масло, шоколад или дешевые конфеты для меня и моей сестры Гертруды были очень редким праздником, – вздохнул Эверст.

– Все это в прошлом, Отто! Слава Господу! Он не оставил нашу страну! Национальный позор и наши унижения – все это в прошлом. Теперь, благодаря гению нашего великого фюрера и единству нации, Германия сильна как никогда. Жалкие, чванливые ничтожества! Стальной кулак нашего вермахта раздавит их всех! – Бойе сорвался на крик.

– Дух великих ариев невозможно сломить! Он с рождения живет в каждом германце, – поддержал Эверст.

– Все так, Отто! Ведомая фюрером, Германия возродилась из пепла. Фюрер вернул тысячелетнему Рейху былую германскую мощь и истинное величие.

– О да, я поражен гением фюрера! Россия оказалась колоссом на глиняных ногах! Под нашими ударами сталинская армия треснула, как гнилой орех!

– Мы раздавим это жидовско-большевистское отродье, Отто, а потом возьмемся за лягушатников и островных обезьян!

– Слава Господу, что Он дал нам фюрера! Фюрер ведет нас к великой победе! А вы, Артур… вы будете национальным летописцем, – польстил Эверст. – У меня нет ни малейших сомнений в том, что ваш дневник станет летописью не только сто тридцать четвертого полка. Он станет частью истории нашего похода на восток! Уверен, ваш дневник прочтет каждый воин-ариец. В нем…

– Хватит, хватит, Отто! – остановил его Бойе и пошутил: – Я уже чувствую, как венок из благородного лавра ложится на мою голову.

Эверст расхохотался и, подмигнув, заметил:

– Артур, ваши победы на творческом фронте не дадут покоя многим корифеям берлинских литературных салонов.

– Это чепуха, Отто! – отмахнулся Бойе и заявил: – Литературная слава меня мало волнует. Победы солдата куются на поле боя, и эти победы ждут нас впереди. Можешь не сомневаться, друг мой!

– Скорее бы! Надоело смотреть на успехи других, – посетовал Эверст.

– Благодатное время наступит быстрее, чем ты думаешь. Возможно, уже завтра мы схлестнемся с русскими! По данным нашей воздушной разведки, русские стягивают крупные армейские силы к Острогу.

В своем предположении Бойе не ошибся. После первых дней хаоса командующему 16-й армией генерал-лейтенанту Михаилу Лукину наконец удалось наладить боевое управление войсками. Сделать это было крайне сложно. Диверсанты Абвера, банды украинских и белорусских националистов, направляемые кураторами германских спецслужб, вывели из строя практически все каналы связи. Связь со штабом Юго-Западного фронта отсутствовала уже вторые сутки. Неразбериху усиливало решение Генерального штаба о передаче 16-й армии в состав Западного фронта. В сложившейся ситуации Лукину ничего другого не оставалось, как действовать на свой страх и риск, полагаясь на тех, кого хорошо знал по совместной службе и кто был под рукой. Он отменил свой предыдущий приказ командиру 109-й моторизованной дивизии полковнику Краснорецкому следовать в район Шепетовки, потребовал снять с погрузки на эшелоны личный состав, боевую технику, форсированным маршем следовать к Острогу и остановить наступление 11-й танковой дивизии вермахта.

Приняв к исполнению этот приказ, Краснорецкий, Сидоренко и Шейко после короткого совещания приняли решение выслать к месту будущего оборонительного рубежа разведку, а следом направить 381-й моторизованный полк подполковника Подопригоры и 404-й артиллерийский полк майора Волкова.

Первым к Острогу двинулся 173-й разведывательный батальон капитана Юлборисова. На место он прибыл уже во второй половине дня 26 июня и расположился в селе Вильбовное. Впереди за рекой находился враг. Заняв оборону, разведчики приступили к всестороннему изучению позиций противника и оценке его сил на направлениях возможных ударов.

Прошло несколько часов, и в ночь на 27 июня к батальону Юлборисова присоединились 381-й полк, 2-й батальон 602-го мотострелкового полка, а также батальон 16-го танкового полка в составе 36 танков. Полковник Краснорецкий развернул штаб дивизии на восточной опушке Курганинского леса. Не тратя времени, он провел совещание с командирами частей и подразделений, заслушал доклады об обстановке и поставил задачу сформировать ударные группы, затем, без предварительной артиллерийской подготовки, чтобы не привлекать внимания противника, форсировать реку, нанести по врагу удар и выбить гитлеровцев из города.

В ту ночь, для многих последнюю, ни Краснорецкому, ни его заместителям, ни командирам частей уснуть так и не удалось. Они обходили позиции и проверяли готовность к бою. Время неумолимо отсчитывало минуты до часа икс. Командиры и красноармейцы в мыслях обращались к родным и близким. Все, независимо от возраста, званий и должностей, надеялись в душе остаться в живых.

Короткая июньская ночь подходила к концу. С приближением рассвета на позициях 109-й дивизии началось движение. Ударные группы, а вслед за ними батальоны, пользуясь густым туманом, поднявшимся над рекой Вилия, сосредоточились на правом берегу. Дозоры противника не заметили перемещений. На позициях с той стороны царила сонная тишина. Краснорецкий не стал медлить и отдал приказ перейти в наступление. Первыми его выполнили разведчики. Бесшумно они спустились к воде и без единого выстрела переправились на левый берег Вилии, где принялись рыть окопы и траншеи. Вслед за ними к форсированию реки приступили 381-й полк во главе с подполковником Подопригорой и 2-й батальон 602-го полка под командованием капитана Морозова.

Когда противник обнаружил близкое присутствие частей Красной армии, было уже поздно.

Дерзкая атака русских стала для немцев полной неожиданностью. Несмотря на значительное численное превосходство, они не смогли сдержать натиска ударных групп и начали отступать. Наиболее успешно в боевой операции действовал батальон капитана Морозова. Воспользовавшись растерянностью в рядах противника, Морозов, умело маневрируя, вывел солдат на южную окраину города, успешно подавил пулеметные огневые точки и прорвался к центру. Дальнейшее продвижение замедлилось у костела, где забаррикадировались несколько десятков немцев. Они оказывали ожесточенное сопротивление. Костью в горле для Морозова стал пулеметчик, засевший под крышей костела. Он не давал поднять головы и не позволял выйти на соединение с 1-м и 2-м батальонами 381-го полка. Эти батальоны с севера вгрызались в оборону противника. Огонь снайперов и этот дьявол-пулеметчик выкашивали ряды красноармейцев. Каждый отвоеванный метр давался большой кровью. Подавить огневые точки удалось только личным мужеством штурмовых групп и успешной работой двух наших снайперов.

В наиболее тяжелом положении оказались бойцы 173-го разведывательного батальона. На открытой местности они подвергались непрерывным атакам пехоты и артиллерийскому обстрелу. Пытаясь наладить связь со штабом дивизии и организовать корректировку ответного огня, капитан Юлборисов предпринял отчаянную попытку прорваться на бронеавтомобиле, но попал под перекрестный огонь германских частей и погиб. В помощь разведчикам Краснорецкий направил 3-й моторизованный батальон во главе с командиром полка Подопригорой, а сам занял его наблюдательный пункт на колокольне села Вильбовное, чтобы быть ближе к месту боя.

На часах было ровно десять. К этому времени противник пришел в себя, перегруппировал свои основные силы, подтянул резервы и обрушил ураганный огонь на позиции 109-й дивизии. Бой за Острог стал последним для полковника Краснорецкого. Один из немецких снарядов разорвался в непосредственной близости от наблюдательного пункта, Краснорецкий был тяжело ранен осколками и, не приходя в сознание, скончался от полученных ран. Командование дивизией принял на себя Сидоренко. К тому времени боевая ситуация обострилась до предела. Противник уже ввел в бой основные силы 11-й танковой дивизии.

Крювель в стереотрубу наблюдал, как полки готовятся к очередной атаке. Картина, разворачивавшаяся перед ним, могла порадовать не только его, но и сердце такого признанного мастера таковых ударов, как Гот. Три классических танковых ромба, сохраняя почти идеальный порядок, выдвигались на направления главных ударов. Теплая волна обдала грудь – генерал мог гордиться своими подчиненными: в них был жив германский боевой дух. Он то и дело бросал нетерпеливые взгляды на часы. Стрелки отсчитывали последние минуты до того, как экипажи двинутся в атаку. Острие основного удара будет направлено на плацдарм, захваченный этими упрямыми русскими. Дальше, по замыслу Крювера, 2-му, наиболее боеспособному батальону 15-го танкового полка майора Теодора фон Линденбурга предстояло прорваться к мосту и взять его под полный контроль. В случае успеха подразделения русских, находившиеся в городе, окажутся в полном окружении. Потом в дело вступит пехота полковника Бойе. Огнем пулеметов и огнеметов, гранатами они выкурят тех, кто засел в городских подвалах.

До начала атаки оставалось три минуты. Крювель еще раз склонился к стереотрубе, чтобы оценить обстановку. Перед глазами возникли редкий перелесок у реки и мост, вблизи которого должны были развернуться ожесточенные бои. Небольшая возвышенность и лощина прикроют его танки от артиллерийского огня, Крювель поморщился, когда взгляд его упал на проклятое поле, истерзанное снарядами и минами. Там догорали танки после предыдущей атаки. Уродливые вмятины, пробоины в броне, комья глины, прилипшей к башням, следы крови и человеческих останков на гусеницах… Все, что осталось от 3-й роты 15-го танкового полка храбреца обер-лейтенанта Бракеля. Еще две машины чадящими факелам догорали у излучины реки.

Крювелем владело только одно чувство – чудовищная ненависть к врагу, не желавшему подчиняться его воле. Отдав команду к бою, он покинул командный пункт и направился к танку. Экипаж, с которым он утюжил дороги Польши, Франции, Югославии, уже занял свои места. Крювель захлопнул люк и опустился на командирское сиденье. Взревел двигатель, корпус сотрясла мелкая дрожь, и танки 11-й танковой дивизии, подняв клубы пыли, двинулись на позиции 109-й дивизии. Экипажи жили только одним – крушить огневые точки противника, добраться до позиций русских, косить из пулеметов, кромсать и давить гусеницами этих непокорных. Прячась за танками, серой мышиной стаей стелилась пехота Бойе.

Позади остались проволочные заграждения, на них повисли истерзанные тела своих и чужих. Перед танком Крювеля возникло пулеметное гнездо. Три тени в русских мундирах замерли на дне окопа. Стрелок-радист яростно вскрикнул и побелевшими от напряжения пальцами надавил на спуск, длинная пулеметная очередь почти смела окопный бруствер. Руки и ноги механика-водителя двигались, как лапы огромного хищного паука. Педаль газа под его сапогом резко ушла вниз, и многотонная машина, подобно громадной лягушке, прыгнула вперед. В рев двигателя и шум боя вклинился скрежет металла и треск дерева. Гусеницы перемалывали в кровавое месиво тех, кто сидел в окопах.

Крювель приник к смотровой щели и похолодел. Боковым зрением он увидел, как из копоти и чада, спотыкаясь и падая, на них надвигалось чудовище. Сквозь грязные, окровавленные лохмотья военной формы просвечивало обнаженное тело, правая рука сжимала связку гранат, перетянутую стальной проволокой. Генерала пробил холодный озноб – большевистский фанатик! Они стали настоящим кошмаром для его танков. Вырываясь из разрушенных окопов, блиндажей, из полуразрушенных зданий и подвалов, а часто просто поднимаясь с земли, эти не страшившиеся смерти солдаты со связками гранат бросались под гусеницы немецких танков, унося в мир иной свою жизнь и жизни немецких танкистов.

Фанатик был уже совсем близко, его рука взметнулась в броске. Крювель на мгновение обреченно закрыл глаза, а ноги, словно он был механиком-водителем танка, надавили на несуществующие педали. Каждый нерв, каждая клеточка тела звенели от напряжения. Машина резко накренилась, двигатель бешено взревел, и через мгновение его шум потонул в грохоте взрыва. Прошла секунда, другая… танк не изменил направления движения. В последний момент механику-водителю каким-то неимоверным чудом удалось ударом корпуса отбросить русского смертника в сторону. Взрыв связки гранат прогремел не под танком, а в стороне от него, обдав корпус множеством осколков и комьями земли.

Дым рассеялся, впереди за редколесьем блеснула река. Крювель с облегчением выдохнул. Справа и слева от него к реке прорвались другие экипажи. На этот раз русские были смяты. Те, кто уцелел, пытались спастись вплавь, но становились легкой добычей пехотинцев Бойе. Те, как в тире, вели огонь по солдатам, единственной защитой которых были редкие камыши и заросли прибрежного кустарника. Вскоре воды реки окрасились в алый цвет.

На противоположный берег удалось выбраться совсем немногим бойцами и офицерам из состава 381-го полка, 2-го батальона 602-го мотострелкового полка и 17-го разведбата. Подполковник Подопригора, получивший тяжелое ранение в живот, до конца отстреливался от атакующего противника, прикрывая отход своих бойцов. Расстреляв все диски ППД и две обоймы пистолета ТТ, он вогнал в рукоять последнюю обойму. Старательно, как на зачетных стрельбах, уложил шестерых гитлеровцев, а затем, не желая сдаваться в плен, последним патроном покончил с собой. Гитлеровские пехотинцы увидели в окопе русского подполковника в залитой кровью гимнастерке. Он сидел, закинув вверх голову. Раскрытые серые глаза смотрели в ясное летнее небо, а на неподвижных губах навсегда застыла полуулыбка непокоренного человека…

К вечеру, подавив последние очаги сопротивления русских в городе, танкисты Крювеля и пехотинцы Бойе взяли Острог под свой полный контроль. На этот раз победа досталась очень большой ценой. Поле боя, перепаханное гусеницами танков, изрытое снарядами и минами, сплошь усеяли тела погибших и раненых. Зыбкую тишину нарушали стоны, одиночные выстрелы и короткие автоматные очереди. Похоронные команды Крювеля и Бойе собирали тела своих и добивали раненых русских.

Бойе покинул наблюдательный пункт. К нему присоединились Эверст, командир первого батальона майор Пауль Эбергард, обер-лейтенант из второго артдивизиона Пауль Сухич и переводчик лейтенант Курт Гростман. В сопровождении автоматчиков они отправились обходить поле боя. Бойе, несмотря на то что с раннего утра находился на ногах, от возбуждения практически не чувствовал усталости. Эйфория первой крупной победы кружила голову. Он испытывал гордость за своих подчиненных – они ни в чем не уступали заслуженным танкистам Крювеля. В самые напряженные минуты боя никто из них не дрогнул; сломив упорное сопротивление русских на плацдарме у реки, солдаты Эбергарда первыми пробились к мосту и овладели им.

Осмотрев позиции у излучины реки, где был самый ожесточенный момент боя, группа направилась к мосту. Навстречу им под конвоем брела колонна пленных русских. Бойе приказал остановить колонну и презрительным взглядом прошелся по лицам. До чего же жалкое зрелище… На землистого цвета физиономиях застыло одно и тоже выражение – безысходности и иступленного отчаяния. Под пропахшими кровью, потом и порохом лохмотьями проглядывали грязные тела. У некоторых на гимнастерках отсутствовали петлицы, а на рукавах шевроны – трýсы пытались скрыть свои воинские звания, принадлежность к командному и политическому составу.

Бойе, хмыкнув, повернулся к Гростману и властно потребовал:

– Курт, пусть комиссары и большевики выйдут из строя!

Гростман дважды громко перевел требование. Строй пленных нервно дернулся, но никто так и не шагнул вперед. Бойе нахмурился, офицеры у него за спиной возбужденно загалдели, а Эбергард, выругавшись, прорычал:

– Курт, эти тупые свиньи понимают только один язык – язык силы.

На скулах Бойе нервно заиграли желваки. Ледяным взглядом он окатил строй и опустил руку на пистолетную кобуру. Автоматчики тут же вскинули автоматы. По рядам пленных прокатилась судорожная волна, они жались друг к другу, не отрывая глаз от взбесившегося полковника. Бойе достал пистолет, передернул затвор и повел стволом по строю, выискивая жертву. Страх смерти кого-то заставил отшатнуться, кто-то облизнул губы и нервно сглотнул, кто-то опустил голову. Но были и те, кто с упрямым вызовом смотрел в глаза истеричному фашистскому вояке.

Бойе задержал внимание на высоком русоволосом крепыше-капитане и навел на него оружие. Их взгляды скрестились. В глазах капитана не было страха – в них пылал огонь лютой ненависти к врагу. Он гордо выпрямился и бросил в лицо Бойе:

– Стреляй, фашистская гадина! Стреляй!!! Придет и твой час! За все ответишь, сволочь!

Лицо капитана горело гневом.

– Русская свинья! Подохни! – взвизгнул Бойе и нажал на спусковой крючок.

Грянул выстрел, заглушив щелчок затвора фотоаппарата. Эверст спешил сделать очередной «фотошедевр». Пуля попала капитану в грудь, но пленный устоял на ногах, лишь пошатнулся. На его губах застыла презрительная улыбка. Бойе пришел в ярость, он давил и давил на курок, пока в обойме не закончились патроны. Голова капитана запрокинулась, в углу рта появилась кровавая пена, и тело, тяжело опустившись на землю, забилось в предсмертных конвульсиях – никак этот русский не желал расставаться с жизнью. Над умирающим капитаном, подобно стервятнику, кружил Эверст – фотографировал и фотографировал, пока мертвый русский не застыл. Бойе опустил пистолет в кобуру и с ухмылкой произнес:

– Отто, вот и для тебя наконец нашлась работа.

– Сегодня ее у меня с излишком, – признался Эверст.

– Надеюсь, не худшие кадры.

– Лучшие, господин полковник! Лучшие!

Бойе хмыкнул и, подмигнув офицерам, многозначительно заметил:

– Ошибаешься, Отто. Лучшие кадры еще впереди.

– Надеюсь, господин полковник.

– Боюсь, как бы ты об этом не пожалел, – загадочно произнес Бойе.

– Простите, не понял…

Выдержав паузу, Бойе с самым серьезным видом сказал:

– В следующий раз пущу тебя на русских впереди моих парней и с одним только фотоаппаратом.

Слова Бойе потонули в громовом хохоте офицеров. Эверст смутился, не зная, что ответить. Сухич похлопал его по плечу и, подмигнув Эбергарду, утешил:

– Не дрейфь, Отто! Ты нам очень дорог. А чтобы большевики не шлепнули тебя, мы повесим тебе на грудь портрет Сталина.

И снова хохот потряс воздух.

Строй пленных качнулся. У кого-то на лицах появились вымученные улыбки (таких было меньшинство), у других пальцы сжались в кулаки, а кто-то не выдержал и выругался. Это не укрылось от Бойе. Яростно блеснув глазами, он вставил новую обойму в пистолет, повел стволом по строю и остановил его на тщедушном белобрысом красноармейце. Тот побледнел, судорожно дернулся и, рухнув на колени, взмолился:

– Пощадите, господин офицер. Пощадите! Я… я скажу… Я покажу вам большевиков… Я их ненавижу! Они…

– Молчать! – рявкнул Бойе и обратился к переводчику: – Курт, что эта русская свинья говорит?

– Господин полковник, он готов указать на комиссаров и большевиков, – доложил Гростман.

Бойе одобрительно кивнул. Тщедушный, тыча пальцем в коренастого пленного с забинтованной головой, как заведенный повторял:

– Вот он – комиссар! Вот он – комиссар!

Гростману не потребовалось переводить. Бойе шагнул вперед и впился взглядом в батальонного комиссара. В глазах русского не было страха – как и у застреленного минуту назад капитана, в них полыхала лютая ненависть. Бойе ударом ноги сшиб комиссара на землю, выхватил у конвойного карабин и с чудовищной силой штыком пронзил комиссару грудь. Пленные содрогнулись от ужаса. Даже немцы онемели.

– О… прекрасно! – наконец воскликнул Эверст. В него будто черт вселился. Он запрыгал вокруг распростертого тела, снимал его с разных ракурсов, затем присел на землю и попытался поймать в объектив лицо комиссара, искаженное предсмертной гримасой. Глаза Эверста горели лихорадочным огнем, с губ срывалось: – Артур, вы подарили мне настоящий шедевр! Это фантастика! Карл со своими альбомами просто отдыхает!

Бойе оскалился в ухмылке и небрежно бросил:

– Отто, ты мой должник. Потом не забудь поделиться славой.

– Непременно, Артур! Я уже представляю заголовки газет с этой фотографии: «Великий воин Зигфрид поражает всемирное большевистское зло». Грандиозно! Восхитительно! Гениально! – пел Эверст, продолжая щелкать затвором фотоаппарата.

Ни он, ни Бойе не предполагали, что спустя каких-то полтора года эта и многие другие фотографии, на которых найдут отражение зверства фашистов, а также дневник полковника Бойе под названием «История 134-го пехотного полка, или Борьба немецкого мастера против Советов» станут важнейшими уликами в руках советских военных контрразведчиков.

Все это было еще далеко впереди, а в тот день, 27 июня 1941 года, Бойе и Крювель отмечали победу – Острог снова перешел в их руки. После крикливого застолья, уже ближе к полуночи, офицеры отправились спать. За рекой, где русские зализывали кровавые раны, царила гробовая тишина. В ту ночь впервые с начала войны Бойе уснул с чувством выполненного долга.

А перед рассветом на ноги его поднял шум боя, который развернулся в районе железнодорожного моста через реку Горынь. Другая часть русских развернула наступление на северные окраины Острога. Те, кого Бойе похоронил накануне, словно восстали из мертвых.

Под прикрытием огня 404-го артполка штурмовые группы 381-го полка вновь ворвались в город и начали продвижение к центру. Чтобы остановить их, Крювель и Бойе задействовали все свои силы. Завязались ожесточенные уличные бои, которые с переменным успехом продолжались весь день. Исход решили танки и численное превосходство немцев. Сидоренко вынужден был отдать приказ отступить на исходные позиции, за реку. Выполнить его смогли не все: 2-й мотострелковый и 173-й отдельный разведывательный батальоны оказались отрезанными от основных сил и вынуждены были вести бой в окружении.

В течение следующих дней Сидоренко, маневрируя оставшимися у него силами, безостановочно продолжал наносить удары по позициям противника то с севера, то с востока. Подразделения 381-го полка, поддерживаемые огнем 404-го артполка, трижды достигали северной окраины Острога, но так и не смогли пробиться к своим товарищам, зажатым в городе, – со значительными потерями они каждый раз отходили на исходные рубежи.

На седьмой день боев в распоряжении Сидоренко оставалось меньше тысячи человек, боеприпасы заканчивались, а в главной силе, сдерживавшей немецкие танки, в 404-м артполку, на каждое орудие приходилось всего по несколько снарядов. Как воздух, требовалось подкрепление, но надежда на него стремительно таяла.

На других направлениях, где держала оборону 16-я армия, особенно под Шепетовкой, положение советских войск было не менее тяжелым. В сложившейся ситуации все, чем командующий армии генерал Лукин мог помочь Сидоренко, так это направить в его распоряжение бронепоезд. Однако на полпути бронепоезд попал под бомбежку немецкой авиации, и полностью обескровленной 109-й дивизии ничего другого не оставалось, как в одиночку продолжать сражаться с 11-й танковой дивизией Крювеля и 134-м пехотным полком Бойе.

Наступающий день 2 июля Сидоренко встречал со смертельной тоской в душе. С теми силами, что у него были, удержать позиции – дело безнадежное. Приказ на отход от Лукина не поступил, и 109-й дивизии предстояло сражаться насмерть. Сидоренко прошелся испытующим взглядам по лицам командиров полков и батальонов. Больше половины из них приняли командование, заменив погибших товарищей. Никто не отвел глаз. Все хорошо понимали: скорее всего, предстоящий бой станет для большинства последним – и потому не задавали лишних вопросов. Сидоренко тоже не стал тратить слов – все самое важное и самое главное было уже сказано. Крепко пожав руку каждому, он прошел на КП. Офицеры разошлись по подразделениям, чтобы приготовиться к смертельному бою.

Над позициями 109-й дивизии занялся хмурый рассвет. Со стороны реки наползала густая, как кисель, пелена тумана, за которой таился противник. Когда, на каком направлении и какими силами немцы начнут атаковать, оставалось только гадать и уповать на то, что передовые дозоры вовремя все заметят. Бойцы вслушивались в обманчивую тишину. Еле слышный глухой рокот скрадывал шелест камыша. Прошла минута, другая, и рокот перерос в грозный рев моторов. Его услышали и в расположении 404-го артполка. Командир полка майор Волков, выслушав доклады капитана Линкевича, капитана Белого и старшего лейтенанта Петрова о готовности к бою, приказал, экономя снаряды, подпустить танки на максимально близкое расстояние и стрелять только прямой наводкой. Приняв приказ к исполнению, офицеры возвратились в дивизионы и приготовились к бою.

Наступление на позиции 404-го артполка вел 2-й, наиболее боеспособный батальон 15-го танкового полка. Его командир майор Линденбург, умело пользуясь топографией, пока без потерь подбирался к русским батареям. С их стороны не прозвучало ни одного выстрела, что служило обнадеживающим признаком и говорило Линденбургу и его экипажам: у русских, видимо, снаряды на исходе. Опытный командир, Линденбург хорошо понимал, что успех боя решит скорость и еще раз скорость. Когда до позиций русских батарей осталось меньше километра, он дал команду на атаку. Вырвавшись из лощины, танки веером развернулись в цепь и устремились к цели.

– Один! Два! Три!.. Чтоб их… – выругался Волков.

– Василий Михайлович, справа, за березняком, еще пять! – воскликнул Валяев.

– Вижу! Их уже семь! Это самое опасное направление, – оценил ситуацию Волков и, схватив трубку телефона, потребовал: – Третий, ответь Клену!

– Клен, Третий слушает! – ответил капитан Белый.

– Коля, за березняком семь коробочек! Ты их видишь?

– Да…

– Костьми ложись, но не пропусти фашистских гадов! Ты меня понял?

– Да. Клен, мне бы хоть немного папирос подбросить. Своих почти не осталось.

– Папирос, говоришь? Вот где их только взять?! – в сердцах произнес Волков.

– Ну, хотя бы десяток…

Волков заскрипел зубами и обратился к таблице учета и расхода снарядов. Во всех графах цифры стремились к нулю.

– Василий Михайлович, может, отдать Белому трофейную пушку и снаряды, что захватили у немцев? – предложил Валяев.

– А что, мысль! – оживился Волков и уточнил: – У кого она?

– У Линкевича.

– Третий, слушай меня! – обратился Волков к Белому. – Немецкая зажигалка с сигаретами, что у Линкевича, тебя устроит?

– Да! Да, Клен! Еще как устроит!

– А кому прикуривать у тебя найдется?

– Найдется! Найдется, Клен!

– Тогда принимай! И держись! Держись, Коля! Я на тебя очень надеюсь! – не приказал, а попросил Волков и, положив трубку на аппарат, с тоской в голосе произнес: – Нам бы день простоять да ночь продержаться.

Валяев тяжело вздохнул и заметил:

– Василий Михайлович, если немецкая пехота прорвется на позиции Белого, то ему не устоять. В прикрытии у него осталось меньше взвода.

– Да знаю, знаю! Где только еще взвод взять?

– А если снять охрану со штаба?

– Придется. Если Белого сомнут, то нам… – Голос Волкова потонул в грохоте разрывов снарядов и мин.

Артиллерия и танки Крювеля обрушили на позиции 404-го артполка шквал огня. Наступление немцев поддерживала авиация. Земля содрогалась от взрывов авиабомб, снарядов и мин. В адской симфонии сливались воедино залпы пушек, надрывный вой самолетов и лязг гусениц. Узкая полоска земли, зажатая между рекой и селом Вильбовное, напоминала извергающийся вулкан. Огонь выплескивался в безоблачное бирюзовое небо зловещими грязно-оранжевыми тюльпанами. Артиллерийский вал, прокатившись по позициям батарей, обрушился на село. Камышовые крыши домов вспыхнули как спички. Порывы ветра раздули пожар. В клубах дыма летнее солнце померкло. Языки пламени стелились по дворам и жадно облизывали распластанные на земле тела людей и трупы животных.

Отбомбившись, последнее звено самолетов скрылось за лесом. Прекратила стрельбу и немецкая артиллерия. В бой снова вступили танки Крювеля и пехота Бойе. Наступление успешно развивалось. До передовых позиций русских оставалось несколько сотен метров.

По земле будто прошлись огромным плугом. Стволы орудий, словно богатырской рукой, были завязаны в тугой узел. Повсюду были разбросаны тела, истерзанные осколками и раздавленные гусеницами танков. Те, кто уцелел, больше походили на призраков, чем на живых. Из всего офицерского состава 3-го артдивизиона в строю были только двое – младший политрук лейтенант Андрей Ищенко и лейтенант Иван Рябов, особист. Командир дивизиона капитан Николай Белый после множественных тяжелых ранений скончался на боевом рубеже. Связь с командованием полка отсутствовала.

Противник не оставлял времени на раздумья. Все решали уже не минуты, а секунды, и Рябову ничего другого не оставалось, как принять на себя командование дивизионом. За два года службы в военной контрразведке он не утерял теоретические навыки, приобретенные в военном артиллерийском училище, и практические навыки, полученные в 58-м тяжелом артиллерийском полку. Его четкие команды и решительные действия вернули уверенность уцелевшим расчетам батарей. В первом же залпе артиллеристы подбили два вражеских танка. Потеря не остановила немцев. Подобно волчьей стае, они наступали на позицию артдивизиона с фронта и флангов. Умело маневрируя и уходя от залпов, танки неумолимо приближались. Рябов отчетливо различал ненавистные кресты на башнях. Проутюжив гусеницами пулеметное гнездо, головной танк дал длинную очередь по орудийному расчету. Пули, звякнув о лафет, просвистели над головой Рябова. Рядом вскрикнул и осел на землю наводчик. В нескольких метрах от него корчился подносчик снарядов. Рябов поднял голову и похолодел. На него вызверилась хоботом-орудием многотонная немецкая махина. Схватив связку гранат, Иван откатился за валун и залег.

«Один… Два… Три…» – мысленно считал Рябов перед решающим броском. Стиснув в руке гранаты, он осторожно приподнялся над валуном. Упругая волна воздуха не дала ему распрямиться и опрокинула на землю. В следующее мгновение прозвучал оглушительный взрыв, и на него посыпались камни и комья земли. Из-за звона в ушах Рябов не услышал лязга гусениц. Он приподнял голову, и вздох облегчения вырвался из груди.

Языки пламени жадно облизывали танк, подбираясь к башне. Верхний люк распахнулся, из него высунулся немец и скатился на землю. Рябов метнулся к нему, навалился сверху и принялся душить. Он не заметил, как второй танкист набросился на него со спины и как клещами стиснул горло. Рябов стал задыхаться, но тут хватка немца ослабела, длинный крючковатый нос ткнулся ему в грудь. Иван распахнутым ртом жадно хватал воздух и тряс головой. Перед глазами двоились сержант Сизов и рядовой Соловьев, за ними, метрах в пятидесяти, чадящим факелом горел еще один танк. Остальные, огрызаясь выстрелами, отползали обратно к лощине.

Рябов, поднявшись на ноги, обнял Сизова. На этом безымянном поле, перепаханном гусеницами танков и осколками снарядов, усеянном телами врагов и боевых товарищей, смерть пощадила их. Все трое чувствовали себя заново родившимися. На перемазанных лицах застыли улыбки. Парни заглядывали Рябову в глаза, тормошили, что-то говорили. Он кивал и, стараясь преодолеть шум в ушах, твердил:

– Будем живы – не помрем, ребята. Будем живы – не помрем, ребята.

– Еще повоюем, товарищ лейтенант! Горят их танки, как коробки спичечные! – сверкал белозубой улыбкой Сизов.

– Этот уже четвертый! Четвертый, товарищ лейтенант! – вторил ему Соловьев.

– Молодцы, ребята! Молодцы! Нам бы… – Рябов замолчал.

В паре десятков метров от них возникла стая в мышиных мундирах – на позицию артдивизиона прорвалась немецкая пехота.

Красноармейцы поднялись им навстречу. Вид измученных бойцов был страшен. Под гимнастерками проглядывали сочащиеся кровью тела. Судороги кривили напряженные лица, из распахнутых ртов вырывался звериный рык. Те, кто еще мог держаться на ногах, стреляли, били, кололи, резали, зубами рвали ненавистные мундиры. Русские и немцы сошлись в самом жестоком и беспощадном испытании войны – в рукопашной схватке.

В лучах заходящего солнца блестела сталь штыков, тесаков и саперных лопат. Двуязычный мат, дикие вопли, скрежет металла, треск ломаемых костей… Клубки тел катались по земле. Чужая и своя кровь заливала лица и руки. На стоны раненых и мольбы умирающих уже никто не обращал внимания.

Выпустив последний патрон из пистолета в немецкого унтера, Рябов помутившимися от ярости глазами огляделся. В поле зрения попал тщедушный, с жидкой щеточкой усов под длинным носом рядовой. Рябов выбросил вперед саперную лопатку. По ней скользнул штык карабина и, брызнув снопом искр, ушел в сторону. Немец потерял равновесие. Рябов кулаком сбил его с ног, рубанул лопаткой по голове и бросил взгляд вправо. В нескольких метрах от него, вцепившись друг в друга мертвой хваткой, катались по земле Сизов и фельдфебель. Рябов бросился на помощь; краем глаза он заметил, как на него нацелился еще один унтер, и в последний момент успел уклониться от удара тесаком. Унтер по инерции пролетел вперед, споткнулся о труп и упал на землю. Рябов вонзил лопатку в его спину, ногой саданул фельдфебеля и обрушил на его голову рукоятку саперной лопатки.

Подхватив с земли немецкий карабин, лейтенант, не прицеливаясь, выстрелил в живот немецкого солдата, выскочившего из-за подбитого танка. Потом налившимися кровью глазами поискал других врагов.

Рядом были только свои. Немцы отступили и больше не предпринимали атак. Однако позиции 3-го артдивизиона были полностью разрушены. Из всего личного состава в живых осталось 18 человек, почти все были ранены, в том числе двое тяжело. Впереди была ночь, а в целом – гнетущая неизвестность. Ни у кого не возникало сомнений, что она будет для них последней. Все взоры обратились на Рябова. Теперь он стал их командиром. Стал не по приказу сверху, а волею судьбы. В бою лейтенант показал себя с лучшей стороны, и бойцы ему верили. Поправив сбившуюся повязку на голове, прикрывавшую кровоточащую рану, Рябов надтреснутым голосом произнес:

– Товарищи! Ребята! Сегодня мы выстояли… Если будем держаться вместе, то выстоим и завтра!

– Били гадов и будем бить! Драпали так, что пятки сверкали. Приказывай, командир, что делать! – наперебой заговорили бойцы.

– Тихо! Тихо, ребята! – попросил Рябов и распорядился: – Самое первое – надо проверить состояние орудий, посмотреть, сколько осталось снарядов, и определиться с новой позицией. Володя, этим займешься ты с ребятами Сережи Попова.

– Есть, командир! Сделаем! – принял к исполнению сержант Сизов.

– Командир, с оружием и патронами у нас совсем худо. Стрелять нечем, – доложил сержант Орлов.

– Знаю, Саша. Нужно собрать немецкое оружие и все доступные боеприпасы. Андрей, возьми пару ребят и займись этим. Осторожно только, чтобы не нарваться на недобитых фашистов.

– Есть, командир, соберем. А дальше что? – задал вопрос Ищенко.

Вопрос повис в воздухе. С теми силами и с тем оружием, что остались, защищать позицию было равносильно самоубийству. Следующая атака немцев станет для них последней. Но без приказа Волкова они не имели права покинуть поле боя. Последний раз с командованием полка связывался капитан Белый, но теперь связь со штабом пропала. Попытка восстановить ее не дала результата. Посыльный, направленный на КП, назад не вернулся. Рябов не хотел верить в худшее – в гибель командования полка – и разрывался перед выбором.

– Иван Васильевич, с ранеными надо что-то делать. Сычев и Грачев потеряли много крови, – напомнил Ищенко.

– Да, – встрепенулся Рябов и распорядился: – Младший сержант Грибов, берешь четырех человек! Задача – доставить Сычева и Грачева в медсанбат.

– Есть доставить Сычева и Грачева в медсанбат! – козырнул Грибов, забыв о непокрытой голове.

– Всем остальным, слушай боевой приказ! – В голосе Рябова зазвучал металл. – Сержант Сизов, подготовить орудия для транспортировки к КП полка! Лейтенант Ищенко, собрать все доступное оружие! Сбор здесь через тридцать минут! Выдвигаемся к штабу и дальше действуем по его приказам и согласно боевой обстановке!

Но приказов Рябов и оставшиеся бойцы так и не получили. На месте штаба 404-го полка дымились развалины. Немцы, смяв оборону 109-й дивизии, все дальше продвигались в район Шепетовки. Об этом говорили всполохи, озарявшие горизонт на востоке, и звуки артиллерийской канонады. В ту ночь у Рябова и его товарищей не нашлось ни сил, ни возможности, чтобы попытаться прорываться на соединение с частями Красной армии. Они отошли в лес.

Выставив часового, Рябов расположил бойцов на привал. Прошло несколько минут, и все уснули мертвым сном.

На ноги их поднял гул моторов, доносившийся с дороги. Взяв с собой Сизова, Рябов отправился на разведку. Продравшись через густой подлесок, они залегли в нескольких метрах от обочины. По дороге непрерывным потоком двигались колонны немецких войск. В небе гудели самолеты люфтваффе. И да, пленные… На глазах Рябова и Сизова конвой безжалостно добивал тех, кто не мог идти. Иван от бессилия кусал губы, пальцы сжимались в кулаки, а по их небритым щекам катились слезы.

Глава 4

Горькая чаша

Из дневника командира полка полковника Артура Бойе: «История 134-го пехотного полка, или Борьба немецкого мастера против Советов».

«Рай Советов…

Все мы удивлены, как выглядит Россия. У многих пропала надежда на хлебный рай на Украине. Мы возмущены тем, что увидели в этом „раю“. Полное бездорожье. Крытые соломой глиняные домишки с маленькими окошками. Кроме полуразрушенной халупы, пары курей и одной свиньи крестьянин ничего не имеет. И это называется рай Советов?!

Церкви разрушены или служат амбарами. Культуры не видно и следа. Тупо сидит население у своих разрушенных домов. У каждого из нас лишь одно чувство – это счастье, что фюрер решил радикально изменить эту порочную систему.

Победа, сохрани нашего фюрера…

Выходные дни…

Нечасто выпадают выходные дни в войне против Советов. Принимаем выходные как лучшие дни. Как быстро в шутках забываются упорные бои. Теплое солнце светит с неба. Все ходят в спортивных брюках. Солдаты занимаются своим любимым занятием – заботой о желудке. Это удивительно, сколько может переварить солдатский желудок. Утки, курицы и гуси – ничто не может скрыться. Их ловят, гоняют и стреляют».

Бойе поставил жирную точку в конце предложения, придирчивым взглядом прошелся по последним двум абзацам и остался доволен. С каждой новой записью в дневнике ему все лучше удавались лирические отступления, исторические, политические и социальные экскурсы. Подобно ярким мазкам на полотне художника, такие вставки оживляли летопись похода славного 134-го пехотного полка.

Но если от своего литературного творчества полковник испытывал нарастающее удовлетворение, то в том, что касалось самой военной кампании на Восточном фронте, – здесь его оптимизм заметно поубавился. Разве это похоже на то, о чем доктор Геббельс так красиво вещал в Рейхе? В душе Бойе росло раздражение. Война с большевистской Россией была совершенно не похожа на победный марш по старушке Европе.

После 10 мая 1940 года, когда вермахт выступил против Франции, 134-му полку понадобилось всего полтора месяца, чтобы пройти от границ Рейха до берегов Ла-Манша. Лягушатники и пришедшие им на помощь «островные снобы» – англичане, которых Бойе ненавидел еще со времен Первой мировой, не смогли оказать серьезного сопротивления.

Двадцать второго июня 1940 года, на сорок второй день войны, Франция прекратила сопротивление, потеряв убитыми и ранеными свыше трехсот тысяч человек, да еще около двух миллионов французов безропотно сдались в плен. Потери немецкой стороны составили 45 218 человек убитыми и пропавшими без вести, 111 034 человека были ранены.

Спустя двадцать два года после позора Версаля фюрер отыгрался на французах сполна. Пока что на французах. Он позаботился о том, чтобы капитуляция Франции была подписана в том же самом вагоне, в котором 11 ноября 1918 года маршал Фош принимал капитуляцию Германии. «Какое красивое решение!» – радовался Бойе. Но и это было не все – фюрер показал лягушатникам, кто теперь хозяин. Парижанам пришлось смиренно наблюдать за тем, как колонны вермахта прошлись под Триумфальной аркой, как, печатая шаг, промаршировали по Елисейским Полям. В те полные победной эйфории дни Бойе и его подчиненные выпили столько французского шампанского, сколько не пили за всю предыдущую жизнь.

Бойе зашелестел страницами дневника, чтобы вспомнить приятные моменты.

«15 марта 1941 года, Франция.

На параде знаменитого полка „Дойчмейстер“ в честь его 245-й годовщины вместе со всеми я давал клятву, что полк, несомненно, проявит себя в боях с врагом. Я тогда не думал, в каких обстоятельствах исполнятся мои надежды…

Через десять дней, 25 марта, начинается погрузка… Поезд медленно отходит. Долгая дорога по всей Франции. Тут плодородная почва и безлюдные пространства. Вскоре поезд въехал в пределы Эльзаса. Какой здесь порядок и какая чистота! Германия! Везде видим работу и веселые лица людей. Какая разница! Это высшая точка! Слышны удары пульса новой эры…»

«Новой эры! Эры высшей расы! Расы арийцев! Ей, и только ей безоговорочно будет подчиняться весь мир!» – в этом у Бойе не возникало и тени сомнений.

Откинувшись на спинку плетеного кресла-качалки, он наслаждался воспоминаниями и предавался мечтам о будущем. В них ему виделась блестящая военная карьера, и для этого имелись веские основания. Давний покровитель Бойе генерал-лейтенант Карл Штрекер в последнем телефонном разговоре намекал, что назначение на должность заместителя командира 44-й пехотной дивизии уже не за горами. А там и до шитых золотом генеральских погон всего один шаг. По мнению Бойе, помешать этому могло только слишком быстрое завершение военной кампании на востоке. Но и при таких темпах шанс стать генералом есть наверняка. Подсчитывать, когда закончится кампания, было делом пустым, и он начал обдумывать, как отличиться, чтобы успехи его 134-го полка оценил не только генерал-лейтенант Генрих Дебуа, их непосредственный начальник, но и сам командующий группой армий «Юг» генерал-фельдмаршал фон Рундштедт.

Разыгравшееся воображение рисовало батальные сцены, достойные кисти самого Альбрехта Дюрера. Бойе видел, как он во главе своего полка сокрушает оборону русских и врывается в Киев. Русские пытаются оказать сопротивление, но авиация и артиллерия сметают их. Город объят пламенем. Небо полыхает зловещими всполохами от ударов зениток, и, словно подталкиваемые всесокрушающей десницей Божьей, на землю падают объятые пламенем русские самолеты. Сама земля, как живая, корчится и стонет. И в этот кульминационный момент на востоке на фоне мрачного небосклона возникают силуэты четырех гигантских всадников на огнедышащих конях – это надвигаются предвестники Апокалипсиса.

Порыв ветра смахнул карандаш на колени, зашелестел страницами дневника. Бойе встрепенулся, подхватил карандаш и продолжил читать.

«…Продвижение все ухудшается. Противник укрепляется. Часто в селах дома на постой приходится завоевывать с оружием. Днем и ночью слышны крики и ругань».

Полковник злобно заскрипел зубами. После этой записи от хорошего настроения не осталось и следа. Ожидаемый блицкриг в России, в отличие от Франции, не состоялся. Головокружение от успехов, возникшее в первые дни войны, когда казалось, что Красная армия разгромлена, а сопротивление отдельных фанатиков, как, например, в Дубно и Остроге, это всего лишь агония большевиков и вот-вот она прекратится, прошло. Приближался третий месяц войны, а концом и не пахло. Давно прошли все намеченные сроки, однако Киев по-прежнему не был взят. Красная армия представлялась многоголовым драконом, у которого вместо одной отрубленной головы вырастали все новые и новые. Дивизии и корпуса возникали словно ниоткуда, из воздуха этой огромной варварской азиатской страны. С каждым днем сопротивление русских только возрастало. Оборона Красной армии напоминала пружину, сжимающуюся под прессом вермахта, и о том, что она может внезапно разжаться, думать не хотелось.

Упорство Красной армии, потерявшей почти половину своего состава, не поддавалось никакой логике. Единственное объяснение – фанатизм оболваненных большевистской пропагандой рабочих и крестьян, переодетых в военную форму. Раньше Бойе склонялся к мысли, что все эти подвиги совершаются из страха перед безжалостными комиссарами и сотрудниками НКВД. Одно время он ожидал, что теперь, когда многие комиссары погибли, неопытные бойцы, которыми советское командование затыкало бреши в обороне, будут сдаваться толпами, но почему-то этого не происходило. Упорство русских находилось за гранью понимания. Безусые юнцы, равно как и люди пожившие, расстреляв все боеприпасы, готовы были зубами рвать солдат вермахта или же с последней связкой гранат броситься под гусеницы танков…

Леденящий холодок окатил спину, и Бойе зябко повел плечами. Вчерашний день мог стать для него последним… Пленный красноармеец, едва державшийся на ногах, попытался убить его. От смерти спасла только реакция Эверста – он чудом успел выбить нож из рук русского и подсечкой свалить на землю. Но когда унтер из конвойной группы выстрелил в пленного, тот не корчился в предсмертных муках, а продолжал с ненавистью смотреть на Бойе, пока глаза не закрыла рука смерти.

Ночью Бойе долго не мог уснуть. Перед ним словно в калейдоскопе мелькали лица: этот красноармеец, батальонный комиссар, крепыш капитан… Они предпочли позору плена смерть. Что ими двигало? Что движет тысячами, сотнями тысяч русских, евреев, украинцев, белорусов, грузин, армян, азербайджанцев, казахов, чеченцев, татар? Да их и не перечислишь всех, сами они называют себя «советский народ». Почему они так упорно цепляются за каждый клочок своей земли, за каждый дом, за каждый мост, за каждый железнодорожный разъезд? Все это оставалось неразрешимой загадкой для полковника. И все, вместе взятое, порождало в его душе смутную, с каждым днем усиливающуюся тревогу.

Он не спешил делиться с Эверстом своими сомнениями в том, что разработчики плана «Барбаросса» – плана быстрого разгрома большевистской России – допустили серьезные стратегические просчеты. У обер-лейтенанта имелись достаточно высокие покровители в Берлине, и, проговорись Эверст, они могли расценить подобные оценки старшего офицера, тем более командира полка, как пораженческие, капитулянтские, и тогда прощай карьера, а вместе с ней – генеральские погоны и обеспеченное будущее в элите тысячелетнего Рейха.

«Да, Артур, пора заканчивать с писательством. А то вместо лаврового венка можно получить пинка под зад и вылететь из армии», – подумал Бойе, скользнув взглядом по Эверсту.

Тот с аппетитом грыз куриную ножку и перебирал фотографии. По его щекам катились капельки жира, но он не обращал внимания, сосредоточившись на последних снимках. Эверст искал те, что могли бы стать хорошей иллюстрацией к дневнику Бойе. С этим дневником у Эверста были связаны далекоидущие планы. Ему порядком осточертела походная жизнь: спать где попало, есть что попало и опасаться, как бы очередной русский фанатик не набросился с ножом, булыжником или гранатой. А дневник – это шанс вырваться в Берлин. Эверст рассчитывал на свои старые связи в газете Völkischer Beobachter («Народный обозреватель»). Публикация материала с фотографиями на ее страницах открыла бы ему, скромному репортеру, двери в ведомство доктора Геббельса, а это совершенно другие возможности, совершенно другая карьера, совершенно другая жизнь.

Его мечты нарушил рык Бойе:

– Отто, хватит раскладывать пасьянс! И побереги свои зубы!

– А? Что? – встрепенулся Эверст.

– Я говорю, хватит грызть кость. Это не последняя русская курица.

– А-ха-ха, – рассмеялся Эверст и, подмигнув, заметил: – Сейчас возьмусь за крылья Пегаса. Есть пара мыслей, которые расцветят ваш дневник, Артур. Одна касается…

Тут во двор ворвался обер-лейтенант Пауль Сухич и завопил:

– Господин полковник, русские! Пленные русские… Они напали на наш конвой! Они разбегаются!

– Где?! – зарычал Бойе.

– Там! Там! – Сухич махнул рукой в сторону.

– Сколько их?

– Не знаю… Невозможно посчитать! Много! Очень, очень много!

– Вооружены?

– Я не знаю, не знаю! Но среди конвоя есть жертвы!

Бойе бросился к пирамиде с оружием, схватил карабин и на ходу приказал:

– Пауль! Взять взвод автоматчиков и отрезать русских от леса!

– Будет исполнено, господин полковник!

– Отто, ты со мной!

– Есть! – ответил Эверст, быстро обтер рот и вместе с Бойе помчался к машине.

– Вперед, Курт! Быстро!

«Опель», сердито фыркнув двигателем, завелся с пол-оборота, вылетел на окраину села и свернул на проселочную дорогу, ведущую к месту, где произошло нападение. По пути к ним присоединились Эбергард, Кох и Рунге на своих машинах, автоматчики в грузовике и мотоциклисты из взвода разведки. Прозвучали первые автоматные очереди. Прятавшиеся там красноармейцы бросились искать спасения в лесу, и Бойе спешил отрезать им отход. Дело было знакомое: мотоциклисты, выскочив на поле, стали раскручивать дьявольскую «карусель» – носились по кругу и расстреливали тех, кто пытался вырваться. Бойе стрелял из «опеля», и у него получилось уложить шестерых красноармейцев. Его щеки опалил яркий румянец, в глазах заполыхал огонь, губы кривились в хищном оскале. Он не спешил расправляться с седьмым «Иваном» – устроил ему «пляску смерти». Пули решетили землю у ног оборванного солдата, и его судорожные прыжки вызывали взрыва хохота у Эверста и Курта. Вскоре эта забава надоела Бойе. Он вскинул карабин к плечу и выстрелил, но неудачно. Пуля по касательной задела шею красноармейца, и тот, оставшись на ногах, предпринял еще одну попытку прорваться. Это ему почти удалось, так как один из мотоциклов заглох, и красноармеец ринулся в образовавшуюся брешь. Бойе лихорадочно передернул затвор и снова нажал на курок. Он знал, что не промахнулся, но этот русский продолжал бежать. Бойе выругался, поймал спину непокорного «Ивана» в прицел и со злостью выстрелил еще раз. Красноармеец рухнул на землю, но продолжал ползти. Эверст не выдержал – выпрыгнул из машины и побежал к этому фанатику, вытаскивая на бегу фотоаппарат. И тут случилось неожиданное – красноармеец поднялся и двинулся на своих мучителей. На его залитом кровью лице ненавистью горели глаза. Эту лютую ненависть Бойе видел уже не раз у пленных. Он вскинул карабин и выстрелил. Голова красноармейца разлетелась, как переспелый арбуз. Эверст успел сделать снимок и пришел в неописуемый восторг.

Бойе не знал, что все это всплывет спустя три года… Все это будет впереди, а пока что он испытывал азарт, выискивая новую жертву. Перезарядил карабин и окинул взглядом пшеничное поле. Слева мелькнула и скрылась забинтованная голова. Курт тоже заметил красноармейца, развернул машину и нажал на газ.

Нарастающий гул мотора заставил лейтенанта Рябова – это его группа пыталась отбить пленных – замереть, ноги стали ватными. Впереди был подбитый танк – единственная защита. Рябов распластался на земле и пополз к нему… Успел – забрался под днище и затаился. Сердце, словно кузнечный молот, бухало в груди, в ушах звенело, и он никак не мог определить, с какой стороны исходит опасность.

Послышались голоса – немцы, должно быть, вышли из машины. Голоса, звучавшие все отчетливее, раздавались справа. Вскоре они затихли. Рябов напрягся, ловил каждый звук, рука сжимала карабин, отбитый у немца, конвоировавшего пленных красноармейцев. Одного патрона в патроннике хватит, чтобы уложить полковника, которого он заприметил в машине. Рябов осторожно приподнял голову. Точно, полковник… Серебро погон тускло отливало в лучах заходящего солнца. Приподнявшись и приложив к плечу карабин, лейтенант прицелился и уже был готов нажать на спусковой крючок… Внезапно все поплыло перед глазами, карабин вывалился из рук, и Рябов уткнулся лицом в землю.

Обморок спас его от смерти…

– Готов! – констатировал обер-лейтенант, перевернув недвижное тело, и, несколько раз пнув сапогом, брезгливо поморщился: – Падаль!

Бойе переключил внимание на другого красноармейца, потом на следующего…

«Охота» закончилась, машины и мотоциклы уехали. Наступившую тишину нарушало лишь испуганное щебетание птиц, да еще ветер шелестел колосьями пшеницы. В его порывах очнувшемуся Рябову слышался плач по погибшим товарищам. Солнце бросало на поле последние лучи, еще один день войны подходил к концу.

Медленно выбравшись из-под танка, лейтенант тяжело приподнялся и осмотрелся. Ничто не напоминало о разыгравшей трагедии. Разве что вдалеке, у дороги, фрицы укладывали в грузовик убитых конвойных.

Может быть, кто-то из ребят еще жив?

– Володя! Саша! Сережа! Андрей! Кто живой, отзовись! – окликнул Рябов.

Прошло мгновение, и сердце встрепенулось – откликнулся сержант Орлов:

– Я тут, товарищ лейтенант!

– Живой! Живой! – не мог сдержать радости Рябов.

– Живой! Куда ж я денусь!

– А где Ищенко? Где Сизов?

– Не знаю! Не знаю, товарищ лейтенант. Последний раз видел их, когда они бежали к лесу.

– Ты как, двигаться можешь?

– Да! Слава богу, ноги и руки целы.

– Давай ко мне! – позвал Рябов.

Справа послышалось шуршание, колосья раздвинулись, и за ними появилось лицо Орлова. С губ бойца сорвалось:

– Живой… Живой, командир…

– Будем живы – не помрем. Не помрем, Саша…

Где перебежками, где ползком Рябов и Орлов добрались до перелеска и залегли. Отдышавшись, направились на восток, к линии фронта. Артиллерийская канонада и огненные всполохи, озарявшие горизонт, говорили о том, что части Красной армии продолжают оказывать ожесточенное сопротивление гитлеровцами.

Вскоре сил прибавилось, а когда они спустились к реке, то нашли там сержанта Сизова и еще троих красноармейцев. Теперь их было шестеро, а из оружия – карабин с несколькими патронами, немецкий автомат с почти полным магазином патронов и две гранаты. Маловато, но лучше, чем ничего.

На привал они расположились уже глубокой ночью и, даже не выставив часового, провалились в глубокий сон.

Рябов проснулся от острого чувства голода. В последнее время они питались только тем, что удавалось найти в лесу: ягодами земляники и черники, жевали какую-то траву. Заходить в села и на хутора не решались, опасаясь угодить в засаду. Угроза исходила не только от немцев, но и от украинских националистов. С приходом оккупантов это недобитое чекистами отребье, выбравшись из подполья и сбившись в стаи, устраивало охоту на местный партийно-комсомольский актив и окруженцев. Их жестокие расправы вселяли в крестьян ужас, и те не желали рисковать.

Есть, однако, хотелось страшно, и после короткого совещания было решено постучаться в какой-нибудь дом.

Хутор, который они выбрали, находился вдалеке от больших дорог, в нем было всего два десятка домов. Убедившись, что немцев там нет, Рябов и Сизов отправились на разведку. В первом доме их даже на порог не пустили. В следующем хозяева, сунув краюшку хлеба, умоляли поскорее уйти. От того, что они увидели, подойдя к третьему дому, в жилах застыла кровь: окровавленными глазницами на них смотрели головы женщины и троих детей, нанизанные на плетень. Хозяин был распят на двери, ему вспороли живот, набили соломой, а на грудь прибили доску. Кровью на доске было написано: «Жри и подавись».

Потрясенные звериной жестокостью националистов – не было сомнений, что это сделали они, – разведчики покинули хутор.

Группа двинулась дальше, и с каждым километром сил оставалось все меньше. От голода и усталости кружилась голова, перед глазами расплывались разноцветные круги. Начали сгущаться сумерки, а лесу не было видно конца. В какой-то момент Сизову показалось, что между ветвями проглянули постройки, и он не ошибся. Прячась за деревьями, красноармейцы подобрались ближе, залегли и стали наблюдать за домом.

На первый взгляд ничего не говорило об опасности. По двору сновали гуси и куры, у будки лежала лохматая дворняга, в загородке две лошади жевали сено, в сарае мычали коровы. Порыв ветра донес запах свежеиспеченного хлеба. Все бросали нетерпеливые взгляды на Рябова, но он распорядился продолжать наблюдение. Немцев на хуторе точно не было, а в окнах время от времени появлялись силуэты мужчины и двух женщин.

Покончив с сомнениями, Рябов решил действовать. Он взял карабин наизготовку и хрипло прошептал:

– Володя, за мной! Проверим что и как!

– Есть, командир, – откликнулся Сизов и приготовил гранату.

– Саша, – Рябов обратился к Орлову, – ты за старшего. Если что, отходите в лес.

– Нет, Иван Васильевич, мы вас не бросим! – замотал головой Орлов.

– Погоди, Саша. Если напоремся на кого, мы и сами справимся. Ну а если…

– Иван Васильевич, мы ж не шкуры, чтоб вас бросать, – поддержали Орлова другие бойцы.

– Всё, ребята! Отставить разговоры, это приказ! – отрезал Рябов, и они с Сизовым, держась края опушки, стали подбираться к дому.

Позади остался сеновал, и тут залаяла собака. Штора на одном из окон дернулась, за ней мелькнуло настороженное лицо женщины. Прошла минута, другая. В вечерней тишине раздался лязг засова, дверь открылась, и на крыльцо вышел бородатый мужчина. В одной руке он держал охотничье ружье, в другой – керосиновую лампу. В тусклом свете трудно было разглядеть его лицо.

Рябов шагнул вперед и поздоровался, но ответа не услышал. Бородач навел на него ружье и сиплым голосом спросил:

– Хто такой?

– Свой, – уклончиво сказал Рябов.

– Свои нэ шастають по чужим хатам.

– Кто в доме?

– Да хто ты такой, шоб я отчитывался?! – В голосе бородача слышалась угроза.

– Вас как звать? – миролюбиво произнес Рябов.

Бородач, пожевав губами, буркнул:

– Ну, Васыль. И шо с того?

– Василий, нам надо немного. Поесть и переночевать. Завтра утром мы уйдем.

– Аха, вы потикаетэ, а мынэ, жинку та дитяток нимцы вздернут. Нэма миста у мэнэ для вас. Прячьтесь в другом мисте. Я…

– Дядя, ты что, не хочешь помочь бойцам Красной армии? – потерял терпение Сизов.

– А, хде ты бачив ту Червону армию? Драпанула, аж пятки сверкали. Кинулы нас на нимца. А ты – Червона армия. Та я…

– Ребята, сюда! – позвал Рябов и, чтобы положить конец препирательствам, заявил: – Все, Василий, мы ночуем здесь. Утром уйдем. Пусть хозяйка приготовит еду на шестерых. Обещаю, семью не тронем! Ты меня понял?

– Угу, – Василий понуро кивнул, опустил ружье и шагнул к двери.

– Дядя, только не вздумай крутить хвостом! Прижмет так, что башку потеряешь! – пригрозил Сизов.

– Володя, прекрати! – осадил его Рябов.

– А что он выеживается! Морда кулацкая, недобитая!

– Хватит, сказал! Не лезь в бутылку! Его понять можно.

– Да что тут понимать, Иван Васильевич, шкура он и есть шкура! Хоромину отгрохал, и плевать ему на советскую власть!

– Все, закончил! Несешь службу во дворе! Подменю после ужина! – отрезал Рябов.

Красноармейцы осмотрели хозяйственные постройки и выбрали для ночевки сеновал – он ближе всего располагался к лесу. По соседству были загон для гусей и курятник, а эти птицы чутки на опасность.

Василий не стал испытывать терпение непрошеных гостей – вскоре принес казанок вареной картошки, шмат сала, миску с огурцами и каравай хлеба. Изголодавшимся бойцам казалось, что более вкусной пищи они и не ели никогда. Утолив голод, все уснули крепким сном.

Впервые за последнее время Рябов по-настоящему отключился. Тело не напрягалось на подозрительные звуки, слух не ловил шорохи. Душистый аромат сена, кудахтанье кур, грохот ведер – шла вечерняя дойка коров – вернули его в прошлую, кажущуюся теперь сказкой жизнь. В этой жизни не было места горю и боли, не было всех тех ужасов, которые ему пришлось увидать за два месяца войны. Сон повел его за собой.

…Весело постукивая колесами, поезд шел на восток. Позади осталась Волга, катившая свои желтоватые воды среди крутых берегов, поросших березовыми перелесками. Ветряки на взгорках напоминали могучих богатырей. В лучах яркого августовского солнца последний раз блеснула безбрежная гладь реки и скрылась за пологими холмами. Все заметнее менялся пейзаж – теперь он напоминал Рябову места, где прошли детство и юность. Иван приник к окну и не мог оторвать глаз от просторной степи.

Степь… В ней было что-то завораживающее, притягивающее к себе как магнит. В нежно-голубом небе парили ястребы, высматривая в зарослях кустарничков и травы добычу: куропаток, перепелов и сусликов. Живности тут было предостаточно. Задорный гудок паровоза – и стаи птиц, поднявшись в воздух, скрывались за горизонтом. Только суслики, пересилив страх, выбирались из нор – любопытство брало верх: что там за гусеница ползет по степи и плюется паром?

Монотонно постукивая колесами, поезд катил дальше. Пологие холмы сменились плоской, как стол, равниной. Глазу не за что было зацепиться. Впрочем, как это не за что? В конце июля пролились обильные дожди, и теперь нежным краскам любой художник мог бы позавидовать. Среди изумрудной зелени молодой травы вспыхивали розовые и фиолетовые костры цветущего клевера, поблескивали на солнце серебристые змейки речушек и блюдца небольших озер. Время от времени вдали появлялись всадники, в зыбком мареве их силуэты двоились, троились. Казалось, еще немного, и покажутся кочевники, для которых степь долгие века была домом.

Рябов не выдержал и открыл окно, и сразу в вагон влетел пьянящий, кружащий голову запах малой родины. Жадно, в полную грудь вдыхая его, он торопил встречу с ней… и с той, которой три года назад он отдал свое сердце.

Впереди показалась до боли знакомая водонапорная башня. Под колесами паровоза пискнула железнодорожная стрелка. Слева потянулись складские амбары. Гудок паровоза вспугнул стайку бойких воробьев, не поделивших корку хлеба. Вальяжные голуби, что-то проворковав, невозмутимо продолжили клевать семечки на перроне. Из здания вокзала потянулись немногочисленные пассажиры и встречающие. Выпустив клубы пара и лязгнув крюками-сцепками, паровоз наконец остановился у семафора.

По вагонам прокатилась оживленная волна голосов, пассажиры потянулись к тамбуру. Усатый кондуктор открыл дверь. Рябов, сгорая от нетерпения, не сошел, а слетел со ступенек вагона и, срываясь на бег, поспешил домой. Его никто не встречал, ну да ладно. Он ловил на себе восхищенные взгляды девчат и мечтательные – мальчишек. Еще бы, каждый из них хотел быть офицером!

Впереди за густой зеленью палисадника проглянула крыша родного дома. Прошло целых три года с того дня, как он покинул родные края. Буйная радость захлестнула Ивана, от солидности не осталось и следа. Перепрыгнув через канаву, он понесся к дому, распахнул калитку и как на крыльях взлетел на крыльцо. Из сеней пахнуло знакомым с детства запахом мяты. Навстречу выскочила племянница и с криком: «Ваня! Ваня приехал!» – бросилась ему на грудь.

Все пришло в движение. На шум сбежались соседи. А потом появились отец и мать – прибежали с поля. Иван купался в любящих взглядах, а сам искал глазами ту, которая приходила к нему в сладостных снах. Но она не пришла, и на душе сразу стало пусто. С трудом дождавшись, когда разойдутся гости, он поспешил к ней. Миновал сельсовет, ускорил шаг и свернул в знакомый проулок. За полуторкой, блеснув на солнце свежей краской, показалась ее калитка. И вот за частоколом забора мелькнула она… Сердце Ивана радостно встрепенулось, казалось, вот-вот выскочит из груди.

Летящей походкой она спешила навстречу Ивану. Простенькое ситцевое платьице облегало стройную фигурку, подчеркивая ее достоинства. Перехваченные кокетливым бантом пышные каштановые волосы развевались от быстрой ходьбы. Волнистая прядь непослушно упала на высокий лоб. Взгляд Ивана притягивали большие темно-зеленые глаза, смоляные дужки бровей, тонкий овал лица с чувственными губами… Теплая волна поднялась в груди, он распахнул калитку, и ноги сами понесли к любимой. В этот счастливый миг Иван не чувствовал под собой земли и не видел никого, кроме нее. Он искал в глазах любимой ответ на главный вопрос и видел, как в них плещется радость встречи…

– Вставайте, товарищ лейтенант! Вставайте! – вырвал Рябова из волшебного сна голос Сизова.

С трудом открыв глаза, он не сразу понял, где находится.

– Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант, там Серега Гусев задержал двоих!

Встрепенувшись, Рябов приподнялся и осипшим со сна голосом спросил:

– Где – там?

– Во дворе.

– Кто такие? Немцы? Наши?

– Не, дезертиры.

– С чего ты взял, что дезертиры?

– У них на рожах написано.

– Мало ли у кого что написано, Володя. Не спеши записывать всех во враги! – строго произнес Рябов, поднялся на ноги, стряхнул с себя траву и распорядился: – Пошли! На месте разберемся!

Они вышли во двор. В дальнем его конце, у курятника, под прицелом карабина Орлова жались к забору двое в красноармейской форме. Вид жалкий: гимнастерки на исхудавших телах висели мешком, галифе на коленях пузырились, а кое-где и продрались до дыр. На лицах, заросших густой щетиной, застыло выражение тоски и безысходности. Оба боялись поднять головы и посмотреть в глаза подошедшим Рябову и Сизову. Рядом, потрясая задушенными курами, ахала и охала хозяйка.

Под тяжелым взглядом Рябова мародеры съежились. Сам он уже видел таких за прошедшие два месяца войны. Их потерянный вид вызывал жалость, но имел ли Рябов на нее право? Война – суровый и безжалостный экзаменатор – жестоко мстила тем, кто проявлял мягкотелость. В трудные минуты боя нерешительность командиров вызывала панику среди подчиненных, что оборачивалось большими потерями.

Но здесь не поле боя, и эти двое пытались, как могли, выжить.

Рябов смягчил взгляд и распорядился:

– Сережа, опусти ствол!

Гусев выполнил команду, из груди задержанных вырвался вздох облегчения. В глазах Рябова они искали ответ на вопрос, что их ждет дальше.

Он расправил складки гимнастерки под ремнем и потребовал:

– Доложите, кто такие?

– Стецко, – выдавил из себя младший сержант.

– К-красноармеец К-Козлов, – запинаясь, пролепетал рядовой.

– Какие вы, на хрен, красноармейцы! Дезертиры и мародеры! В расход вас пустить! – с презрением бросил Сизов.

– Саша, уймись! – осадил его Рябов и, задержав взгляд на Стецко, спросил: – Где ваше оружие, младший сержант? Где документы?

Стецко суетливым движением достал из кармана гимнастерки красноармейскую книжку. Козлов понурился, он боялся поднять голову.

– А ты чё, глухой, дезертирская морда?! Где твои документы?! – рявкнул Сизов.

– Я… я их потерял, – промямлил Козлов.

– Потерял он! Ты, гад, эти сказки кому-нибудь другому рассказывай! Небось к немцам намылился.

– Ну хватит, Саша! Помолчи! – начал терять терпение Рябов. Он пролистал красноармейскую книжку Стецко и потребовал: – Назови фамилию твоего командир!

Лицо младшего сержанта искривила гримаса, голос задрожал:

– Н-нема командира! Нема и части! Немцы гусеницами всё перемесили… Два дня утюжили наши позиции! Два дня, товарищ лейтенант! От целого батальона меньше взвода осталось! Батальонного и ротного убило в первый же день! А потом и взводного… – Он всхлипнул и сорвался на крик: – Да как так можно, товарищ лейтенант?! За все время ни одного нашего танка, ни одного нашего снаряда! Одно только «держитесь да держитесь»! Когда все патроны закончились, мы голыми руками дрались! Из батальона остались я да Вовка Козлов! Четвертые сутки по лесам бродим. Ничего не ели!..

– Заткнись, дезертир! Драпанул, а теперь сказки рассказываешь, слезу вышибаешь. Не выйдет! Да чего с ними говорить, Василич?! К стенке, и весь разговор! – напирал Сизов.

Стецко и Козлов вдруг как-то подтянулись, глядя на стоявшего перед ними офицера.

– Не стреляйте, товарищ лейтенант! Правду говорим! А курицу споймали, так ведь четвертые сутки, кроме коры, не жевали ничего, – глухо проговорил Стецко.

– Пуля вас, гадов, пожалеет! – не унимался Сизов.

Хозяйка, бросив кур, в ужасе всплеснула руками:

– Хлопцы, родненькие, да шо ж вы такое робыте?!

– Лейтенант, да бес с ними, с курями! Як жэ можно людыну за кур вбывать! Цэ ж грэх вэлыкий! – вступился за Стецко и Козлова подошедший хозяин.

Наступившую тишину нарушали лишь нервные всхлипывания Козлова. Все смотрели на Рябова, в глазах у одних полыхал гнев, у других – мольба, а у третьих – сострадание. Последнее слово оставалось за ним. То, что Стецко и Козлов не сдались в плен немцам, говорило в их пользу, но…

«А если это агенты Абвера? – заговорил в Рябове контрразведчик. – Здесь?.. В богом забытом углу? Ерунда… Перестань накручивать себя, Иван! Проверим их в деле, а там видно будет», – решил он и объявил:

– Младший сержант Стецко! Рядовой Козлов! Вы поступаете в мое распоряжение! Оружие добудете в бою! Вам все ясно?

Стецко и Козлов в один голос воскликнули:

– Так точно, товарищ лейтенант!

– Товарищ командир! Товарищ командир! Так и слава Господу! Давайте уж в хату, а то борщ стынет, – захлопотала хозяйка.

Ее муж, с облегчением выдохнув, предложил:

– Командир, так я ж баньку стоплю, а?

– Баньку – это хорошо, – улыбнулся Рябов.

Следующий день группа провела на хуторе, набираясь сил. Но они подвергали смертельной опасности приютившую их семью и задерживаться не имели права. К тому же линия фронта все дальше отодвигалась на восток. Уже не было слышно артиллерийской канонады, а в воздухе перестали появляться самолеты с красными звездами на крыльях.

Ранним утром группа покинула дом и двинулась дальше на восток. Шли в основном по ночам, по-прежнему избегая дорог и населенных пунктов. На четвертые сутки вышли к реке, но не решились переправиться на другой берег. По мосту непрерывным потоком двигались колонны немцев, что говорило о близости фронта, и это поднимало настроение. Они надеялись, что в ближайшее время пробьются к своим, но надежде этой не суждено было сбыться.

В те августовские дни 1941 года, когда на Юго-Западном фронте шли тяжелейшие оборонительные бои, ни высшее политическое, ни военное руководство, ни тем более лейтенант Рябов с товарищами не знали, что вскоре их постигнет еще одна чудовищная катастрофа. К тому времени войска Юго-Западного фронта потеряли до восьмидесяти процентов бронетехники и авиации. Из 4000 танков и 1759 самолетов в боевом строю оставалось всего лишь несколько сотен. Бойцы на передовой были измотаны физически и морально непрерывными атаками противника на земле и с воздуха. Почти во всех частях потери превышали больше половины личного состава.

С каждым днем возрастала угроза окружения. Чтобы избежать ее, начальник Генерального штаба Красной армии генерал армии Георгий Жуков и командующий Юго-Западным фронтом генерал-полковник Михаил Кирпонос предлагали Ставке и лично Сталину оставить Киев и отвести войска на левый берег Днепра, где была возможность надежно закрепиться и дать отпор частям вермахта, сбить наступательный темп врага и сохранить столь ценные жизни красноармейцев и столь важную военную технику. Однако весомые аргументы профессионалов военного дела не были приняты во внимание высшим политическим командованием. Более того, за свою упрямую настойчивость генерал армии Жуков поплатился и был смещен со своей должности; руководить Генштабом Сталин поставил маршала Бориса Шапошникова, который старался не спорить с Вождем.

Кадровая рокировка не способствовала улучшению на Юго-Западном фронте. Более того, положение стремительно ухудшалось и требовало незамедлительного решения. Оказавшись в цейтноте, Ставка лихорадочно искала выход. Но в такой нервной обстановке возобладала мнимая политическая конъюнктура, а не здравый смысл. Как полагали в Москве, и не безосновательно, потеря Киева означала бы потерю всей Украины. В глазах будущих, пусть и ненадежных союзников – США и Великобритании, ведущих свою игру, это, в свою очередь, означало бы, что СССР – уже битая карта, и потому на крупные поставки военной техники, снаряжения, военного сырья с их стороны можно было не рассчитывать. Для сателлитов Германии и особенно для Японии и Турции, мечтающих отхватить лакомый кусок от советской империи – Дальний Восток и Закавказье, – потеря Киева могла стать сигналом к вступлению в войну на стороне фюрера. А для Красной армии тактическое отступление на Юго-Западном фронте самым губительным образом отразилось бы на морально-психологическом состоянии командиров и бойцов.

Поэтому Сталин и поддержавшие его члены Политбюро ЦК ВКП(б) продолжали стоять на том, что Киев ни в коем случае нельзя отдавать врагу. Они полагали, что части Юго-Западного фронта еще могут хотя бы в течение нескольких недель противостоять группе армий «Юг» генерал-фельдмаршала Герда фон Рундштедта. Ставка рассчитывала втянуть немцев в затяжные позиционные бои и сорвать наступление войск группы армий «Центр» генерал-фельдмаршала фон Бока на главном – московском – направлении.

В схватке за Украину в те трагические августовские дни 1941 года фактор времени становился решающим. Сталин все еще надеялся сформировать на Левобережной Украине боеспособные части и нанести ответный контрудар по группе армий «Юг». По его распоряжению в спешном порядке формировались новые дивизии, поставлялась боевая техника, но активная наступательная тактика противника диктовали свое.

Передовые части 1-й танковой армии генерал-полковника фон Клейста уже 20 августа после упорных боев захватили понтонную переправу в районе Днепропетровска. Одновременно с этим 17-я армия генерала пехоты фон Штюльпнагеля форсировала Днепр у Кременчуга и создала обширный плацдарм на левом берегу реки вплоть до Черкасс. В центре фронта 6-я армия генерал-лейтенанта фон Рейхенау вплотную подошла к Киеву. Клещи вермахта вот-вот грозили замкнуться вокруг войск всего Юго-Западного фронта. Но из Ставки генералу Кирпоносу так и не поступил приказ, позволяющий отвести оставшиеся боеспособные войска на левый берег Днепра для организации обороны и ликвидации гитлеровских плацдармов. От Кирпоноса требовали любой ценой, невзирая ни на какие потери, удержать Киев.

Цена оказалась огромной. Пятнадцатого сентября 1941 года кольцо вермахта замкнулось. Войска Юго-Западного фронта оказались в котле; отрезанные от тылов, они были обречены на полное уничтожение. Двадцатого сентября при попытке вырваться из окружения погиб сам генерал Кирпонос, а вместе с ним, героически сражаясь, погиб весь штаб Юго-Западного фронта. К 24 сентября группировка советских войск фактически перестала существовать. Потери Красной армии только на этом стратегически важном направлении составили свыше 700 тысяч человек, из них погибшими – 627 800 человек. Те, кто чудом выжил и попал в фашистский плен, до конца испили горькую чашу поражения. Последующие запоздалые реплики Сталина в адрес Жукова о правоте опального военачальника в ситуации с трагической обороной Киева уже не могли вернуть погибших бойцов и исправить стратегические и тактические ошибки, так дорого обошедшиеся стране и ее народу.

В полной мере испил горькую чашу и Иван Рябов со своими боевыми товарищами. Чем дальше они продвигались на восток, тем чаще приходилось отсиживаться в укромных местах, чтобы остаться незамеченными. С каждым километром делать это становилось все сложнее. Немцы, казалось, были повсюду: в населенных пунктах, на дорогах и даже в лесах. Перейти дорогу, переплыть реку – все таило в себе смертельную опасность. Накануне группа Рябова едва не угодила в засаду. Сизов вовремя заметил немцев, засевших у речного переката, – их выдал запах табачного дыма. Рябову и его бойцам пришлось спасаться бегством и делать большой крюк. Шальная пуля, пущенная вдогонку, зацепила Козлова, рана на шее оказалась неопасной, но давала о себе знать.

С тем количеством оружия и боеприпасов, каким располагала их группа, рассчитывать на успех в бою с немцами не приходилось. Добыть оружие можно было, только устроив засаду, и Рябов решился.

Затаившись в придорожном кустарнике, Рябов, Орлов и Сизов наблюдали, как колонны немцев двигаются на восток. Первым иссякло терпение у Сизова.

– Василич, ну сколько можно пялиться на этих гитлеровских гадов?! Что мы, как кроты, прячемся? Что?! – взорвался он.

– Гады – да! Но с голыми руками на них не попрешь, – угрюмо буркнул Орлов.

– И что, сидеть и ждать, когда они нас, как куропаток, постреляют? Ну нет! Помирать, так с музыкой! – рвался в бой Сизов.

– Спокойнее, Володя! Не поря горячку! – осадил его Рябов.

– А я и не порю! Но надо же что-то делать, Иван Васильевич! Хоть одного гада, но на тот свет отправить!

– Отправим, и не одного. Но не здесь. Тут шансов взять оружие у нас нет.

– Да, командир, – согласился Орлов. – Надо найти место, где маленько потише.

– Все, ребята, отходим! – распорядился Рябов.

Они выбрались из кустарника, присоединились к поджидавшей их группе и углубились в лес. Теперь все их мысли занимал плана захвата оружия – он рождался на ходу и быстро обрастал деталями. Рябову со Стецко предстояло выступить в роли приманки для немцев. Орлов, Козлов и Соловьев должны были прикрыть сзади. Сизову – ворошиловскому стрелку – поручалось уложить из карабина фрицев, клюнувших на приманку.

Определившись с планом, стали искать подходящее место для его исполнения. Через полтора десятка километров группа вышла к дороге, которая не была забита колоннами немцев. Однако свежие следы от автомобильных протекторов и пыль на кустарнике не оставляли сомнений в том, что ею пользуются.

Поднявшись на вершину крутого взгорка, группа залегла в засаде и стала ждать. Томительно медленно тянулось время. Первым стрекот услышал Орлов. Стрекот быстро нарастал, и, когда на соседнем пригорке показались два мотоцикла, Рябов решил действовать. Изображая раненого и опираясь на Стецко, он вышел на дорогу и двинулся навстречу немцам. Сизов занял позицию за сосной, загнал патрон в патронник и приготовился к стрельбе. Орлов, Козлов, Соловьев, пробежав назад, залегли в кустах у дороги.

Минула минута. Немцев скрыл густой подлесок в низине, и когда они появились, до них оставалось не больше пятидесяти метров.

«Сорок, тридцать, – мысленно считал Рябов и молил: – Только бы немцы не открыли стрельбу! Только бы не выстрелили!»

Заметив его и Стецко, водители резко сбросили скорость. Стрелок в первом мотоцикле ухватился за пулемет. Лица немцев скрывали очки, и поэтому невозможно было понять, что они предпримут. Напряжение нарастало. Стецко сотрясла нервная дрожь, он прижался к Рябову.

– Спокойно, Орест. Спокойно, – обронил Рябов, несколько раз взмахнул рукой и по-немецки громко крикнул: – Не стрелять! Я обер-лейтенант Клюге! Я выполнял специальное задание Абвера!

Мотоциклисты остановились. Взгляды Рябова и Стецко были прикованы к пулеметчику. Он продолжал держать их на мушке. Прошла секунда, другая. Водитель что-то сказал, и немцы пришли в движение. Пулеметчик выпустил из рук пулемет и чуть откинулся на спинку люльки. Пузатый ефрейтор, сидевший за водителем, сполз с сиденья и не спеша направился к бойцам. Экипаж второго мотоцикла оставался на местах. Теперь многое, если не все, зависело от Сизова.

«Не торопись, Володя. Не торопись. Дай нам подойти к мотоциклу. Дай!» – мысленно обратился к нему Рябов и встряхнул правой рукой.

Нож выскользнул из рукава гимнастерки, пальцы обхватили рукоять. Изготовившись к удару, Рябов не спускал глаз с ефрейтора. Тот, пыхтя, медленно приближался. В водянистых глазах смешались любопытство и удивление. Никто из немцев не подозревал о засаде. Рябов старательно доигрывал свою роль, он припал на правую ногу и изобразил на лице гримасу боли. Ефрейтор засуетился, подскочил к нему, подхватил под правую руку и спросил:

– Господин обер-лейтенант, вы ранены?

– Да, – простонал Рябов и в душе чертыхнулся: «Черт бы тебя побрал!» – ефрейтор сковывал его движения.

Рябов бросал взгляды на немцев и лихорадочно думал:

«Кого первым? Водителя? Стрелка?.. Мой – водитель. Стрелок – Ореста», – определился он и, когда до мотоцикла осталось несколько шагов, шепнул Стецко:

– Вали стрелка, а потом…

Фраза потонула в звуке хлесткого выстрела. Сизов не промахнулся – наповал уложил стрелка во втором мотоцикле. В следующее мгновение Рябов подножкой сбил ефрейтора на землю и ринулся к мотоциклу. Но этого мгновения хватило немцам, чтобы прийти в себя – нож Рябова ударил в пустоту. Водитель оказался тренированным, он увернулся от второго удара, отработанным приемом обезоружил Рябова и пальцами-клещами вцепился в его горло. Рядом по земле катались Стецко и ефрейтор. Рябов отчаянно сопротивлялся, но силы оказались неравны, так как на помощь водителю пришел стрелок. Сзади раздалась спасительная очередь из трофейного автомата. Последнее, что осталось в меркнущем сознании Рябова, – рев автомобильных моторов и громкие пулеметные очереди, грохотавшие над головой.

Дальше все провалилось в бездонную пустоту…

Глава 5

Дорога в ад

Сознание медленно возвращалось. Рябов пошевелился, и тело отзывалось тупой, ноющей болью. Горло будто драло изнутри наждаком, перед глазами плясали черные точки. Попытка продышаться вызвала приступ кашля. Кое-как Рябов справился с собой – легкие постепенно наполнились воздухом, боль, хотя и давала о себе знать, была вполне терпимой. Перед глазами, как в тумане, проступили почерневшие от времени деревянные перекрытия и крохотное оконце в стене. Через прорехи в крыше сочился тусклый дневной свет, казавшийся неживым.

«Где я?.. Как я здесь оказался?.. – пытался сообразить лейтенант и в следующее мгновение похолодел. – Меня взяли в плен…»

Он вспомнил засаду на дороге. Они с Орестом идут к мотоциклу, потом перекошенная физиономия ефрейтора, пальцы-клещи сошлись на горле, шум подъезжающих машин, пулеметные очереди и… провал.

Судорога сотрясла Рябова, из груди вырвался стон. Для него – коммуниста, контрразведчика, вылавливающего шпионов и дезертиров, – плен был позором, страшнее самой смерти.

– Лучше бы меня убили… – сорвалось с губ.

– Товарищ лейтенант, як вы? – прошелестело над ухом.

Над ним нависло неправдоподобно большое, двоящееся лицо. Рябов проморгался, напряг зрение и с трудом узнал Стецко – вместо глаз у него были щели, заплывшие синяками.

Сплюнув сгусток крови, Рябов выдавил:

– Где мы, Орест?

– У нимцев…

Ответ младшего сержанта похоронил призрачную надежду на чудо, и Рябовым овладело отчаяние.

«Броситься на гадов, покончить со всем разом… Хоть одного забрать с собой на тот свет и больше не мучиться», – подумал он.

– Товарищ лейтенант! Иван Василич… Ось, возьмите, будет трохи полегше, – сквозь грохот невидимых молоточков донесся голос Стецко.

– А… Что? – встрепенулся Рябов.

– Цэ смородына. Положьте в рот та жуйте, нэ так пить хочется. – Стецко протянул ему увядшую ветку смородины.

Лучше бы он не говорил о воде… Спазмы снова стиснули горло. Прокашлявшись, он все же последовал совету Стецко. Кисловатый вкус чуть-чуть смягчил сухость во рту, и Рябов, подавшись к сержанту, спросил:

– Что с ребятами, Орест?

– Нэ знаю, товарищ лейтенант. Нимцы взяли только нас двоих, привезли на хутор и кинули в сарай. Та мы тут не первые.

Рябов осмотрелся и увидел лежавших на полу красноармейцев, человек десять.

– Ё-мое… И сколько мы с тобой тут торчим?

– Второй день пошел.

– Охрана большая?

– Та вы шо, тикать собралысь?! – испуганно воскликнул Стецко.

– Не ждать же, когда нас расстреляют. Так что там с охраной? – торопил Рябов.

– У сарая один, а сколько всего – не знаю. Много…

– Лес далеко?

– Ни…

– А с какой стороны?

– Щас соображу…

Но сообразить он не успел – с улицы послышались тяжелые шаги.

«За нами. Вот и все…» – подумал Рябов, и сердце, бухнув, провалилось куда-то вниз.

Громыхнул засов, дверь распахнулась, и на пороге возник фельдфебель, за спиной которого маячили двое рядовых. Фельдфебель пробежался взглядом по пленным, затем, ткнув в Рябова палкой, на отменном русском приказал:

– Встать!

Рябов с трудом поднялся и оперся о стенку – ноги отказывались держать.

– Выходи. И пошевеливайся давай! – прикрикнул фельдфебель.

Сопротивляться было бесполезно. Рябов вышел из сарая. Яркий дневной свет резанул по глазам. Он остановился и жадно вдохнул воздух, пахнувший яблоками и хлебом.

«Бежать! – подумал Иван. – Бежать! А там будь что будет!»

Он бросил взгляд по сторонам.

Справа за невысокой изгородью мычали коровы, мелькнул женский платок. Под навесом в дальнем конце двора пожилой мужчина рубанком строгал доску на верстаке. За загородкой, сплетенной из ивняка, кудахтал выводок кур. Петух гонял нахальных воробьев, в стороне лениво потягивалась кошка.

«Все это останется, а меня уже не будет… Ну нет… Нет!» – все в Рябове восставало против надвигающейся смерти.

За спиной клацнул затвор, слышно было, как урчат двигателями грузовики и фыркают мотоциклы.

«Куда бежать?.. Фрицев полно… Но не тут же они расстреляют меня? Поведут за околицу… А там можно попробовать…» – лихорадочно соображал Рябов.

– Что встал? За мной иди, – рявкнул фельдфебель и направился к хате.

«Значит, не расстрел…» – подумал Иван и перевел дух.

Конвойные втолкнули его в просторную комнату. Кроме фельдфебеля здесь были два офицера-немца: капитан с усами-щеточкой в подражание фюреру и сидевший в углу обер-лейтенант, лицо которого Рябов не разглядел.

Капитан кивнул фельдфебелю на место в торце стола. Тот, протиснувшись бочком, присел на табуретку. Конвойные остались стоять у двери.

Рябов увидел на столе нож.

«Кажется… тот самый, с каким я напал на мотоциклиста. Значит, мне конец. Поизмываются, гады, а потом прикончат…»

Сердце защемило от боли.

Капитан взял нож, повертел его в руках и, бросив на Рябова тяжелый взгляд, кивнул фельдфебелю.

– Твой нож? – начал тот допрос.

Отказываться было глупо, и Рябов кивнул.

– Почему ты хотел убить доблестных немецких солдат?

– Это война, в ней нет выбора.

– У тебя был выбор – ты мог бы сдаться.

Рябов решил побороться за жизнь.

– На дороге я выполнял приказ, в случае отказа меня бы расстреляли, – сказал он. – А если бы я сдался, то тоже получил бы пулю от своих.

На лице капитана появилась презрительная ухмылка. Выдержав почти что театральную паузу, он бросил в лицо Рябову:

– Врешь! Ты комиссар! – Русский у него был не такой безупречный, как у фельдфебеля.

Рябов напрягся. Комиссар – это равносильно приговору. Немцы не брали в плен комиссаров; как и с сотрудниками госбезопасности, с ними расправлялись на месте.

– Нет! Я не комиссар.

Капитан продолжал гвоздить его взглядом:

– Врешь! Ты из НКВД!

– Нет! Я командир артиллерийской батареи, – на ходу придумывал Рябов, повинуясь инстинкту самосохранения.

– Артиллерист… – Капитан переглянулся с обер-лейтенантом, и его голос сразу поскучнел. – Имя? Фамилия?

– Лейтенант Александр Колесник, – на автомате ответил Рябов.

Реальный Александр Колесник погиб в бою, да и вряд ли немцы что-то знают о нем.

– Где документы? – допытывался капитан.

– Остались у командира.

Это было почти что правдой – перед тем как выйти на дорогу, Рябов отдал документы Сизову.

– Номер части? Фамилия командира?

Водить немцев за нос не имело смысла. Так как ни дивизии, ни полка больше не существовало, Рябов четко произнес:

– Сто девятая мотострелковая дивизия, четыреста четвертый артиллерийский полк. Командир дивизии полковник Краснорецкий.

Ответ не вызвал интереса у капитана, и он продолжил допрос:

– Какую должность занимал?

– Командир артиллерийской батареи.

– Что заканчивал?

– Вторую Ленинградскую артиллерийскую школу.

– В каком году?

– В тридцать шестом, – ответил Рябов и тут же пожалел об этом.

Капитан прищурил глаза. За пять лет не подняться выше лейтенанта – это было подозрительно. Немцы знали, что в Красной армии звания повышали быстрее, чем в органах НКВД.

Обер-лейтенант, все это время молча сидевший в углу, внезапно оживился. Он подался вперед, и спину Ивана окатил холодок. Этот обер был похож на хищную птицу с длинным, крючковатым носом. Шестое чувство подсказывало, что перед ним, скорее всего, находится сотрудник Абвера – военной разведки и контрразведки Германии, или же это офицер из тайной полевой полиции – ГФП.

– Почему так долго ходить в одном звании? – на ломаном русском спросил обер.

Рябов развел руками. Чтобы выиграть время, он сделал вид, что не понял вопроса.

– Комиссар? НКВД? – сыпались вопросы-крючки.

– Нет же, нет! Артиллерист я.

– Врешь! Говори правду! – рявкнул фельдфебель.

– Я не коммунист, не приняли меня в партию. А беспартийным по службе нет продвижения, – выкручивался Рябов.

– Не коммунист? Почему?

– Происхождение подвело…

– Это как? – спросил капитан.

– Из казаков я, – пояснил Рябов.

– Из каких казаков – донских, кубанских? – проявил осведомленность немец.

– Из яицких.

– Яицких?.. – поднял бровь обер.

С помощью переводившего фельдфебеля он стал внимательно копаться в родословной Рябова, спрашивал также об отношении казачества к советской власти. Это сбивало с толку, и Иван старался запоминать свои ответы.

Наконец допрос закончился. Обер сделал последнюю пометку в блокноте, кивнул часовым, и те вывели Рябова из хаты.

Иван плохо помнил, как добрел до сарая: он все еще не мог поверить, что его не расстреляли. В сарае сразу вырубился – слишком велико было напряжение. А когда пришел в себя, началась новая пытка – жаждой и голодом. Горячечные видения мутили сознание, Рябову казалось, что он наклонился над ручьем с кристально чистой водой, глотает и никак не может напиться.

Чужая, ненавистная речь и лязг засова вернули его к реальности.

В проеме двери возник фельдфебель, за ним жался крестьянин с корытом в руках. В корыте лежали сырые овощи – картошка, свекла и морковь. Фельдфебель кивнул, и крестьянин, пряча глаза от пленных, поставил корыто у стены. Затем попятился за дверь. Пленные, у кого еще были силы, приподнялись.

Фельдфебель, перекатываясь с пятки на носок, гаркнул:

– Чего таращитесь? Жрите, свиньи!

– Воды! Дайте воды! – раздались робкие голоса.

– Может, еще и водки налить? – издевался фельдфебель.

– Господин офицер, позвольте принести ведро воды, – осторожно произнес крестьянин.

– Чего-чего?!

– Позвольте дать им немного воды.

– Может, еще и молока?

Крестьянин не уловил издевки.

– Можно и молока, и вареной картошки, – осмелев, сказал он.

– Ты что, совсем идиот? – оторопел фельдфебель, но все же смилостивился: – Ладно, дай этим скотам воды… и картошки свари, чтоб сразу не подохли.

– Спасибо, спасибо, господин офицер, – скороговоркой залепетал крестьянин.

Примерно через час дверь сарая снова открылась: в сопровождении часового крестьянин и его жена принесли ведро воды и казанок вареной картошки. Украдкой от часового женщина исхитрилась передать пленным шмат сала и каравай хлеба. Как только с улицы лязгнул засов, измученные жаждой люди потянулись к ведру. Рябову и Стецко стоило немалых усилий, чтобы остановить драчку и первыми напоить раненых.

Кусочек сала на хлебе и немного картошки на время пригасили муки голода, и Рябов, привалившись к стене сарая, забылся коротким сном. Разбудили его гул моторов и отрывистые команды на немецком. Пленных под прицелами вывели из сарая, посадили в грузовик, отвезли на железнодорожную станцию и затолкали в товарный вагон, набитый под завязку. Эшелон без остановок двигался всю ночь, на станции Проскуров пленных выгрузили, и дальше они пошли пешком.

Рябов едва держался на ногах: остатки сил забрал раненый красноармеец, которого пришлось чуть ли не тащить на себе. Не упасть помогали воспоминания о так быстро промелькнувшей мирной жизни. «Не раскисай, Рябов, ты еще повоюешь», – внушал он себе. Злобный лай сторожевых псов вывел его из прострации. Перед глазами возникли коровники, огороженные колючей проволокой, – немцы заняли под лагерь бывшую колхозную ферму. По периметру были установлены сторожевые вышки, на них торчали часовые.

Тягостную тишину взорвал грохот пулеметных очередей – часовые стреляли поверх голов собравшихся с северной стороны лагеря людей. Уже потом Рябов узнал, что они выкрикивали имена и фамилии близких, пропавших без вести, – а вдруг кто-то из них отыщется среди пленных? Такие случаи редко, но бывали. Тогда родственники отправлялись к коменданту и вымаливали свободу для своих сыновей, мужей или братьев, обещая отдать взамен все, что у них есть.

– Пить, дайте пить! Дайте поесть! – кричали пленные.

Смельчаки из местных подбирались к проволочному ограждению и перебрасывали баклажки с водой, узелки с хлебом, салом и вареной картошкой. В зависимости от настроения администрация лагеря не препятствовала этому, а иногда солдаты охраны забавлялись – бросали пленным объедки из столовой. Бросали, как собакам, и изголодавшиеся, измученные люди, потерявшие надежду на спасение, начинали драться за корку хлеба и обглоданную кость. Стоны, ругань, плач и хохот смешивались в чудовищную какофонию.

– Шагом марш!

Команда начальника конвоя подхлестнула пленных, как удар хлыста. Колонна дернулась и грязной гусеницей вползла в лагерь. Рябову со Стецко не нашлось места под крышей коровника, и они приткнулись снаружи у стены. Голод выворачивал желудок наизнанку, и еще давал о себе знать холод. Чтобы согреться, они прижались друг к другу.

С посиневших губ Стецко сорвалось:

– Як же не хочется помирать, Василич…

– Держись Орест, держись. Как-нибудь да выберемся, – подбодрил его Иван.

– Ой, нэ знаю, нэ знаю… – Покачав головой, Стецко с тоской произнес: – Мне б хоть поглядеть на жинку с дитятями, а там уж як на небесах распорядятся.

– Сколько их у тебя?

– Двое… Хлопчику скоро дэвять, а Оксанке – пять.

– Ну вот, дети малые совсем, а ты помирать собрался. Держись, Орест! Мы еще погоним фрицев аж до самого Берлина, – бодро сказал Рябов, хотя эта бодрость далась ему с трудом. Стремительное наступление немцев все чаще заставляло думать: найдется ли сила, способная противостоять им.

В голосе Стецко смешались горечь и боль:

– Да хдэ ж такую силу взять, шоб нимцу хрэбтыну сломать? Хдэ она, Червона армия?..

Рябов не знал ответа. В голове не укладывалось, как такое вообще могло произойти. Еще недавно у него, советского человека, офицера, не возникало и тени сомнений в несокрушимости «легендарной, познавшей радость побед» Красной армии и флота. А как иначе? Но то, что произошло в июне 1941 года, он не мог объяснить. В считаные дни от мощи Красной армии не осталось и следа. На земле и в небе господствовали фашисты, под их ударами «несокрушимая и легендарная» терпела одно поражение за другим. Казалось, что никто и ничто не в силах остановить бронированный немецкий каток, плющивший советские дивизии… И все же в душе теплилась надежда на то, что рано или поздно враг будет остановлен. Не только остановлен – разбит. Отчасти эту надежду питали пусть скромные, но все же успешные бои под Острогом. При атаке 381-го полка немцы не просто отступили – в панике бежали.

Рябов пытался внушить Стецко, что отступление Красной армии носит временный характер.

– Понимаешь, Орест, немцы вероломно напали на нас и добились временного превосходства. Временного…

– Так это ж я разумию. Но вот чего не пойму. Шо рабочий класс Германии молчит? Чого б им нэ пидняться против фашистов? Чого?!

– Видишь ли, Орест, Гитлер арестовал вождя немецких рабочих Эрнста Тельмана, многих коммунистов побросали в тюрьмы и лагеря, а кого-то и убили. Рабочий класс оказался обезглавленным, да и нацистская пропаганда не дремлет – обрабатывает сомневающихся по полной программе.

– Цэ я тоже разумию. Но хдэ ж була наша разведка? Як так получилась, шо она проморгала нападение? Чого ж вона нэ предупредила товарища Сталина? Чого?!

Для Рябова это тоже оставалось загадкой. Помявшись, он вынужден был повторить то, что говорилось на партийных собраниях и на совещаниях в Особом отделе дивизии:

– Дело в том, что в нашу разведку пробралось много врагов и всех не успели обезвредить. Они дезинформировали товарища Сталина.

– Як же так, Василич? – сокрушался Стецко.

– Если б они пробрались только в разведку… – вздохнул Рябов. – В армию эти гады тоже просочились, потому и отступаем.

– Ну тогда я другого нэ разумию. Як так вышло, шо на двадцать четвертом году советской власти столько врагов появилось? Як?! – недоумевал Стецко.

Вопросы младшего сержанта только душу бередили. Рябов и сам думал о том же.

Постепенно разговор заглох, и они забылись в коротком сне.

Дальше дни превратились в один непрекращающийся кошмар. Утром пленных будили удары молотка по рельсу. Под крики старост те, кто еще мог двигаться, выстраивались на перекличку, а потом тянулись к бакам с похлебкой. На поверку выходили не все – каждое утро все больше находили умерших. Но даже мертвым не было покоя – похоронная команда раздевала их донага, погружала в тачки, отвозила к силосными ямам и сваливала на дно.

После переклички пленных под конвоем вели на работу. Рядом был карьер, где добывали известняк, а он нужен был немцам для ремонта поврежденных дорог; часть известняка отправляли в Германию на металлургические заводы. С раннего утра и до позднего вечера изможденные люди махали кирками и ломами, грузили тяжелые камни в тачки и по хлипким дощатым помостам везли к железнодорожным вагонам.

Руки отнимались, ноги не слушались, но падать было нельзя – это означало смерть. А у Рябова еще вдобавок ко всему заныли отбитые почки. Теперь у него была мечта: вдруг случится чудо, и староста пошлет его на работы в столовую. Там, под крышей, можно хотя бы отогреться и хоть немного набить брюхо. Однако наступал новый день, и снова приходилось идти в карьер.

Силы стремительно таяли, и Рябов понимал, что долго не протянет. Спустя час после скудного завтрака наваливалась усталость, а измученное тело кусал холод. К вечеру, казалось, вымерзало все: мозг, кровь и кости; и даже ночью в голове звучали удары кирки. От этого можно было сойти с ума.

Подходил к концу октябрь. Чуть живой от усталости, Рябов пробрался на свое место в бараке и укутался с головой в какие-то тряпки. На время боль в почках отпустила, дрожь унялась, но заснуть никак не удавалось.

Смерти Рябов давно перестал бояться – она постоянно находилась рядом, – но уж больно неприглядной выглядела кончина… Такое он видел каждый день – кто-то падал и не поднимался. Раньше-то пытались поднять, а теперь нет – не было на это сил. Охранник, оторвав жопу от костра, мог выстрелить в неподвижное тело, или же, смеха ради, на упавшего натравляли сторожевого пса, чтоб потрепал в удовольствие. Да какое удовольствие – собакам падаль не в радость… Когда смена заканчивалась, мертвого – мертвых! – погружали на тачку и везли в лагерь, чтобы сбросить в яму. Обязательно трясущимися руками сдирали одежду – или чтоб самим носить, или чтобы обменять на кусок хлеба или картошку. На построении бригадир отчитается перед старостой по «убывшим», потом баланда и спать…

Нет, так умирать Рябов не хотел.

– Подъем! – Истошный вопль дежурного по бараку вырвал из сонного забытья.

Иван с трудом сполз с нар – начинался новый день. На плацу под лай сторожевых псов старосты приступили к распределению на работы. Своей фамилии он не услышал – его и еще троих под конвоем повели в здание администрации. Рябов не пытался строить догадки, что ждет впереди, опустился на лавку и откинулся на стену. Тут тепло, хоть погреться немного…

– Колесник? – Грубый окрик заставил его очнуться.

– А-а?.. Что?.. – не мог сообразить Иван.

– Шо ты как мертвый? А ну, шевелись!

Подталкивая Рябова в спину, мордатый холуй-надсмотрщик провел его к кабинету в конце коридора, приоткрыл дверь и спросил:

– Разрешите ввести?

Прозвучал невнятный ответ, и по знаку мордатого Иван переступил порог.

В полупустом кабинете глазу не за что было зацепиться. Вся обстановка – колченогий стол, стул и табуретка. За столом сидел одетый в немецкую офицерскую форму без знаков различия худощавый человек лет пятидесяти. У него была тонкая кадыкастая шея, и на ней каким-то чудом держалась круглая, как шар, большая голова. «Гусь», как мысленно окрестил его Рябов, на лагерное начальство не был похож.

«Кто такой? Чего ему от меня надо?» – не мог понять Иван.

Недоумение отразилось на лице, и это не укрылось от внимания «Гуся». Он кивнул на табурет и на чистейшем русском языке сказал, обращаясь к конвоиру:

– Козлов, пошел вон и закрой дверь!

Скрипнув петлями, дверь захлопнулась. «Гусь», оставшись наедине с Рябовым, цепким взглядом обшарил его с головы до пяток, потом зашелестел бумагами, лежавшими на столе, и, выдержав паузу, клюнул жалом-вопросом:

– Ну так как, лейтенант Колесник, не надоела еще такая скотская жизнь?

«О чем это он?.. К чему клонит?.. Что ему от меня надо?» – лихорадочно соображал Рябов.

Он отвел взгляд в сторону и буркнул:

– Я эту жизнь не выбирал.

– Конечно же, не выбирал, – кивнул «Гусь». – В Совдепии за вас все решает и выбирает мудрый и непогрешимый товарищ Сталин. А он полностью облажался! Скажешь, не так?

– Не знаю. Время покажет.

– Так уже показало. Немцы стоят под Санкт-Петербургом, под вашим Ленинградом. Не сегодня завтра будут под Москвой. Ну и где же «несокрушимая и легендарная» Красная армия, о которой на каждом углу трубила ваша пропаганда?

Рябов, помявшись, выдавил:

– Воюет.

– Довоевалась уже… Все просрали! Все!!!

Рябов не мог понять, чего было больше в его голосе – злорадства или оголтелой злости. Он напрягся, ожидая очередного коварного вопроса, и не ошибся. Выдержав долгую паузу, «Гусь», снова спросил:

– Ну так как, казак, жить хочешь?

«Какой еще казак?.. С чего он взял?» – опешил Рябов.

– Чего молчишь? – допытывался «Гусь».

«Казак… Откуда ему это известно? Откуда?..»

В памяти возник дотошный обер-лейтенант с его расспросами.

«Так вот, значит, какой ты гусь, – щелкнуло в мозгу. – Теперь понятно, откуда ты знаешь про мои казацкие корни! Выходит, вы с тем обер-лейтенантом из одной стаи стервятников. Ничего не скажешь, ловкий заход – на происхождении хотел меня подловить и завербовать. Казаки-то не очень к советской власти… Вот только из какой ты стаи гусь? Абвер? Тайная полевая полиция? Гестапо? СД? Да, собственно, какая разница, один черт».

В своих рассуждениях Рябов не ошибся – перед ним находился матерый германский контрразведчик Петр Самутин, заместитель начальника абвергруппы № 102, действовавшей в полосе Юго-Западного фронта. Службу в контрразведке он начинал еще в годы Гражданской войны у «Черного барона» – Врангеля. После разгрома белогвардейских войск в Крыму Самутин успел бежать в Турцию, где год провел в лагере под Галлиполи. Пережив голод, лишения и болезни, он выбрался оттуда в Европу, где перебивался случайными заработками, пока его не нашла и не взяла под свое крыло германская спецслужба – Абвер. Начиная с 1939 года и до начала войны с СССР Самутин занимался подготовкой агентов Абвера из числа эмигрантов и их заброской в Советский Союз. За время своего сотрудничества с германскими тайными службами он успел добиться немалых успехов, и в мае 1941 года, за месяц до похода на восток, получил назначение в абвергруппу № 102; его непосредственным начальником был подполковник Гопф-Гойер. Для белогвардейца-эмигранта такая карьера говорила об особом доверии со стороны властей Рейха.

С первых дней войны на Самутина были возложены задачи по поиску среди советских военнопленных подходящих кандидатов в шпионы, диверсанты и террористы. После вербовки и короткой подготовки новоиспеченные агенты сотнями забрасывались со спецзаданиями в части и тылы Юго-Западного фронта. Однако результаты работы были низкими, и Гопф-Гойер распорядился вербовать агентов из числа офицеров и других лиц «с продвинутым культурным, социальным и образовательным потенциалом», попавших в плен.

Вот так в списке кандидатов на вербовку и оказался лейтенант Александр Колесник, выпускник 2-й Ленинградской артиллерийской школы. Внимание Самутина Колесник привлек тем, что не принадлежал к числу «зеленых скороспелок» – за его спиной было пять лет офицерской службы, а это почти всегда широкие связи, в том числе и в штабах. Самутина заинтересовала также учеба Колесника в Ленинграде. В дни, когда решалась участь Северной столицы большевиков, иметь там агента, хорошо знающего город, располагающего нужными контактами, образованного и внимательного, могло стать большой удачей. А происхождение Колесника из казаков, по которым жестоко прокатилось колесо массовых репрессий, создавало действительно перспективную основу для успешной вербовки.

– Ну так как, жить хочешь, лейтенант Колесник? – уже в третий раз спросил он.

– Господь жизнь каждому дал, ему и решать, – повел свою игру Рябов, опустив голову и бегло перекрестившись.

– Господь на небесах, а я на грешной земле, и решать сие, голубчик ты мой, именно мне.

– А здесь начальник лагеря решает, кому жить, а кому умирать.

Самутин, хмыкнув, заметил:

– Я, конечно, не Господь Бог и не знаю, прислушается ли Он ко мне, а вот начальник лагеря точно прислушается. Что скажешь, Колесник?

– А что я скажу? Кому ж помирать охота? – хитровато сощурив глаза, буркнул Рябов.

– Правильно! – оживился Самутин и сменил тему разговора: – Так ты, говоришь, артиллерист?

– Да, артиллерист, – кивнул Рябов.

– Что оканчивал?

– Вторую Ленинградскую артиллерийскую школу.

– Та, что в Санкт-Петербурге, значит?

– Да, ее.

– А карантин где проходил – на Голодаевском острове Петроградской стороны или в Дудергофе? – допытывался Самутин.

«Смотри-ка, все знает… Проверяет, гад!»

– Это раньше, до нас, там карантин проходили, а мы уже под Лугой, в летних лагерях.

– Ты гляди, все течет, все изменяется, – усмехнулся вербовщик. – Ну да ладно. Я только не понял, ты заканчивал школу или училище?

– Школу. Школой она называлась до марта тридцать шестого года, потом ее переименовали в училище. Мой выпуск был последним «школьным».

– Похоже, казачок, ты не врешь, все сходится, – заглянув в какие-то свои записи, задумчиво произнес Самутин.

Рябов перевел дыхание, и напрасно – «Гусь» не оставлял попыток поймать его на мелочах.

– Вас как артиллерийскому делу учили – по «Карманной книжке полевого артиллериста» Соколовского и Мелик-Каспарова? – забросил он очередной вопрос-крючок.

– И по ней тоже.

– Ну, тогда ты должен знать подполковника Соловьева. – Самутин так и впился взглядом в Рябова.

Иван взгляда не отвел, лишь пожал плечами – никакого подполковника Соловьева он не знал.

– А майора Ильина? В вашей школе он точно преподавал.

– Слышал о таком, но на нашем потоке его не было, – ушел от прямого ответа Рябов.

– Ладно, проверим, – не стал настаивать Самутин. – Назови, кого ты знаешь из преподавателей.

«Ага, вот ты куда клонишь… Нужны мои связи в Ленинграде», – догадался Рябов и уклончиво ответил:

– Так ведь сколько времени прошло. Старых преподавателей уже и нет наверняка. Кто на фронт ушел, а кто…

– Так уж и нет, – перебил его Самутин. – А ты постарайся, голубчик, вспомни!

– С голодухи так сразу не получится, подумать надо.

– Ну, подумай, подумай, только учти, как бы не загнуться, пока вспоминаешь. – В голосе Самутина прозвучала угроза.

– Допустим, вспомню, а что потом? – попытался прощупать Рябов.

– Больно ты прыткий, казачок, как я погляжу. Вот вспомнишь, тогда и узнаешь! Тогда мы и о твоем будущем поговорим, – отрезал Самутин. – А сейчас иди и думай, если жить хочешь.

Покидая кабинет, Рябов в душе проклинал «Гуся». Допрос не оставлял шансов вырваться из лагеря живым, никого не предав. «Гусь» вцепился в него мертвой хваткой. Стать гитлеровским агентом для Рябова было хуже смерти. В голове билась только одна мысль: «Надо бежать. Бежать как можно скорее! „Гусь“ от тебя не отступится, будет давить, а если ты не согласишься, он пустит тебя в расход».

Немного успокоившись, он вступил в диалог с самим собой:

«А если принять его предложение? Главное, вырваться из лагеря, а там…

Ну ты и наивный, Иван! Так тебе и дадут выкрутиться. Повяжут кровью, и что тогда?..

Нет! Никаких закулисных игр! Бежать, только бежать!..

Бежать одному или со Стецко? Орест – парень надежный, к тому же он из местных, с ним легче будет добираться до своих…»

Сомнениям был положен конец. Возвратившись в барак, Рябов с нетерпением ждал возвращения Стецко с работы, обдумывая планы побега. Остановился он на том, который уже не раз приходил в голову: рвануть из карьера во время обеденного перерыва. В этот час охрана ослабляла бдительность, так как обед был не только для заключенных.

С наступлением сумерек в воротах наконец появилась колонна пленных. После переклички на плацу все разошлись по баракам. Рябов подобрался к Стецко и, наклонившись к уху товарища, изложил план побега. Тот молча кивнул в ответ.

В ту последнюю, как надеялся Рябов, ночь в фашистской неволе он не спал – еще и еще раз обдумывал детали побега. Но мечтам не суждено было сбыться – Самутин был не лыком шил. По его распоряжению Рябова вместо работы в карьере назначили в «мертвецкую команду». Ему предстояло выносить из бараков тех, для кого ночи становились последними, раздевать донага, грузить тела в тачки и отвозить к силосным ямам. Это изматывало еще больше, чем махать киркой. В барак Рябов возвращался совершенно без сил, в душе была пустота, а на следующий день все повторялось. Рябов уже был на грани того, чтобы броситься на часового – своеобразный способ самоубийства, – но судьба распорядилось иначе.

Где-то через неделю лагерь подняли по тревоге глубокой ночью; заключенных построили в колонну и под усиленной охраной повели на железнодорожную станцию. В свете прожекторов началась погрузка в вагоны, в каждый набивали по сотне человек. От тесноты было трудно дышать, но Рябов испытал облегчение: ему удалось выскользнуть из цепких лап «Гуся».

Со скоростью черепахи эшелон пополз на запад, о чем говорили названия железнодорожных станций, мелькавшие в щелях вагонов. Рябов старался не думать о том, что ждет их всех впереди. Время как будто остановилось, а к тяготам они привыкли.

Тяготы… Днем вагоны превращались в настоящие душегубки. Сознание мутило от зловония, исходившего от немытых, усеянных вшами тел и от ведер с испражнениями. Наступала ночь, и на смену одной пытке приходила другая – тюрьма на колесах превращалась в холодильник. Все жались друг к другу, но этого хватало ненадолго. Утром в угол вагона относили мертвых – складывали тела в штабель. Было чуть легче, когда эшелон загоняли в тупик. Охрана позволяла открыть двери и даже растопить печки-буржуйки. А те, у кого еще хватало сил, протискивались к выходу и жадно глотали свежий воздух.

Позади остались центральные области Украины, и шансов на побег – а мысль о нем не оставляла Рябова – становилось все меньше. Однако он не смирился и продолжал думать о том, как вырваться на свободу… ну, или хотя бы из запертого вагона. Можно было попасть в число разносчиков пищи, но это целиком зависело от воли старосты, а с ним у Рябова не сложились отношения, так что этот вариант отпадал. Пожалуй, единственное, что светило, – оказаться в составе «похоронной команды», так как обычно заключенные всеми правдами и неправдами отбояривались от этой работы. Рябов поделился своим планом со Стецко, и тот без колебаний согласился. Они поговорили со старостой – сказали, что готовы «потаскать мертвяков, раз другие не хотят». Мол, дело богоугодное, авось на том свете зачтется, а тот свет – вот он, близко. Теперь оставалось запастись терпением и надеждой – а вдруг смерть товарищей по несчастью откроет им путь на волю?

Долго ждать не пришлось. Уже на следующий день эшелон загнали на какую-то безымянную станцию. Охрана выстроилась в цепь на насыпи, загремели засовы на дверях вагонов, первыми на землю спрыгнули старосты, за ними разносчики пищи, и наконец пришел черед выносить тела.

Рябов и Стецко подтащили к дверям умершего, спрыгнули на землю и замерли в ожидании команды. Майор, начальник эшелона, не спешил отдавать ее. Он слыл большим эстетом. Прошел на расчищенную от мусора площадку, где над столом уже колдовал походный повар, а в сторонке переминались с ноги на ногу музыканты: скрипач, виолончелист, флейтист. Сев за стол, майор кивнул, и музыканты заиграли что-то из классики, затем майор небрежно махнул рукой, что означало: все остальные могут исполнять свои обязанности.

Рябов и Стецко, подхватив труп, спустились с насыпи. Ноги скользили, и одеревеневшее тело было трудно удержать. За ними неотступно следовал часовой с винтовкой наизготовку. До ближайших кустов оставалось метров двадцать, а сразу за ними начинался густой подлесок. Вот она – свобода… Окрик часового заставил их остановиться, убив надежду на спасение. Немец мотнул головой и стволом указал на неглубокую яму.

В глазах Стецко разлилась тоска, с губ сорвалось проклятие. Рябов, однако, не поддался отчаянию. Он поднял руку и показал часовому растопыренную пятерню, мол, пятерых надо сбросить, затем на глубокую канаву подальше. Она вела к кустам, и это был их последний шанс.

Часовой перебросил винтовку за спину и, придерживаясь руками за чахлые кустики, стал спускаться к ним. Поглядел на канаву и кивнул. Рябов и Стецко, уложив покойника на дно, принялись забрасывать его землей. Потом вернулись к эшелону за вторым мертвяком. Руки покраснели, в дырявых сапогах хлюпала грязь, но им было жарко: в ближайшие несколько минут должна была решиться их судьба.

Пошел дождь. Часовой грел руки в карманах шинели, то и дело он поворачивался спиной к заключенным, чтобы спрятаться от порывов ветра. Другой такой возможности могло и не представиться.

Иван шепнул:

– Орест, ты готов?

– Что, уже щас, Василич? – срывающимся голосом спросил Стецко.

– Да. Как только этот гад повернется к нам спиной.

– А… понял, понял…

– Уходим по канаве до кустарника, потом в подлесок, а потом через реку.

До реки было около ста метров, ее свинцово-серая гладь проглядывала между деревьями.

– А может, взять вправо и через карьер уйти?

– Не успеем мы добежать до карьера, они нас догонят. Уходим к реке. По такой погоде немцы сами в воду не сунутся – погонят старост. Пока их соберут, мы уже далеко будем.

– Добре, а там як получится, – согласился Стецко.

Они стали засыпать мелкими комьями земли труп, все время посматривая на часового. Природа пошла им навстречу – резкий и сильный порыв ветра заставил немца с головой зарыться в воротник шинели. Вот он, шанс… Рябов выпустил из рук лопату и кубарем скатился по канаве к кустарнику, Стецко не отставал от него ни на шаг. Они были уже у подлеска, когда часовой обнаружил их исчезновение. Прогремел выстрел, за ним другой, охрана всполошилась и бросилась в погоню.

В ушах стучало: бежать, бежать, пока есть силы. Продравшись через подлесок, Рябов и Стецко устремились к реке. Ледяная вода тысячами иголок впилась в тело, судороги сводили ноги, но они этого почти не чувствовали.

Течение оказалось несильным, глубина была небольшой, а сама река неширокой, и вскоре беглецы были на противоположном берегу. Погоня отстала, выстрелы и голоса звучали все тише и вскоре прекратились. Они добрались до леса; забравшись в чащу, как подкошенные рухнули на землю и отрубились на несколько минут.

На ноги их поднял холод. Разделись, выкрутили одежду и наугад пошли на восток, туда, где сражалась Красная армия.

Через какое-то время Орест услышал визг пилы и стук топора. Прячась за деревьями, они подобрались к поляне. На ней работали старик с мальчишкой: пилили и рубили сухостой. Рябов решил не таиться и выйти к ним. Вид двух заросших оборванцев не слишком напугал местных жителей. В те осенние месяцы 1941 года в украинских и белорусских лесах от гитлеровцев и карателей скрывались тысячи красноармейцев. Старик, в прошлом, как выяснилось, пограничник, не отказал Рябову и Стецко в помощи, приютил их у себя, растопил для них баньку, подкормил и привел в божеский вид. Неделю они набирались сил, а потом отправились дальше, к линии фронта.

На восьмой день бесследно исчез Стецко, и Рябов стал пробираться к своим уже в одиночку.

Запас продуктов, которыми старик снабдил их в дорогу, поддерживал силы, а гражданская одежда и «закашивание» под душевнобольного снимали подозрения у патрулей, если не удавалось избежать их. Несмотря на все ужасы войны, Рябов находил сострадание у простых людей и при их косвенной поддержке – поесть, помыться, заночевать – потихоньку продвигался к линии фронта.

Заканчивалась вторая неделя скитаний, позади осталось больше сотни километров, теперь он шел по территории Киевской области. Следы недавних боев и снова появившиеся в небе самолеты с красными звездами на крыльях говорили о близости фронта. В Рябове крепла надежда, что скоро ему удастся выйти к своим, но ему не повезло.

Проверку на посту у реки проводили украинские националисты. Заподозрив в Иване окруженца, они жестоко избили его, связали руки и сдали в комендатуру. Немец комендант даже не стал разбираться – запихнул Ивана в первый же эшелон с пленными, следовавший в Польшу. Но до Польши Рябов не доехал – обманув внимание охраны, он снова бежал, но вскоре был задержан патрулем и в составе команды штрафников отправлен в концентрационный лагерь в Австрию. Не смирившись со своей участью, Рябов в третий раз попытался вырваться на свободу. Заключенных в вагоне было не так много. Почти все держались особняком и не вступали в разговоры друг с другом. К тому же Иван сразу понял, что состав в вагоне интернациональный. Он услышал в дальнем углу обрывки русских слов, но определить, кому принадлежит голос, не смог. Вагон был разделен посередине крепкими перегородками, между которыми размещалась охрана. Поезд двигался медленно, с частыми остановками, во время которых заключенных небольшими группами под усиленной охраной выводили облегчиться.

На второй день, когда была долгая стоянка, всех заключенных пропустили через душ, потом обсыпали каким-то дезинфицирующим порошком и переодели в одинаковые полосатые робы. И даже накормили сытнее, чем обычно. Когда поезд въехал на территорию Австрии – а она стала частью германского Рейха, – Рябову стали понятны эти мероприятия. Пленных старались хоть немного отмыть и обработать от насекомых, чтобы не создавать эпидемическую угрозу для «истинных арийцев».

Ивану повезло. В вагоне, в том месте, где он лежал, обнаружились две подгнившие доски в полу. Две ночи он старательно расшатывал их и на третью, уже на территории Австрии, когда состав неторопливо вполз в тоннель и шум значительно усилился, сумел проскользнуть под днище вагона, а затем осторожно, чтобы не попасть под колеса, спрыгнул и распластался между рельсами. Когда состав удалился, Рябов поднялся и двинулся по тоннелю в обратном направлении. Через несколько сотен метров он заметил технический проход, который вел куда-то в сторону и вверх. Подняться по стальной лестнице было непросто – слишком крутые ступени оказались, – но он справился, к тому же можно было передохнуть на промежуточных площадках. Наконец наверху он увидел дневной свет. Иван замер и долго прислушивался к звукам, доносящимся снаружи. Не заподозрив ничего опасного, одолел еще несколько ступенек и вылез из тоннеля. Метрах в двадцати был аккуратный домик технической службы, людей поблизости он не заметил.

Осторожно приблизившись к домику, Рябов с удивлением обнаружил, что дверь не заперта. Повернув ручку, он вошел в небольшое помещение и осмотрелся. На вешалке Иван нашел три рабочих комбинезона, под вешалкой стояли две большие емкости с питьевой водой и канистра с керосином. В шкафчиках он обнаружил аптечку, чай в банке и кофейный порошок. Особенно порадовали его хлебцы из ржаной муки, сухая колбаса, консервы и твердый черный шоколад. Еще там были три керосиновых лампы, две горелки для приготовления пищи, кухонные принадлежности и инструменты – целое богатство!

Рябов взял понемногу продуктов, чтобы не сразу можно было заметить пропажу, и наполнил водой одну из найденных фляжек. Ему очень хотелось согреть чайник и выпить горячего чаю с колбасой, но он прекрасно понимал, что рисковать нельзя – в любой момент в домике могли появиться люди.

Переодевшись в комбинезон, он сложил все, что посчитал необходимым забрать, в мешок и поспешил уйти.

Горный воздух насыщал легкие кислородом, и Рябов почувствовал себя значительно легче. У него была еда, да к тому же воодушевляло ощущение свободы. Он понимал, что добраться до линии фронта у него вряд ли получится, но он больше не заключенный, и это главное.

Рябов старался понять, в какой части Австрии он находится, а потом уже можно будет сориентироваться и принять решение о дальнейших действиях. Вдруг ему повезет, и в горах он встретит партизанский отряд из числа уцелевших австрийских и немецких коммунистов, которые после ареста Тельмана перешли на нелегальное положение и, как раньше было в Испании, продолжили борьбу с гитлеровским режимом? Это была бы настоящая удача.

Иван осторожно пробирался горными тропами, обходя небольшие деревушки с нарядными фасадами домов. После короткого отдыха в укромных местах он тщательно уничтожал все следы своего пребывания, но все предусмотреть не мог. Ему было невдомек, что на исходе второго дня его заметили австрийские егеря, объезжавшие лес на лошадях. Из предосторожности они никак не проявили себя, но засекли направление его движения и, вернувшись в свой городок, тут же проинформировали полицию. Полицейские незамедлительно доложили наверх. А там, наверху, уже была информация о заключенном, дерзко бежавшем из поезда. Ночью на оперативном совещании территориальные поисковые группы получили маршрутные листы и выдвинулись на поимку беглеца.

Весь третий день Иван Рябов передвигался незнакомыми тропами. Когда сгустились сумерки, он выбрал удобное место для ночлега в небольшой выемке под скалой. Густой кустарник скрывал выемку от посторонних глаз. Присев на камень, Рябов принялся за еду – то, что он взял в домике над тоннелем, он разделил на крошечные порции, которых едва хватало, чтобы поддержать силы. Уловив какое-то движение, Иван замер и медленно повернул голову. Метрах в тридцати от него спокойно стояли шесть вооруженных мужчин в штатском. Двое с немецкими автоматами, а у остальных были укороченные горные карабины с магазинной десятипатронной зарядкой. Иван дожевал колбасу, вытер руки и поднялся. Что-то подсказывало ему – это не партизаны. Его выследили.

Шестерка рассредоточилась и, держа Рябова под прицелом, неспешно приблизилась. Иван прекрасно понимал: если бы они хотели его застрелить, то уже сделали бы это.

Один из мужчин убрал автомат за спину и, подойдя еще ближе, произнес на ломаном русском:

– Ты есть русский зольдат! И ты культурный… э-э-э… челофек, – подобрал он слово. – Ты не взял вся еда и оставил все в карощий порядок. Мы уметь это ценить.

Рябов молча смотрел на него, стараясь не выдавать эмоций.

– Пащему ты не съесть все? И пащему не забраль все?

– Бог велел со всеми делиться, – спокойно ответил Иван. Сейчас главным было не создать повода для провокации, которая могла плохо для него окончиться.

Австриец повернулся и перевел слова Ивана напарникам. Те с удивлением и даже как-то одобрительно закивали.

Ивана тщательно обыскали, но искать было нечего. Потом его повели к дороге, на которой уже ждали два автомобиля.

Перед посадкой в машину на Рябова надели наручники. Двое мужчин сели по бокам от него, один разместился на переднем пассажирском сиденье. Остальные трое заняли места во второй машине.

Когда Рябова доставили в региональное управление полиции, допрашивать не стали – была уже ночь. Накормили вкусным горячим ужином и даже налили в железную кружку сытного темного пива и оставили в камере до утра. Утром, после завтрака с обжигающим кофе и порядочной горбушкой свежего черного хлеба с маслом, допрос провел местный следователь, при котором был переводчик. Под ритмичный стук печатной машинки Рябов с достоинством отвечал на стандартные вопросы, рассказывая то, что и так было известно неагрессивным австрийцам. Это было похоже на школьный экзамен с заранее известными ответами. Австрийцы не старались спровоцировать или на чем-то подловить беглеца, не давили на него психологически, а рутинно выполняли свою работу.

Присутствовавший при допросе начальник внимательно наблюдал за Рябовым. Когда все формальности были закончены, он что-то тихо сказал, и переводчик перевел:

– Наш шеф говорить, ты есть правильный офицер Красная армия. Мы всегда уважать порядок и Menschliche Ehre. Это есть человеческий честь. Ты есть не ехать умирать в Маутхаузен. Ты есть ехать Франция – карашо работать для Рейх.

Иван молчал, ожидая подвоха или провокации. Но ничего этого, как ни странно, не последовало. Рябову вернули остатки еды, которая была при нем во время поимки, добавили сухой паек на два дня и под конвоем отправили на станцию, от которой отходил эшелон во Францию.

Конечной точкой маршрута была одна из самых страшных фабрик смерти – лагерь «Острикур», расположенный во французском департаменте Нор. Знать этого Иван Рябов, конечно, не мог.

По прибытии заключенных встретили истошные вопли надзирателей, остервенелый лай псов и плотные цепи охраны. Высокий каменный забор с проволокой над ним, часовые на вышках – все это не оставляло места даже для слабой надежды на побег.

В нечеловеческих условиях, глубоко под землей, русские, белорусы, украинцы, испанцы, французы, югославы, чехи, словаки, поляки, голландцы, немцы-антифашисты добывали уголь, а топлива и энергии военной машине Германии требовалось все больше и больше.

Уже ни для кого не было секретом, что блицкриг провалился. Война на Восточном фронте приобретала все более ожесточенный и затяжной характер. Русские не намеревались сдаваться, они стояли насмерть, и потери вермахта давно уже превысили те, что были в Западной Европе и на Балканах. Отмобилизованные германские дивизии таяли, как лед на солнце. Сотни танков, орудий и самолетов ежедневно превращались в металлолом. Заводы Круппа, Симменса, Порше и других германских производителей перешли на круглосуточный режим работы, а для этого требовалось все больше и больше угля, стали, электричества. И рабочих рук. Этот последний вопрос Рейх решил просто – эшелоны с пленными, бесплатной рабочей силой, непрерывным потоком следовали с востока на запад.

К концу 1942 года раковая опухоль лагерей покрыла своими чудовищными метастазами те районы во Франции, из которых можно было что-то выкачать.

Для лейтенанта Ивана Рябова начинался новый круг ада.

Глава 6

Свет в конце тоннеля

Концентрационный лагерь «Острикур» появился на севере Франции еще в 1940 году. Сотни тысяч заключенных из разных стран добывали уголь для военной машины вермахта. Очередная партия обреченных должна была восполнить потери, вызванные каторжным трудом и авариями в забоях.

Но Рябов пока что ничего не знал. Преддверием в ад была идеальной чистоты железнодорожная платформа, блестевшая на солнце, плотная шеренга ауфзейереков – надзирателей, а за забором – гигантская труба, из которой непрерывно валил сизый дым.

Лишенный интонаций голос, прогремевший из динамика, потребовал, чтобы новоприбывшие построились. На платформе началась сумятица, однако надзиратели, орудуя дубинками, быстро восстановили порядок. Наступившую относительную тишину нарушил металлический скрежет, створки ворот откатились в стороны и открыли проход в лагерь. За каменным забором тускло отсвечивала на солнце плотная металлическая сетка трехметровой высоты, через которую был пропущен ток, за ней после узкой полоски вспаханной земли был еще один забор из колючей проволоки, дальше – деревянный, а уже за ним – бараки.

Подчиняясь командам надзирателей, узники прошли на территорию, миновали плац и остановились перед приземистым серым зданием. Несмотря на теплый день, над его крышей чадила труба. По рядам прокатился ропот, у кого-то не выдержали нервы.

– Душегубка!

– Крематорий!

– Братцы, нас травить будут! – раздались истеричные возгласы.

– Молчать! Вас, грязных скотов, будут не травить, а мыть! – рявкнул старший надзиратель и распорядился: – Первые тридцать человек вперед марш!

В числе первых оказался и Рябов. Подозрения, что за дверями поджидает смерть, не покидали его, и первый шаг дался с большим трудом. Пройдя через темный тамбур, он оказался в большом помещении с крохотными окошками под потолком, забранными густой металлической сеткой. Справа у стены стояли четыре больших деревянных ящика. На них крупными буквами на русском, польском и немецком языках было написано: «Обувь», «Верхняя одежда», «Нижнее белье», «Часы, портсигары, кольца и прочие личные вещи». Отлаженная до мелочей лагерная машина не допускала, чтобы даже самая пустяшная вещь была утрачена и не послужила Германии.

Мрачное помещение подхлестнуло страхи.

– Все, братцы, это конец!

– Душегубка!

– Травить будут! – неслось из разных углов на разных языках.

– Молчать! Читать не умеете?! – прорычал старший надзиратель и приказал: – Быстро всем раздеться догола! Разложить вещи по ящикам и бегом в душ! На помывку у вас ровно семь минут!

Не столько его слова, сколько запах хлорки и облачка пара, проникавшие через неплотно прикрытую дверь, рассеяли страхи и вызвали оживление. В ящики полетели ботинки, сапоги, верхняя одежда и нижнее белье, часы, портсигары, обручальные кольца. На тех, кто пытался утаить какие-то предметы, обрушивались удары дубинок.

Рябов вынужден был расстаться с серебряной подковкой – последним, что напоминало ему о доме, о казачьих корнях, – и вошел в душевую. Едкая хлорка заставляла слезиться глаза, но на это никто не обращал внимания. Корка, месяцами покрывавшая немытые тела, ошметками валилась на пол. Рябов закрыл глаза, подставив грудь и спину под струи воды: он испытывал настоящее блаженство.

Помывка продолжалась ровно семь минут, ни секундой больше: вода просто перестала литься. Подчиняясь командам надзирателей, голые узники перешли в соседний зал. Худосочный субъект с дубинкой в руках, облаченный в белый халат, бегло осматривал их, и одни – тщедушные, с увечьями – направлялись к левой двери, а те, кто покрепче, – к правой. Рябов оказался в числе тех, кого отправили направо, и по узкому тамбуру проследовал в следующее помещение, где был вещевой склад. На полках, уходивших под потолок, лежали комплекты рабочей одежды. Робы были разложены по размерам, на спине курток выделялся оранжевый круг – мишень для часового. Нижние полки занимала обувь – грубые ботинки.

На этом продуманный с немецкой тщательностью конвейер не остановился: понес Рябова и других узников, уже одетых, на второй этаж, к кабинету № 8. Там выстроилась очередь, в которой звучала русская, украинская, белорусская и польская речь. Всех мучил один и тот же вопрос: с чем им придется столкнуться за этой безликой дверью? Спросить у тех, кто выходил, не было возможности – дубинка надзирателя тут же обрушивалась на любопытствующих.

Подошла очередь Рябова. Он вошел в кабинет. Обстановка в нем немало озадачила. Помимо обязательного парадного портрета Гитлера, все свободное пространство на стенах занимали чертежи различных механизмов. Полки двух больших шкафов были завалены документацией. Хозяин кабинета сидел за двухтумбовым столом и внешне мало походил на цербера – в нем не было ни злобы, ни холодного презрения.

«Инженер», как мысленно окрестил его Рябов, был одет в гражданский костюм, на рукаве пиджака не было повязки с кроваво-красной свастикой. Большие очки в роговой оправе придавали ему интеллигентный вид. На его принадлежность к инженерно-техническому составу лагеря указывали остро отточенные карандаши, торчавшие из кармашка на пиджаке.

Мужчина поправил очки и, пробежавшись внимательным взглядом по Ивану, кивнув на стул перед собой, потом обратился к лежащей перед ним папке и зашелестел листами.

Рябов присмотрелся и увидел собственную фотографию – это было дело, заведенное на него в лагере для военнопленных еще под Проскуровым.

Мужчина снова посмотрел на Рябова – в его глазах угадывался живой интересе – и на отменном русском спросил:

– Так, значит, ты учился в артиллерийской школе?

«Выходит, ты из русских, – подумал Рябов и в душе чертыхнулся: – Да какой он, к черту, русский! Шкура продажная!»

– Ты – артиллерист и прошел полный курс обучения? – снова прозвучал вопрос.

«Нет, не из наших… Есть слабый, легкий акцент. Немец? А может, из бывших, из тех, кто драпанул после революции? Да, собственно, какая разница. Хрен редьки не слаще», – заключил Иван и подтвердил:

– Да, артиллерист! Прошел полный курс обучения во Втором Ленинградском военном артиллерийском училище.

– Какие типы артиллерийских тягачей изучал? – спросил «Инженер».

«Тягачи? Да на хрена они тебе сдались?» – не мог понять Рябов и, решив, что военной тайны не разглашает, принялся перечислять:

– Быстроходный бронированный гусеничный тягач «Комсомолец», легкобронированные гусеничные тягачи «Коминтерн» и «Ворошиловец». Последний предназначался для транспортировки орудий большой и особо большой мощности. Так же был тягач «Коммунар», но он…

– Достаточно! – остановил «Инженер» и уточнил: – Что за двигатель стоял на «Комсомольце»? В каких диапазонах работал и какое максимальное тяговое усилие развивал?

«Проверять меня вздумал? Ну, проверяй, проверяй! Не на того напал!» – расценил его вопросы Рябов и ответил:

– На «Комсомольце» стоял двигатель от ГАЗ-М с четырехступенчатой коробкой передач. За счет установки демультипликатора от ГАЗ-ААА обеспечивался как тяговый, так и транспортный диапазоны. Максимальное тяговое усилие на крюке составляло три тысячи килограмм-сил.

– А что ты можешь сказать о ходовой части?

– Главная передача, бортовые фрикционы с тормозами, бортовые передачи с ведущими звездочками, а также мелкозвенчатая гусеница, опорные и поддерживающие обрезиненные катки были взяты от малого плавающего танка Т-тридцать восемь.

– Гут! Какие неисправности чаще всего возникали на двигателе?

– Из-за больших перегрузок выходили из строя шатунные подшипники, были пробои прокладки под головкой, имели место течи через сальники.

– А на ходовой части?

– При крене свыше тридцати градусов бывали случаи, когда спадали гусеницы с короткими перьями траков.

– Гут! Очень хорошо! – не скрывал своего удовлетворения «Инженер». Похоже, разговор вызывал у него все больший интерес, и он продолжил: – Какие немецкие артиллерийские тягачи тебе известны?

– Полугусеничный тягач Sd.Kfz 6… Он предназначался для транспортировки легких полевых гаубиц на сто пять миллиметров, а полугусеничный тягач Sd.Kfz.7 – для транспортировки стапятидесятимиллиметровых тяжелых полевых гаубиц. Также…

– Достаточно! – перебил «Инженер» и следующим вопросом поставил Рябова в тупик: – Под землей тебе приходилось бывать?

«Под землей? Что он имеет в виду? И при чем тут тягачи? – пытался понять Рябов, и тут его осенило: – Это же твой шанс, Иван! Шанс остаться живым и вырваться на свободу!»

Судя по вопросам, «Инженер» занимался подбором тех, кто мог быть использован на работах, требующих определенной квалификации. Инженерные навыки, приобретенные Рябовым в военном училище, позволяли избежать печальной участи – сгинуть в забое с кайлом в руках. Замаячила надежда не только сохранить жизнь, но и получить значительную свободу передвижения, а может быть, и шанс вырваться за колючую проволоку.

Рябов встретился взглядом с «Инженером». Тот с интересом смотрел на бойкого русского.

– Господин… – Рябов задумался, как обратиться к немцу или кто он там.

«Инженер» предложил:

– Называй меня Курт.

– Спасибо! Извините, господин Курт, я, может быть, вас неправильно понял… – Здесь Рябову пришла дерзкая мысль. – Но под землю мне не с руки. Хотелось бы еще пожить на грешной земле.

– Что? – «Инженер» с недоумением уставился на него, но через мгновение громко, от души расхохотался. Смеялись даже веснушки, обильно усыпавшие щеки, и Рябов подумал, что этот «Инженер» был первым немцем, к которому за многие месяцы плена он не испытывал ненависти.

Осмелев, Иван заметил:

– Господин Курт, я не коммунист и надеюсь, что для меня у вас найдется более подходящее место, чем в преисподней.

«Инженер» хмыкнул и, повертев карандаш в руках, с многозначительным видом сказал:

– Не знаю, как в преисподней, а здесь, на грешной земле, все зависит от меня!

– Господин Курт, я вас не подведу! Полагаю, что мои инженерные знания вам пригодятся.

– Тебе приходилось бывать на шахтах? – уклонился от ответа «Инженер».

– Нет, разве что в московском метро.

– О! Московское метро! Гут! – «Инженер» поднял вверх большой палец, и его голос потеплел. – Ваше метро не только уникальное инженерное сооружение, но и настоящий шедевр искусства. Одна только станция «Маяковская» чего стоит!

– А «Площадь Свердлова»! – Стараясь направить разговор в нужное ему русло, Иван поинтересовался: – А вы что, жили в Москве?

– Нет. Бывал проездом, когда занимался поставками и монтажом оборудования на шахте «Кочегарка» в Донбассе. Интересная была работа!

– А чем интересная?

– С вами, русскими, не соскучишься! – обронил «Инженер» и перешел на деловой тон: – Вот что, Александр… – Впервые за время разговора он назвал Рябова по имени. Это был обнадеживающий знак. Выдержав многозначительную паузу, «Инженер» продолжил: – У тебя есть шанс не только остаться в живых, но и со временем выбраться из барака, вернуться к относительно нормальной жизни.

– Я буду вам очень признателен, господин Курт! Что я должен сделать?

– Прежде всего хорошо работать.

– Постараюсь, господин Курт! Но я не шахтер, и как тут быть?

– Но зато механик, а для него в шахте всегда найдется работа. Ты должен стать первоклассным специалистом, иначе тебя выбросят, как ненужный шлак! – подчеркнул «Инженер» и объявил о своем решении: – Займешься освоением специальности горного мастера.

– Как скажете, господин Курт. И у меня следующий вопрос: чем конкретно мне предстоит заниматься?

– В организационном плане ты будешь руководить работой бригады в забое, а в техническом – обеспечивать надежную работу подъемников, конвейеров и систем воздушной вентиляции шахты. Ясно?

– Да! Но… В организационном плане я не вижу больших проблем. Мне приходилось командовать и взводом, и батареей. А вот что касается технической стороны дела, то тут я пас, – честно признался Рябов.

– У тебя будет только одна неделя, не больше, чтобы освоить новую специальность. Поэтому, Александр, не будь дураком – используй свой реальный шанс! – сказал «Инженер» и закончил разговор на пафосной ноте: – Наш фюрер ведет Германию к великой победе! Перед мощью вермахта не устоит ни одна армия мира. Разгром большевиков и крушение Сталина – вопрос нескольких месяцев! После победы мы установим везде наш немецкий порядок. Те, кто примет его, могут рассчитывать на наше расположение. Иди, Александр, и старайся! Твои жизнь и будущее в твоих руках!

Уже в бараке Рябов испытал некоторое облегчение. Смерть, кажется, на некоторое время отступила. Но в этом лагере он, как и тысячи других узников, ощущал себя крошечным винтиком в гигантской машине фашистской Германии, перемалывавшей жизни миллионов людей. У немцев была своя бухгалтерия – привыкшие рассчитывать все до последнего пфеннига, они не собирались выбрасывать деньги на ветер и каждому узнику отводили свое определенное место на конвейере смерти. В особой цене были инженеры и специалисты, для них каторжный режим был смягчен, предоставлялась бóльшая свобода, а в особых случаях даже выделялся улучшенный продовольственный паек.

Военная профессия, давшая также инженерные навыки, спасла Рябова от работы в забое с киркой и лопатой. И прежде чем спуститься под землю, под присмотром такого же узника, как и он, бывшего начальника дивизионной инженерно-саперной службы майора Зуева, Иван изучал схемы и чертежи, вникая в особенности нового для него занятия.

Учетная карточка заключенного Александра Колесника – Ивана Рябова

После завершения недельной подготовки Рябов вместе с бригадой шахтеров занял место в клети, спускавшейся под землю. Стволовой нажал на кнопку спуска-подъема, и клеть, поскрипывая, поползла вниз. Перед глазами Рябова мелькали щербатые стенки, узкому стволу шахты, казалось, не будет конца. Исподволь он бросал взгляды на лица людей, с которыми теперь был связан одной судьбой. Ни страха, ни отчаяния в лицах не было, и Иван приободрился. Это была пусть и тяжелая, опасная, но все-таки работа.

Пронзительно взвизгнув, клеть остановилась. Высокий, плечистый шахтер снял защелку с предохранителя, распахнул дверцу и шагнул в полумрак. За ним вышли остальные. Рябов осмотрелся. От ствола вправо и влево уходили, теряясь в темноте, несколько штреков – горизонтальных подземных горных выработок. Полагаясь на схемы, намертво врезавшиеся в память, Иван последовал за шахтерами. Идти пришлось недолго – примерно через сотню метров они оказались на участке.

Рябову не требовалось командовать – бригада в этом составе работала не первую неделю, и каждый знал, что и как делать. Одни занимались вскрытием шахтного поля – прокладкой выработок: штреков, квершлагов, бремсбергов и уклонов, обеспечивающих доступ к угольным пластам; другие – выемкой угля. Техника на участке была сравнительно новая и пока что работала без перебоев и поломок. К концу смены, когда бригада поднялась на поверхность, Рябов чувствовал себя как выжатый лимон и в бараке с трудом дождался команды «Отбой!». На следующий день все повторилось. Постепенно он освоился и выстроил нормальные отношение с бригадой. Слаженная и результативная работа сказывалась на условиях содержания. Курт не оставил без внимания разговорчивого русского, не хотевшего прежде срока уходить под землю, и теперь Иван питался за отдельным столом вместе с отличившимися бригадирами, а членам его бригады выделили усиленный паек – по субботам дополнительно выдавали по банке тушенки и пачке сигарет.

Но радости Рябову это не приносило. От одной мысли, что добытый его бригадой уголь, брошенный в плавильные печи, превращал железную руду в сталь и алюминий, а из них на заводах Круппа делали пушки, несущие смерть бойцам и командирам Красной армии, – от одной этой мысли в душе его все восставало против. Мириться с этим он не хотел и, горя желанием навредить фашистам, занялся поиском единомышленников. Вместе они могли бы придумать, как насолить врагу.

Самое главное при этом было не попасть под подозрение «Фона» – бывшего царского полковника Косарева. Откуда он взялся в администрации лагеря, никто не знал, да это и не важно было. Скорее всего, пришел из контрразведки. С помощью сети доносчиков «Фон» занимался поиском саботажников, тех, кто в тайне готовил побег или скрывал свои дальние или ближние еврейские корни. Чтобы не стать его жертвой, Рябов внимательно присматривался к своему окружению – нет ли кого, кто тайком бегает к начальству? Таких вроде не было, и он решил действовать.

Первым, на кого он обратил внимание, стал украинец Андрей Петриченко.

В прошлом кадровый командир Красной армии, лейтенант Петриченко во время учений повредил позвоночник и по состоянию здоровья был комиссован из армии. Вернувшись на родину, под Киев, он не затерялся в гражданской жизни. Сельчане избрали его председателем колхоза, и колхоз быстро стал передовым. С началом войны и приближением немцев Петриченко сумел эвакуировать в тыл скот и технику, но сам уехать не успел. Доносчик выдал его оккупантам. Андрея арестовали, и с того времени он скитался по лагерям. Однако трудности и лишения не сломили этого человека.

Общаясь с Петриченко, Рябов не спешил раскрывать свои замыслы по организации подпольной борьбы. Месяцы, проведенные в лагерях, научили его, что под маской друга и патриота может скрываться провокатор, предатель. Он исподволь подводил Петриченко к решающему разговору.

Поводом для разговора послужила публичная казнь трех узников, готовивших побег из лагеря, но попавшихся. На одних казнь оказала гнетущее воздействие, а у других, таких как Петриченко, усилила лютую ненависть к фашистам.

– Сволочи! Таких хлопцев загубили! – не смог он сдержать душившего гнева.

– Тише! Тише, Андрей, а то доносчики услышат! – предостерег Рябов и предложил: – Отойдем в сторонку, поговорим.

Когда Петриченко шел за ним, с губ его слетело:

– Эх, Степан, Степан! Як же так?

– Ты знал кого-то из них? – спросил Рябов.

– Да. Степан Остапенко… Сидели в одном лагере в Польше. Да какая разница, знал – не знал! Хлопца уже не вернуть!

– Жаль, конечно, Степана. Но был бы осторожнее, глядишь, живым остался бы.

– Да на хрена такая жизнь! – воскликнул Петриченко.

– Андрей! Ну что ты такое говоришь?

– Что есть, то и говорю. Чем мы тут занимаем – уголь нагора выдаем, чтоб фрицы наших хлопцев убивали? Бежать надо, Саня!

– Куда, Андрей? Дальше первого встречного не уйдем, это ж Франция.

– Зря ты так, не все французы – сволочи и продажные шкуры.

– Не все, но ты посмотри, сколько их на фрицев горбатится и нами помыкает, – прощупывал дальше Рябов.

– Скажешь, сволочей и тварей среди наших не хватает? Один «Фон» чего стоит! Русский же. Подлюга! Моя б воля, я б его… – Петриченко выругался.

– Доберешься ты до него, ага…

– Не я, так другие доберутся! А нам, Саня, пока не завалило в забое и не повесили фрицы, бежать надо! Бежать, пока не поздно! – твердил Петриченко.

– Андрей, давай поговорим без эмоций.

– О чем?

– О том, как бороться с фрицами, чтобы помочь нашим на фронте.

– Что?!

– Как бороться с фрицами, – повторил Рябов.

– Ты серьезно?

– Да.

Петриченко мгновенно остыл и поторопил:

– Давай выкладывай, чего придумал!

– Самое первое – не трепись об этом кому попало.

– Так цэ ж понятно, не пацан! Я, Санек, могила, не боись!

– Второе. Как ты понимаешь, вдвоем мы много не навоюем, надо подобрать ребят надежных.

– Это само собой.

– У тебя есть кто на примете?

– Найдем!

– Отлично! Кстати, Геращенко, ты как, хорошо его знаешь?

– Да. Надежный хлопец!

– А Орлов?

– На него тоже можно положиться. Горьковчанин, учился в пехотном училище, не успел закончить, направили на фронт. Воевал, правда, недолго.

– Уже трое. Для начала неплохо, – оживился Рябов, но предостерег: – Андрей, прежде чем выходить на серьезный разговор с ребятами, прощупай их, как они отнесутся к тому, чтобы бороться с фрицами здесь, в лагере. Одно дело – воевать на воле, и другое – тут, за колючкой.

– Не вопрос, и прощупаю, и поговорю! Уверен, они согласятся! – кивнул Петриченко и заметил: – В этом деле нам никак не обойтись без помощи маки.

– Маки? А кто это такие?

– Ребята из французской компартии. По-нашему – партизаны, подпольщики.

– А что, у тебя есть выходы на них? – обрадовался Рябов.

– Прямых нет. Но знаю одного француза, в конторе сидит, звать Антуан. По взглядам если не коммунист, то сочувствующий. Фрицев ненавидит.

– Ненавидит, а работает на них. Тебе это не кажется странным?

– Нет. Я так думаю, он делает это по заданию их Сопротивления.

– А вдруг доносчик «Фона»?

– Нет, что ты! И потом, Санек, если сидеть и ничего не делать, всего опасаться, то что это за борьба с фрицами?

– Ладно! Согласен! И все-таки будь, пожалуйста, крайне осторожен в общении с этим Антуаном, – предостерег Рябов.

– Я себе не враг, обижаешь.

– Тогда действуй! Недели тебе хватит?

– Вполне, – подтвердил Петриченко.

Определившись с планом действий на ближайшее время, они разошлись.

До конца месяца подпольная организация в лагере «Острикур» пополнилась еще пятью членами, костяк составляли бывшие командиры и бойцы Красной армии. Ни Рябов, ни Петриченко пока в полной мере не представляли, как они будут бороться с ненавистными фашистами. Но твердо знали, что монотонно выдавать на-гора уголь, перевыполняя установленные нормы выработки ради банки тушенки и пачки сигарет, точно не будут.

Их твердую решимость сломать отлаженную лагерную машину подкрепляли обнадеживающие вести, приходившие из-за колючей проволоки. Красная армия успешно наступала на всех фронтах. Ее успехи не в силах была заглушить оголтелая геббельсовская пропаганда. Драконовский режим, установленный лагерной администрацией и «Фоном», не мог оградить узников от листовок французского Сопротивления и выпусков газеты коммунистов L’Humanite. Они несли правду, будили внутренний протест, и это облегчало поиск новых соратников в подпольную организацию. Чтобы избежать провала, Рябов использовал навыки, приобретенные за время службы в военной контрразведке, строжайше соблюдал правила конспирации сам и того же строго требовал от своих товарищей. В разговорах они прибегали к условностям и, прежде чем вовлечь очередного кандидата, проверяли его на различных поручениях. А чтобы минимизировать потери в случае провала, Рябов придерживался принципа организации нелегальной резидентуры. Основным звеном являлись «тройки», и члены каждой «тройки» знали только своего командира.

К концу августа 1943 года у них было четыре «тройки»: три в шахтерских бригадах и одна в железнодорожном депо. На создание последней Рябов и Петриченко потратили немало усилий и времени. Узники-«железнодорожники» жили в отдельной зоне и находились под особым контролем «Фона».

Единственным местом, где можно было установить с ними контакт, оставался стадион – раз в неделю, по воскресеньям, в послеобеденное время узникам разрешалось играть в футбол. Воспользовавшись этим, Рябов и Петриченко установили контакт с одним из железнодорожников – Сазоновым. В нем они не ошиблись, и за короткий срок Сазонов подобрал в группу еще троих. В лице «железнодорожников» Рябов не только приобрел надежных соратников, но и расширил поле для проведения акций саботажа. К тому же еще одна ветвь снижала угрозу провала всей организации.

При всей изощренности своих агентов немцы вряд ли могли увязать выход из строя вагонов с углем или локомотивов с деятельностью подпольщиков лагеря «Острикур». В течение месяца десятки эшелонов покидали железнодорожное депо лагеря, направляясь в Германию, и даже Сазонов, опытный железнодорожник, не мог точно сказать, когда и где в результате акции вредительства выйдет из строя та или иная система. Погубить подпольщиков могла только собственная неосторожность. Поэтому, встречаясь с командирами «троек», Рябов напоминал им о конспирации и учил тому, как выявить в своем окружении доносчиков «Фона».

Значительно больший риск несли акции саботажа, проводимые в шахте. Чтобы не привлекать к ним внимания специалистов, Рябов планировал и организовывал их так, чтобы возникало впечатление, будто отказы в системах вентиляции, освещения, механизмах транспортировки угля носят случайный характер и связаны с разрушающим воздействием среды – воды и угольной пыли. До поры до времени это срабатывало, но когда объемы добычи угля резко поползли вниз, насторожился «Инженер» – Курт. Сначала он принимал объяснения Рябова, но когда был выведен из строя механизм ленточного транспортера во втором забое, Курт, несмотря на свою астму, сам спустился в шахту. На месте он не сделал никаких выводов – они последовали позже. Рябова отлучили от стола, за которым питались бригадиры-передовики, а его бригаду лишили премии – банки тушенки и пачки сигарет. После этого, как полагал Иван, за него должны были взяться агенты «Фона». Чтобы не подвергать опасности товарищей, ему пришлось на время прекратить контакты с командирами «троек».

Шли дни, ничего не происходило, и Рябов вернулся к активной подпольной деятельности. Беда нагрянула, откуда он ее вовсе не ждал. После завтрака, как обычно, бригады шахтеров построились на лагерном плацу. Курт выдал бригадирам наряды на производство работ. А дальше произошло то, что всех потрясло.

Со стороны гаражной зоны раздался гул моторов, и через несколько минут на плац въехали четыре грузовика. В кузовах были установлены виселицы, а под ними стояли со связанными руками Сазонов и трое подпольщиков из его группы. На их лицах виднелись следы пыток, на груди висели дощечки с надписью «Саботажник».

У Рябова сжалось сердце. Выдержав нечеловеческие пытки, Сазонов и те, кто был с ним, никого не выдали, иначе и другие члены организации стояли бы сейчас под виселицами…

Иван украдкой огляделся. В глазах у одних читался страх, а у других – плохо скрываемая ненависть к палачам.

Казнь товарищей всех потрясла. Когда боль немного утихла, стало очевидно, что ищейки «Фона» времени не теряли и подобрались к подпольщикам на расстояние вытянутой руки. Медлить было нельзя – надо было действовать, и действовать быстро, на чем настаивал Петриченко.

– Хлопцы, гада надо искать среди тех, с кем Сазонов общался в последнее время!

– Да, – согласился Геращенко и вспомнил: – Я знаю одного такого. Сазонов рассматривал его как кандидата в новую «тройку» на роль командира.

– Кто такой? – ухватился Рябов за эту ниточку.

– Звать Сергей, он из шестого барака. В армии был командиром роты, в плен попал в конце сорок второго.

– Не Тиханович случайно? – уточнил Орлов.

– Может, и он, я только имя знаю.

– Высокий, со шрамом на правой щеке, – назвал примету Орлов и провел пальцем по лицу.

– Точно! Он самый, – подтвердил Геращенко.

Связь с Тихановичем, о которой Орлов не доложил, насторожила Рябова. Он не удержался от упрека:

– Коля, это не дело. Мы ж договорились сообщать обо всех новых контактах!

– Санек, так сообщать нечего. Случайно познакомился на складе, когда получал инструмент. И что было сообщать, если этот Тиханович не представляет для нас интереса.

– Представляет или нет, с этим разберемся позже. Что можешь сказать о нем?

– По большому счету, ничего. Вроде наш, а вроде и нет. Мутный он какой-то.

– Мутный, не мутный… Лучше скажи, о чем вы говорили, – допытывался Рябов.

– Про то, как наши всыпали фрицам под Сталинградом и Курском.

– А кто был инициатором разговора?

– Так он и был. Сказал, что после Курска фрицам каюк, – вспомнил Орлов.

– Клинья он к тебе подбивал, Коля! – заключил Геращенко и без тени сомнений заявил: – Все ясно, этот Тиханович и есть стукач «Фона»! Кстати, он и ко мне с тем же подкатывал. Пока не поздно, ребята, надо гасить его!

– Погоди, Володя! То, что клинья подбивал, как ты говоришь, еще не значит, что он враг, – не спешил с выводами Рябов.

– А что ждать? Хотите, чтоб нас, как Сазонова, вздернули? – горячился Геращенко.

– Сначала надо проверить Тихановича, а потом уже решать, что делать.

– Саныч дело говорит! Зачем на себя лишний грех брать? – кивнул Петриченко.

– Ну-ну, проверяйте, – с ожесточением произнес Геращенко.

– Да уймись ты, Володя! – потребовал Рябов и заявил: – Тиханович нам нужен живой!

Петриченко переглянулся с Орловым и спросил:

– Саныч, ты что, какую-то игру задумал?

– Да, игру, Андрей. Но не с Тихановичем, он лишь пешка, если вообще причастен, а с «Фоном», – подтвердил Рябов.

– С «Фоном»? А что твоя игра даст?

– Во-первых, мы поймем, что ему известно о нашей подпольной организации. Во-вторых, мы выиграем время, чтобы подготовить побег. И здесь я рассчитываю на тебя, Андрей, и на Антуана.

– Антуан не подведет! – заверил Петриченко.

– А он точно имеет выход на Сопротивление?

– Да, можешь не сомневаться.

– Тогда в чем проблема? Почему у нас до сих пор нет связи с ними?

– А потому, что хлопцы из Сопротивления тоже опасаются напороться на провокаторов. Им нужны доказательства, что мы подпольщики.

– Будут доказательства! – кивнул Рябов и обратился к Орлову: – Коля, давай так, ты возьмешь на себя Тихановича. Некогда его прощупывать, будем исходить из того, что он провокатор. В общем, через тебя поведем игру с «Фоном».

– Я?.. Как?.. Я ж не артист, – растерялся Орлов.

– Не дрейфь, Коля, у тебя все получится, я уверен.

– Саныч, а может, лучше через Володю? Тиханович ведь и к нему подбивал клинья.

– Не! Я эту сволочь на месте придушу, не выдержу! – наотрез отказался Геращенко.

– Ладно, Володь, ты займешься другим делом. – Каким, Рябов не сказал и снова обратился к Орлову: – Тиханович неспроста именно с тобой заводил разговор про Сталинград и Курск. Значит, где-то ты засветился.

– Я? Засветился?.. Как?.. – недоумевал Орлов.

– Это уже и не важно. Важно другое – Тиханович зацепился за тебя, и это надо использовать.

– Коля, а Саныч прав. К Геращенко этот гад тоже подкатывался, но Володька у нас нервный, а ты единственный, через кого мы можем вести игру с «Фоном», – заключил Петриченко.

– Ребят, ну правда, не получится у меня, сорвусь!

– Ты наш единственный шанс, – продолжал убеждать Рябов.

Орлов тяжело вздохнул:

– Играть в кошки-мышки, когда у кота – этого «Фона» – все козыри на руках… Как вы себе это представляете?

Вопрос Орлова надолго повис в воздухе. Он был прав: сложная это задача. «Фон» по всему лагерю сплел сеть, и не попасть в нее шансов было мало. Поднаторевший на провокациях царский полковник рано или поздно найдет слабое звено… В схватке с ним у подпольщиков не оставалось иного выбора, кроме как выиграть время, чтобы найти выход на французское Сопротивление и с помощью «сопротивленцев» организовать побег из лагеря. Рябов рассчитывал, что выдержанный и рассудительный Орлов успешно сыграет отведенную ему роль. А чтобы она не стала провальной, требовалось не ошибиться с первым шагом. Как считал Рябов, таким шагом могло бы стать предложение Тихановичу вступить в подпольную организацию.

Его поддержали Петриченко и Геращенко. И Орлов в конце концов согласился.

– Ну хорошо, я предложу этому гаду вступить в организацию, а что дальше? – уточнил он.

– А что тут думать, дай ему поручение, – предложил Петриченко.

Геращенко усмехнулся:

– Например, хлопнуть «Фона» и разом покончить со всеми делами.

– А если серьезно, что ему поручить? – допытывался Орлов.

– Он же трется на складе, так? – уточнил Петриченко.

– А где ж еще сидеть стукачу, как не в теплом месте. Сволочь! – с презрением бросил Орлов.

– Поручи ему стащить ценную вещь.

– А потом обменяем ее на тушенку и сахар на продскладе! – рассмеялся Геращенко.

– Володя, перестань, не до того! – потребовал Рябов.

– Взорвать склад, к ядреной матери! – не унимался Геращенко.

– Володя, правда, сейчас не до шуток. А вот стащить бикфордов шнур – хорошая идея.

– Не слишком ли рискованно, Санек? Как бы «Фон» раньше времени не вздернул нас на этом шнуре, – усомнился Орлов.

– Это еще не все, Коля. Ты потребуешь от Тихановича выполнить еще одно поручение.

– И какое?

– Оборудовать на складе тайник для взрывчатки.

– Чего-чего?! – Орлов аж закашлялся.

– Ну, это уже чересчур, Саныч! – возразил Петриченко.

Геращенко посмотрел на Рябова и, выдохнув, спросил:

– Ты что, серьезно?

Рябов кивнул:

– А то. Только, понятно, никакой взрывчатки не будет.

– Но зачем тогда накручивать Тихановича? – удивился Орлов.

– Не его, а «Фона», – пояснил Рябов.

– Каким образом?

– А ты представь себя на месте «Фона». Он ликует – нащупал выходы на подпольную организацию. Его стукач не просто внедрился в нее, а пользуется полным доверием у руководителей. И вот подтверждение – ему поручили подготовить тайник для взрывчатки.

– Да, сильный ход! – согласился Геращенко.

– Просто бомба! – признал Петриченко.

– Как бы нам самим раньше не взорваться, – все еще сомневался Орлов.

– Да, Коля, риск есть, и риск большой. Но выбирать не приходится. После провала группы Сазонова и после заходов Тихановича нет сомнений, что «Фон» подводит крючок, – сказал Рябов.

– Вопрос только в том, когда он удочку дернет, – обронил Петриченко.

– Скорее всего, когда Тиханович обустроит тайник. Так что у нас есть некоторый запас времени! – уверенно произнес Рябов.

– Надеюсь, нам повезет, – согласился с ним Петриченко.

– Повезет, если ты, Андрей, через Антуана выйдешь на «сопротивленцев».

– Выйду, Саныч, но мне нужны убедительные доказательства, чтобы они поверили в то, что мы подпольщики.

– Я же сказал, будут, но позже! – заверил Рябов и, завершая сходку, потребовал: – Ребята, пока никакой активности. Ждем реакции «Фона» на предложение Коли!

На следующий день Орлов встретился с Тихановичем. Тот снова завел разговор о скором поражении немцев и «по секрету» сообщил об освобождении Харькова Красной армией. Орлов искренне порадовался, и Тиханович ничего не заподозрил. Якобы проникшись доверием к Орлову, он поведал, что «намерен бороться с фрицами и уже нашел одного единомышленника». Орлов, подыграв ему, намекнул, что связан с руководством подпольной организации лагеря. Также он предостерег «друга Сергея» от поспешных решений и рекомендовал проверить «единомышленника» на каком-нибудь поручении. В глазах Тихановича вспыхнул и погас заинтересованный огонек. Орлов сделал вид, что не заметил его, и пообещал сообщить руководителям подполья о новых кандидатах. Тиханович просиял и заверил, что готов выполнить любое задание.

Теперь Орлову и Рябову оставалось запастись терпением и ждать реакции «Фона». Прошел день, другой, но ее не последовало. Закончилась неделя – по-прежнему ничего не происходило. Ясность через Петриченко внес Антуан, сообщивший, что «Фон» все это время находился в командировке. После его возвращения Тиханович активизировался – он разыскал Орлова и напомнил, что готов взяться за выполнение поручения. Рябов с облегчением выдохнул – разработанный им замысел сработал, «Фон» клюнул. Теперь все решало время. Петриченко поговорил с Антуаном, и тот согласился встретиться с Рябовым накануне 7 ноября, 26-й годовщины Октябрьской революции.

Рябов посчитал это добрым знаком, и его ожидания оправдались. На встрече выяснилось, что Антуан не просто состоит во французском Сопротивлении, а является координатором подпольной борьбы в лагере «Острикур». От него Рябов и Петриченко узнали, что в лагере, помимо их группы, действует еще одна группа подпольщиков, ее возглавляет в прошлом политработник Красной армии Загороднев. Договорились об организации встречи с Загородневым. Важным итогом беседы с Антуаном стал план побега. Подпольщикам предстояло выбраться из лагеря, спрятавшись в вагонах с углем. Это был рискованный, но все-таки шанс.

Дальше события развивались быстро. Через пару дней Рябов поговорил с Загородневым. Решили, что группа политрука уйдет первой. И у них все получилось. Администрация лагеря сбилась с ног в поиске пропавших. Не обнаружив никаких следов, решили, что заключенные погибли в завале, произошедшем во втором забое. Завал этот организовала «тройка» Петриченко. Подождав, когда уляжется суматоха, Рябов и его товарищи продолжили подготовку к побегу.

Вторым был Петриченко со своей группой. Им повезло. С Атлантики подул теплый ветер, и лагерь окутал густой и липкий, как кисель, туман. Его бессильны были пробить даже лучи прожекторов на сторожевых вышках, к тому же туманное марево поглощало все звуки. После отбоя Петриченко, Сизов и Попов незаметно выбрались из барака, затем с помощью французов, связанных с Сопротивлением, проникли на грузовой двор, забрались в товарный вагон и с головой зарылись в уголь.

Невыносимо тянулись минуты, и вот наконец прозвучал протяжный гудок локомотива. От долгожданной свободы узников отделяли несколько десятков метров. Лязгнули буферы, вагон судорожно дернулся, и состав с углем тронулся.

Перестук колес звучал для Петриченко как музыка. Еще немного, и лагерь останется позади, а вместе с ним и ненавистный «Фон» с его сворой доносчиков. Страхи, связанные с тем, что дерзкий побег может сорваться и закончиться казнью, отступили, но Петриченко все еще не мог поверить, что два с лишним года мучений в фашистском плену остались позади. Хотелось выбраться из угля и полной грудью вдохнуть воздух свободы, но он усилием воли заставил себя лежать. Команду выбираться должен был дать помощник машиниста, также участник Сопротивления.

Поезд остановился, и пока он стоял, сердце выбивало барабанную дробь. Что-то пошло не так?

Наконец Петриченко услышал грохот двери и свое имя, сказанное на французский манер:

– Андрэ…

Он выбрался из кучи угля, сбросил с лица защитную повязку и жадно, полной грудью вздохнул. Туман развеялся, между тучами проглянула луна. В призрачном свете увидел своих товарищей. На черных от угольной пыли лицах Попова и Сизова сверкали белозубые улыбки. Поддавшись порыву, они бросились друг к другу и крепко обнялись.

– Свобода! Свобода! – срывалось с губ.

Помощник машиниста сказал, что километров через пять начнется затяжной подъем, локомотив снизит скорость, и как только позади останется будка путевого обходчика, надо будет прыгать. Их будет ждать проводник – даст о себе знать условным сигналом: трижды сделает круг фонариком. Пожелав удачи, француз возвратился в кабину локомотива. А Петриченко, Сизов и Попов, когда поезд возобновил движение, внимательно всматривались в темноту, чтобы не просмотреть будку обходчика. Прошло несколько минут, скорость упала. Подъем становился все круче, локомотив, тяжело попыхивая парами, тащился со скоростью черепахи. И вот расплывчатым, блеклым пятном показалась будка. Петриченко спрыгнул первым, за ним последовали Сизов и Попов.

Набивая шишки и обдирая до крови руки о камни, Петриченко скатился на дно глубокой канавы. В первое мгновение он не находил в себе силы подняться на ноги – слабость разлилась по всему телу, в ушах стучали тысячи невидимых молоточков.

– Андрей, ты где? – как сквозь вату донесся до него голос Сизова.

– Здесь, здесь я, – просипел Петриченко.

Слева затрещали кусты, и он увидел Сизова. Срывающимся голосом тот повторял:

– Андрюха, свобода! Свобода!

– Да, да… – твердил Петриченко, не замечая слез, катившихся по щекам.

– Андрей? Ребята, где вы? – звал их Попов.

– Здесь! Давай к нам, Серега! – откликнулись они.

Собравшись вместе, все трое снова всматривались в темноту, ожидая сигнала от проводника. Он не заставил себя ждать. Пробравшись сквозь кустарник, бывшие узники выбрались на дорогу. Проводником оказалась немногословная девушка по имени Андреа. После обмена паролем и отзывом они двинулись в опасный путь, обходя населенные пункты, на базу одного из отрядов Сопротивления.

Со дня побега группы Петриченко минула неделя, за ней вторая, но никаких известий о товарищах к Рябову не поступило. Он не находил себе места; думать о худшем, что группа попала в засаду и разработанный план выхода на свободу провалился, не хотелось. Ясность наступила только в декабре. Антуан сообщил, что группа Петриченко, как и раньше группа Загороднева, благополучно добралась до места. С помощью бойцов Сопротивления они легализовались: получили документы и в качестве «брийо» – батраков – устроились работать на фермы. Ребята даже успели принять участие в боевой операции против фашистов.

Год подходил к концу, и в душе Рябова крепла надежда на скорое освобождение. Подкрепляли ее радостные вести, приходившие с родины. После победы на Курской дуге Красная армия стремительно продвигалась на запад. Шестого ноября 1943 войска 1-го Украинского фронта освободили столицу советской Украины – Киев. Эти и другие победы воодушевили бойцов французского Сопротивления, и они активизировали свою боевую деятельность против оккупантов, особенно в Нормандии.

Все более заметную роль в борьбе с фашистами играли партизанские отряды, сформированные из числа советских граждан, бежавших из концентрационных лагерей. Они становились реальной силой, и их боевые успехи обрастали легендами. К осени разрозненные группы и отряды объединились в один мощный партизанский кулак. С 15 октября 1943 года начал действовать Центральный комитет советских военнопленных во Франции, в своих рядах он насчитывал уже несколько тысяч бойцов. Седьмого ноября 1943 года Комитет начал выпуск газеты «Советский патриот» на русском языке. К весне 1944 года на оккупированной территории Франции уже действовало 35 советских партизанских отрядов: «Деде», «Сталинград», «Донбасс», «Железняк», «За свободу», «Катрин», «Ковпак», «Котовский», «Парижская коммуна», «Родина», «Севастополь», «Свобода», «Чапаев» и другие. Вклад в освобождение Франции партизанских отрядов и подпольных групп, сформированных из числа советских граждан, бежавших из плена, а также русских эмигрантов и их потомков, с каждым днем и месяцем становился все более и более весомым.

Начиналась новая страница в жизни Ивана Рябова…

Глава 7

Сладкое слово «свобода»

Побег из лагеря двух групп заключенных привел в бешенство администрацию. На этот раз имитация аварии на участке, где работал Петриченко с товарищами, никого не ввела в заблуждение. Немцы рвали и метали, а в зоне «Ост» перевернули все вверх дном в поисках соучастников беглецов. На след вывела розыскная собака – она привела к грузовому двору. Рассчитывая перекрыть этот канал, «Фон» убедил начальника лагеря, что отправку эшелонов с углем нужно производить только в светлое время суток, а проверку вагонов осуществлять с особой тщательностью. Теперь, вооружившись длинными и острыми железными щупами, охрана проверяла каждый метр.

Утратив этот канал, подпольщики лихорадочно искали замену. Они хорошо понимали, что у «Фона» после побега группы Петриченко терпение может иссякнуть в любой момент, и тогда придет конец затеянной опасной игре. И первой жертвой – здесь не возникало сомнений – станет Орлов.

Так и вышло. Утром Орлова не включили в состав бригады, отправляющейся в забой. Рябов и Геращенко, спускаясь в шахту, строили самые разные предположения, им не хотелось думать о том, что, возможно, они больше не увидят своего товарища.

Орлов появился только вечером. На нем лица не было. Как оказалось, хитрый «Фон», сыграв на опережение, поставил Орлова перед выбором: либо он сообщает имена руководителей подполья, либо будет повешен перед строем. Попытку перевести стрелки на Петриченко «Фон» отверг и поставил ультиматум – пять дней на раздумья. Этот ультиматум одновременно подводил черту под игрой, затеянной Рябовым.

Ультиматум навис над подпольщиками как дамоклов меч. Существовавший ранее канал побега был наглухо перекрыт, и свою последнюю надежду Рябов и его товарищи связывали с Антуаном. Выйти на него в условиях, когда вокруг зоны «Ост» был установлен жесточайший карантин, а старосты следили за каждым шагом заключенных, было делом почти безнадежным.

Время ультиматума стремительно истекало. Положение Орлова все больше осложнялось. Его жизнь, и не только его, держалась на честном слове. Угроза нависла над Рябовым, и она пришла, откуда он ее не ждал.

Перед обедом к нему обратился Корнелюк, работавший в штабном бараке. Оглядываясь по сторонам и замирая, когда кто-то проходил рядом, Корнелюк торопливо рассказал, что накануне вечером услышал обрывок разговора между «Фоном» и одним из его агентов. «Фон» потребовал следить за каждым шагом Рябова и установить, с кем он общается. Как выглядел агент, Корнелюку не удалось рассмотреть, потому что «Фон» позаботился о конспирации: прежде чем выпустить доносчика из своего кабинета, выключил свет в коридоре, а потом вывел его через черный ход.

Рябов пытался проанализировать информацию.

«Как „Фон“ вышел на меня? Через Орлова? Или я сам где-то прокололся? Но где и когда? Что „Фону“ известно о нашей подпольной организации?..

Стоп, Иван! Не накручивай себя. Пока ясно только одно: „Фон“ поручил одному из своих „шестерок“ следить за тобой. Кому? Может, Корнелюк что-то недоговаривает?.. А какой смысл? Похоже, правду он говорит. Но почему? Что толкнуло его на этот шаг?»

Рябов искал объяснение поступку Корнелюка и не находил. Их ничто не связывало, если не считать двух недель, проведенных в одном вагоне, когда их везли в «Острикур». Тщедушный мужичонка, Корнелюк стал объектом насмешек и издевательств для старосты и его прихлебателей. Они заставляли чесать им спины и давить блох, Рябов не выдержал и встал на защиту доходяги. А когда в поезде у Корнелюка загноилась рана, он раздобыл для него подорожник и отдал свою нательную рубашку на бинты.

«Может, это обычная благодарность? – подумал Рябов, но сомнения не покидали его. – С чего бы это? Здесь, в лагере, так не рискуют… Но не все же сволочи и доносчики. Не все трясутся за свою жизнь. Взять того же Орлова или Геращенко…

Но ни Орлов, ни Геращенко в штабном бараке не работают, а Корнелюка туда взяли полы мести. Так, может, Корнелюк и есть стукач „Фона“? – Cердце пропустило удар и покатилось вниз. – Какой же ты наивный, Иван! Наверняка это провокация „Фона“! С другого бока зашел! Хитер, сволочь! Но что же теперь делать?..»

– Колесник, ну чё мнешься? Бригадирский стол теперь тебе заказан, кончилась лафа. Иди жрать со всеми! – подобно бичу хлестанул по нервам окрик капо – старосты.

Рябов присоединился к Орлову и Геращенко. Хлебая баланду, они бросали на него беспокойные взгляды, а ему кусок в горло не лез. Первым не выдержал Геращенко:

– Санек, это ты с кем разговаривал?

– Один знакомый. А что? – ушел от ответа Рябов.

– Похоже, ты не сильно рад встрече.

– С чего взял?

– У тебя на лице все написано.

– Так что случилось, Саныч? – допытывался Орлов.

– Случилось, но поговорим не здесь, – буркнул Рябов и склонился над миской.

До конца обеда никто не проронил слова. По пути на построение перед работой Рябов по-прежнему хранил молчание. А вдруг он все-таки ошибся насчет Корнелюка? Вдруг не предатель? Если он сейчас расскажет все ребятам, кто-то может услышать, это опасно.

Предосторожность Рябова не была лишней: бригада пополнилась двумя новыми шахтерами. Один небольшого роста, худощавый, лицо напоминало лисью мордочку. За густыми бровями прятались глаза-буравчики – Рябов несколько раз перехватывал его любопытный взгляд. Второй – высокий, косая сажень в плечах, с глубоким шрамом, начинавшимся у левого виска и заканчивавшимся у рта; внешне он производил впечатление мужественного человека.

«А Корнелюк-то не соврал – наверняка за мной прислали следить… Зря я на него грешил, – подумал Иван. – Спасибо, не побоялся предупредить… Но кто из них работает на „Фона“? Этот, с хитрыми глазами, или долговязый? Внешность обманчива, на это «Фон» и рассчитывает… Или они оба и у каждого своя роль?.. Времени нет совсем определиться… Ладно, спустимся в забой, там и посмотрим…»

Пока Рябов размышлял, Геращенко и Орлов сверлили его нетерпеливыми взглядами. Стволовой нажал на кнопку, и клеть поползла вниз. Новоприбывших Рябов поставил на дальний участок, воспользовался тем, что был бригадиром. Вскоре появилась возможность рассказать товарищам о разговоре с Корнелюком.

– Сволочь этот «Фон»! Обкладывает со всех сторон! – заскрипел зубами Геращенко.

– Но как же он вычислил тебя, Санек? Как?! – не мог понять Орлов.

– Скорее всего, через тебя, Коля, – вздохнул Рябов.

– Так мы же и не контачим особо после того, как Тиханович на меня вышел.

– А сейчас мы что делаем? Не будь наивным, Коля. Таких, как Тиханович, у «Фона» не один десяток.

– И Корнелюк в их числе. Шоб его! – выругался Геращенко.

– Не спеши с выводами, Володя, – предостерег Рябов. – В конце концов, Корнелюк предупредил о слежке, и тут эти двое появились.

– И что? Он в штабном бараке работает. А там одни стукачи!

– Не все так просто, остынь. – Орлов тоже сомневался, что Корнелюк провокатор.

– Не верю я ему, Коля! – стоял на своем Геращенко.

– Я Корнелюка и раньше знал. – Рябов коротко рассказал о том, как они познакомились в эшелоне. – Вообще-то я в нем сначала усомнился, но потом подумал – нет. Он рисковал, предупредив меня.

Но это не убедило Геращенко.

– И все-таки, Саныч, у меня нет веры Корнелюку. Если он готов был прогнуться под всякую шушеру, спинки им почесать, то на «Фона» он из страха согласится работать.

– Ладно, Вовка, бог с ним, с Корнелюком. Что делать будем?

– Когти надо рвать, пока не повесили!

– Легко сказать… «Фон» все перекрыл, как рванем-то?

– Да я б этого «Фона»… – Геращенко разразился трехэтажным матом.

– Кончай, Володь. До истечения ультиматума Коле три дня осталось, и нам надо искать выход из положения. А выход всегда есть. – Последнюю фразу Рябов сказал для себя, в поддержку. С каждым днем и часом шансов вырваться из западни, устроенной «Фоном», становилось все меньше. Сеть доносчиков была плотной, а теперь еще эти двое появились – «Долговязый» и «Лисья Морда». В любой момент от них можно было ожидать провокации, и чем она закончится, думать не хотелось.

– Не, хлопцы, я как баран не пойду на убой, – пророкотал Геращенко.

– У тебя есть варианты? – спросил Орлов.

– Только один – прирезать «Фона».

– Чего?! Поди до него доберись.

– И доберусь.

– Володя, не говори глупости. «Фон» только и ждет инцидента, а тут ты такой, – остудил его Рябов.

– Ребят, три дня еще, успеем что-нибудь придумать, надо сохранять спокойствие, – вставил Орлов.

– Ага, будь спокоен и жди, когда тебя вздернут! Лучше уж сразу кинуться на сетку, – буркнул Геращенко.

– Сетка… – задумчиво повторил Рябов.

– Пятьсот вольт – немного поколбасит тебя, зато сдохнешь быстро.

– Сетка… Сетка… – продолжал твердить Рябов.

– Ты о чем, Саныч? – посмотрел на него Орлов.

– Интересно, а сетку отключают, когда над лагерем пролетают самолеты англичан и американцев?

– Ну… если вырубают подачу тока во всем лагере, то и сетка должна быть обесточена, – предположил Орлов. – Зачем тебе это, Сань? Ты думаешь… – Орлов осекся, лицо его просветлело, и он воскликнул: – Ну ты и голова, командир! Так это ж наш шанс вырваться за колючку!

Оживился и Геращенко. Побег из лагеря становился реальностью. Налеты англичан и американцев на позиции немцев происходили регулярно – видимо, у них был график. На это время в лагере отключали электроэнергию, и вся территория погружалась в кромешную тьму. Проделать проход в заграждениях было вполне достижимой задачей, и даже через трехметровый забор перелезть можно было попробовать. Но сетка… Когда сетка под напряжением, тут и пробовать нечего – верная смерть. Однако если ее действительно обесточивают во время налетов… Это все меняло. Если повезет, они смогут сбежать из лагеря, но дальше без помощи местных подпольщиков не обойтись. Единственной связующей нитью с подпольщиками из Сопротивления был Антуан. Но из-за драконовских мер, принятых «Фоном», восстановить с ним связь было практически невозможно. Дерзкий план, вызревший в голове Рябова, мог провалиться. И тогда ему в голову пришла отчаянная мысль: а что, если использовать Корнелюка для восстановления связи с французом?

– Окстись, Саныч! Он же нас с потрохами сдаст! – взвился Геращенко.

– Рискованно, Сань, – усомнился Орлов.

– А что, есть другие варианты? – не сдавался Рябов. Ответом было молчание, и он решил: – Будем рисковать!

– Придется, – согласился Орлов и, помявшись, заметил: – Только мне бы не хотелось, чтобы Корнелюк узнал про связь Антуана с Сопротивлением и про то, что мы собрались бежать.

– Да к черту Корнелюка! Самим надо прорываться! – вставил Геращенко.

– Ну, допустим, вырвались мы за колючку. А дальше что? Нас же сразу возьмут! Нет, Володя, это не вариант! – отверг Рябов.

– А вдруг повезет? – неуступчиво буркнул Геращенко.

– Да ладно, Володь, я тут высказался… Но вообще-то Саныч прав: Корнелюк – наш шанс, – сказал Орлов. – Он, конечно, темная лошадка… А что, если попробовать покрутить? Например, написать Антуану записку и попросить срочно достать лекарство. Может, он сообразит?..

– Ага, он прям между строк умеет читать, – усмехнулся Геращенко. – Он буквально все поймет, ну, про лекарство.

– Ключевое слово здесь «срочно». Можно даже подчеркнуть его. Он парень не глупый, сообразит, что нам нужна срочная помощь, и что-нибудь придумает.

– Я б точно не понял.

– А что, если написать две записки? – предложил Рябов. – В одной про лекарства, а в другой о том, что мы задумали. Только эту вторую записку нужно спрятать, чтобы ее не нашел Корнелюк.

– Самое простое – засунуть в буханку хлеба! – предложил Геращенко.

– И самое подозрительное. Нет, Володя, не пойдет, – отверг Рябов.

– Ребята, вы же видели мой деревянный портсигар? – спросил Орлов.

– В нем записку не спрячешь… Если только засунуть ее в сигарету, но где гарантия, что Корнелюк не прикарманит, – усомнился Геращенко.

– Да, рискованно, – согласился с ним Рябов.

– Нет никакого риска, ребята! – просиял Орлов. – Портсигар с двойным дном.

– Ого… Колян, если мы прорвемся, будет тебе после войны от меня золотой портсигар! – воскликнул Рябов.

Они занялись составлением записок. Первая действительно была про лекарства, и слово «срочно» они действительно подчеркнули. Во второй записке они нарисовали схему, обозначив место прорыва, и указали время пролета американских и британских самолетов. Если у Антуана все сложится в голове, он договорится с проводником.

За ужином Рябов нашел Корнелюка и изложил свою просьбу, мол, близкий товарищ тяжело заболел, и ему нужна помощь. Корнелюк, не вдаваясь в подробности, согласился передать записку и незаметно забрал портсигар, который Орлов смастерил уже в лагере, потому его и не отобрали.

Всю ночь Рябов, Орлов и Геращенко провели как на иголках. При каждом скрипе в бараке хватались за ножи, изготовленные из обрезков металла. К утру они были совершенно разбитыми. Еще хуже стало, когда они не увидели Корнелюка за завтраком и на утреннем построении. В забое все валилось из рук, мысли, одна тревожнее другой, не давали покоя.

Наконец прозвучал звонок, возвестивший перерыв на обед. На непослушных ногах они прошли к клети. Что их ждет на выходе? Поскрипывая и угрожающе покачиваясь, клеть поползла вверх и наконец, пронзительно взвизгнув, остановилась. Стволовой снял запор с предохранителя и распахнул дверцы. Рябов на подгибающихся ногах сделал первый шаг и, когда глаза освоились с дневным светом, с облегчением выдохнул. Кроме очередной смены шахтеров, на площадке никого не было. Затеплилась надежда, что все получилось и Корнелюк не сдал их.

В столовой Рябова разыскал один из руководителей лагерного подполья, бывший командир Красной армии майор Никифоров, и незаметно передал лекарства. Как они оказались у него, Рябов и не пытался узнать – конспирация есть конспирация.

Получив «посылку» от Антуана, очень хотелось поскорее вскрыть ее, чтобы прочесть ответ. Но сделать это можно было только в забое. Записку они обнаружили в упаковке из-под лекарства. На приложенной схеме был обозначен дом, расположенный в городке неподалеку от лагеря, там они смогут пересидеть после побега. Ждать их будут в предстоящую ночь и в две последующие. Пароль: «Вам привет от Андрея Петриченко». Отзыв: «Спасибо. Как он поживает?»

Близость свободы будоражила сознание. Рябов и его товарищи торопили время отбоя. Наконец прозвучала команда, и барак погрузился в темноту. Разрывали ее лишь отблески огня из буржуйки, плясавшие на лицах дежурных. Рябов ловил каждый звук, доносившийся снаружи, и молился, чтобы авиация союзников не подвела.

Третье января 1944 года навсегда останется в памяти Рябова, Орлова и Геращенко – этот день стал последним днем их заключения. Приближалась полночь. Фонари мигнули и погасли, погасли и прожекторы на сторожевых вышках. Лагерь погрузился в чернильную темноту. Прошла минута, другая, и тягостную тишину нарушил надрывный вой сирен. Затем послышался гул авиационных моторов. Он усиливался, превращаясь в грозный рев, пугающий лагерную охрану. Ивану на мгновение вспомнилось раннее июньское утро 1941 года, когда самолеты люфтваффе летели от западной границы СССР вглубь страны.

Он не стал медлить и тихо соскользнул с нар. За ним последовали его товарищи. Никифоров, которого они посвятили в свои планы, вызвался проводить их, хотя сильно при этом рисковал. Выбраться удалось незаметно для дежурных – один из них куда-то отлучился, а второй заливал из чайника огонь в буржуйке. Беглецы устремились к первой преграде – деревянному забору. Погода благоприятствовала: шел снег с дождем. Им повезло, что в такую погоду летали самолеты. Охрана лагеря и сторожевые собаки никак себя не проявили, напуганные налетом. Ведь все эти бомбы могли посыпаться на лагерь, и что тогда?

Несмотря на кромешную темноту, Рябов – он вел группу – ни разу не сбился. От барака до забора было 250 метров, днем, стараясь не привлекать внимания охраны, он составил план продвижения, и до нужного места удалось добраться за считаные минуты. Орудуя ножами, Рябов и Орлов оторвали две нижние доски. Геращенко отжал еще две. В образовавшуюся щель первым протиснулся щуплый Орлов, а за ним Геращенко, но ему пришлось стащить с себя куртку, так как, несмотря на скудный лагерный рацион комплекция, у него была внушительная.

Крепко пожав руку Никифорову – тот оставался в лагере, чтобы продолжать подпольную работу, – Рябов проскользнул в щель. На следующее препятствие – заграждение из колючей проволоки – у них ушло не больше двух минут. Помогли кусачки, незаметно вынесенные из шахты.

Наконец они вышли к самому опасному препятствию на своем пути – сетке. Пятьсот вольт в мгновение ока могли превратить их в головешки. Отключены или нет? Рябов для пробы швырнул на сетку кусок колючей проволоки. Короткого замыкания не произошло. С облечением выдохнув, он рассек кусачками металлическую паутину, и они выбрались к последнему препятствию – трехметровому каменному забору. Поверх каменной кладки тянулась закрученная в спираль колючая проволока. Орлов забрался на плечи Геращенко и быстро расчистил проход. Геращенко послужил «лестницей» и для Рябова, а потом Рябов с Орловым затащили самого Геращенко. Спрыгнув со стены, спотыкаясь и падая, беглецы стали удаляться от лагеря.

К этому времени осадки прекратились, среди туч проглянул блеклый диск луны. В ее свете маленький городок, к которому они вышли, напоминал декорации из фильмов ужасов. По схеме Антуана довольно быстро удалось разыскать дом связника. Рябов нажал на кнопку звонка. За его спиной Орлов и Геращенко застыли в напряженном ожидании, сжимая в руках ножи.

Послышались шаги, звякнуло ведро, затем проскрипела щеколда, дверь приоткрылась, и в щель просунулось настороженное лицо хозяина. Задержав взгляд на ночных гостях, он произнес:

– Вам привет от Андрея Петриченко.

Рябов с облегчением выдохнул:

– Спасибо. Как он поживает?

Хозяин – его звали Люсьен – кивнул, отступил в сторону и впустил гостей в дом. Сам он какое-то время постоял на крыльце, прислушиваясь к тому, что происходило на улице. Лагерь вдалеке все еще был погружен во тьму. Закрыв дверь на щеколду, Люсьен проводил гостей в комнату на второй этаж. Только тут беглецы окончательно поверили, что их дерзкий план удался. Работа на немцев, ненавистный «Фон» с его сворой – все это осталось позади. Радость пьянила, кружила им головы. Геращенко даже запел тихо, и ему вторил Орлов, а по лицу Рябова гуляла блаженная улыбка.

Люсьен согрел для них воду и почти приказным тоном отправил в ванную смывать с себя лагерную грязь. Рваные лагерные робы он сложил в мешок и унес, а вместо них притащил целый ворох гражданской одежды. Благоухающие хорошим мылом, теперь уже бывшие заключенные с энтузиазмом занялись примеркой. Потом Люсьен накормил их, и они все вместе выпили по бокалу терпкого французского вина за освобождение.

В ту ночь они спали как убитые, не слыша ни воя лагерной сирены, ни окриков надзирателей, ни лая собак.

Ночь подошла к концу. Первым проснулся Рябов – лежал и не находил в себе сил подняться с постели, по всему телу разлилась блаженная слабость. Рядом похрапывали Орлов и Геращенко, на их лицах застыли почти детские улыбки.

Чуть позже, деликатно постучав в дверь, Люсьен сообщил, что в целях конспирации им необходимо сменить укрытие, и после завтрака они отправились в другой дом, неподалеку.

Там их ждал Алексей, один из руководителей Комитета советских военнопленных. В его голосе был слышен легкий иностранный акцент, но Рябов не стал вникать, кто он и откуда, достаточно было рекомендаций Никифорова – тот хорошо знал Алексея и отзывался о нем только положительно. Алексей подробно рассказал о деятельности Комитета, дал советы на случай задержания патрулем и вручил каждому временные документы. После его ухода они остались ждать проводника, а так как проводник – невысокая, хрупкая девушка по имени Андреа – появился ближе к полуночи, успели отоспаться.

Вместе с Андреа они выбрались из городка и, обходя стороной населенные пункты, направились на север, в район, где наиболее активно действовали партизанские отряды. Шли всю ночь, изредка останавливаясь на короткий привал в перелесках или заброшенных зданиях. Рассвет застал их у усадьбы на окраине деревеньки Боваль-ан-Ко. Андреа попросила мужчин спрятаться в густых зарослях кустарника, а сама отправилась на разведку.

Здесь, в глубокой провинции, ничто не напоминало о войне. Несмотря на ранний час, у хозяйственных построек мелькали фигуры, раздавалось мычание коров и звон ведер, шла утренняя дойка. Совсем как на родине в мирные времена… Но расслабляться было нельзя – у фашистов длинные руки.

Андреа возникла неожиданно, как из-под земли, на осунувшемся лице девушки была усталая улыбка.

Их ждали тепло, горячая пища и возможность отдохнуть – ночь они провели на сеновале у фермера, симпатизировавшего Сопротивлению, а на рассвете продолжили свой путь.

Полный риска поход продолжался пять дней. К полудню шестого дня они вышли к ферме на окраине деревеньки Левиконь. Сама деревенька была в стороне от оживленных дорог, а ферма пряталась среди густого сада. Ее владелец господин Болен симпатизировал Сопротивлению и ничего не имел против, чтобы его ферма стала перевалочным пунктом для тех, кто искал связей с партизанами, но при этом он не оставался внакладе. Пока изготавливались надежные документы, под видом польских, чешских или словацких «брийо» – батраков – беглецы совершенно бесплатно работали на его ферме.

Андреа провела мужчин к одной из построек. Все вчетвером поднялись в мансарду. Сквозь пыльное окошко сочился тусклый свет, и они не сразу увидели, что в кресле кто-то сидит. А когда глаза освоились с полумраком, радости не было предела – из кресла поднялся Петриченко.

Он бросился к Рябову, обнял его и, похлопывая по плечу, радостно воскликнул:

– Саныч! Живой! Как я рад видеть тебя! Как я рад видеть вас, ребята!

– Мы тоже! Как ты, Андрей?

– Да я нормально. А как вы сюда добрались? – торопил Петриченко.

– Если бы не Андреа, точно не добрались бы.

– Вот молодец дивчина! Без нее и мы бы сгинули. – Петриченко тепло улыбнулся девушке.

Она смутилась и, извинившись, оставила их одних. Орлов порывался проводить ее, но Андреа, покачав головой, показала ему на товарищей: мол, оставайся с ним.

Петриченко сразу набросился с вопросами:

– Как вам путешествие по железке? Много набили шишек, когда прыгали с вагона?

– Накрылась железка, – вздохнул Геращенко.

– Оба-на, – оторопел Петриченко.

– После вашего побега «Фон» поставил весь лагерь на уши и вышел на железку.

– А кто ж сдал?

– Пес его знает, «Фон» нам не докладывал, – буркнул Геращенко.

– Может, и не было предательства, – сказал Рябов. – Никифоров через Антуана узнал, что на след вывела розыскная собака.

– Да шоб она сдохла! – в сердцах сказал Петриченко и поинтересовался: – А как сам Антуан?

– Если б не он, мы бы здесь не сидели. Спасибо ему.

– Так расскажи, Саныч.

– После вашего побега в зоне «Ост», то есть у нас, были установлены драконовские порядки. Без разрешения старосты даже мышь пописать не могла.

– Вот же сволочи! Так как же вы сбежали?

– Корешок Саныча помог, – улыбнулся Орлов.

– Корешок? Кто такой?

– Прихлебатель один из штабного барака! – скривился Геращенко.

– Шо ты такое говоришь, Вова? – Петриченко с недоумением переводил взгляд с него на Рябова.

– Андрюха, ты меньше слушай Вовку. У него все шкуры, кто при начальстве, – встал на защиту Корнелюка Орлов.

– От туману напустили… И шо такого твой корешок сделал? – допытывался Петриченко.

– Связал нас с Антуаном, а дальше, как говорится, дело техники, – не стал вдаваться в подробности Рябов.

– Нормальный он парень. Санычу сообщил, что «Фон» вышел на него. Мы все висели на волоске. Если б не он, мы бы все в петле болтались! – твердо произнес Орлов.

– Да ладно, бог с ним, с хлопцем тем! – не стал углубляться в болезненную тему Петриченко. – Но так как же все-таки вы из лагеря сбежали?

Рябов улыбнулся и, подмигнув товарищам, ответил:

– Как, как… Очень просто – через забор перемахнули.

– Мама дорогая… И не сгорели? Там же сетка с напряжением… – Глаза Петриченко округлились.

– Повезло нам, Андрюха. Американцы с англичанами подсобили.

– Какие американцы? Хлопцы, я уже ничего не пойму!

– Ну, когда их самолеты над лагерем пролетают ночью, фрицы вырубают все.

– И как крысы ховаются в норы, – с презрением бросил Геращенко.

– Тут Саныч и сообразил: значит, и сетку ту отключают. Ну, мы и рванули! – пояснил Орлов.

– Нам еще с погодой здорово повезло: шел снег с дождем… – добавил Рябов.

– М-да, дела… – почесал голову Петриченко и, спохватившись, воскликнул: – Да шо ж я вас пытаю! Вы ж голодные!

– Есть трохи, – хмыкнул Геращенко и, причмокнув, мечтательно произнес: – Я бы щас целого быка съел.

– Со вчерашнего утра не жрамши, – признался Орлов.

– Щас, хлопцы! Щас! Погодьте! – Петриченко бросился к лестнице.

А на Рябова, Орлова и Геращенко навалилась свинцовая усталость. Они сели кто где и тут же уснули. И ничего им не снилось в этом коротком сне – ни довоенной жизни, ни боев первых дней войны, ни лагерных бараков, ни виселиц, на которых вздергивали непокорных, – ничего!

На ноги их поднял восхитительный запах домашней пищи – борща и жаркого из свинины с картофелем. Над столом, погромыхивая посудой, хлопотал Петриченко. Прогнав остатки сна, мужчины сели за стол. Какое-то время был слышен только стук ложек о тарелки, но потом возобновился разговор.

– Гарный борщ, як на Украине! – похвалил Геращенко и, отставив пустую тарелку в сторону, спросил: – Як там дела на батькивщине, Андрюха, не знаешь?

– А шо ж не знаю. Бьют фрицев в хвост и в гриву! Киев уже наш!

– А, ну это мы слышали. А где сейчас Червона армия?

– Да! Где сейчас наши? – забыв про жаркое, спросил Орлов.

– На Украине дошла уже до Кировограда и Никополя.

– Так цэ ж почти рядом с моей хатой! – воскликнул Геращенко.

– А как на других фронтах? – осторожно поинтересовался Рябов.

– В Белоруссии вышли к Витебску и Могилёву. В Прибалтике освободили Жлобин и Невель.

– А Сталин! Сталин, как он? Где он? – допытывался Орлов.

– Не переживай, Колян! С ним все нормально, работает, как и положено, в Кремле!

– Вовремя мы сбежали! Теперь будем бить фрицев с этой стороны Европы! – заключил Рябов и поинтересовался: – Андрей, а как тут обстановка. Много партизан? Как они действуют?

На лице Петриченко сменилась целая гамма чувств. Прокашлявшись, он признался:

– Если честно, Саныч, я пока до конца не разобрался. Тут у них такая каша, сам черт ногу сломит.

– Что, друг с другом воюют? – насторожился Рябов.

– Нет. Пока што воюют с фрицами. Но, мать честная…. Есть у них маки, подчиняются Торезу Морису. Слыхали про таких?

– Конечно! Это же французские коммунисты! – дружно прозвучало ответ.

– Другие – из «Свободной Франции», они подчиняются генералу де Голлю, про такого тоже, наверное, слыхали?

– Да, – подтвердил Рябов и уточнил: – А тут-то кто действует?

– Так я ж говорю, сплошная каша! Кроме коммунистов и голлистов, зашевелились еще и вишисты – это те, кто раньше фрицам служил. Но щас у них тоже свои партизаны завелись.

– Саныч, а чего тут выбирать, надо присоединяться к торезовцам! – предложил Орлов. – Хоть мы и не знаем их языка, так, отдельные слова, зато по духу они наши, коммунисты.

– Коля, давай пока не будем торопиться, – предостерег Рябов и задумался.

Ситуация, сложившаяся во французском Сопротивлении, не внушала большого оптимизма. Соперничество между двумя основными силами – коммунистами и голлистами – не только мешало деятельности партизан, но играло на руку Абверу, гестапо, СД и всем французским службам, помогавшим германским оккупационным властям. Они создавали ложные подпольные группы, ложные партизанские отряды и, натравливая их то на маки, то на голлистов, вносили дополнительный раскол в и без того нестройные ряды. Поэтому Рябов не торопился с решением, чтобы не оказаться в роли легкой добычи для провокаторов.

– Андрей, а много таких, как мы, скрывается по фермам и хуторам? – спросил он у Петриченко.

– Точно не скажу. Но уже есть серьезные партизанские отряды из наших! Они такой шорох тут наводят, шо фрицы по ночам носа не кажут! – с гордостью заявил Петриченко.

– К ним бы и податься! – загорелся Геращенко.

– И где они, эти отряды? – уточнил Рябов.

– Дальше на севере. Есть даже Центральный комитет советских военнопленных во Франции! Все советские партизанские отряды и подпольные группы под его крылом действуют. Комитет издает свою газету, называется «Советский патриот». У меня есть несколько номеров.

– Саныч, что тут думать! Мы ж про Комитет от Алексея слышали, – воскликнул Орлов.

– Всему свое время, Коля! – не спешил Рябов. – Для начала нам надо оружие добыть.

– Так у фрицев и заберем!

– Голыми руками? Нет, Коля, так не пойдет. Мы на чужой земле и ходов не знаем.

– Французы нам здорово уже помогли. Они и с оружием помогут.

– Андрей, что ты по этому поводу думаешь? – спросил Рябов.

Петриченко, помявшись, признался:

– Помогут-то помогут… но, хлопцы, имейте в виду, воюют тут не так, як у нас.

– А как? Расскажи, – попросил Рябов.

– Днем все где-то работают или по хатам сидят. А ночью собираются и колошматят фрицев. Но колошматят тоже не больно шибко, не по-нашему. А потом прячут оружие и снова расходятся по хатам.

– С нашими физиономиями после лагеря много не навоюешь, – заметил Орлов. – Да и документы, что Алексей дал, хлипкие, он же предупредил.

– Придется подождать, пока нормальные сделают, – кивнул Рябов и обратился к Петриченко: – Ты сможешь собрать наших ребят, что по фермам сидят?

– Собрать могу, а куда потом их вести?

– Давай сюда, если надежно.

– Вполне. Фрицы здесь редко бывают, и с хозяином можно договориться.

– Хорошо, Андрей, – улыбнулся Рябов. – Навались, ребят, а то жаркое стынет!

После обеда Петриченко ушел, а Рябов, Геращенко и Орлов, забравшись на сеновал, отсыпались после изнурительного перехода. Они не слышали, как внизу батраки ремонтировали перегородку, а надсадный рев трактора, вскрывавшего силосную яму, казался легким стрекотанием, совсем не мешавшим видеть мирные сны.

Рябов проснулся, когда начали сгущаться сумерки. Он не стал будить товарищей – вернулся в мансарду и принялся наводить порядок. Вытер пыль со шкафа, по-деловому принялся прикручивать разболтавшиеся ручки на выдвижных ящиках стола. В одном из них обнаружились стопка тетрадей и коробка цветных карандашей. «А почему бы не вести дневник?» – подумал он, выбрал остро оточенный карандаш и открыл тетрадь.

Первая запись была сделана по памяти:

«Наконец-то мы вырвались на свободу. Идем на запад, к Атлантическому побережью, в район города Дуллан. Там формируется база будущего партизанского отряда. Собираются русские парни, бежавшие из лагерей для военнопленных и для так называемых перемещенных лиц… Нас ведет француженка Андреа, связная, проводница местного подполья. Идем медленно, обычно по утрам и вечерам. Мои спутники Николай

и Геращенко ворчат: „Плетемся как черепахи“. Однако я думаю, что время для нашего передвижения Андреа выбирает не случайно – именно в эти часы на дорогах особенно многолюдно, и мы меньше привлекаем внимания…»

Шум на лестнице, ведущей в мансарду, заставил Рябова прерваться. В проеме возник Петриченко, за его спиной стояли еще трое. Когда свет упал на их лица, Рябов узнал Загороднева. На него еще в лагере возлагалась важная задача. Никифоров и другие руководители советского подполья рассчитывали, что Загородневу с его ораторскими способностями и знанием французского после побега удастся создать отряд, в который смогли бы влиться узники, бежавшие из «Острикура» и других лагерей. Интернациональный отряд…

Загороднев был бодр и энергичен, на впалых щеках появился здоровый румянец. Они крепко обнялись, затем Загороднев представил своих товарищей, также бывших узников. По словам Загороднева, на соседних фермах скрывалось больше двух десятков бывших бойцов и командиров Красной армии, готовых с оружием в руках сражаться с фашистами.

– Здорово! – обрадовался Рябов и поинтересовался: – А как у них с оружием?

– Да негусто. Как говориться, одно дедовское ружье на троих, да и то стреляет только раз в году, – с горечью произнес Загороднев.

– А сколько всего в этих местах партизанских отрядов?

– Один, и тот французский, – с раздражением произнес Загороднев.

– А почему нет нашего? – недоумевал Рябов. – Сам сказал, больше двух десятков на фермах сидят.

– Есть причины, но… – Загороднев развел руками.

– Одна из них объективная. Тут практически нет лесов, – отметил Петриченко, – так, перелески.

– Но отряд же есть?

– Есть-то есть, только французы, они ж по-своему воюют. Бойцы по хатам сидят и на операцию собираются по команде командира. Ну, я рассказывал…

– Кто у них командир?

– Луи Бернар. Боевой хлопец! Батя у него крупный фермер, а сам он…

– Выходит, этот Бернар буржуй! – с удивлением перебил Рябов.

– Да какой там буржуй! У него в отряде всех хватает, и буржуев, и социалистов, и коммунисты есть.

– Тут во Франции все очень относительно. Есть такие пролетарии, что не приведи Господь! В урожай корки хлеба не выпросишь! Но не сомневайся, Бернар действительно наш человек! – заверил Загороднев и предложил: – Тебе лучше поговорить с Жира, а он сведет с Бернаром.

– Жира? А это еще кто такой?

– Заместитель начальник штаба в отряде Бернара.

– А с чего это он станет откровенничать со мной?

– Так он же наш.

– В каком смысле?

– В том смысле, что Жира – это его подпольный псевдоним, а на самом деле он лейтенант Красной армии Дмитрий Гирин. В сорок втором после ранения попал в плен, сидел в лагерях в Германии. Осенью сорок третьего ушел в побег, пробрался сюда, во Францию, и сейчас отлично партизанит. У французов он в большом авторитете.

– Хорошо! Очень даже хорошо! – обрадовался Рябов. – Так кто из вас сможет организовать мне встречу с Жира?

– Андрей, наверное, это проще сделать тебе. Ты лучше, чем я, знаешь Дмитрия, – предложил Загороднев.

– Да не вопрос, – охотно согласился Петриченко.

– Договорились!

После ухода товарищей Рябов был в приподнятом настроении. План создания партизанского отряда приобретал зримые очертания. В голове роились мысли, как лучше организовать боевую деятельность.

Спустя несколько дней он извлек тетрадь и внес следующую запись:

«10 января 1944 года.

Хозяйство у господина Болена солидное. Десятки гектаров пахотной земли. Крупный рогатый скот, свиньи, сыроваренный заводик. Поэтому дел его батракам хватает. Петриченко обычно покидает мансарду чуть свет. Вот и сегодня он ушел на зорьке. Мы остались вдвоем с Геращенко. Вчера у нас была вылазка в окрестности хутора. Ходили на рекогносци-

ровку местности. Перелезая через ограду, Геращенко порвал брюки. Проснувшись сегодня утром, он прежде всего принялся за их починку. А я занялся изучением крупномасштабной карты департамента Сомма, выпущенной в качестве приложения к настенному календарю. Ее мне принес Загороднев.

Волнуют меня все одни и те же вопросы: как собирать отряд, где взять оружие? Наконец, как сложатся наши взаимоотношения с французами? Сейчас, когда ребята работают батраками и выдают себя за поляков, отношение к ним фермеров неплохое. А каким оно будет, когда те узнают, что их батраки – русские партизаны?

На некоторые из этих вопросов вразумительные ответы, наверное, мог бы дать Виктор Жира. Фамилия у него как у истого француза. Но это, понятно, лишь псевдоним, а парень он русский. Как заместитель начальника штаба отряда франтирёров, несомненно, он многое знает из того, что меня сейчас тревожит. Нужна, очень нужна встреча с ним…»

Долго ждать не пришлось. На следующий вечер Петриченко привел Гирина.

В мансарду вошел молодой мужчина высокого роста, на лице с правильными чертами выделялись небесной голубизны глаза. Дмитрий Гирин – Виктор Жира – оказался земляком Рябова, проживал в соседнем районе. Они быстро нашли общих знакомых, и разговор стал дружеским. Дмитрий бегло говорил по-французски, у него были отличные организаторские способности, и за короткое время он установил широкие связи в местном Сопротивлении. Его оценки – оценки человека, владевшего оперативной обстановкой в департаменте Сомма, знающего проблемы партизанского движения, – были крайне важны для Рябова.

На встречу Гирин – Жира пришел не с пустыми руками, а с картой, на которой были указаны места дислокации гарнизонов и отдельных частей вермахта; наиболее крупные силы располагались в городах Амьен, Фреван и Аррас. Дмитрий посетовал, что в округе мало лесов и это существенно затрудняет боевую деятельность партизан; на результатах он не стал останавливаться. Рябов подумал, что будет лучше создать свой маленький мобильный отряд, а не сливаться с отрядом Бернара – Гирина, но для проведения операций им нужно оружие. Гирин пообещал переговорить на эту тему с Бернаром, но сразу предупредил: по первому требованию все выданные автоматы и пистолеты придется возвратить обратно, с оружием было плохо у всех. Тут действовал принцип: один автомат на всех.

Теперь, когда связь с местными партизанами была налажена, Рябов попросил Петриченко и Загороднева собрать на первую встречу-знакомство надежных ребят. Чтобы не привлекать внимания посторонних глаз и не раздражать Болена, местом сбора было определено гумно. На следующий день, ближе к вечеру, начали подходить люди, в общей сложности набралось 25 человек. В их числе были как юноши, угнанные на работу в Германию, так и обстрелянные бойцы и командиры Красной армии. Среди них Рябов увидел несколько знакомых еще по «Острикуру» лиц.

Петриченко представил Рябова как одного из руководителей подполья «Острикура». Разговоры и шутки стихли, все взгляды обратились на Ивана. Он не стал сыпать пропагандистскими лозунгами, а сразу заговорил понятным и ясным командирским языком. Одобрительный гул голосов говорил, что предложение об организации советского отряда находит полную поддержку.

Петриченко предложил избрать Рябова командиром партизанского отряда. Предложение было поддержано единогласно, так же единогласно заместителем избрали Петриченко, а комиссаром был избран Загороднев. Свою настоящую фамилию Рябов решил не раскрывать – для всех он оставался Александром Колесником.

После того как организационные вопросы были решены, встала проблема легализации бойцов отряда. У многих не было никаких документов, и для их оформления требовались фотографии. Ближайшая фотостудия находилась в городе, и одна только поездка туда несла в себе серьезную угрозу провала. Выход нашелся: Петриченко рекомендовал в качестве фотографа своего знакомого Реймана Телье, проживавшего поблизости и работавшего на ферме Болена. Его кандидатура не вызвала возражений – за Телье говорил его послужной список. Он состоял в Сопротивлении, принимал участие в боевых операциях, в одной из них был тяжело ранен и теперь занимался конспиративными делами.

На дворе уже была ночь, а люди все не расходились. После многих месяцев унижений они снова почувствовали в себе силу и готовы были сражаться с врагом.

Когда руководители остались одни, Рябов предложил строить отряд по уже испытанному в лагере принципу боевых «троек», что нашло полную поддержку. Они разбили бойцов на группы и определили командиров каждой из них. Структурно две «тройки» составляли отделение, а три отделения – партизанский взвод. Разошлись в приподнятом настроении, когда было уже за полночь.

Проводив Петриченко и Загороднева, Рябов возвратился в мансарду, достал из стола тетрадь и внес в нее следующую запись:

«25 января.

Отряд создан. Но теперь нужно организовать его действия. Для начала нужна помощь франтирёров. Я с нетерпением жду встречи с их командиром Луи. Как-то сложатся наши отношения?..»

Через пару дней поздним вечером к Рябову пришел связной от Бернара и пригласил на встречу. В кромешной темноте, утопая по колено в грязи, Рябов вместе со связником отправился в стоящий на отшибе дом. Там его ждали Гирин – Жира и Луи Бернар, командир местного партизанского отряда. Плотного телосложения, широкий в плечах и неспешный в движениях, он производил впечатление основательного человека. То ли для солидности, то ли из тщеславия француз потребовал называть его «капитанам Бернаром». «Да хоть полковником, лишь бы фрицев бил и помог нам с оружием», – усмехнулся про себя Рябов.

После того как Гирин рассказал Бернару о лагерной эпопее Рябова, тот изменил тон, и разговор стал дружеским. Опасения Рябова о том, как сложатся отношения, оказались излишними, ведь у них был общий враг – фашизм. Луи поддержал решение создать партизанский отряд и пообещал организовать встречу с руководителями движения Сопротивления района, а потом и департамента. Когда речь зашла о помощи оружием, он не отказал, но в точности повторил сказанное Гириным: после завершения намеченных операций оно должно быть возвращено.

Минуло несколько дней после встречи. Бернар сдержал свое слово: отряду Рябова передали три автомата, два пистолета и небольшой запас патронов к ним. Первую операцию Рябов поручил Петриченко и его группе. В ночное время Андрей несколько раз вместе со своими ребятами выходил на дорогу Амьен – Абвиль, изучал обстановку и занимался выбором места для засады. В назначенный день, а точнее, в назначенную ночь они пробрались к дороге. Воспользовавшись паузой в движении, двое бойцов закрепили стальной трос за ствол дерева, но не стали его натягивать – спрятавшись на другой стороне, держали его в руках.

Томительно медленно тянулось время. Стрелки часов давно перевалили за полночь, когда раздался гул мощных моторов. Разрезая ночной мрак светом фар, со стороны Амьена показалась колонна грузовиков, ее сопровождали два бронетранспортера. Силы были явно неравны, поэтому Петриченко и не помышлял об атаке. Когда хвост колонны скрылся за поворотом, снова началось тягостное ожидание.

Приближался рассвет, на востоке прорисовалась блеклая розовая полоска. Орлов бросил беспокойный взгляд на Петриченко. Тот покачал головой и тихо обронил:

– Подождем еще трохи.

– Кажись, едут, – шепнул кто-то из бойцов.

– Тихо, ребята! Тихо! – потребовал Петриченко и обратился в слух.

Комариное гудение усиливалось. У Петриченко не возникало сомнений – едет одиночная легковая машина.

– Володя! Миша! Натягивайте трос! Остальным рассредоточиться! Стрелять только по моей команде! – распорядился Петриченко и, передернув затвор автомата, изготовился к стрельбе.

Прошла минута, другая, со стороны Амьена показался «опель», летевший на большой скорости. В свете фар предательски блеснул трос, но водитель уже ничего не мог сделать. Визг тормозов, скрежет металла – «опель» подпрыгнул, и, влекомый инерцией, скатился в овраг и перевернулся.

В качестве трофеев партизанам достались два автомата с шестью запасными магазинами, офицерский пистолет с запасной обоймой и плотный кожаный портфель с документами. Времени просматривать их не оставалось. Петриченко приказал поджечь «опель» (водитель и его пассажир погибли) и быстро уходить. Уже на базе Рябов оценил важность бумаг – это был план переброски немецких частей из Пикардии на Восточный фронт; в тот же день портфель переправили Бернару, а тот – в штаб Сопротивления.

Более чем удачную операцию оценили наверху. Вечером в расположении отряда Рябова прибыл представитель из штаба и представился как Пьер. Внешне он насторожил партизан: одет был как истинный франт, в руках держал изящную трость и источал запах дорогого французского парфюма. Но после нескольких минут общения от неприязни не осталось и следа. Элегантная одежда Пьера служила прекрасной маскировкой, а трость не только помогала удерживать равновесие на скользкой дороге, но и являлась грозным оружием – внутри нее был спрятан острый кинжал. Пьер заметно прихрамывал – сказывалось тяжелое ранение, полученное во время одной из операций, которую проводила группа Шарля Дебаржа. Личность Дебаржа не нуждались в рекомендациях: с началом оккупации города пестрели его фотографиями; за голову Дебаржа, живого или мертвого, фашисты сулили огромную по тем временам сумму – сто тысяч франков. В сентябре 1942 года его группа попала в засаду. Раненого Дебаржа доставили в тюрьму Аррас, где он умер, не приходя в сознание.

Разговор с русскими вызывал у Пьера огромный интерес. Он старался вникнуть в обстановку, сложившуюся в «Острикуре» и других лагерях, спрашивал о настроениях узников, восхищался их решимостью вести борьбу с фашистами. Не осталась без внимания и операция, проведенная группой Петриченко. Ее результат – изъятие портфеля с важными документами – наделал немало шума и сразу поднял авторитет отряда. Дополнительным свидетельством тому служили хлебные и продовольственные карточки, привезенные Пьером.

Не прошло и суток после его отъезда, как следующая дерзкая акция снова заставила говорить об отчаянных русских партизанах. Она не готовилась специально, а стала экспромтом Загороднева и однофамильца Петриченко – Сергея. Выполнив разведывательное задание в Дуллане, они возвращались на базу. И в безлюдном переулке столкнулись с двумя полицейскими из немецкой тайной полевой полиции, конвоировавшими арестованного француза. Время было вечернее, патрулей и машин поблизости не наблюдалось. Мгновенно оценив ситуацию, партизаны решили действовать. Артистизма им было не занимать – двое в стельку пьяных мужчин, которые едва на ногах держались, не вызвали подозрений у полицейских, и вот пожалуйста, француза освободили, а трофеями стало не только оружие с полдюжиной запасных обойм, но также документы и особые жетоны Geheime Feldpolizei, которые можно было использовать во время секретных операций в качестве прикрытия от немецких военных патрулей и французских вспомогательных служб. С людьми, обладавшими такими жетонами, никто не хотел связываться. Это также высоко оценили в руководстве Сопротивления.

Но такая активность подняла на ноги все специальные службы оккупационных властей. Они начали настоящую охоту за неуловимыми и дерзкими партизанами. Реакция гитлеровцев для опытного контрразведчика Рябова не была неожиданной.

Он внес очередную запись в дневник:

«10 февраля.

Стало известно, что в нашем районе появился подозрительный тип. Его зовут Карье. По-видимому, это шпик и разыскивает партизан.

Обосновался Карье в кафе мадам Креман, это на развилке дорог у Розели…»

Все меры предосторожности были приняты.

Глава 8

Снова в боевом строю

Захват важных документов, раскрывающих планы гитлеровского командования по переброске ряда частей из Пикардии на Восточный фронт, не только наделал много шума, но и подтолкнул руководство Сопротивления к разработке мероприятий по срыву этих планов. Однако никто не знал, в какое время и с какой станции начнется отправка эшелонов с живой силой и боевой техникой противника. В штабе Сопротивления не питали иллюзий в отношении того, что немцы оставят без изменений данные, указанные в бумагах. Но не вызывало сомнений, что командование оккупационных войск во Франции выполнит приказ, поступивший из Берлина.

Логика подсказывала, что эшелоны могут быть отправлены из Арраса, Боваля или Букмензона. Важным признаком стала бы концентрация на станциях грузовых и пассажирских вагонов. Так что задача была ясна: следить за станциями и делать выводы.

Нужную информацию добыли разведчики из отряда Бернара. От их внимания не укрылось, что на станции Боваль в последнее время возросло число комендантских патрулей и был ужесточен пропускной режим. Еще одним важным признаком, говорящим о том, что отправка предполагается именно с этой станции, стало прибытие, в основном ночью, пустых грузовых и пассажирских вагонов; эти вагоны были взяты под круглосуточную охрану.

Вскоре определилась и дата отправки – о ней узнали связанные с партизанами сотрудники, работавшие на станции Боваль.

На совещании, в котором участвовали Рябов, Петриченко и Загороднев – само совещание проходило на базе отряда Бернара, – было рассмотрено несколько вариантов диверсий, и в конечном счете участники остановились на подрыве моста.

Была проведена предварительная разведка местности, и к мосту отправилась группа лучших французских и советских минеров, возглавил ее Орлов. Однако на подходе к объекту они угодили в засаду. Потеряв троих убитыми и забрав двоих раненых, партизаны вынуждены были вернуться.

Для Рябова и Бернара это был удар – немцы обвели их вокруг пальца. Как оказалось, подготовка к отправке эшелонов со станции Боваль была дезой, и на самом деле немцы успешно отправили солдат и технику со станции Аррас.

Сразу возник вопрос: засада у моста стала результатом расчета немцев или предательства? Не хотелось верить в то, что в ряды партизан пробрался иуда. Но трезвый анализ подсказывал: предатель мог быть среди тех, кто в последнее время вступил в отряд. Таких оказалось пять человек, и у каждого была внешне безупречная репутация. Трое уже участвовали в боевых операциях и проявили себя с наилучшей стороны. Оставшиеся двое также на первый взгляд не вызывали подозрений.

Тяжело вздохнув, Рябов признал:

– Какие бы ни были рекомендации, по ним надо начать проверку и выяснить, знали ли они об операции на железной дороге, а если знали, то от кого.

– Если говорить о наших ребятах, то не думаю. Я беседовал с ними. Они клянутся, что никому ни слова не говорили, – заверил Орлов.

– Наши тоже надежные парни и зря болтать не будут! – нахмурился Гирин – Жира.

– Извини, Дима, а ты их опрашивал? – уточнил Рябов.

– Конечно!

– Были еще три человека, но у них уже не спросишь, – печально обронил Бернар.

– Да уж… Жак погиб, а с ним можно было бы поговорить, – сказал Гирин.

– Это почему же? – заинтересовался Рябов.

– Он часто бывал в кафе у мадам Креман в Розеле.

– А что с кафе и с мадам Креман не так?

– Да с ними-то все в порядке. Дело в одном весьма неприятном типе…

– Кто такой?

– Извини, Александр, про него я не так много знаю, – признался Гирин и обратился к Бернару: – Луи, расскажи про Карье.

Бернар брезгливо поморщился:

– Очень скользкий и неприятный тип.

– А можно подробнее? – попросил Рябов.

– До оккупации Карье служил мелким клерком в почтово-телеграфной конторе. Когда началась война, на некоторое время он куда-то внезапно пропал, а с приходом бошей вдруг снова объявился и сейчас прислуживает им.

– В качестве кого?

– Активно занимается заготовкой продовольствия для немецких частей. Ездит по фермам и закупает продукты.

– Заготовщик, значит… Да, удобная должность, чтобы вести сбор информации, – заключил Рябов.

– И я склоняюсь к тому же, – согласился Гирин.

– Дима, а как выглядит этот Карье? – спросил Орлов.

Гирин – Жира и Бернар, дополняя друг друга, описали мужчину. Ничего запоминающегося в его внешности не было, разве что бросалось в глаза характерное движение: время от времени он потирал правую мочку уха. Но этого хватило Орлову, чтобы вспомнить:

– Саныч, так я его видел! В прошлом месяце он дважды терся на нашей ферме!

– А ты не ошибаешься, Коля? – не спешил с выводами Рябов.

– Исключено! У меня фотографическая память на лица. И этот его жест мне хорошо запомнился.

– Так-так… Становится все более интересно! А какое отношение этот Карье имеет к кафе мадам Креман и к Жаку? – пытался понять Рябов.

– К Жаку – не знаю. Но то, что он часто бывает в кафе мадам Креман, это факт, – сообщил Бернар.

– Там Карье и мог встретиться с Жаком. А если Жак сказал что-то лишнее, пусть случайно, то все становится на свои места, – заключил Гирин – Жира.

– Давайте не будем спешить с выводами. Сначала надо проверить Карье и все его связи, – предложил Рябов.

– Согласен. А как?

– Подведем под Карье надежного человека, подкинем через него какую-нибудь серьезную дезу и посмотрим на реакцию немцев.

– А что, дельная мысль! – поддержал Бернар и обратился к своему заму: – Виктор, сможешь найти такого человека?

– А его и не надо искать.

– Кто такой?

– Поль. Он с Карье несколько раз пересекался у мадам Клеман.

– Я его не очень хорошо знаю… Вот что, Виктор, организуй-ка мне встречу с ним! – попросил Бернар и, обратившись к Рябову с Орловым, сказал: – Проверку Карье мы берем на себя. Потом подумаем, что делать дальше.

– Договорились! – кивнул Рябов, а уже прощаясь, предостерег: – С дезой будьте, пожалуйста, очень аккуратны, чтобы не переборщить. В гестапо, Абвере и СД далеко не дураки сидят.

Возвратившись в отряд, он запретил все выходы в Дуллан и распорядился, чтобы никто и носа не совал в кафе мадам Клеман. Активная боевая деятельность на время была свернута – надо было дождаться сообщения о проверке Карье.

Результаты проверки подтвердили наихудшие предположения: все указывало на то, что Карье тесно связан с гестапо. Подтверждением служило то, что после очередной «продуктовой заготовки» по фермам и деревням прокатывалась волна арестов. Вести игру со шпионом было опасно, поэтому решили положить ей конец. Стали готовить ликвидацию Карье. Бойцы Бернара занялись слежкой за ним, а Рябов изучал маршруты его движения, чтобы наметить место для засады.

Очередная поездка за продуктами в окрестности Дуллана стала для Карье последней. Поступила информация, что после закупок агент направится в Амьен – центр департамента. Рябов и Орлов вместе со своей группой и группа француза Телье выдвинулись на перехват и заняли позицию на развилке дорог. Их не пугало, что на этот раз Карье выехал под усиленной охраной, в сопровождении пяти вооруженных немцев. Негодяй словно чувствовал нависшую над ним опасность.

Начали сгущаться сумерки, когда Орлов, занимавший передовой пост, услышал цокот копыт и звуки губной гармоники. Бойцы приготовились к нападению. Вскоре на дороге появилась вереница телег, груженных мешками с продуктами. За телегами на привязи следовал скот: коровы и овцы. Немцы вели себя беспечно, карабины выпустили из рук; на самой первой телеге толстый фриц мучил гармошку. Рябов пробежался взглядом по колонне и вполголоса чертыхнулся – Карье он не увидел. Выбор был непростой: напасть на колонну, завладеть оружием, а скот вернуть фермерам? Но тем самым они насторожат Карье, и он скроется. Пока он размышлял, из-за поворота показалась последняя телега, и Рябов выдохнул с облегчением: в ней сидел тот, на кого они вели охоту.

Рябов тихо дал команду, бойцы выскочили на дорогу и быстро блокировали охрану, немцы даже не успели оказать сопротивления. Один только «гармонист» проявил поразительную прыть: бросил свой инструмент и зайцем скакнул в кусты, но убежать не успел. Сильный удар прикладом в челюсть отправил толстяка в нокдаун, а когда он обрел способность соображать, то был уже связан.

Карье от страха даже не пытался сопротивляться. Его трясло, потухшие от страха глаза настороженно следили за каждым движением партизан.

После короткого совещания Рябов и Телье решили: пленных бошей под конвоем французов доставить в отряд Бернара, их дальнейшую судьбу определит руководство Сопротивления, а Карье ликвидировать на месте.

Гестаповского подручного крепко держали под руки, так как сам он стоять не мог. Ему зачитали приговор: «За предательство наших товарищей и сотрудничество с нацистами приговорен к смертной казни». Карье хотел что-то сказать, но его рот был накрепко запечатан кляпом.

Сильный удар ножом под левую лопатку нанес Орлов. Карье захрипел и повалился у ног партизан. Немецкие солдаты, словно испуганные дети, жались друг к другу. Они боялись, что и с ними поступят так же. Все дальнейшие команды партизан немцы выполняли молча и быстро.

Пять карабинов, пистолеты, запасные обоймы, гранаты и продукты партизаны забрали себе, скот отпустили – опасно было отводить его на фермы, да и неизвестно, у кого именно его забрал Карье. Главным итогом операции стало то, что гестапо лишилось ценного источника информации, а угроза предательств стихла.

Возвратившись на базу, Рябов внес в дневник очередную запись:

«7 марта.

После обезвреживания Карье настроение у бойцов приподнятое. Хорошо бы эту бодрость духа сохранить и впредь. Важно подобрать такую операцию, которая бы увлекла, захватила бойцов, прошла успешно. Я все думаю про склад с горючим… У нас было уже немало планов по его уничтожению. Но мы сами же их отвергали. Вчера возле склада вновь побывали разведчики. Не скажу, чтобы это посещение внесло полную ясность. Склад сильно охраняется. Подступиться к нему непросто. Поэтому над тем, как перехитрить врага, надо еще много думать…»

Разведгруппы, сменяя друг друга, продолжали собирать информацию о системе охраны склада, о количестве часовых и порядке их смены на постах, искали уязвимые места. За две с лишним недели удалось сделать немало, но… Камнем преткновения были минные поля перед складом. Все попытки добыть карту этих полей так и не увенчались успехом. Карта хранились в сейфе начальника склада, и к ней, помимо начальника, имел доступ только командир роты охраны. Единственным местом, через которое можно было прорваться на склад, оставались въездные ворота. Однако подходы к ним находились под прицелом пулеметов двух дотов.

Почти полмесяца наблюдений за складом было потрачено впустую – от операции пришлось отказаться. Стремясь наверстать упущенное, Рябов, Петриченко и Загороднев стали искать новые объекты. И такой объект нашелся.

Информация, добытая разведгруппой Орлова, была настолько невероятной, что в нее трудно было поверить.

Докладывая, Орлов изобразил на листе бумаги нечто напоминающее гигантскую катапульту: массивная стальная конструкция длиной более пятидесяти метров, установленная на бетонном основании под углом к горизонту. По всей длине наверху располагались направляющие, под которыми был смонтирован гигантский цилиндр и имелся ряд непонятного назначения узлов. Инженерная мысль подсказывала Рябову, что эта конструкция представляла собой пусковое устройство для немецкого «чудо-оружия», о котором он слышал от Андреа и Бернара. В своем выводе Рябов не ошибся.

С осени 1943 года в обстановке строжайшей секретности командование вермахта приступило к строительству боевых стартовых позиций в северной части Франции для ракет «Фау» – действительно уникального, не имеющего на тот период времени аналогов оружия. Конструкторский гений Вернера фон Брауна, уникальные технические знания инженеров и исполнительные руки немецких рабочих воплотили дерзкий замысел в орудие убийства.

Снаряд представлял собой «сигару» длиной почти 14 с половиной метров (14 300 мм), с максимальным диаметром 1650 миллиметров. Стартовый вес ракеты-снаряда составлял 14 тонн, из них почти тонна (980 кг) приходилась на мощный боевой заряд, 8760 килограммов – на компоненты топлива и 3060 килограммов – на саму конструкцию с двигательной установкой. Максимальная дальность полета составляла внушительные для 1940-х годов 320 километров, максимальная скорость полета достигала почти 6000 километров в час (5940 км/ч), а высота траектории – 90 километров. В некоторых опытных стартах фон Брауну удалось поднять свое изделие до высоты «ближнего космоса», вплотную подойдя к возможностям первого суборбитального полета. Настоящим революционным технологическим решением стало применение на «Фау» автоматической системы наведения боевого заряда на цель. По ходу полета она обрабатывала координаты цели, которые вводились на земле, и заменяла собой летчика. Первый учебный пуск «Фау» состоялся в марте 1942 года. Присутствующие на показательном пуске фашистские бонзы пришли в восторг от увиденного и посчитали, что теперь у Рейха есть «чудо-оружие». Они надеялись, что с таким оружием неудачи на фронте остались позади и «Фау» непременно изменит ход войны. Несмотря на имевшиеся серьезные недоработки, Гитлер требовал от Брауна как можно скорее наладить массовый выпуск «Фау», чтобы начать боевое применение ракет.

Ранним утром 13 июня 1944 года, через полтора года после первого испытания «Фау», странный жужжащий звук поднял на ноги ничего не понимающих жителей Лондона. Характерный звук издавал пульсирующий воздушно-реактивный двигатель. Из десяти запущенных снарядов до цели успешно долетели только четыре. В дальнейшем обстрелы продолжались почти ежедневно и приводили в ужас британцев. От «жужжащей смерти», как они ее называли, не было спасения. До 29 марта 1945 года по Британии было выпущено около десяти тысяч снарядов, из них цели достигло только 3200 и 2419 непосредственно поразили кварталы Лондона. Общие потери британцев от применения «Фау» составили 6184 человека убитыми и 17 981 ранеными, в основном это было обычное гражданское население. Взрывы привели к полному разрушению 24 491 здания, еще 52 293 здания пришли в непригодное состояние.

Всего этого Рябов и его товарищи, конечно же, не знали. Но непонятная конструкция не давала покоя Рябову. Он записал в своем дневнике:

«20 марта.

Из головы у меня не выходит последний разговор с Капитаном. Мы уже немало наслышались о странных сооружениях, возводимых немцами в прибрежной полосе. О них говорят разное. Одни их называют стартовыми площадками. Дру-

гие – бетонированными полосами. Но те и другие сходятся во мнении о том, что эти сооружения имеют непосредственное отношение к „Фау“ – новому секретному оружию немцев.

Вскоре после того, как был создан отряд, нам удалось отыскать ту стройку, о которой в свое время рассказывала Андреа. Вероятно, это была одна из стартовых площадок. Объект сильно охраняется. Подступиться к нему разведчики не смогли. А на днях Николай со своими товарищами напал еще на две площадки. Одна из них разрушена авиацией союзников. Бойцы произвели ее измерение. Длина триста пятьдесят метров. Ширина – двести. На этой территории несколько строений и бетонированных полос. Предназначение их мы пока не знаем. Еще одна площадка только строится. Я давно хочу побывать возле нее…»

На следующий день после доклада Орлов с Рябовым, едва взошло солнце, сели на велосипеды и отправились на разведку загадочного военного объекта. Первые пятнадцать километров ехали по проселку без остановок, а когда выбрались на шоссе, вынуждены были соблюдать осторожность: при звуке машин и мотоциклов сворачивали в лес и прятались в кустарнике. К полудню добрались до развилки дорог, одна вела в сторону Ивранша, другая сворачивала влево и терялась в лесу.

Орлов уверенно свернул в лес. Дорога была сильно разбита, и опытному глазу ее состояние говорило о том, что она активно используется, причем используется как колесным, так и гусеничным транспортом. Это был важный признак, указывающий на близость загадочного объекта. Проехав два километра, Орлов остановился, слез с велосипеда и прислушался. В шелест леса вплетался еле слышный монотонный рокот, напоминающий шум морского прибоя. Махнув рукой, он сошел с дороги и исчез в кустах; Рябов поспешил присоединиться к нему.

Накануне прошел сильный дождь. В лесу было сыро и сумрачно, от густых испарений перехватывало дыхание, ноги скользили по прошлогодней листве и молодой травке. Через полкилометра путь преградил глубокий овраг. Орлов предложил спрятать в нем велосипеды и дальше идти пешком. Выбравшись из оврага, они начали взбираться по крутому склону на горный гребень. Постепенно лес начал редеть, а таинственный гул стал нарастать. На вершине их буквально оглушил рев десятков тракторов и бульдозеров, визг пил и грохот отбойных молотков. Орлов не ошибся с направлением – вывел прямо к стройке.

Короткими перебежками, прячась за деревьями, они выбрались на опушку и залегли в кустарнике. Рябов приник к биноклю. Строительную площадку окружал барьер из выкорчеванных пней, валунов и земли. Сама стройка походила на гигантский растревоженный муравейник. Повсюду копошились крохотные фигурки: одни рыли траншеи, другие суетились на лесах, третьи клали кирпичи, четвертые пилили и строгали доски. Все это тонуло в реве машин и механизмов. Тут и там мелькали серые мышиные мундиры, но возводили объект под дулами пулеметов и автоматов тысячи военнопленных – об этом говорили хорошо знакомые арестантские робы.

– Что там, Саныч? Ты понял, что фрицы строят? – торопил с ответом Орлов.

Рябов опустил бинокль и покачал головой:

– Не знаю, Коль. Похоже на большую стартовую площадку под новое оружие фрицев…

– Это ж какое?

– Ну, то, о котором Андреа говорила.

– А, такие громадные дуры, которые то ли самолет, то ли снаряд.

– Да.

– На аэродром не похоже… Как же фрицы эту штуковину запускают?

– Скорее всего, вон с той здоровенной железяки, – предположил Рябов и, передав бинокль Орлову, указал на уже готовую бетонную площадку, где торчало циклопическое сооружение из металла.

Орлов долго всматривался, потом сказал:

– Очень похоже на то, что я с ребятами видел в паре километров отсюда.

– А там что?

– Да примерно то же самое. Но там железяка была с рельсами и с разными прибамбасами.

– Такая, как ты рисовал?

– Ага. Слушай, Сань, а как эта «дура» летает? – с неподдельным интересом спросил Орлов.

– Я так думаю, снаряды, как из катапульты, запускают вон с той железяки, а дальше они уже сами летит.

– И как далеко?

– Луи говорил, до Англии долетает.

– Ничего себе… Интересно, сколько эта «дура» весит?

– Думаю, не меньше десяти тонн, – предположил Рябов.

– Сколько-сколько?.. – поразился Орлов и воскликнул: – Так надо взорвать все это к чертовой матери!

– Легко сказать, Коляныч. У нас во всем отряде не найдется столько взрывчатки, чтобы подорвать эту хрень.

– Но надо же что-то делать, Сань!

– Штурмом пойти?.. Да нам… – Рябов осекся, потянулся к биноклю и навел его на подъездные пути, ведущие к строительные площадке.

– Что ты там увидел? Что?! – торопил Орлов.

– Сам посмотри! – Рябов снова передал ему бинокль.

В окулярах возникли две линии электропередач. Несколько рабочих команд под присмотром часовых меняли временную линию на постоянную и заливали бетоном основания металлических опор. Одновременно верхолазы крепили провода.

Орлов опустил бинокль и, просветлев лицом, воскликнул:

– Саныч, я уловил твою мысль! Нужно взорвать стальные опоры, да?

– А деревянные просто спилить, – с улыбкой посмотрел на него Рябов.

– Но они же потом их восстановят!

– Ну, пока суть да дело… Сейчас мы засечем координаты объекта, передадим Луи, а дальше дело уже за авиацией, – сказал Рябов и начал набрасывать на листе бумаги схему расположения строительной площадки.

Выполнив работу, они возвратились в отряд. На следующий день была сформирована боевая группа, включавшая опытных минеров. Глубокой ночью группа вышла к линии электропередачи, ведущей на строительную площадку. Осмотрелись – скрытых постов немцев не обнаружили. Сама стройка находилась поблизости, о чем говорил гул множества моторов и грохот механизмов.

Выставив боевое охранение, Рябов вместе с минерами принялся закреплять взрывчатку на лапах металлической опоры. Группа Орлова взялась подпиливать временные деревянные опоры. На все про все ушло минут десять.

Мощный взрыв переломил первую стальную опору ЛЭП, и деревянные опоры снесло взрывной волной. Подача электроэнергии на стройплощадку мгновенно прекратилась, немцы всполошились. Лучи света полоснули по макушкам деревьев, и вскоре на взгорке появилась колонна. Впереди мотоциклисты, за ними следовали крытые тентом грузовики. Но к этому времени основная группа партизан уже отошла в лес.

Как только колонна поравнялась со второй металлической опорой, оставшиеся минеры произвели подрыв. Яркая вспышка снова разорвала ночной мрак. Не успело стихнут эхо, как немцы пришли в себя: посыпались как горох из грузовиков и, развернувшись в цепь, двинулись к лесу. Силы были неравны, и Рябов не стал вступать в бой.

Обходя стороной дороги, они без потерь возвратились на базу. Спустя несколько дней, когда улеглась суматоха, отряд Рябова совместно с бойцами Луи совершил успешную диверсию на железной дороге – пустил под откос воинский эшелон. Потери для командования оккупационных германских войск были ужасающими.

Успехи партизан, которые, подобно призракам, возникали из ниоткуда и уходили в никуда, приводили немцев в бешенство, и свое бессилие они вымещали на беззащитном мирном населении. Одна карательная акция следовала за другой, жертвами становились десятки, сотни детей, женщин и стариков. Эта трагическая страница в истории французского Сопротивления нашла отражение в дневнике Рябова.

«22 мая 1944 года.

Накануне до нас дошли тревожные слухи. В ночь с первого на второе апреля в деревне Аск эсэсовцы расстреляли свыше сотни детей и стариков. Деревня находится близ железной дороги, на которой произошло крушение воинского эшелона. И этого оказалось вполне достаточно для истребления людей…

Участились случаи облав, поэтому приходится быть начеку. Я теперь нередко меняю места ночевок. Часто остаюсь один. Ночи длинные, передумаешь о многом… Последнее время все наше внимание сосредоточено на поисках стартовых

площадок. Правда, не скажу, что мы в этом преуспели. Вот уже две недели назад, как ушли на разведку Николай и Геращенко. Уж не случилось ли чего?..»

Несмотря на скромную оценку в дневнике, удалось засечь координаты нескольких важных военных объектов, и руководство Сопротивления передало их в штаб авиации британских ВВС. В результате бомбовых ударов часть объектов была выведена из строя.

Успешный опыт разведывательной и диверсионной деятельности отряда Рябова при минимальных потерях не остался без внимания.

В один из дней, когда уже почти стемнело, за окном послышался шум автомобиля, и через несколько минут в дом в сопровождении часового поднялся высокий, худощавый мужчина; лицо его скрывал капюшон. Поздоровавшись, он снял плащ. Отблеск пламени из камина упал ему на лицо, и Рябов узнал Алексея. Того самого, кто встретил их на конспиративной квартире после побега из лагеря, вручил временные документы и дал советы, как избежать разоблачения. Вокруг глаз Алексея залегли темные круги от бессонницы. В последние недели, когда партизанские отряды и группы подпольщиков развернули активную деятельность на всей территории Северной Франции, ему приходилось постоянно совершать челночные поездки. Наряду с решением организационных вопросов он занимался сбором разведывательной информации об оккупационных войсках.

Гость приехал не с пустыми руками, в качестве награды за успешную деятельность отряда он привез необычный подарок – патефон и пластинки с записями песен русских эмигрантов: Федора Шаляпина, Александра Вертинского и Коли Негина. Патефон вызвал бурный восторг, партизаны радовались, как малые дети, без конца трогали это забытое чудо спокойного, мирного времени. А Геращенко так вообще впервые видел патефон и чуть ли не на зубок перепробовал каждую его деталь, чем вызвал дружный смех и добрые шутки товарищей. Отмахнувшись от них, он шагнул к буфету, достал бутылку коньяка и рюмки, и все принялись дружно накрывать на стол.

Поздний ужин начался с тоста за будущую победу, затем выпили за Красную армию, за командиров и бойцов Сопротивления, за международное боевое братство. В бутылке все меньше оставалось коньяка, а у хозяев все меньше терпения. Они бросали умоляющие взгляды то на Алексея, то на патефон. И вот он завел его – поставил пластинку с записью песен Шаляпина. От могучего баса великого русского певца, казалось, вздрогнули стены и потолок. После знаменитой «Дубинушки» прозвучали «Очи черные», «Вниз по матушке, по Волге», «Эй, ухнем» и «Прощальное слово». За тысячи километров от родины эти песни звучали по-особому – укрепляли веру в то, что никто и ничто не в силах остановить Красную армии на пути к победе над фашистами, а возвращение на родину скоро станет реальностью.

Когда затихли раскаты знаменитого баса, зазвучал голос, от которого щемящая тоска сжала сердца партизан. Пел Коля Негин, в прошлом подполковник царской армии, летчик, сражавшийся в Гражданскую войну с большевиками. Не принимая новую власть, он горячо любил Россию. Она продолжала жить в его сердце и его песнях: «Здесь под небом чужим», «Замело тебя снегом, Россия», «Пожми мне руку на прощанье»…

– Как поет! Нет, как поет! За душу цепляет! – не мог сдержать переполнявших его чувств Орлов и поинтересовался: – Алексей, а кто это?

– Коля Негин, один из лучших русских шансонье в эмиграции, – пояснил тот.

– Негин, говоришь… – На лицо Загороднева мгновенно легла тень, глаза сузились, взгляд стал суровым. Он уточнил: – А его настоящая фамилия случайно не Гуляев?

– Да, Николай Гуляев, – подтвердил Алексей и заметил: – Что самое интересное, так это то, что певцом он стал по воле судьбы. Николай был кадровым русским офицером, вырос в звании до подполковника, но тут случилась революция, и его карьера…

– Да я прекрасно понял, кто это такой! – перебил Алексея Загороднев, его лицо исказила болезненная гримаса, и он с возмущением в голосе произнес: – Кровавая белогвардейская сволочь – вот кто такой твой Николай Гуляев! В Гражданскую этот белопогонник воевал против нас! Я лично, и не понаслышке, знаю все его кровавые подвиги, совершенные в России. А мы сидим тут и слушаем его буржуйские песенки! Не дело это!

Рябов молчал, не зная, что ответить. Остальные растерянно переводили взгляды с Загороднева на Алексея. В комнате повисла угрожающая пауза.

Наконец Алексей, поиграв желваками, нарушил гнетущее молчание:

– Месье Загороднев, извините, а кто тогда, по-вашему, были Суворов и Кутузов?

– Ну… выдающиеся русские полководцы, – пожал плечами комиссар.

– Выдающиеся! К вашему сведению, мой дорогой друг, они, как и Гуляев, тоже служили в российской императорской армии.

– А ты, Алексей, Гуляева с ними не ровняй. Суворов и Кутузов не воевали против собственного народа, не вешали на фонарях пролетариев и крестьян. А этот кровавый гад воевал за белых против меня и моих боевых товарищей!

– А что, месье Загороднев, все ваши родственники воевали за красных? – задетый за живое, допытывался Алексей.

– Да, все! Никто не остался в стороне от революции и Гражданской войны! – отрезал комиссар.

– Ладно. Это прекрасно. Тогда скажите, за что вы и все ваши родственники воевали?

– Как за что? – Загороднев снисходительно посмотрел на Алексея. – За нашу советскую, народную власть!

– Воевали против угнетателей-буржуев, шоб не сидели на горбу нашего народа. За свободу и равенство, – присоединился к нему Петриченко.

– За свободу и равенство? Тогда скажите, почему расстреляли Бухарина, Рыкова, Зиновьева, Радека? За что Троцкого сначала выдворили за границу, а потом и убили?

– А… вот и проявилась твоя мелкобуржуазная сущность, Алексей! – торжествовал Загороднев. – Они, как и ты, скатились на буржуазные позиции и стали ярыми врагами советской власти.

– Они же все готовили заговор против линии товарища Сталина и против нашей партии! – вторил ему Петриченко.

– Выходит, если они выступили против этой линии, то они уже враги и их сразу надо расстреливать? А если она, эта линия, в чем-то была ошибочна? И где же тут свобода слова и народное равенство? – не сдавался Алексей.

– Что?! Что ты сказал?! Да за одно это у нас бы тебя поставили к стенке! – возмутился Загороднев.

– Вот и вся цена тогда вашей свободе и братству! – отрезал Алексей. – А где же тогда партийная дискуссия? Отстаивание мнений! Где свободный внутрипартийный диспут?

– Ты… ты это брось… – сказал Петриченко и покачал головой.

– Саныч, да что он такое несет? Он же… – обратился к Рябову Загороднев.

Разговор становился опасным. Чтобы погасить страсти, Рябов предложил:

– Давайте прекратим эту сложную политическую дискуссию и просто послушаем песню.

– Хорошо, Александр. Но сначала позволь задать еще один очень важный для меня вопрос, – попросил Алексей. Рябов кивнул, и Алексей пробежался взглядом по лицам. – Вот скажите мне, ради чего затевалась революция, ради чего были загублены миллионы русских жизней и судеб?

Вопрос надолго повис в воздухе. Первым нарушил молчание Петриченко:

– Ради построения коммунизма.

– И не только в СССР, а и во всем мире! – присоединился к нему Орлов.

– А когда разобьем фрицев, везде, куда придет Красная армия, там по нашему примеру трудовой народ начнет строить коммунизм. Пройдет время, и коммунизм должен победить во всем мире. И не будет никаких границ! – с жаром произнес Загороднев.

– И что, России тоже не будет? – допытывался Алексей.

– Вот чудак-человек! Во-первых, у нас не Россия, а СССР, а во-вторых, государство как таковое само отомрет. Мы создадим общество свободных и равных людей.

– Равных людей, говоришь? А как тогда быть с тем, что Александр – командир отряда, а ты его заместитель? И где тут равенство?

– Ну, это сейчас, на войне. И тут, можно сказать, армия. А когда…

– Все, ребята, хватит! Время покажет, кто из нас прав! – помрачнев, прервал дебаты Рябов и спросил у Алексея: – На третьей пластинке чьи песни?

– Александра Вертинского.

– Поставь, пожалуйста, а мы послушаем, – примирительно произнес Рябов.

Алексей сменил пластинку. Тишину робко нарушил нежный звук скрипки, затем вступила гитара. Когда закончился проигрыш, зазвучал голос Вертинского и с первых минут завладел сердцами слушателей. Они забыли про жаркий спор и отдались во власть песен. В них, казалось, страдала сама русская душа.

Когда зазвучала знаменитая «Молись, кунак», Рябов, затаив дыхание, внимал каждому слову. Песня заставила вспомнить дом, счастливую довоенную жизнь, но самое главное – она пробуждала надежду на скорое возвращение на родину. Те же чувства он видел на лицах товарищей. Орлов срывающимся голосом подпевал Вертинскому:

Молись, кунак, в стране чужой,

Молись, молись за край родной.

Молись за тех, кто сердцу мил,

Чтобы Господь их сохранил.

Пускай теперь мы лишены

Родной семьи, родной страны,

Но верим мы – настанет час,

И солнца луч блеснет для нас…

На глаза наворачивались слезы, и никто этих слез не стыдился. Собравшиеся в комнате мужчины многое в своей жизни повидали, прошли через чудовищные испытания и унижения концентрационных лагерей, но при этом остались людьми, а когда вырвались из ада, взялись за оружие и продолжили бороться с ненавистным врагом.

В тот вечер Вертинский объединил всех: коммунистов и комсомольцев, представителей русской военной аристократии, к которым относился Алексей, и потомков крепостных крестьян. Проникновенные песни обнажили душу. Душу русского человека, для которого слова «Жизнь – Родине! Честь – никому!» значат гораздо больше, чем должности, звания или богатство.

Пластинка закончилась, и разговор продолжился, но уже без горячности, а просто по душам. Алексей рассказал о том, что после нападения Гитлера на СССР многие эмигранты не раздумывая встали на путь борьбы с фашизмом. Например, генерал Деникин жестко осудил тех своих соотечественников, проживавших во Франции, которые пошли на сотрудничество с нацистами.

Но особенно Рябова и его товарищей потрясла история княгиня Веры Оболенской. По понятным причинам не питавшая любви к советской власти, в час испытания, когда коричневая чума стала грозить миру, она без колебаний вступила в активную борьбу с ней.

Она и ее муж, князь Николай Оболенский, после вторжения нацистов во Францию вошли в подпольную группу «Гражданская и военная организация», созданную Жаком Артюисом. Вера, или Вики, как ее звали близкие, вовлекла в эту группу многих своих друзей из числа эмигрантов. К 1942 году группа стала одной из самых крупных организаций французского Сопротивления и насчитывала уже тысячи членов. Алексей не мог знать этого, но незадолго до нападения Германии на СССР Вера случайно услышала дату вторжения – кто-то из гитлеровцев проговорился за столиком в кабаре «Монте-Кристо», которое любили посещать высокопоставленные офицеры. Она передала сведения в Лондон, англичане известили советское посольство, но Вождь счел это провокацией. Контакты между секретными службами Британии и специальными службами СССР стали налаживаться значительно позже, с середины 1942 года. Был даже разработан частично реализованный план по заброске с английских аэродромов советских разведчиков на оккупированную территорию Европы. Курировать линию сверхсекретных контактов между советской и английской разведкой со стороны Москвы было поручено молодому Константину Константиновичу Квашнину, попавшему в разведку по приглашению легендарного Якова Серебрянского; окончив секретную школу, Квашнин стал членом знаменитой «Группы Яши».

А Вера Оболенская, рискуя жизнью, продолжала передавать руководству Сопротивления ценнейшую информацию, в том числе связанную с оборонительными сооружениями комплекса «Атлантический вал».

Вера делала все, что было в ее силах, чтобы облегчить участь тех, кто томился в фашистских лагерях на территории Франции. Благодаря ей многие обрели свободу и затем доблестно сражались в партизанских отрядах. А пылкое сердце «красной княгини», независимо от политической власти, всегда принадлежало России.

В октябре 1943 года был арестован один из руководителей «Гражданской и военной организации» Ролан Фаржон. Гитлеровцы потянули за ниточку, и 17 декабря 1943 года Веру Оболенскую арестовали. Содержали княгиню сначала в парижской тюрьме, а потом перевели в Аррас. Потом арестовали и Николая Оболенского. На допросах Вера молчала, и ее даже прозвали «Принцесса – ничего не знаю». Апеллируя к ее аристократическому происхождению, следователь предложил ей сделку: жизнь в обмен на сотрудничество. Но в ответ он услышал: «Цель, которую вы преследуете в России, – разрушение страны и уничтожение славянской расы. Я русская, но выросла во Франции и здесь провела всю свою жизнь. Я не предам ни своей родины, ни страны, меня приютившей».

Оболенской вынесли смертный приговор, а затем, чтобы унизить, предложили написать прошение о помиловании. Она категорически отказалась.

Из Арраса Оболенскую, как особо опасную преступницу, перевезли в Германию, в тюрьму Альт-Моабит, а оттуда в тюрьму Плётцензее в Берлине, где она была казнена на гильотине 4 августа 1944 года в 13 часов по берлинскому времени.

А ее муж Николай Оболенский – элита России, крестник императрицы Марии Федоровны и великого князя Константина Константиновича, – стал узником Бухенвальда. Он выжил, но был освобожден только весной 1945 года…

Другая княгиня – Тамара Алексеевна Волконская, урожденная Ширинская-Шихматова, дочь члена Государственного совета Российской империи, после революции прошла через все ужасы Гражданской войны, потеряла мужа, который погиб в 1919 году в бою с большевиками, и с последним пароходом сумела бежать из Крыма в Турцию. Несколько лет Тамара Волконская провела в Константинополе, а потом, накопив некоторые деньги, перебралась в Париж. Врач по образованию, она быстро нашла себя во Франции и жила вполне благополучно, пока не началась война. Без тени сомнений княгиня вступила в ряды французского Сопротивления и с риском для жизни выполняла многочисленные разведывательные задания.

Как и Оболенская, с 1942 года она оказывала помощь пленным, находившимся в фашистских лагерях, организовывала побеги и помогала переправиться к партизанам. Когда над самой Волконской нависла опасность, она ушла на нелегальное положение, а потом служила военным врачом в 7-м батальоне Французских внутренних сил Сопротивления (FFI) «Дордонь». Также с риском для жизни она вела агитационную работу среди коллаборационистов из так называемого батальона «Русской освободительной армии». Ее собственный пример убедил многих власовцев (РОА командовал генерал Власов, попавший в плен при прорыве блокады Ленинграда весной 1942 года и согласившийся на сотрудничество с нацистами) перейти к партизанам.

За участие в разведывательно-боевой деятельности княгиня Тамара Волконская была награждена Военным крестом Франции и советским орденом Отечественной войны.

Да и судьба самого Алексея могла служить примером того, что русский человек по крови и духу, где бы он ни находился, готов прийти на помощь Родине в час тяжелых испытаний. Семья Алексея с начала ХХ века проживала во Франции, но отец сумел воспитать сына истинным патриотом России. Когда началась Гражданская война в Испании, Алексей добровольцем уехал сражаться с фашистами в составе одной из интербригад. А когда нацисты оккупировали Францию, сразу вступил в борьбу с ними. Он проявил себя как умелый организатор партизанского движения, принимал участие в боевых операциях. Руководство Сопротивления поручило ему координацию разведывательно-боевой деятельности партизанских отрядов, сформированных из числа советских пленных, бежавших из лагерей.

В тот памятный вечер Иван Рябов и его боевые товарищи узнали многое о жизни и борьбе патриотической части русской эмиграции во Франции. Для них это стало потрясением, ведь про эмигрантов им на родине говорили совсем другое. Но конкретные действия конкретных людей, о которых рассказал Алексей, переломила их представления. Все эти люди, точно так же как они, добивались одного – общей победы над фашизмом.

Внимание со стороны руководства Сопротивления к результатам боевой и разведывательной деятельности отряда Рябова воодушевляло и наполняло гордостью сердца. После отъезда Алексея все рвались в бой и искали новые объекты для нападений. Рябов продолжал думать о складе ГСМ и в конце концов решил не идти на его штурм, что было чревато большими потерями, а атаковать на выходе колонну заправщиков. Его замысел поддержали Бернар и Гирин – Жира. Детали плана они решили согласовать на общем совещании.

В качестве места сбора выбрали заброшенную усадьбу, расположенную неподалеку от кладбища.

Незадолго до начала совещания к месту сбора выдвинулся Петриченко со своими разведчиками, все тщательно проверил и, не обнаружив признаков опасности, выставил боевое охранение. В назначенное время подошли Рябов с Загородневым, чуть позже появились Бернар с Гириным – Жира. Общий замысел операции был известен, и командиры сразу же приступили к обсуждению деталей. Рябов развернул на столе карту, на которой разными цветами были обозначены складская зона и зона охраны; красным были выделены заградительные минные поля. Дорогу, ведущую к складу, в двух местах, на расстоянии трех километров друг от друга, перекрывали «пробки» – места засад. Третья засада предполагалась на перекрестке дорог. Подождав, когда Бернар и Гирин – Жира ознакомятся с картой, Рябов приступил к изложению замысла операции.

– На этом участке дороги крутой подъем, и потому скорость движения машин минимальная. Атаковать надо одновременно из двух засад, по голове и хвосту колонны, – пояснил он.

– А сколько в колонне обычно машин? – уточнил Бернар.

– В среднем от пятнадцати до двадцати.

– И какое у колонны боевое охранение?

– Как правило, два бронетранспортера и до одного отделения пехоты.

– Тогда нам как минимум понадобится до двух взводов, – прикинул Гирин – Жира.

– А если мы удачно проведем подрывы бронетранспортеров, то меньше, – заметил Петриченко.

– Андрей, это не тот случай, когда надо экономить, – возразил Бернар и обратился к Рябову: – Александр, а как мы будем отбивать атаку бошей со стороны склада?

– На первом участке будет выставлена двойная засада.

– Разумно. Как думаешь, сколько сил боши могут бросить против нас после начала операции?

– У них на складе всего одна рота охраны, так что не больше одного, максимум двух взводов. Они ведь не будут оставлять весь объект без охраны.

– Получается, что и нам на этом участке понадобиться сосредоточить не менее двух взводов, – заключил Бернар и обратился к Гирину – Жира: – Виктор, все наши силы надо сосредоточить на этой операции.

– Есть! Просто на это время не будем планировать никаких других операций, – ответил Гирин.

Рябов продолжил доклад. Третьей засаде, на перекрестке, он отводил важную роль – не допустить подхода подкреплений, а на подкрепление немцы могли бросить пехотный батальон, дислоцировавшийся поблизости. Он заранее рассчитал, сколько понадобится сил, и его расчеты были приняты. Согласовав последние детали операции, они разошлись.

В течение недели Рябов и Гирин – Жира вместе с разведгруппами выходили к дороге и до метра, до минуты выверяли хронометраж движения машин. Многократно проведенные расчеты не оставляли сомнений в успехе операции. Камнем преткновения была катастрофическая нехватка взрывчатки, и они были вынуждены пойти на серьезный риск. Несколько отчаянных добровольцев-смельчаков под руководством опытного минера Поповича занялись вывариванием тола из неразорвавшихся авиабомб, сброшенных британскими и американскими летчиками на позиции немцев. Превратить тол во взрывчатку им уже не составило большого труда.

Решив эту проблему, партизаны с нетерпением ждали наступления среды – по средам ровно в 8:00 на склад прибывала очередная колонна для заправки топливом. В этот день все было точно так же. Восемнадцать пустых топливозаправщиков в сопровождении двух бронетранспортеров въехали на территорию. В запасе было более двух часов. За это время Попович с минерами успели заложить взрывчатку под дорогу, а пулеметчики подготовить позиции для ведения огня. Командиры бросали нетерпеливые взгляды на часы: колонна вот-вот должна была показаться из-за поворота. О ее приближении возвестил гул мощных моторов. Вскоре на дороге появился первый бронетранспортер. Вслед за ним, натужно гудя, шли заправленные под завязку топливом машины. Когда первые из них поравнялись с засадой, мощный взрыв сотряс окрестности. Через мгновение второй взрыв разметал хвост колонны. К небу взметнулись огненные факелы, а дорога превратилась в огромную полыхающую реку.

Нападение было настолько неожиданным, что немцы не смогли оказать сопротивления. Операция заняла не больше десяти минут. Полностью уничтожив колонну и не потеряв ни одного человека убитым, партизаны, как призраки, растворились в воздухе.

Совместная операция отрядов Рябова и Бернара стала одной из многих на территории Франции. Рушились мосты и летели под откос эшелоны с боевой техникой, средь бела дня партизаны нападали на небольшие немецкие гарнизоны. Земля горела под ногами оккупантов. Франция бурлила, но еще не готова была подняться во всеобщем восстании.

Впечатляющие успехи Красной армии на Восточном фронте убеждали Вашингтон и Лондон в том, что крушение нацистского режима является вопросом скорого времени. Президент США Рузвельт и премьер-министр Великобритании Черчилль посчитали, что наконец-то пришло время вступить в открытую схватку с Гитлером, чтобы успеть разделить лавры победителей с советским вождем Иосифом Сталиным и отыграть очки в этой глобальной политической игре. В обстановке строжайшей секретности в штабах готовился план операции «Оверлорд» по высадке десанта в Нормандии и открытию Второго фронта против фашистской Германии. История неумолимо развивалась, и прочертить векторы этого движения для больших политиков было делом крайне важным…

Глава 9

Последний бой, он трудный самый

Лондон, 6 июня 1944 года

Сумрачный рассвет медленно занимался над Лондоном. В этот ранний час мало что напоминало об идущей пятый год войне, разве что повисшие над острыми шпилями Вестминстерского дворца серые силуэты аэростатов. Похожие на туши гигантских бегемотов, они защищали центр британской столицы от налетов люфтваффе и снарядов «Фау». Звенящую тишину улиц время от времени нарушали протяжные гудки пароходов, прокладывавших себе путь в густой, как кисель, пелене тумана над Темзой, и перекличка военных патрулей.

Прошедшую ночь лондонцы провели более-менее спокойно, спали в своих квартирах, а не в бомбоубежищах и метро, где привыкли прятаться от налетов вражеской авиации. Не до сна было только Уинстону Черчиллю, главе правительства, и членам военного кабинета. Был в Лондоне и генерал Шарль де Голль, прилетевший накануне из Алжира. Черчилль вызвал его, чтобы объявить о предстоящей высадке союзных войск в Нормандии, но не только. Предполагалось, что после успешного завершения операции «Оверлорд» Франция будет выполнять все предписания союзного командования (Великобритании и США) «до выборов законных органов власти». Де Голль не мог согласиться с прямым диктатом. Он знал, что перед началом операции главнокомандующий войсками союзников генерал Дуайт Эйзенхауэр выступит с речью, вдохновляющей солдат на «Великий Крестовый поход». И хотя речь была обращена ко всем «солдатам, летчикам и матросам Союзных экспедиционных войск», глава «Сражающейся Франции» отстоял свое право выступить перед соотечественниками по радио отдельно. В своем обращении генерал собирался заявить о легитимности правительства, сформированного «Сражающейся Францией», и решительно выступить против планов подчинить его американскому командованию.

Несмотря на разногласия, все бросали нетерпеливые взгляды на часы, торопя наступление «Дня Д». Ранним утром четыре тысячи судов, на борту которых находилось 35 полностью укомплектованных армейских дивизий, насчитывавших в своих рядах 150 тысяч человек, покинули порты Южной Англии и направились на встречу с неизвестностью. С воздуха их прикрывали свыше десяти тысяч самолетов. Этой мощной армаде предстояло преодолеть Ла-Манш и сокрушить неприступный Атлантический вал. Защитная система Рейха создавалась с 1940 по 1944 год и представляла собой сложную в инженерном плане систему оборонительных сооружений, тянувшихся на протяжении свыше пяти тысяч километров от Норвегии до Испании. Высадка десанта в Нормандии предполагала также открытие долгожданного, многократно обещанного советским союзникам Второго фронта против фашистской Германии.

Минуты складывались в часы. Напряжение в кабинетах нарастало. Природа, казалось, грозила в самом начале сорвать тщательно разработанную операцию, на которую возлагалось столько надежд. Море штормило, нарушая строй кораблей. На подходе к берегам Франции седые гребни прибоя не позволяли с ходу произвести высадку десанта и выгрузить на берег боевую технику. Низкая, плотная облачность затрудняла действия авиации. Надеяться оставалось только на Провидение, профессионализм моряков и Верховного главнокомандующего экспедиционными силами союзников генерала Эйзенхауэра.

Шел уже четвертый час, как началась операция «Овер-лорд», а от Эйзенхауэра так и не поступил долгожданный доклад. Черчилль нервно посматривал на телефон, но он, тускло отсвечивая в блеклом свете ламп, горевших вполнакала, продолжал молчать.

Незадолго до семи телефон наконец ожил, и Черчилль нервным движением снял трубку. Доклад Эйзенхауэра вызвал вздох облегчения и одновременно гордость за действия британских десантников. Преодолев ожесточенное сопротивление немцев, они захватили плацдарм к северо-востоку от города Кан и после стремительной атаки овладели важным мостом через реку Орн.

Американские десантники из 82-й и 101-й дивизий без больших потерь высадились на полуострове Котантен в западной части Нормандии и закрепились на небольшом пятачке. Немцы бросились в контратаку, но она захлебнулась, так как на помощь американским десантникам пришла авиация. Небо очистилось от туч, и укрепления Атлантического вала на этом участке подверглись мощной бомбардировке, а затем в дело снова вступили десантники. Легко подавив отдельные очаги сопротивления, они практически без боя освободили Сент-Мер-Эглиз – это был первый город во Франции, освобожденный англо-американскими союзниками.

В секторе «Омаха», расположенном на правом берегу реки Ду, близ города Лонгвиль, наступление развивалось не столь успешно. Из-за сильного тумана бомбардировщикам и корабельной артиллерии не удалось разрушить укрепления Атлантического вала, и американским десантникам пришлось идти на штурм под плотным пулеметно-артиллерийским огнем. К исходу дня потери только убитыми составили около 1700 человек, и наступление союзников захлебнулось.

Но в целом операция «Оверлорд» развивалась успешно. Первоочередные ее задачи были выполнены: на побережье Франции высадилось 156 тысяч американских, английских и канадских солдат, выгружено около десяти единиц боевой техники, в первый же день удалось захватить три плацдарма для развития наступления.

Об этом первом крупном успехе Черчилль посчитал необходимым известить Верховного Главнокомандующего СССР Иосифа Сталина. В личном послании он сообщал:

«…Все началось хорошо. Мины, препятствия и береговые батареи в значительной степени преодолены. Воздушные десанты были весьма успешными и были предприняты в крупном масштабе. Высадка пехоты развертывается быстро, и большое количество танков и самоходных орудий уже на берегу.

Виды на погоду сносные, с тенденцией на улучшение».

Сталин, безусловно, не мог оставить без внимания сообщение британского премьера – оно имело не только военное, но и огромное политическое значение. После двух лет упорных переговоров и настойчивых просьб союзники открыли Второй фронт против гитлеровской Германии. Тяжесть войны, в основном лежавшую на СССР, теперь хоть в какой-то части разделили США, Великобритания, Канада и Франция. Высадка десанта в Нормандии и последующее успешное наступление вынудило командование вермахта перебросить часть войск с Восточного фронта на запад, это позволяло ускорить крушение фашистского режима и сохранить сотни тысяч жизней советских солдат и офицеров.

Движимый чувством признательности, Сталин не замедлил ответить:

«Ваше сообщение об успехе операции „Оверлорд“ получил. Оно радует всех нас и обнадеживает относительно дальнейших успехов.

Летнее наступление советских войск, организованное согласно уговору на Тегеранской конференции, начнется к середине июня на одном из важнейших участков фронта.

Обязуюсь своевременно информировать Вас о ходе наступательных операций».

Ответ Сталина, как позже признавал сам Черчилль, «содержал исключительно важные новости».

Генерал де Голль 6 июня обратился по английскому радио с речью к французскому народу:

«Для сынов Франции, где бы они ни находились… простой и святой долг состоит в том, чтобы сражаться всеми силами, которыми они располагают».

Его призыв поддержала компартия Франции и призвала французский народ к вооруженному восстанию:

«Каковы бы ни были ваше социальное происхождение и политические взгляды, Родина требует от нас объединиться, вооружиться и сражаться так, чтобы национальное восстание, то есть вооруженное восстание нашего народа, стало бы грандиозным актом участия нашей страны в совместной борьбе союзников против общего врага и дало Франции неотъемлемое право на восстановление ее свободы, независимости и величия».

Откликаясь на этот призыв, отряды «Сражающейся Франции» (до июля 1942 года – «Свободная Франция») и отряды Сопротивления (маки) выступили единым фронтом против оккупантов и коллаборационистского режима Виши.

Координационное совещание командиров партизанских отрядов и боевых подпольных групп, действующих в районах Дуллана, Фревана и Сен-Поля, проходило в атмосфере небывалого духовного подъема. Имевшиеся ранее разногласия были на время забыты. Французы, а также русские, украинцы, испанцы, чехи, немцы, поляки, бельгийцы, голландцы, англичане – все те, кто влился в ряды Сопротивления, – готовы были немедленно вступить в бой. План восстания, разработанный в штабе генерала Кёнига, командующего Силами внутреннего сопротивления Франции, был принят без больших оговорок.

После завершения совещания командиры партизанских отрядов северной группы – Александр Колесник, Василий Порик и Валери задержались, чтобы согласовать отдельные детали предстоящей совместной операции. Они прошли в свободную комнату; Порик развернул карту и, указав на красный круг – место расположения роты охраны, – в сердцах заявил:

– Эта банда бошей торчит у меня как кость в горле!

– Да, есть здесь проблема, – признал Колесник. – Насколько я знаю, в роту собрали далеко не тыловых крыс.

– В том-то и дело. Одних моих сил не хватит.

– Я дам своих ребят, не меньше взвода. Пойдут лучшие, – заверил Валери.

– Спасибо, но этого будет недостаточно.

– От меня – отделение, и гарантирую, что не допущу подкрепления к бошам! – Колесник показал на дорогу, ведущую к расположению роты с запада.

– Спасибо, Александр, но и это не решает проблемы, – мрачно обронил Порик.

– Как?! У тебя же будет почти двукратное превосходство над бошами! – удивился Колесник.

– Было бы, если б операция проходила вчера.

– А что изменилось?

– Изменилось, черт бы их побрал! Они получили подкрепление… – выругался Порик.

– Подкрепление?

– Да! Еще одну сотню отборных головорезов! Вчера вечером прибыли в роту… – Порик только руками развел.

– М-да, придется менять план операции! – заключил Валери.

Они снова склонились над картой в поисках решения и пришли к печальному выводу: действительно, теми силами, что имелись в их распоряжении, поставленную задачу не выполнить. Однако операция имела исключительно важное значение: командование Сопротивления планировало не просто уничтожить боевую стартовую позицию, с которой осуществлялись пуски ракет «Фау», нацеленных на Британию, а рассчитывало захватить сами ракеты, пусковое оборудование и специалистов-ракетчиков.

Взгляд Колесника обратился к двум объектам – крупным складам немцев. В свое время его штаб разрабатывал операцию по уничтожению одного из них – с топливом. Разведчики получили данные о системе охраны, количестве постов и порядке смены часовых, но не смогли добыть главного – схему расположения минных полей. Это и было причиной, по которой пришлось отказаться от операции. В ситуации, когда значимость задачи по захвату «Фау» была огромна, цена потерь и степень риска имели второстепенное значение, поэтому Александр заявил:

– Ребята, есть одна мысль, как растащить роту охраны и прибывшее подкрепление.

– Ну-ка! Ну-ка! – оживился Порик.

– Вот, смотрите! – Карандаш в руке Колесника коснулся карты и обвел два кружка.

– И что это? – спросил Валери.

– Артсклад и склад ГСМ, от них до роты двенадцать и семнадцать километров. Других крупных частей, кроме роты, поблизости нет, – пояснил Колесник.

– Ударить по складам? А что, мысль! Боши обязательно клюнут! – ухватился за предложение Порик.

– Как вариант пойдет! – согласился Валери и задался вопросом: – А по какому из них ударить, чтобы было наверняка?

– Поднять на воздух артсклад и оставить танки и пушки без снарядов? Взорвать склад ГСМ и оставить колеса и гусеницы без топлива? – размышлял Порик.

– Склад ГСМ! – предложил Колесник.

– Почему? – спросил Порик.

– В прошлом месяце мы готовили операцию по его уничтожению, но в последний момент пришлось отменить.

– В связи с чем?

– Не смогли добыть схему минных полей. Все остальное: система охраны, количество постов и порядок смены – у нас были.

– Но без схемы к складу не подобраться, – заключил Валери.

– Погоди, погоди! – Порик не спешил отказываться от предложения Колесника.

– Василий, ты предлагаешь бросить людей на минное поле?! – эмоционально приподнял брови Валери.

– Нет, конечно. Надо как-то добыть эту чертову схему минных полей!

– Но у нас на это уже не осталось времени.

– Ребята, а если пойти другим путем… – проговорил Колесник.

– И каким же? Говори, Александр! – поторопил Порик.

– А что, если проделать проход в минном поле?

– За одну ночь? Но это невозможно! – усомнился Валери.

– Возможно! – ухватился за предложение Порик. – Возможно, если всех наших минеров собрать в одну сводную группу. Александр, я тебе дам двух отличных парней! Они с закрытыми глазами любую мину-ловушку обезвредят.

– Трое будут от меня, – кивнул Валери.

– Спасибо, ребята! С такими силами я не то что до склада доберусь, а до самого черта в преисподней! – заулыбался Колесник.

– Вот и договорились! Операцию начинаем ровно в двадцать два часа! – подвел итог Порик.

Согласовав последние детали, командиры вернулись в свои отряды. Колесник, не теряя времени, приступил к выполнению своей части операции. Прежде всего штаб и командиры боевых пятерок. Перед ним находились опытные бойцы, и ему не понадобилось много времени, чтобы объяснить задание. Ребята все хватали на лету, лишних вопросов не задавали и по окончании совещания тихо разошлись по одному, чтобы не привлекать внимания гитлеровской контрразведки и соглядатаев из коллаборационистов. Потом Колесник дождался прихода минеров от Порика и Валери, чтобы наметить проходы на карте-схеме местности и обговорить детали.

Незадолго до полуночи отряд, разбившись на две штурмовые группы, занял исходные позиции у минного поля. Первыми на поле вышли минеры. Погода пока благоприятствовала: небо было затянуло тучами, и лишь изредка в просветах проглядывал унылый диск луны. Время от времени в темное небо со змеиным шипением взлетали осветительные ракеты, и минеры замирали ненадолго, чтобы потом метр за метром продвигаться дальше, освобождая от мин коридор.

До склада оставалось несколько десятков метров, когда чье-то неловкое движение вызвало грохот пустых консервных банок, подвешенных на внешнем ограждении. Часовые на сторожевых вышках сразу насторожились. Прозвучали отрывистые команды, лучи прожекторов хищно заметались по полю, затем злобно пролаял пулемет, и бархат ночи прошили смертоносные нити трассирующих пуль.

Прошла минута, другая, и наконец зыбкая тишина снова воцарилась над полем. Пули зацепили двух разведчиков, ранения оказались нетяжелыми, и они вместе с минерами продолжили расчищать проход.

Вторая группа действовала более удачно и уже к часу ночи пробралась на территорию склада.

Когда от первой группы поступил сигнал, что проход открыт, к хранилищам устремились взрывники, а расчеты прикрытия залегли у пулеметов и взяли на прицел часовых на сторожевых вышках.

Последовавшие один за другим взрывы послужили сигналом для атаки на посты, казарму и автопарк. Немцы довольно быстро пришли в себя и оказывали ожесточенное сопротивление. Колесник пытался расслышать за шумом перестрелки гул автомобильных моторов. Они с Пориком задумали ловушку, и гитлеровцы попали в нее: как только колонна подкрепления показалась на дороге, ночной воздух прорезал шквал пулеметного и автоматного огня, прозвучало несколько сильных взрывов. Сидевшие в засаде бойцы все сделали как надо.

Отряду Порика удалось провести свою часть операции без больших потерь. Но сам он вскоре погиб.

Фашисты охотились за ним почти два года и назначили баснословную сумму – 100 тысяч франков за его голову.

Двадцать второго июля 1944 года, казалось, ничто не предвещало беды. К этому времени наступление союзников в Нормандии развивалось успешно на всех направлениях. Атлантический вал на поверку оказался не столь несокрушимым, как об этом трубила нацистская пропаганда, а воинственный дух арийцев стремительно угасал и все больше отдавал тленным зловонием. В войсках вермахта нарастал хаос, чего нельзя было сказать о спецслужбах рейха: Абвер, СД, гестапо, тайная полевая полиция все еще сохраняли высокую эффективность в работе. Сплетенная ими агентурная сеть все плотнее и плотнее охватывала отряд Василия Порика, и наконец гитлеровскому агенту удалось проникнуть в близкое окружение командира.

Предчувствие скорого изгнания фашистов из Франции, видимо, в какой-то момент вскружило голову Василию. Отправляясь на конспиративную встречу, он не взял с собой охрану. Под колесами велосипеда шуршала серая лента шоссе. Легкий ветерок, напоенный запахами разнотравья, приятно пьянил. О том, что победа была не за горами, говорило отсутствие на дороге бошей и полицейских. Уже давно, опасаясь угодить в засаду партизан, они старались лишний раз не высовываться. Василий беззаботно насвистывал мелодии из предвоенной комедии «Веселые ребята». До встречи, назначенной в Льевене, оставалось достаточно времени. Нужно было обсудить еще одну дерзкую акцию против бошей, и абсолютно ничего не вызывало подозрения: квартира, куда направлялся Порик, проверенная, первичная развединформация по поводу операции совпадала с данными партизан. Но нацисты вели свою игру, и все это было приманкой.

Описав замысловатый зигзаг, дорога стала подниматься на вершину холма. Впереди в знойном мареве возникли окраины Льевена. Внезапно Василия отвлек оклик. Мужчина – француз лет сорока, по внешнему виду шахтер, – просил о помощи. У его ног лежал велосипед, переднее колесо было спущено. Василий нажал на тормоз, съехал на обочину и бросил взгляд на «шахтера». Добродушное выражение на лице мужчины сменилось злобным оскалом. «Засада!» – обожгла догадка, и рука скользнула в карман. Достать оружие он не успел – «шахтер» в стремительном броске сшиб его на землю. В следующее мгновение, словно из-под земли, возникли еще трое здоровяков. Василий пытался отчаянно сопротивляться, но силы были неравны. Порика скрутили, запихнули в машину, стоявшую в кустах, отвезли в крепость Аррас и бросили в застенок. Там за него взялись гитлеровские костоломы, но так и не смогли выбить никаких признаний. На одном из допросов Порик был убит.

Лишив Василия Порика, совсем еще молодого, 24-летнего парня, жизни, палачи не смогли убить светлую память о нем. В плен Порик попал в начале июля 1941 года, военный опыт у него был совсем небольшой, но он проявил себя настоящим героем. Всего за год, с июля 1943 года по 22 июля 1944 года, отряд под командованием Порика пустил под откос 11 немецких эшелонов с военными грузами и живой силой, взорвал два железнодорожных моста, уничтожил более трехсот немецких солдат, сжег 14 военных автомашин.

Спустя двадцать лет после его гибели – 21 июля 1964 года – Указом Президиума Верховного Совета СССР лейтенанту Василию Васильевичу Порику было присвоено высокое звание Героя Советского Союза посмертно. Он стал единственным из числа советских граждан, воевавших в составе французского Сопротивления, кто удостоился этой высокой награды.

Не забыли о Василии Порике и во Франции. В 1968 году в городке Энен-Льетар на могиле героя был установлен памятник, а на стене Аррасской крепости среди имен участников Сопротивления высечено и его имя. Позже французский писатель Андре Пьеррар написал о Василии книгу «Юноша с розой». В 1970 году на Киевской киностудии имени Александра Довженко о Порике был снят художественный фильм «Узник Бомона»…

Поклявшись отомстить за гибель Василия Порика, его соратники Михаил Бойко, Алексей Крылов, Иван Федорук вместе с бойцами из отряда Колесника и другими боевыми группами, действующими на севере Франции, в одну из ночей одновременно атаковали несколько немецких частей и частей французских коллаборационистов. До полного освобождения Франции оставалось недолго – уже с осени 1944 года ее территория стала глубоким тылом союзных армий.

Поражение фашистской Германии на всех фронтах становилось все более очевидным для Сталина, Черчилля и Рузвельта, и в новых реалиях военно-политической обстановки на передний план для них выходила не столько цена победы, сколько то, кто воспользуется ее плодами. Вопросом номер один было, как далеко в идеологическом и военном плане продвинутся в Европе границы двух несовместимых систем, социалистической и капиталистической. Полного согласия по этому и другим послевоенным вопросам не было даже между, казалось бы, близкими по духу союзниками: США и Великобританией, с одной стороны, и Францией – с другой.

Растущее влияние компартии Франции, подкрепленное боевой мощью партизанских отрядов и подпольных организаций, не без основания порождали у британских и американских политиков серьезнейшую тревогу. Коммунистическая экспансия, с наступлением Красной армии надвигающаяся на страны Восточной Европы, становилась такой же реальностью и для Западной Европы. Компартии во Франции и Италии усиливались с каждым днем, а их лидеры все более настойчиво заявляли о своих претензиях на победу и на власть.

Генерал де Голль вынужден был с этим считаться. В представлении премьера Великобритании Черчилля и президента США Рузвельта на плечах генерала де Голля к власти во Франции вполне могли прийти коммунисты. Могли, но этого не произошло.

Ситуация во Франции с самого начала ее оккупации в 1940 году была не похожа на ту, которая сложилась на оккупированной территории СССР после вторжения вермахта 22 июня 1941 года. Буквально с первых дней и недель войны в СССР возникли стихийные партизанские отряды. Многие советские войсковые подразделения, оказавшиеся в окружении и не имевшие возможности пробиться к своим, формировали партизанские объединения. Чуть позже на базе заброшенных за линию фронта специальных разведывательно-диверсионных подразделений государственной безопасности и армейской разведки было сформировано несколько десятков отрядов. Очень скоро партизанские отряды стали курироваться специальными структурами НКВД, Главным разведуправлением Генштаба Красной армии и созданными при ГКО штабами партизанского движения, а 30 мая 1942 года начал работать Центральный штаб партизанского движения при Ставке Верховного главнокомандования. Партизанское движение в СССР превратилось в мощный многонациональный фронт за линией фронта, оказывавший огромную помощь частям и подразделениям Красной армии в достижении победы над врагом. Такова была историческая традиция – давать отпор внешнему агрессору, каким бы сильным он ни был. Уже через пару месяцев после начала войны на территориях, занятых нацистскими войсками, земля в буквальном смысле слова горела под ногами оккупантов.

Совершенно иная ситуация была в большинстве европейских стран, в том числе и во Франции.

Интересные данные об особенностях французского Сопротивления представил один из «серых кардиналов» французских спецслужб деголлевской Франции Константин Константинович Мельник. Родившийся в Париже в семье эмигранта первой волны, он считал себя русским, хотя среди его предков были и украинские казаки. Дед Мельника по матери – Евгений Сергеевич Боткин – был личным врачом последнего русского императора, он и погиб вместе с царской семьей, сохраняя верность присяге. А сам Константин Мельник стал одним из известнейших на Западе специалистов по разведке и шпионажу, а если еще точнее – по спецслужбам СССР и России.

В 1946 году Мельник окончил Парижский институт политических наук и до 1952 года работал в Министерстве внутренних дел Франции. Затем его пригласили в американскую корпорацию стратегических исследований RAND, это вовсе не означало, что он стал «американским шпионом» – с 1955 года Мельник был представителем RAND в Париже.

В 1958 году, после возвращения генерала де Голля к власти, Мельник занимал должность технического советника премьер-министра Франции. В 1959–1962 годах он координировал работу французских спецслужб, осуществляя официальные контакты между секретными службами Французской Республики, США, ФРГ, английской МИ-6 и аналогичными структурами других стран НАТО. После 1962 года Константин Мельник занимался преимущественно издательской деятельностью. Умер он в возрасте 86 лет 14 сентября 2014 года.

В самом начале XXI века к изданию на русском языке готовилась его книга «Современная разведка и шпионаж».

Сидя в уютном парижском кафе Le Procope, основанном в далеком, 1686 году, Константин Мельник вдруг сам вышел на тему «странной войны с Германией» 1940 года и гитлеровской оккупации Франции. Он обстоятельно рассказал о том, как «в истинно французском стиле» развивалось партизанское движение и выстраивалась общая система французского Сопротивления. Мельник сам принимал в Сопротивлении активное участие – был связным и информатором подпольщиков-маки – и мог поведать многое из того, что редко становилось достоянием широкой читательской аудитории.

Продержавшись всего 43 дня, французская армия – самая массовая в западной части Европы – 22 июня 1940 года полностью капитулировала. В городе Виши тут же было организовано коллаборационистское профашистское государство во главе с бывшим героем Первой мировой войны маршалом Анри Петеном. Небольшая часть французской армии при «непонятном, странном и молчаливом» бездействии вермахта сумела эвакуироваться на Британские острова вместе с генералом де Голлем, и во всей Франции наблюдалась просто идиллическая мирная обстановка. Работали кафе и рестораны, театры и кинотеатры, проводились разнообразные выставки и регулярные демонстрации мод. Жизнь подавляющего большинства французов шла спокойно и размеренно. Германские «кавалеры» флиртовали с француженками, французы подобострастно улыбались людям в серой военной форме. Зато французских, испанских и немецких коммунистов, а также французских евреев некоторые ретивые жители охотно сдавали гестапо, СД или просто полиции. Это горькая правда – только за три первых летних месяца 1940 года около сорока тысяч французов добровольно записались в осведомители гестапо и Абвера. Руководители германских секретных служб и не ожидали такой инициативности со стороны местного населения. К концу 1940 года, буквально за полгода после вторжения, в «Легион добровольцев против коммунизма» записалось более трех тысяч французов, а в будущую фашистскую дивизию «Шарлемань» – более семи тысяч человек. Почти 50 тысяч французов записались во «французскую милицию», которая была прообразом отрядов «полицаев» на оккупированных советских территориях. Эти «милиционеры» сдали в гестапо около ста тысяч евреев, большинство из которых не вернулось из лагерей смерти.

Было также создано и «французское гестапо» – Carlingue, с кадровым составом почти в 35 тысяч. Общее число активных коллаборантов, помогавших германским карательным и репрессивным органам, составляло более трети миллиона. (Численность населения на 1940 год составляла 41 214 000 человек.)

Мельник со злой хитринкой за стеклами очков улыбнулся, сделал глоток красного вина, затянулся сигаретой и продолжил свои откровения.

Первый выстрел «сопротивленцев» на территории Франции прозвучал только 21 августа 1941 года, когда война уже вовсю полыхала на территории СССР, противостоявшего вермахту совсем по-иному, чем французы. Член подпольной коммунистической партии Франции Пьер Жоржес застрелил в парижском метро офицера германских кригсмарине Антона Мосера.

Активно противодействовать германским оккупационным властям и германским вооруженным силам французы начали только со второй половины 1943 года, после того как вермахт уже проиграл сражения под Москвой, Сталинградом, на Кавказе и на Курской дуге. Основу немногочисленных конспиративных групп составляли французские, испанские и немецкие коммунисты, патриотически настроенные представители русских эмигрантских кругов и бежавшие из концлагерей солдаты и офицеры Красной армии.

В 1944 году, особенно после открытия Второго фронта, отряды и группы Сопротивления стали разрастаться. К началу августа 1944 года численность «сопротивленцев» достигла почти полумиллиона человек, но удивительное дело – тех, кто хотя бы раз участвовал в вооруженных стычках с фашистами, насчитывалось не более 135 тысяч человек, из них около 60 тысяч – испанские коммунисты и республиканцы, примерно две тысячи – немецкие коммунисты, бежавшие из концлагерей и находившиеся, как и испанцы, на нелегальном положении во Франции, и почти пять тысяч – русские из числа бывших военнопленных и эмигрантов. Наиболее активные операции проводили интернациональные испанские, русские и немецкие боевые отряды, а среди французов самыми активными были коммунисты и голлисты, но из-за разницы политических платформ и внутренней военно-политической конкуренции они конфликтовали между собой.

К середине 1944 года только 40 из 90 департаментов Франции включились в противодействие откровенно проигрывающим германским оккупантам, но в Сопротивление спешили записаться французы по всей стране, чтобы потом не быть обвиненными в коллаборационизме и сотрудничестве с бошами. По официальным данным, к началу 1945 года в рядах Сопротивления числилось уже более миллиона французов.

Не подлежит сомнению, что в рядах французского общества были истинные патриоты, не смирившиеся с оккупацией, жертвовавшие своими жизнями во имя освобождения Франции. Но до второй половины 1943 года число таких было ничтожно мало.

– В этом кроется суть традиционно французского характера, – затянувшись сигаретой и сделав очередной глоток вина, грустно констатировал Константин Мельник. – На первом месте для французов только собственное благополучие, а если говорить о свободе выбора, то в ней всегда присутствует презрение ко всем окружающим. Французы – сильнейшие индивидуалисты, готовые ради собственной выгоды предать и продать кого угодно…

Понять логику Константина Мельника, в общем-то, несложно. Он родился во Франции, был участником Сопротивления в годы войны, затем получил прекрасное образование и большую часть своей жизни проработал на политические и секретные институты Франции и НАТО. Но при этом он так и остался русским, которого в самые важные моменты всегда отодвигали на задний план. Для продвижения по карьерной лестнице Мельнику неоднократно предлагали отказаться от своего происхождения, поменять имя и фамилию на французские, и тогда… Но внук доктора Боткина не захотел и до конца своих дней остался русским по духу человеком. Он часто любил говорить о себе: «Я всегда остаюсь старинным русским человеком».

* * *

Успехи войск союзников и отрядов французского Сопротивления не были бы столь значительными без активных наступательных действий Красной армии на Восточном фронте. Сталин, выполняя свое обещание, данное на международное конференции в Тегеране главам США и Великобритании, распорядился начать стратегическую операцию по освобождению Белоруссии. Получившая кодовое название «Багратион», она началась 23 июня и продолжалась до 29 августа 1944 года. Войскам фашисткой Германии был нанесен сокрушительный удар. Только за один месяц, с 23 июня по 23 июля, в жерновах советских войск было перемолото: убитыми – более 381 тысячи немецких солдат и офицеров, в советский плен сдались 158 480 человек, выведено из строя 735 танков и самоходок, уничтожен 631 самолет и 57 152 автомашины. К исходу операции «Багратион» группа армий «Центр» фактически перестала существовать.

Командование вермахта разрывалось на два фронта. Главная угроза исходила от Красной армии, и чтобы сдержать ее натиск, была выведена значительная часть войск из Франции. Это окончательно предопределило незавидную участь оккупантов и коллаборационистов. Вот тут-то воинственной стала «практически вся Франция».

«Воинственной» – да, но до этого воинственность парижан была направлена против союзников, освобождавших страну от фашистов. Солдатам вермахта за первые недели после высадки союзнических войск в Нормандии удалось взять в плен более двадцати тысяч американских, британских и канадских солдат, и 17 июля 1944 года, в тот же день, когда по улицам Москвы проводили пленных немцев, оккупанты решили устроить что-то подобное в Париже. Французы повели себя мерзко: они не только освистывали колонну, но и кидались камнями, женщины подскакивали и давали пощечины солдатам, и конвоирам иногда даже приходилось вмешиваться. Это не фейк – сохранились фотографии того печального шествия. А спустя чуть больше месяца те же самые парижане будут швырять камни и выкрикивать проклятия уже пленным немцам.

Восемнадцатого августа 1944 в Париже начались стихийные вооруженные выступления, город покрылся баррикадами. К вечеру 21 августа было освобождено 61 из 80 кварталов Парижа и три четверти парижских пригородов. Двадцать четвертого августа первые танки генерала Филиппа Леклерка ворвались в столицу, и на следующий день немецкий гарнизон в Париже капитулировал.

Двадцать шестого августа 1944 года в Париж прибыл генерал де Голль и организовал грандиозную демонстрацию на Елисейских Полях. Франция освобождалась от оккупационной удавки, а остатки гитлеровских войск все дальше откатывались к границам Германии.

Позже было установлено, что самый значительный вклад в разгром оккупантов и коллаборационистов внесли партизанские отряды, костяк которых составляли бывшие советские военнопленные. Действовали они в основном в северных районах Франции. Только за шесть месяцев, с февраля и по август 1944 года, ими было уничтожено более 3500 гитлеровцев, взято в плен 650 солдат и офицеров, повреждено девять линий электропередач, подорвано три важных железнодорожных моста, пущено под откос 65 воинских эшелонов, уничтожено 76 паровозов и свыше тысячи железнодорожных вагонов, захвачено около сотни боевых автомашин, три тяжелых артиллеристских орудия, 15 миномётов, более пятидесяти пулеметов, уничтожено несколько значительных артиллерийских складов, складов с вооружением, баз ГСМ и колонн военных автозаправщиков. В качестве боевых трофеев партизаны забрали себе большое количество немецких автоматов, карабинов, пистолетов и ручных гранат. «Русские» партизанские отряды непосредственно участвовали в освобождении Парижа, Тулузы, Лиможа, Клермон-Феррана, Нима и ряда других важнейших городов Франции.

Когда к концу августа 1944 года силами союзников был практически полностью освобожден север Франции, партизанские отряды вышли из подполья. Первые встречи с офицерами и солдатами регулярных частей США и Великобритании оставили в душе Колесника – Рябова и его боевых товарищей противоречивые чувства. Рябов не высказывал их вслух и доверил только своему дневнику.

«2 сентября.

Едва англичане заняли Фреван, как солдаты в красных, а офицеры в темных беретах тут же разбрелись по городу и принялись осаждать бистро и кафе.

Вели они себя довольно беспечно. Их танки и броневики стояли на площадях совершенно открытыми. Несколько семидесятимиллиметровок были брошены прямо у дороги, куда их дотянули тягачи. Хорошо, что немецкие самолеты уже несколько дней как не появлялись над городом…

Итак, пришла наша долгожданная свобода. Сколько мы мечтали о ней! Сколь труден и тернист был наш путь к победе. Но на душе у нас почему-то неспокойно. Мы еще чего-то ждем. Ведь война не кончилась. Да и неизвестно, как отнесутся к нам англичане. Теперь мы размещаемся в одном из пустующих зданий. Живем открыто. Узнав, что во Фреване есть русские партизаны, к нам то и дело приходят гости – французы. А сегодня заявились несколько английских солдат во главе с длинным белобрысым сержантом. Все они были навеселе. Сержант знал несколько русских слов. Пытался поговорить с нами по-русски. Но без переводчика разговора не получилось. Отыскали переводчика, уже немолодого француза. Английские солдаты слушали его с большим вниманием. „О!“ – то и дело восклицал сержант и удивленно крутил головой…»

С приходом союзников отряда Колесника расположился в городе Энен-Льетар. Александру предстояло заняться важным делом – подготовить подробный отчет о деятельности отряда. И не только своего, но и отряда Порика, бойцы которого после гибели командира присоединились к ним.

Серьезным подспорьем к отчету послужил дневник.

«6 сентября.

Второй день сижу и пишу. Что получится – не ведаю. Но тружусь, что называется, в поте лица. В рапортах лишь голые цифры. Без них, конечно, не обойтись. Особенно без таких, как у пориковцев. Тринадцать спущенных под откос поездов, приведено в негодность сто семнадцать вагонов. Сожжено пять складов, разгромлен лагерь восточных рабочих, а рабочие освобождены. Перехвачено двадцать пять грузовиков. Что касается телеграфно-телефонных линий, то их выведено из строя километры, а количество убитых немцев достигает тысячи.

И тем не менее все это лишь цифры. Поэтому стараюсь беседовать с людьми. Вчера разговаривал с Михаилом Бойко, Алексеем Крыловым, Иваном Федоруком. Все они – сподвижники Порика, его верные помощники. А сегодня их рассказ дополнил Охотин…»

В те сентябрьские дни 1944 года Франция напоминала огромный кипящий котел, в котором смешались войска союзников, подразделения, подчинявшиеся генералу де Голлю, отряды французских коммунистов и многочисленные партизанские отряды. Британские и американские политики всерьез опасались перехода Франции под политический контроль коммунистов во главе с Морисом Торезом. А партизанские отряды, как полагали в Лондоне и Вашингтоне, и не без оснований, могли стать базой для высадки советского военного экспедиционного корпуса. Ни Черчилль, ни Рузвельт не собирались делить лавры победителей на Западном фронте со Сталиным, и потому генерал Эйзенхауэр и его подчиненные предпринимали все возможное, чтобы не только разоружить советских партизан, но и постараться взять их под свой полный контроль, разделить на основе социальных и политических идей, переманить наиболее неустойчивых на свою сторону.

Ни Колесник, ни другие командиры советских отрядов об этом и не подозревали. Они рвались на родину, чтобы помочь Красной армии, и потому хотели попасть в Париж, где уже начали действовать советское посольство и советская военная миссия. Вернуться на родину можно было только через них.

В Энен-Льетаре Колесник и его ребята занимали пустовавшее здание гимназии. Все еще шли бои с разрозненными группами гитлеровцев и местных коллаборационистов, укрывшихся в лесах, и обстановка была напряженной. Дверь в кабинет Колесника не закрывалась, телефон раскалялся от непрерывных звонков, поступавших из центрального штаба Сопротивления Франции и от командиров групп. Охрипшим голосом Колесник – Рябов отдавал распоряжения и принимал доклады.

Внезапно гвалт, царивший в коридоре, перекрыл густой бас Петриченко:

– Хлопцы, посторонись! Дайте пройти!

Прошла секунда, другая, и Петриченко, ворвавшийся в кабинет, с порога выпалил:

– Василич, ну, цэ уже ни в яки ворота не прет!

– Тише, товарищи! Тише, Андрей! У меня уже голова трещит! – потребовал Колесник и встретился взглядом с Петриченко.

В глазах товарища полыхал гнев, лицо кривили гримасы. Швырнув фуражку на диван, Петриченко плюхнулся на стул, смахнул со лба бисеринки пота и прорычал:

– Вот же сволочи! Прибить их всех мало!

– Да что произошло, Андрей? Ты можешь спокойно сказать?

– Василич, якэ тут на хрен спокойствие, когда ци гады такэ творят!

– Кто? Что творят?

– Ты представляешь, эти гребаные союзнички, американцы то бишь, прошерстили нашу группу.

– Как прошерстили? Что-то я не понял.

– А вот так. Они, гады, требуют, шоб хлопцы сдали свое оружие.

– Что?! Но это же… – У Колесника не нашлось слов.

– Цэ еще не все, Василич. Они переманивают к себе наших хлопцев! Кое-кто из чехов и поляков уже переметнулся к ним.

– Но… Такого не может быть! – не мог поверить Колесник.

– Василич, я шо, по-твоему, придумал! Надо поднимать ребят та идти на выручку! – торопил Петриченко.

Кипя от гнева, Колесник готов был поднять всех «в ружье» и броситься отбивать товарищей у американцев. Однако идти на танки и тяжелые орудия с автоматами и пулеметами было бы чистым безумием, поэтому, остыв, он решил искать помощи в советской военной миссии. Порывшись в дневниковых записях – к тому времени их набралось на девять тетрадей, – он нашел парижские телефоны, снял трубку и набрал номер. Ответил дежурный; выслушав его, капитан заверил, что доложит руководству, и потребовал не лезть на рожон. Ничего другого не оставалось, как запастись терпением и надеяться на то, что в миссии разберутся с конфликтом и поставят на место зарвавшихся американцев.

Военные миссии как таковые просуществовали недолго – вскоре на смену им пришли другие структуры.

Двадцать третьего октября 1944 года Совет Народных Комиссаров СССР утвердил «Положение об уполномоченном Совнаркома СССР по делам репатриации граждан СССР из Германии и оккупированных ею стран». Управлению уполномоченного было предписано заниматься розыском перемещенных советских граждан за границей, обеспечивать их содержание в сборно-пересыльных лагерях и переезд на родину. По их прибытии в СССР подразделения Управления решали вопросы, связанные с распределением, расселением и трудовым устройством репатриантов. Одновременно ими осуществлялись мероприятия по репатриации иностранных граждан, находящихся на территории СССР и на освобожденных территориях Восточной Европы, а также мероприятия по обеспечению временного содержания граждан в советских транзитных лагерях и приемно-передаточных пунктах.

Основным источником информации для вчерашних узников фашистских лагерей и бойцов отрядов Сопротивления стало интервью главы нового ведомства, в недавнем прошлом военного разведчика – руководителя Главного разведывательного управления Генштаба Красной армии генерала Филиппа Голикова. Оно было опубликовано 11 ноября 1944 года в газете «Правда», и в нем Голиков назвал вещи своими именами:

«…Люди, враждебно настроенные к Советскому государству, пытаются обманом, провокацией и т. п. отравить сознание наших граждан и заставить их поверить чудовищной лжи, будто бы Советская Родина забыла их, отреклась от них и не считает их больше советскими гражданами. Эти люди запугивают наших соотечественников тем, что в случае возвращения на Родину они будто бы подвергнутся репрессиям. Излишне опровергать такие нелепости… Советская страна помнит и заботится о своих гражданах, попавших в немецкое рабство. Они будут приняты дома как сыны Родины. В советских кругах считают, что даже те из советских граждан, которые под германским насилием и террором совершили действия, противные интересам СССР, не будут привлечены к ответственности, если они станут честно выполнять свой долг по возвращении на Родину».

Назначая генерала на столь ответственную и весьма специфическую должность, Сталин исходил из опыта работы Голикова в военной разведке. Искушенный политик, Вождь хорошо знал, на что способны давний противник России Черчилль и британские политики. Заглядывая в будущее, Сталин понимал, что после победы над фашистской Германией рано или поздно возобновится ожесточенная борьба двух непримиримых систем – социалистической и капиталистической. В будущей войне, где не будет ни линий фронта, ни тыла, важную роль начнут играть спецслужбы и их агентура. Главную опасность, исходившую от них, Сталин видел в том, что засланные в потоке репатриантов шпионы, диверсанты и террористы будут охотиться за секретами, стрелять, взрывать и инспирировать бандитскую и повстанческую деятельность на присоединенных территориях Западной Украины и в республиках Прибалтики. Важнейшим вопросом были и чуждые духовно-нравственные ценности, которые неизбежно хлынут в СССР с многомиллионными потоками неотфильтрованных, непроверенных репатриантов.

Сталин рассчитывал на то, что такой опытный разведчик, как Голиков, сможет создать эффективную систему организационных и оперативных мер, которая, подобно ситу, отсеет в потоке репатриантов тех, кто несет угрозу советскому государству.

Именно на это и был нацелен Голиков, когда приступил к формированию аппарата представительств советских миссий по делам репатриации за рубежом. Наиболее ответственным участком на тот период являлась Франция, и потому он назначил туда военного разведчика генерал-майора Василия Михайловича Драгуна. Голиков хорошо знал Драгуна лично и не сомневался в его высоком профессионализме.

Убежденный коммунист, участник Гражданской войны, выпускник инженерно-командного факультета Военной академии механизации и моторизации РККА имени Сталина, Василий Драгун на службу в разведку поступил в сложном, 1937 году. За семь лет он прошел все ступеньки от помощника начальника отдела до заместителя главы военной миссии СССР в Великобритании (помимо прочего, Драгун в совершенстве владел английским языком).

Получив назначение на самостоятельный участок во Франции, он энергично взялся за дело. В качестве штаб-квартиры он выбрал особняк на проспекте Бижо в Париже и занялся подбором сотрудников. Спустя месяц, в начале ноября 1944 года, миссия начала полномасштабную работу. Усилиями Драгуна и его немногочисленного аппарата было открыто 130 репатриационных сборных пунктов и основной сборный лагерь, действовавший в пригороде Парижа, в Борегаре (Beauregard en Sein-et-Oise). Менее чем за два года миссией было разыскано, проверено и отправлено из Франции на родину, в СССР, 102 481 человек, что по штатам военного времени соответствовало почти двенадцати полнокровно укомплектованным стрелковым дивизиям!

Но все это будет впереди. А сейчас, после разговора с дежурным по военной миссии, Колесника терзала только одна мысль: как поступят американцы с его бойцами, остававшимися у них в качестве заложников? Представитель советской военной миссии в Энен-Льетар пока что не появился.

Начало смеркаться, у Колесника иссякло терпение, и он уже порывался отправиться на выручку бойцам, когда с улицы донесся требовательный звук автомобильного клаксона. Во двор въехал седан темного цвета, над его капотом развевался красный флажок с государственной символикой СССР – серпом и молотом. Из седана вышел майор молодцеватого вида и что-то спросил у куривших бойцов. В глаза Колесника, смотревшего в окно, бросилось изменение, произошедшее в форме советских военнослужащих. На плечах майора были погоны, и они придавали ему более строгий, по-настоящему военный вид.

Одернув гимнастерку, майор решительно направился к входу в штаб. Колесник невольно подтянулся; возвратившись к столу, он принялся наводить порядок и прислушивался к тому, что происходит за дверью.

– Смирно! – прозвучала команда дежурного по штабу.

«Молодцы, ребята, не подкачали! Пусть майор знает, у нас настоящая воинская часть, а не махновщина», – с теплотой подумал Колесник.

За дверью раздались уверенные шаги, затем она распахнулась, и на пороге возник майор.

– Здравия желаю! – поздоровался Колесник и представился: – Командир советского партизанского отряда Сил внутреннего сопротивления Франции лейтенант Александр Колесник.

– Здравствуй, лейтенант, – ответил крепким рукопожатием майор, назвал свою фамилию: Храмов – и отметил: – Молодец, служба у тебя поставлена как надо.

– А как же иначе, товарищ майор! Как говорится, там, где заканчивается порядок, там заканчивается армия.

– Все правильно, лейтенант, – похвалил Храмов и уточнил: – Так это ты звонил в миссию?

– Я, товарищ майор! – подтвердил Колесник и, не в силах сдержать душивший его гнев, выпалил: – Товарищ майор, это уже ни в какие ворота не прет! Американцы вконец обнаглели! Мало того что задержали моих бойцов, так еще переманивают их к себе. Если так дальше пойдет…

– Не у тебя первого, лейтенант! – оборвал Храмов.

– Да как так можно, товарищ майор? А еще союзники называются!

– А вот так. Ну да ладно, скоро твои бойцы будут здесь, – не стал углубляться в болезненную тему Храмов. Задержав взгляд на Колеснике, он спросил: – Как у тебя с чаем, лейтенант?

– О чем речь, товарищ майор! Сейчас все будет! – повеселел Колесник, выглянул за дверь и позвал: – Воронов! Володя!

Из коридора донесся топот, в кабинет влетел боец:

– Вызывали, товарищ лейтенант?

– Да! Значит, так, Володя, одна нога здесь, другая там. Принеси чай и к нему еще что-нибудь. Ты понял?

– Так точно! – заверил Воронов и, скосив глаза на майора, уточнил: – С прицепом или как?

Колесник замялся. Храмов хмыкнул и с улыбкой произнес:

– Можно и с прицепом, но смотри у меня, боец, чтобы я потом в кювет не свалился.

– Понял, товарищ майор! Обещаю, все будет в лучшем виде! – заверил Воронов и исчез в коридоре.

Храмов прошел к дивану, сел, снял фуражку, придирчивым взглядом пробежался по кабинету и отметил:

– Молодец лейтенант, у тебя, гляжу, везде порядок. Это где ж тебя так приучили?

– В артиллерийской школе, товарищ майор.

– О, так ты кадровый! А что заканчивал?

– Вторую Ленинградскую артиллерийскую школу.

– Бывал в ней. А в каком году выпускался?

– В тридцать шестом.

– Ого, так ты со стажем! А где служил?

– Сначала в Киевском Особом военном округе, под Житомиром. Службу начинал с должности командира взвода управления и огня пятьдесят восьмого тяжелого артиллерийского полка. В тридцать девятом… – Колесник замялся.

– Что, попал под репрессии? Ну, говори! Говори, лейтенант! – торопил Храмов.

– Нет, товарищ майор, перешел на службу в военную контрразведку.

– Так ты особист! – В Храмове проснулся неподдельный интерес. – Ну, давай рассказывай! Рассказывай!

– Да рассказывать, собственно, нечего. Все как у всех. Полгода учился на специальных курсах, в дальнейшем служил оперуполномоченным в 109-й мотострелковой дивизии 16-й армии Забайкальского военного округа.

– Да уж, как говорится у нас военных, забудь о том, чтобы вернуться обратно.

Рябов улыбнулся:

– Тут мне повезло больше, чем другим, – я снова вернулся на Украину.

– И куда?

– Почти туда же, где начинал офицерскую службу, – в Скругулёвские военные лагеря под Бердичевым. – Улыбка сошла с лица Колесника, голос дрогнул. – Там меня и застала война. Первый бой принял двадцать шестого июня под Острогом.

– А я четвертого августа, как сейчас помню… – Храмов тяжело вздохнул. – Ладно, давай дальше рассказывай.

– Собственно, и рассказывать-то нечего, товарищ майор. Потом отступление, окружение и… – Колесник замялся, не решаясь раскрыть тайну, которую носил в себе больше трех лет.

Храмов не торопил, понимая чувства, которые сейчас испытывал лейтенант. Ему самому пришлось до конца испить горькую чашу войны, он потерял боевых товарищей, потерял близких, это и есть самое страшное на войне. Увидев в глазах майора сочувствие, Колесник, набравшись духа, выпалил:

– Товарищ майор, я не лейтенант Колесник!.. Я лейтенант Рябов… Иван Васильевич Рябов.

– Что?! – сощурив глаза, переспросил Храмов.

– Да, я Рябов, – повторил Иван и, глубоко вдохнув, доложил: – В сорок первом фашисты на месте расстреливали командиров, комиссаров и особистов. Очнулся после ранения и контузии в плену, посчитал, зачем зря помирать… В общем, взял фамилию своего погибшего товарища и потом…

– Погоди, погоди! – остановил его Храмов. В глазах появился холодок, и он строго потребовал: – С этого места, лейтенант, давай все подробно и по порядку. Если соврешь, пеняй на себя! Проверим до последней точки, до каждой запятой!

– А мне нечего скрывать и бояться, товарищ майор! Шкурой никогда не был и не стану! Три раза бежал из плена. Был в подпольном комитете лагеря, организовал побеги своих товарищей, бежал с последней группой сам, потом воевал в партизанском отряде…

– Стоп! О твоим героическим прошлом потом! Как оказался в плену?

Рябов, сосредоточившись, как на экзамене, продолжил рассказ. Храмов внимательно слушал его, иногда что-то помечая в служебном блокноте. Было уже за полночь, когда Иван закончил свою историю, и майор остался заночевать в расположении отряда. Сам Рябов в ту ночь так и не сомкнул глаз. Из головы не шли слова, произнесенные Храмовым: «Проверим до точки, до запятой! И знай, если соврешь, пеняй на себя!»

В том, что проверка будет, Рябов нисколько не сомневался, а вот какие выводы сделают контрразведчики, не брался предугадать. При большом желании и богатой фантазии можно было найти немало темных пятен, связанных с его пребыванием в фашистских лагерях. Но об этом Рябов старался не думать, положился на судьбу.

Наконец бесконечная ночь закончилась. Утром Храмов поднялся к нему в кабинет. По лицу майора, по интонациям в его голосе Рябов пытался понять, к каким выводам тот пришел. Однако Храмов не торопился с оценками. Он не отказался от завтрака, и Рябов, зная, что кашеварит у них бывший повар, до войны работавший в известном киевском ресторане, воспрянул – может, за завтраком удастся поговорить?

Они прошли в столовую. Настоявшийся со вчерашнего дня украинский борщ понравился Храмову. Он не стал возвращаться к личной истории Рябова, интересовался боевыми операциями отряда, спрашивал, кто и как в них проявил себя.

После завтрака Храмов сказал, что ему надо позвонить, и попросил оставить его одного. Рябов провел майора в свой кабинет и спустился во двор. Несмотря на ранний час, во дворе царило оживление – подъехала группа бойцов, вырвавшаяся из «американского плена». Они еще не остыли от эмоций и наперебой рассказывали о кознях союзников. Рябов слушал вполуха, терзаясь мыслью о том, чем закончится для него этот день. Скорее всего, ничего хорошего его не ждет. Недоброе предчувствие усилилось, когда Храмов вызвал к себе командиров всех боевых групп. Рябова он не позвал. Совещание, или как его назвать, продолжалось больше трех часов, и когда Храмов спустился во двор, выглядел он уставшим.

Перехватив вопрошающий взгляд Рябова, майор улыбнулся и спросил:

– Ну и как вас теперь называть, товарищ лейтенант?

– Как родители назвали, товарищ майор, – помявшись, ответил Рябов.

– Ну, Ваня – это будет как-то несолидно. А вот Иван Васильевич – в самый раз! – заключил Храмов и, подмигнув, спросил: – Как там насчет прицепа, командир?

«Значит, поверил!» – ликовал Рябов; с его плеч словно гора свалилась.

– Да хоть два прицепа, товарищ майор! – проговорил он.

Храмов добродушно рассмеялся:

– Два – многовато будет, лейтенант, тогда точно в кювете окажусь.

– Как скажете, товарищ майор! А у нас и обед уже готов!

– После борща, каким ты накормил меня за завтраком, представляю, что будет на обед, – воодушевился Храмов.

Рябов от радости готов был расцеловать майора, а тот дружески похлопал его по плечу и с чувством произнес:

– Замечательные у тебя, Иван Васильевич, командиры боевых групп! Горой за тебя стоят ребята. Готовы под твоим командованием идти хоть в огонь, хоть в воду! Молодцы!

– Я, товарищ майор…

– Не надо слов, Иван, за тебя дела говорят.

– Спасибо за доверие! Спасибо, товарищ майор! Если бы я только мог… – В горле Рябова запершило.

– Сможешь, лейтенант! – заявил Храмов и, выдержав паузу, неожиданно предложил: – Иван Васильевич, а как ты посмотришь на то, чтобы стать заместителем начальника сборного пункта советской военной миссии здесь, в Энен-Льетар? Сейчас такие будут создаваться.

– Я?! – опешил Рябов.

– А почему бы и нет. Обстановку и людей ты хорошо знаешь. Опыта общения с людьми у тебя хоть отбавляй. Язык неплохо успел освоить. Оперативные навыки особиста, надеюсь, не забыл. Так что тебе, Иван Васильевич, и карты в руки.

– Так война же еще не закончилась… А на фронт фашистов бить?

– Не переживай, Иван Васильевич, войну и без тебя есть кому достойно закончить.

– А что скажут мои ребята? Они рвутся на фронт, а я, получается, буду тут отсиживаться!

– Перестань и выбрось эти мысли из головы! – потребовал Храмов.

– Не получится, товарищ майор. Как-то не по совести выходит.

– Да пойми же наконец, Иван Васильевич, здесь, во Франции, тоже фронт! И еще не известно, где труднее. Вот вчера что с американцами получилось?

– У меня нет слов! Союзники, называется!

– Это еще цветочки, Иван, ягодки будут впереди. Если они сегодня не побоялись твоих ребят с оружием задержать, то что тогда говорить о тех наших людях, у кого нет ни автомата, ни пулемета в руках. Я имею в виду бывших узников концлагерей. А их во Франции и соседней Бельгии сотни тысяч. Подумай сам, Иван.

– Да, не меньше… – задумчиво кивнул Рябов.

– Наша главная задача, Иван Васильевич, вернуть на родину всех до единого и помочь со всесторонней проверкой. Сделать это будет ох как непросто. Рассчитывать на помощь американцев, англичан и даже французов нам нельзя. Знаешь уже, что американцы предлагали твоим бойцам перейти к ним на службу. Все придется делать только самим, да еще в недружественном окружении наших пока еще союзников.

– Но ведь никто из наших ребят не согласился…

– Это в твоем отряде не согласились. А за другие отряды ты можешь поручиться?

Рябов неопределенно пожал плечами.

– Вот то-то и оно, Иван Васильевич. Что будет завтра, трудно сказать. Пойми, отказ от возвращения в СССР – это сильнейший репутационный удар по политическому престижу нашего государства! Ты понимаешь, что для нас это сейчас значит?

– Понимаю, товарищ майор, – с тоской в голосе произнес Рябов.

Мечту о скором возвращении на родину, которой он жил все последнее время, на неопределенный срок придется отложить. То есть мечта останется, но…

Эти чувства были написаны на его лице и не остались незамеченными Храмовым.

– Иван Васильевич, есть такое слово «надо». Ты человек военный, тем более особист, и все должен сам понимать, – мягко произнес майор.

– Раз надо, так надо, – вздохнув, согласился Рябов.

– Вот и молодец! – закончил разговор Храмов и поторопил: – Давай уже твой прицеп!

За обедом они больше говорили не о войне, а о той новой жизни, которая настанет, когда война закончится. Расстались на дружеской ноте.

После отъезда Храмова Рябов не стал ждать приказа о своем назначении и, будучи человеком ответственным, сразу приступил к работе. Первым делом из числа своих подчиненных он сформировал команду будущих сотрудников. В последующие дни объехал окрестности городка в поисках подходящего места для сборного пункта. Гораздо сложнее было отыскать на огромной территории Северной Франции советских граждан, освобожденных из лагерей, и тех, кого угнали на принудительные работы. Мало того что людские потоки были огромные, так еще надо было учитывать, что среди честных людей скрывалось немало скрытых пособников фашистов, предателей и карателей, у которых были руки по локоть в крови.

Об этом очередном, невероятном повороте в своей судьбе Рябов сделал запись в дневнике:

«28 сентября.

Пошел шестой месяц, как Красная армия пересекла границы своей Родины. Теперь уже недалек тот день, когда она начнет сражаться на немецкой земле. Приближаются к границам Германии и союзники. И это нас радует. „Еще чуть-

чуть, – думает каждый из нас, – и враг будет повержен, мы выедем на Родину“. Однако после очередной встречи с майором наши иллюзии на этот счет бесследно улетучились.

Оказывается, везти нас на Родину по суше пока нет никакой возможности. Война в Европе полыхает вовсю. Не подошло время отсылать нас и морем. На Атлантическом побережье немцы упорно удерживают такие порты, как Дюнкерк, Сен-Назер, Ла-Рошель, Ла-Паллис, Руайан, мыс Грае, полуостров Киберон, прибрежные острова. На итальянской границе в их руках находится еще большая часть французских укреплений. Отдельные группы противника действуют в районах От-Морьен и Барселонетты. Нацисты свободно перебрасывают свои войска из Лориана на мыс Грае под защитой дюжины подводных лодок, базирующихся в Ла-Паллисе. Опираясь на эти базы, передвижные колонны противника предпринимают набеги на окрестные районы. Эти базы играют также роль перевалочных пунктов на пути в Испанию, Аргентину и Северную Африку, где подвизаются нацистские службы. Нужны они и для тех банд, которые продолжают скрываться в различных районах Франции, совершают нападения и диверсии в тылу союзников в Западной Европе.

Так что с нашим отъездом на Родину придется подождать…»

Глава 10

Долгий путь домой

9 сентября 1944 года

В тот день, 9 сентября, приказом руководителя советской миссии во Франции при Управлении уполномоченного СНК СССР по делам репатриации генерал-майора Василия Драгуна лейтенант Иван Рябов был назначен заместителем начальника структурного подразделения – сборного пункта в Энен-Льетаре. Во время фашистской оккупации в окрестностях этого небольшого городка на угольных шахтах в рабских условиях трудились тысячи советских военнопленных и гражданских лиц, угнанных на принудительные работы. Теперь, когда линия фронта откатилась далеко на восток, к границам Германии, а Энен-Льетар стал глубоким тылом, Иван Рябов направлял все свои усилия на подготовку к оправке в СССР получивших свободу людей.

Боевая деятельность его отряда подошла к концу. О том, что было сделано за это время, Рябов написал подробный отчет генералу Драгуну. А на общем собрании бойцов и командиров отряда было принято решение направить телеграмму-рапорт о борьбе против фашистов на территории Франции в адрес высших партийных и советских органов.

Рябов написал об этом в дневнике:

«28 октября.

Наконец-то мы подвели итоги своих боевых дел… Центральному Комитету Коммунистической партии, Советскому правительству был послан рапорт, подписанный бойцами и командирами батальона. В нем говорится, что „немцы завезли к себе в тыл не дешевую рабочую силу“, а боевые кадры партизан, которые никогда и не думали сложить свое оружие в борьбе за честь и свободу нашей Советской Родины…»

Опираясь на поддержку своих товарищей по отряду и друзей из Сопротивления, Иван энергично взялся за выполнение новой и ответственной задачи. Большую часть времени он проводил в поездках по северным и восточным департаментам Франции в поисках граждан СССР, ранее содержавшихся в гитлеровских концентрационных лагерях. Подобно раковой опухоли, этих «фабрики смерти» были разбросаны на огромной территории. Остывшие печи крематориев заставляли сжиматься сердце, а беседуя с недавними узниками, Иван снова и снова вспоминал все круги гитлеровского ада, которые он и сам прошел.

Достойно выдержать испытания и сохранить доброе имя смогли не все. Таких было ничтожное меньшинство, однако некоторые добровольно пошли в услужение к фашистам и состояли в тайной полевой полиции, Абвере или подразделениях Главного управления имперской безопасности Германии – РСХА. Хозяева-фашисты поручали им самую грязную работу – проводить карательные акции против партизан, подпольщиков и мирных жителей. На руках этих нелюдей была кровь многочисленных жертв. Неважно, какой была причина предательства – ненависть к советской власти, страх за свою жизнь или голод, – важен сам факт, что они не смогла сохранить в себе человеческое. А потом, когда возмездие стало близким, они заметались, делали все, чтобы всячески скрыть свои преступные деяния, иногда для этого рядились в одежды своих жертв, присваивали себе их имена. Здесь Рябову пригодились навыки военного контрразведчика, полученные во время службы в Особых отделах НКВД. По некоторым признакам ему удавалось выявлять и разоблачать оборотней. Выведенные на чистую воду, они делали все возможное и невозможное, чтобы избежать отправки в СССР, где их ждала суровая расплата: длительные сроки заключения или же смертная казнь.

Но не они, а репатрианты, у которых не было причин для опасений, но все же отказывавшиеся от возращения в СССР, стали для Рябова настоящей головной болью. Их число росло с каждым днем. Он искал причину и все больше склонялся к тому, что она – в целенаправленных действиях пока еще союзников, сотрудников западных секретных служб и репатриационных миссий.

Второго марта 1945 года он убедился в этом. Утром, доложив представителю советской миссии подполковнику Алексееву об обстановке на сборном пункте и плане работы на предстоящий день, Рябов отправился с инспекционной поездкой в один из лагерей для перемещенных лиц. Дорога заняла чуть больше часа. После проверки документов на КПП дежурный проводил его к начальнику лагеря. В отличие от своих британских коллег, в последнее время все чаще выстраивавших бюрократические рогатки, француз майор Морель был сама любезность. Помимо кофе, он предложил коньяк и шоколад. Рябов сказал, что с удовольствием выпьет коньяку позже, и попросил предоставить ему место для работы. Ему выделили отдельный кабинет в штабном бараке и передали материалы на перемещенных лиц.

Оставшись один, Рябов вооружился цветными карандашами и стал просматривать документы. Сносное знание французского языка избавляло его от помощи переводчика. Он не стал задерживать внимание на учетных карточках – там все было по стандарту – и сразу же обратился к бумагам на тех, кто не намеревался возвращаться на родину, в СССР. Таких оказалось 27 человек, большинство составляли выходцы из республик Прибалтики, Западной Украины и Западной Белоруссии. Мотивы их решения были вполне понятны. Два года жизни при советской власти, с 1939 года по 1941-й, когда мелкое сито НКВД отсеивало врагов не только настоящих, но и мнимых, оставили далеко не лучшие воспоминания. Недоумение у Рябова вызывала позиция семерых – все они были русскими по национальности и жили в глубинке России.

Ранее он уже поговорил с ними. Шестеро твердили, что в СССР их ждут сталинские лагеря, «поэтому не надо дурить нам голову». Возвращаться домой они наотрез отказывались и были не особо расположены к беседам. Чуть более открытым оказался молодой парень по имени Анатолий. Ему, выходцу с Кубани, не исполнилось и двадцати. Он был насильно угнан на работы в Германию в самом начале войны. Первое время парень батрачил у немецкого фермера, а в конце весны 1944 года в составе рабочей команды был направлен в Нормандию на строительство оборонительных сооружений. В июле войска союзников освободили его из фашистского плена. Казалось бы, Анатолию нечего опасаться репрессий, он же не по своей воле на немцев работал, но в разговоре с парнем выяснились кое-какие детали, позволившие наконец понять, почему эта семерка не хочет возвращаться в СССР. Некий лейтенант по имени Жак подверг их серьезной психологической обработке, мол, не верьте, все равно вас посадят.

Рябов рассказал Анатолию о себе, что он тоже был в плену, но ему поверили и даже поручили ответственную работу с перемещенными лицами. Парень слушал его внимательно, но показать Жака наотрез отказался.

Теперь этот Жак не шел у Рябова из головы. Как установить таинственного француза? В итоге он пришел к выводу, что в этом непростом деле начальник лагеря может стать его невольным помощником.

Подошло время обеда, и Рябов отправился к Морелю. У него была с собой полевая офицерская сумка, которую он специально прихватил для подарка, – опыт у него был небольшой, но достаточный для того, чтобы подметить, насколько хорошо сближают знаки внимания. Стол ломился от закуски и напитков. Морель и его заместитель капитан Дюбуа основательно подготовились. Рябов вручил подарок, и Морель с искренней улыбкой поблагодарил его – видно было, что сумка ему понравилась. А Дюбуа досталась фляжка со спиртом – «боевые сто грамм».

Разговор за столом зашел о войне. Все трое воевали, и им было что вспомнить. Под превосходный выдержанный коньяк общение становилось все более непринужденным. Наконец Рябов посчитал, что наступил подходящий момент исподволь выведать про этого Жака.

– Полностью с вами согласен, господин майор! – ответил он на очередную фразу Мореля. – Война – это прежде всего страдания, боль и потеря близких людей. Я во Франции потерял своего хорошего друга, командира партизанского отряда Василия Порика.

– Да, слышал о нем…. Дерзкий был командир, – закивал Морель.

– А я был с ним знаком! – с гордость заявил Дюбуа.

– Я слышал, что ему удалось бежать из крепость Сен-Никез, откуда со дня основания никто не убегал, а она семь столетий стоит, – с уважением произнес Морель.

– Да, было дело, – вздохнул Рябов. – В Дрокуре у нас завязался отчаянный бой с немцами. Вася отстреливался до последнего, но был ранен и попал в плен. Боши бросили его в тюрьму Сент-Катерин и там пытали… Ночью Вася очнулся и пытался выломать решетку на окне, но потерял сознание.

После этого его отправили в Сен-Никез, заковали в кандалы и бросили в камеру.

– Но как же ему удалось бежать? Фантастика! – чуть ли не в один голос воскликнули французы.

– Василий был из категории тех, кто никогда не сдается! Он – советский человек.

– И все-таки как? – допытывался Дюбуа.

– Не обошлось без удачи, – усмехнулся Рябов. – Если бы не гвоздь…

– Гвоздь? Какой еще гвоздь?!

– Обыкновенный гвоздь, торчал в оконной раме. С его помощью Вася снял кандалы, а когда в камеру зашел надзиратель, убил его.

– На это же тюрьма… самая охраняемая… Как?! – недоумевал Морель.

– Выходит, не самая охраняемая. А может, просто повезло Василию. Ему удалось незамеченным пробраться в помещение, где не было решеток на окнах. Он вылез во двор и увидел высоченный забор. Уж не знаю, как его часовые на сторожевых вышках не заметили, когда он на забор забирался… Забраться-то забрался, а потом сорвался вниз почти с пятиметровой высоты… и остался жив. Жизнь ему мертвые товарищи спасли, чьими телами ров был заполнен до краев. Василий пришел в себя, добрался до первого дома и там нашел свое спасение. Семья французов спрятала его и подняла на ноги. А потом он дальше сражался, до самого своего последнего дня.

История Василия Порика потрясла Мореля и Дюбуа. За столом надолго воцарилось скорбная тишина, потом молча выпили за тех, кто сложил голову в борьбе с фашистами.

– Вот кто бы что ни говорил, а удача на войне играет большую роль, – сказал Рябов.

– Безусловно! – согласился Морель. – Мне тоже удача не раз спасала жизнь.

Рябов, держа свое на уме, тут же воспользовался ситуацией.

– Мне однажды крупно повезло, – сказал он. – Я с ребятами напоролся на засаду фрицев под Сен-Полем. Нас было пятеро, а их не меньше взвода. Они взяли нас в окружение. Честно, я уже попрощался с жизнью. И тут случилось чудо. На помощь пришел Жак со своими разведчиками…

– Под Сен-Полем, говорите? – оживился Морель и уточнил: – Жак – это псевдоним? Он русский? Француз?

– Француз… Господин майор, так это же наш Жак, он был под Сен-Полем! – воскликнул Дюбуа.

– Вряд ли. Я слышал, он погиб в мае сорок четвертого, – продолжил игру Рябов.

– Э… нет, погодите его хоронить, Иван Васильевич! Вы в засаду когда попали? – уточнил Морель.

– Я уже месяца не вспомню, но это зимой было… Февраль, скорее всего.

– Жив ваш Жак, жив! – без тени сомнений заявил Морель и повернулся к заму: – Люк, позови его!

Дюбуа пулей выскочил в коридор.

Вскоре дверь кабинета распахнулась, и на пороге возник франтовато одетый, спортивного вида лейтенант. За его спиной маячил широко улыбающийся Дюбуа.

Рябов опешил. Он действительно знал Жака – командира французской разведгруппы.

– Ты?! – почти одновременно воскликнули боевые товарищи.

Поддавшись порыву, они обнялись, а дальше все происходило как в кино. Морель отбивал по спинке стула бравурный марш. Дюбуа, весело насвистывая, выставлял на стол новые бутылки.

Недобрые чувства к Жаку, обрабатывающему бывших узников, угасли. Они выпили за встречу, Люк Дюбуа рассказывал забавные истории, он знал их множество, все чувствовали себя расслабленно. Но подошло время послеобеденного построения, и Морель, извинившись, отправился на плац. К нему присоединился Дюбуа.

Возникла неловкая пауза. Рябов не знал, с чего начать трудный разговор. Жак заметил перемену в его настроении. С лица француза сошла улыбка, в голосе появились тревожные нотки.

– Иван, что-то не так?

– Даже не знаю, с чего начать, – признался Рябов.

– Тебя как будто подменили… Что произошло?

– Мне трудно говорить об этом.

– Но все же?

– Ты помнишь тот бой, когда вы пришли к нам на помощь?

– Конечно. Как такое забудешь?! Крепко мы тогда всыпали бошам!

– Да. Вы нам спасли жизнь. А сейчас… Ты… – Рябов пытался подобрать нужные слова.

– А что сейчас? Что изменилось? Я что-то не пойму тебя, Иван. Говори прямо! – потребовал Жак.

– Хорошо! Тогда мы, русские, и вы, французы, были вместе, и враг у нас был один – фашисты! А сегодня мы…

Рябов встретился взглядом с Жаком. В глазах француза мелькнула тень, в голосе появилась сухость.

– А… вот ты о чем…

– Зачем?! Зачем ты это делаешь? Ты лишаешь их родины!

– Какой родины? Той, где их ждут сталинские лагеря, а может, и расстрел?

– Что?.. Но это же ложь, Жак!

– Иван, к чему эти эмоции? Мы всего лишь помогаем сделать правильный выбор.

Выдержка изменила Рябову, и он почти прокричал:

– Правильный выбор? Да кто вам дал такое право?

Жак смотрел на дно пустого бокала, вращая тонкую ножку. Повисшую тишину нарушали только голоса, доносившиеся с плаца.

Их взгляды снова встретились, и Рябов чуть спокойнее спросил:

– Ты так и не ответил, по какому праву вы лишаете наших советских граждан родины?

Не поднимая на Ивана глаз, Жак глухо произнес:

– Так надо Франции.

– Что-что? Франции?! И это говоришь ты, боец французского Сопротивления? Мой боевой товарищ? Объясни наконец, что происходит, Жак!

Тот нехотя обронил:

– Я, как и ты, Иван, солдат и привык выполнять приказы.

– Приказы?! Чьи? Они что, сумасшедшие, твои командиры, отдавать такие приказы?!

– Извини, Иван, но сегодня мы находимся по разные стороны политических баррикад…

– Значит, снова война?

Жак развел руками. Невидимая стена, воздвигнутая политиками, навсегда разделила их.

Рябов поднялся, поправил гимнастерку, надел фуражку, по-военному строго вскинул руку к козырьку и последний раз посмотрел в глаза Жаку.

– Иван, но мы же… – промямлил Жак и протянул Рябову руку.

Но Рябов не ответил рукопожатием.

– Желаю здравствовать, лейтенант, благодарю за боевое содружество! – сухо проговорил он и вышел.

Лагерь для перемещенных лиц Рябов покидал в подавленном состоянии. Но такова была жестокая реальность весны 1945 года. Советские, американские, британские и французские военнослужащие пока еще вместе добивали общего врага, а в это самое время в тиши кабинетов Вашингтона, Лондона и Парижа политики уже готовились к будущей «холодной войне».

Одновременно велись тайные переговоры с теми из немцев, кто был готов заключить сепаратный мир на Западном фронте, чтобы потом обрушиться всей мощью «объединенного Запада» на Красную армию и вновь повернуть войну на восток. Двадцать третьего апреля 1945 года после долгих проволочек шефу внешней разведки Германии генералу СС Вальтеру Шелленбергу наконец-то удалось организовать встречу палача № 1 Гиммлера с вице-президентом шведского Красного Креста Фольке Бернадотом, графом Висборгским. Она произошла на нейтральной территории, в шведском консульстве во Фленсбурге.

Отказавшись от кофе, Гиммлер без предисловий перешел к обсуждению условий сделки с нынешними союзниками СССР. Он признал неизбежность военного поражения Германии. «Мы, немцы, должны заявить, что побеждены западными державами, и я прошу вас передать это генералу Эйзенхауэру через шведское правительство, чтобы остановить дальнейшее кровопролитие. Но капитулировать перед русскими нам невозможно, особенно для меня. Против них мы будем сражаться до тех пор, пока Западный фронт не станет фронтом борьбы с русскими», – вспоминал о той встрече Шелленберг в своих «Мемуарах».

Однако Шелленберг, Гиммлер и граф Висборгский были лишь пешками в «Большой игре» Запада с СССР. Ведущую роль в организации «единого фронта борьбы против общей советской угрозы в Западной Европе» играл вечный политический интриган, ярый русофоб и антисоветчик, прожженный политик, всегда умевший предавать всех и вся ради достижения своих целей, премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль. В своих послевоенных воспоминаниях он писал: «…уничтожение военной мощи Германии повлекло коренное изменение отношений между коммунистической Россией и западными демократиями. Они потеряли своего общего врага, война против которого была почти единственным звеном, связывающим их союз. Отныне русский империализм и коммунистическая доктрина не видели и не ставили предела своему продвижению и стремлению к окончательному господству… Решающие практические вопросы стратегии и политики, о которых будет идти речь, сводились к тому, что, во-первых, Советская Россия стала смертельной угрозой для свободного мира, во-вторых, надо немедленно создавать новый фронт против ее стремительного продвижения, в-третьих, этот фронт в Европе должен уходить как можно дальше на восток…»

Суммируя: в то время когда части Красной армии, теряя сотни тысяч своих солдат и офицеров, взламывали глубокоэшелонированную оборону гитлеровских войск на пути к Берлину, неверные союзники уже активно готовили новый поход на восток.

По данным советской резидентуры НКГБ СССР в Лондоне, «… в начале апреля 1945 г. в резиденции премьер-министра Великобритании состоялось строго конфиденциальное совещание с участием членов Объединенного штаба планирования военного кабинета. На нем премьер-министр У. Черчилль поручил разработать план операции по нанесению внезапного удара по СССР. Операция получила кодовое название Unthinkable („Немыслимое“)».

Это был действительно немыслимый по своей подлости и вероломному цинизму замысел, согласно которому вооруженные силы Британии, США, Франции, Канады, войска эмигрантского правительства Польши и – внимание! – Германии должны были нанести мощный удар по советским войскам в Центральной Европе. Начало операции планировалось на 1 июля 1945 года.

В апреле 1945 года органы «Смерш» 1-го и 2-го Белорусских фронтов получили разведывательные сведения о том, что «командование союзнических войск не предпринимает мер по расформированию частей вермахта и разоружению военнослужащих, сдавшихся в плен». По данным контрразведчиков, «с начала апреля с. г. на территориях земли Шлезвиг-Гольштейн и в Южной Дании размещено с сохранением штатных и организационных структур 13–15 немецких дивизий. Они находятся в специальных лагерях под началом прежних командиров. С участием офицеров-инструкторов армии США, Великобритании, Франции с ними регулярно проводится учебно-боевая подготовка… Вооружение немецких дивизий не уничтожено и не вывезено, а хранится в исправном состоянии на складах на территории лагерей…» Все это подтверждало – операция «Немыслимое» готовится к осуществлению.

Параллельно спецслужбы США, Великобритании и Франции развернули бешеную пропагандистскую работу среди советских репатриантов, склоняя их к невозвращению в СССР. В ход шли шантаж, запугивание и наглая ложь о том, что по приезде на родину их всех поголовно ждут «страшные застенки НКВД и лагеря ГУЛАГ». С теми, кто запятнал себя сотрудничеством с фашистами, работа велась по другому специальному плану. Из предателей вербовались шпионы, диверсанты, террористы; в дальнейшем они под видом репатриантов отправлялись в СССР на короткий срок или на длительное пребывание, чтобы шпионить, взрывать, совершать террористические акты в глубине советской территории.

Война на тайном фронте между пока еще союзниками по антигитлеровской коалиции приобретала все более ожесточенный и непримиримый характер. Одним из наиболее напряженных участков этой войны стала Франция.

Второго июля 1945 года заместитель начальника управления «Смерш» Центральной группы войск полковник И. И. Глина сообщал в Москву начальнику Главного управления контрразведки «Смерш» НКО комиссару госбезопасности 2-го ранга Виктору Абакумову: «….из показаний репатриированных бывших военнослужащих Красной армии Павлова А. И. и Беляева И. М. было установлено, что некое Бюро партизанских отрядов Франции (г. Марсель) снабжает служивших в РОА и в немецкой армии изменников Родины аттестатами, удостоверениями, будто они состояли в партизанских отрядах и боролись против немецких захватчиков. Каждый такой документ стоит 3 тыс. рублей. Кроме того, ведут обработку советских граждан с целью их невозвращения на Родину… Из числа тех, кто остался во Франции, вербуют агентуру для проведения шпионской деятельности против советских войск в Германии…»

Информация контрразведчиков «Смерш» по многим фактам подтверждалась данными одного из опытных резидентов нелегальной разведки Морозова Ивана Андреевича (оперативные псевдонимы «Кира и «Юз»). Опираясь на эту информацию, начальник советской внешней разведки – 1-го Управления НКГБ СССР – генерал-лейтенант Павел Михайлович Фитин ориентировал все зарубежные резидентуры: «По сведениям нашего резидента… удалось установить, что только в одном Париже имеется 22 вербовочных пункта. В них осуществляется вербовка репатриантов. Особенно активная роль отмечается со стороны эмигрантского бюро Маклакова, швейцарского и шведского консульств. Они ведут вербовочную работу по засылке своей агентуры к нам. Установлено, что одна девушка была подослана и устроилась на работу в аппарат нашего военного атташе… С учетом изложенного, требую активизировать работу по проникновению в разведорганы Франции и антисоветские центры, действующие на ее территории».

Оперативный опыт на посту руководителя советской разведки, приобретенный Павлом Михайловичем Фитиным в предвоенные и особенно в военные годы, в очень сложной обстановке внутренних межведомственных противоречий, карьерных интриг, политического противостояния с временными союзниками, постоянно преподносящими сюрпризы в качестве разнообразных провокаций, помог создать разветвленную сеть нелегальных резидентур с расчетом на послевоенный период, который обещал быть не менее сложным. Наша страна заблаговременно получала очень важную информацию из недр иностранных секретных служб и высших политических кабинетов западных политиков.

С недружественными действиями пока еще союзников все чаще приходилось иметь дело и сотрудникам советской репатриационной миссии во Франции. Эти действия вызывали горечь и гнев, но боевая дружба со многими участниками Сопротивления сохранялась. Бойцы интернационального партизанского отряда Ивана Рябова ценили его вклад в освобождение Франции от гитлеровской оккупации. Высшее военное командование освобожденной страны также не осталось в стороне.

Тот солнечный августовский день останется в памяти Ивана Рябова навсегда. Двадцать пятого августа 1945 года, через год после освобождения Парижа от немецкой оккупации, он был срочно вызван в столицу Франции. В особняке на проспекте Бижо, где размещалась советская миссия, его принял генерал-майор Василий Драгун. Он не стал заострять внимания на докладе Рябова по результатам текущей работы с перемещенными лицами, а, загадочно улыбнувшись, распорядился, чтобы ровно в 12:00 лейтенант был в советском посольстве при полном параде. Теряясь в догадках, за полчаса до назначенного времени Иван прибыл на место. Духовой оркестр, игравший в холле бравурные марши, создавал атмосферу праздника. В глазах рябило от парадных мундиров: советских, американских, британских и французских.

Ровно в полдень места в президиуме заняли посол СССР во Франции Александр Богомолов, генерал Василий Драгун, генерал армии Пьер Кёниг, в июле назначенный главнокомандующим французской оккупационной зоной в Германии, и другие высокопоставленные представители военного командования союзников. Открыл торжественное собрание советский посол Богомолов. В своей короткой, но эмоциональной речи он подчеркнул важность боевого братства советских, американских, британских и французских солдат и офицеров, обеспечивших общую победу над фашизмом. Другие выступавшие были солидарны с ним. Французская сторона отметила весомый вклад множества советских воинов, сражавшихся в рядах французского Сопротивления и участвовавших в освобождении Парижа и Франции от фашистской оккупации.

Но настоящим сюрпризом для Рябова стал приказ № 293 от 5 июля 1945 года, подписанный командующим объединенными войсками Франции генералом армии Кёнигом. Его, лейтенанта Красной армии, должны были наградить французским орденом!

Награждались также его испытанные боевые товарищи – Андрей Петриченко и Сергей Бандалетов.

Приняв столь высокую боевую награду – Военный крест с серебряной звездой, – Рябов собирался по традиции отметить награждение в кругу друзей – бойцов Сопротивления. Всей компанией они пошли в небольшое уютное кафе неподалеку от советского посольства. Роль тамады взял на себя Андрей Петриченко. Наполнив шампанским бокал до краев, он опустил в него награду Рябова и, подмигнув, заметил:

– Чтобы не заржавела.

Рябов принял у Петриченко бокал и поднес к губам. Его остановил Шарль:

– Иван, прими этот скромный подарок, и пусть он всегда напоминает тебе о нашем братстве. – Вручив Рябову групповую фотографию партизан, Шарль прочитал стихи:

– Пусть твоя хватка не слабеет.

Успешно идут все дела.

А в трудный час тебя точно согреет

Частица нашего тепла!

– Спасибо, друзья! Спасибо, ребята! – дрогнувшим голосом произнес Рябов, и на его глаза навернулись слезы.

– Ура! – воскликнул Петриченко.

– Ура! Ура! Ура-а-а! – трижды раскатисто прозвучало в зале.

Под дружные аплодисменты Рябов осушил бокал.

Петриченко закрепил награду на кителе лейтенанта и объявил о начале торжественного обеда. После тоста, поднятого за погибших товарищей, разговор за столом стал оживленным. Выжившие в чудовищной войне, отталкиваясь от прошлого, старались заглянуть в будущее. В будущее, где, как им казалось, не будет границ, разделяющих людей на своих и чужих, на друзей и недругов. Рябов слушал неунывающего жизнелюбца Шарля, и ему хотелось верить в то, что после таких испытаний действительно наступит эра всеобщего милосердия. А Шарль, нисколько не сомневавшийся в этом, насел на Рябова, Петриченко и Бандалетова:

– Ребята, дайте нам с Анри слово: на следующий год, ровно в это же самое время, в этом же самом месте мы снова встречаемся!

– А может, в Москве? – предложил Анри.

– Почему бы и нет! – поддержал Рябов.

– Нет, лучше в Киеве! Это самый красивый город! – без тени сомнений заявил Петриченко.

– Ну, перестань, Андрей! Красивее Ленинграда ничего нет! – возразил Бандалетов.

– Фантастический город! – согласился Рябов. – Я там учился в военном училище! Это наша Северная Венеция!

– Всё, едем в Ленинград! – загорелся Анри и, подмигнув Шарлю, спросил: – Иван, а правда, что в Ленинграде самые красивые девушки?

Рябов бросил многозначительный взгляд на Петриченко и с самым серьезным видом сказал:

– Да. Но до Ленинграда вы можете не доехать.

– В чем проблема? Что может случиться? – округлил глаза Анри.

– Если сначала в Киев, точно может, – напустил туман Петриченко.

– В Киев?! – в один голос воскликнули Анри и Шарль.

– Вас туда запусти, вы там точно голову потеряете.

– Голову? В каком смысле? – удивился Анри.

– В буквальном, – продолжал интриговать Петриченко.

– Андрей, ты меня пугаешь. Что это за опасность?

– Роковая, и ее не избежать.

– Ну, говори же! Говори!

Петриченко посмотрел на него и вздохнул:

– Не знаю, как перед ленинградками, а перед киевлянками, ребята, даже Каменный гость не устоит.

– Ха-ха-ха! – первым расхохотался Шарль.

Улыбнулись и Рябов с Бандалетовым, а Анри заявил:

– Ну, тогда придется начать с киевлянок, а уж потом ленинградки.

Шарль хмыкнул:

– У тебя прям наполеоновские планы.

– Нет, они скромнее. Я не собираюсь покорять сердца москвичек.

Рябов улыбнулся и предложил:

– Едем ко мне на родину, Анри. У нас там девушки не хуже.

– А это где?

– На Южном Урале, под Оренбургом.

– У-у-у… – Анри зябко повел плечами: – Я боюсь русских морозов.

– Тогда остаются Ленинград и Киев, – заключил Рябов.

Было далеко за полночь, когда друзья расстались с надеждой, что через год встретятся снова, на этот раз в СССР.

В Энен-Льетар Рябов возвращался в приподнятом настроении. Август 1945 года стал для него поистине счастливым месяцем. Вслед за наградой его ждало еще одно важное событие: наконец-то сбывалась самая большая и сокровенная мечта, связанная с возвращением на родину. В советской миссии предстояла ротация сотрудников, и вышестоящее начальство – подполковник Дмитрий Алексеев и генерал Драгун – не стали настаивать, чтобы Рябов еще задержался. Драгун распорядился передать дела сменщику и приступить к формированию группы репатриантов для отправки в СССР – работа не заканчивалась. На родину предстояло следовать не морем, из Марселя в Одессу, а по железной дороге, через восточную часть Германии и Польшу, по территории западных оккупационных зон.

Вот как Рябов описывает это в своем дневнике:

«28 августа.

Сразу после награждения меня пригласил к себе один из представителей штаба по репатриации советских граждан из стран Западной Европы подполковник Алексеев. Еще раз поздравил меня с наградой. „Завтра ваши товарищи уезжают на Родину, – сказал он. – И не морем, как предполагалось, а по железной дороге. А лично вас мы хотим задержать во Франции еще. Дел у представительства хоть отбавляй. А людей не хватает“. Но, видя, как потускнели мои глаза, переспросил: „Так, говоришь, четыре года ничего не знаешь о семье? Это я понимаю. – Вздохнув, он добавил: – Ну что же, тогда собирайся“.

Радость и волнения дня – все это перемешалось и так подействовало на меня, что, выскочив из кабинета Алексеева, я плохо соображал, что делаю. Не помню, как добрался до гостиницы. Схватил чемодан и, не подумав о том, что дневной поезд уже ушел, товарищи, приезжавшие вместе со мной за наградами, уехали, кинулся на вокзал…

Оказалось, что до вечернего поезда еще оставалось больше трех часов. Все это время я ходил по перрону, пока наконец не подали состав, который я ждал…»

Эшелон с репатриантами был готов к отправлению. На вокзале состоялся митинг. Духовой оркестр сыграл гимн СССР, потом Франции, на трибуну стали подниматься ораторы. Звучала русская и французская речь, но участники митинга и без перевода понимали, о чем идет речь: о победе над фашизмом, о дружбе между народами и о встрече с далекой родиной. Закончил выступление последний оратор, и Алексеев дал долгожданную команду: «По вагонам!»

Глава 11

Возмездие

Двадцать девятого января 1943 года в развалинах школы на окраине Сталинграда полковая разведывательно-поисковая группа натолкнулась на некое человекоподобное существо, одетое в рваную германскую военную форму и закутанное в платок. Ноги существа скользили по обледенелым обломкам кирпича и бетона, когда бойцы разведгруппы за шиворот выволокли его на свет божий. Серые водянистые глаза с животным страхом смотрели на красноармейцев. По нашивкам военного мундира разведчики догадались, что перед ними находится полковник вермахта. Это был командир полностью разгромленного 134-го пехотного полка Артур Бойе. Несостоявшийся «немецкий мастер», как он именовал себя ранее, имел крайне жалкий вид.

После тщательного обыска перепуганного оберста вместе с обнаруженным в подвале кожаным чемоданом отправили в отдел военной контрразведки.

В блиндаж старшего оперуполномоченного Особого отдела капитана государственной безопасности Густава Федорова вошел морально подавленный «окопный» полковник. Таких, как он, в разных званиях, перед военными контрразведчиками проходило по десятку в день. В развалинах Сталинграда некогда лощеные офицеры вермахта становились маленькими и суетливыми, заискивающими и трусливо-угодливыми.

Бойе, уже немного пришедший в себя после пленения, торопливо и подробно отвечал на вопросы, которые на хорошем немецком языке задавал ему моложавый капитан с ранней сединой на висках.

На столе перед Федоровым лежала карта, изъятая из чемодана. В верхней ее части стояла размашистая подпись полковника Бойе. Капитан водил карандашом по карте и уточнял места расположения уже не существующих батальонов и рот 134-го пехотного полка. Собственно, скрывать было нечего. Зимнюю кампанию под Сталинградом вермахт полностью проиграл. Ударная 6-я армия любимца фюрера генерал-фельдмаршала Паулюса была полностью перемолота. Выжившие искали спасения от ураганного, сметающего все на своем пути огня русской артиллерии, от лютых морозов, от дизентерии и других болезней, выкашивавших солдат не хуже пулеметов, только в плену. Из полка, которым некогда командовал полковник Бойе, почти никто не уцелел. Руины Сталинграда стали кладбищем для его солдат и офицеров. Секретные документы и почти вся канцелярия сгорели в школе, где был размещен штаб.

Первый допрос подходил к концу. Бойе почти успокоился и мысленно уже готовился «тянуть лямку пленного офицера».

Знакомое дело… Двадцать лет назад, в сентябре 1918 года, на той, первой своей войне, он, будучи лейтенантом, попал в плен к британцам и на свободу вышел только в октябре 1919-го, прибавив в весе и научившись сносно говорить по-английски. Здесь, в России, после того что они натворили до прихода в Сталинград, а потом и в самом Сталинграде, рассчитывать на подобное обращение в плену не приходилось, но все-таки, все-таки…

«Главное, остался жив!» – утешал себя Бойе. Но когда в руках капитана Федорова появились «История 134-го пехотного полка, или Борьба немецкого мастера против Советов», а вместе с ней пухлый пакет с фотографиями расправ над советскими военнопленными и гражданскими лицами, Бойе внутренне напрягся. Руки затряслись, и он сцепил пальцы, пытаясь справиться с собой. Это не укрылось от внимания опытного контрразведчика. Федоров понял, что получил косвенное подтверждение причастности полковника к совершению серьезных преступлений.

А Бойе в этот миг проклял тот день и час, когда тщеславная мысль подтолкнула его взяться за перо, чтобы увековечить победоносный поход его полка в «варварскую Россию». Он напряженно следил за каждым жестом капитана.

Федоров действительно неплохо знал немецкий язык. Пододвинув керосиновую лампу, он стал внимательно вчитываться в строчки, написанные аккуратным, убористым почерком.

Вскоре, к ужасу Бойе, капитан стал читать вслух:

«…На параде знаменитого полка „Дойчмейстер“ в честь его 245-й годовщины вместе со всеми я давал клятву, что полк, несомненно, проявит себя в боях с врагом. Я тогда не думал, в каких обстоятельствах исполнятся мои надежды…»

Было странно и страшно слышать текст своего дневника из уст рано поседевшего русского капитана. А тот спокойно и размеренно продолжал читать:

«…Через десять дней, 25 марта, начинается погрузка… Поезд медленно отходит. Долгая дорога по всей Франции. Тут плодородная почва и безлюдные пространства. Вскоре поезд въехал в пределы Эльзаса. Какой здесь порядок и какая чистота! Германия! Везде видим работу и веселые лица людей. Какая разница! Это высшая точка! Слышны удары пульса новой эры…

…Мы в Польше. Везде видим евреев. Уже давно пора, чтобы Польша перешла в руки Рейха…

…Начинается весна. После нескольких недель отдыха и обучения полк продолжает свой путь на восток…

…Двадцать первое июня, полк занимает позиции. Еще одна ночь, и начнется борьба порядка против беспорядка, культуры против бескультурья, хорошего против плохого. Как мы благодарны фюреру, что он вовремя заметил опасность и неожиданно ударит по врагу. Еще только одна ночь!..

…За рекой Буг стоит враг. Стрелки часов медленно движутся. Небо розовеет. Три пятнадцать! Ударила наша артиллерия. Огонь ведется из сотен стволов. Передовые группы бросаются в лодки и переправляются через реку. Бой начался! Неожиданный удар удался – другой берег наш! Звучат выстрелы. Здесь горит дом, там – соломенный стог. Первое сопротивление сломлено. Теперь вперед, дальше!..»

Капитан прервал чтение, поднял голову и тяжелым взглядом посмотрел на пленного. Бойе заелозил на табурете и зябко поежился. Было такое чувство, что его раздели донага, окатили крутым кипятком, а затем выбросили на лютый мороз. А Федоров, не замечая трусливо бегающих глаз нациста, бисеринок пота, выступивших на его лбу, мысленно вернулся в трагический июнь сорок первого года.

…Через распахнутое окно кабинета легкий ветерок доносил запах увядающей сирени и сладковатого дымка. Дежурная смена поваров Брестской крепости поднялась на ноги еще до рассвета и растапливала походные кухни, чтобы приготовить ранний завтрак для рот, отправлявшихся в летние лагеря. Перед ним, тогда оперуполномоченным Особого отдела лейтенантом государственной безопасности Густавом Федоровым, сидели трое. В дверях стояли вооруженные солдаты охраны. Шел второй час допроса, но пока ясности в отношении подозрительной троицы, задержанной патрулем неподалеку от северных ворот крепости, не было. Командир группы, нагловатый старлей, вел себя вызывающе и продолжал утверждать, что они из штаба дивизии. Наличие рации в вещмешке сержанта старлей объяснял спецзаданием, которое они получили на предстоящие учения, и наотрез отказался назвать причину появления группы у стен крепости. Это не убедило Федорова, и рассвирепевший старлей начал грозить самыми суровыми карательными мерами в адрес «непонимающего сути политического момента мальчишки». Проверить и подтвердить информацию старлея в штабе или Особом отделе дивизии не было никакой возможности. Телефон безжизненно молчал – опять где-то на линии произошел обрыв, а может, линия была повреждена проникшими через границу на нашу сторону диверсантами.

Федоров ломал голову, как поступить с задержанными. Отпустить их, не убедившись, что это свои, было бы непростительной ошибкой. А вдруг это гитлеровские лазутчики, которые в последние две недели не давали покоя? Если не распознает врага, точно загремит под военный трибунал со всеми вытекающими последствиями. А если продолжать и дальше удерживать разведгруппу штаба дивизии, можно поставить под потенциальную угрозу срыва один из пунктов плана предстоящих учений. Медлить было нельзя, и Федоров послал в крепость посыльного в надежде, что хоть там работает телефонная или радиосвязь.

Шаги сержанта-пограничника еще не успели стихнуть, как он снова появился на пороге. На нем лица не было. Спину Федорова окатил холодок. Слухи о скорой войне в последние дни упорно бродили среди солдат и офицеров – а вдруг?

Федоров подался к окну. Во дворе суматошно метались размытые тени, со стороны Брестской крепости доносился надрывный вой сирен. Особист взглянул на небо, и в нем все помертвело, когда он увидел немецкие самолеты.

Первый робкий луч солнца скользнул над горизонтом, и через мгновение небо полыхнуло зловещими багрово-красными огнями. Грозный, нарастающий гул авиационных моторов плющил и гнул к земле. Это была война!

В следующее мгновение громыхнуло, и пол стал уходить из-под ног, потолок и стены угрожающе затрещали. Взрывная волна вышибла оконные рамы и бросила людей на пол. Задержанные, как только пришли в себя, переглянулись, мгновенно, словно по команде, поднялись с пола и метнулись к оконным проемам. Федоров быстро вытащил из карман галифе проверенный наган, но бойцы-пограничники среагировали раньше: двое диверсантов были убиты наповал, а третий заколот ударом штыка.

– Молодцы, ребята! – прокричал Федоров. – А теперь действуйте по боевому расчету, это война!

Бойцы выскочили из здания, чтобы занять боевые позиции, а Федоров еще раз обыскал тела убитых диверсантов, собрал секретные документы из сейфа, сложил их в служебный портфель и бегом покинул штабное помещение.

Сотни снарядов и авиабомб обрушились на Брестскую крепость и погранзаставу. Рушились и горели дома и казармы. Под обломками гибли жены и дети офицеров, гибли местные жители. Огненный смерч сметал все на своем пути. В зареве пожаров поблекло июньское утреннее солнце…

Капитан тряхнул головой, чтобы освободиться от тяжелых воспоминаний о первых часах войны, и снова склонился над дневником. Со скрупулезностью аптекаря Бойе день за днем описывал путь 134-го пехотного полка по советской земле. Однако тон записей становился все более нервным и раздражительным.

В ноябре 1941 года автор писал:

«…Продвижение все ухудшается. Противник укрепляется. Часто в селах дома на постой приходится завоевывать с оружием…

Начались дожди. Мы застреваем по колено в грязи. Машины и повозки безнадежно вязнут или скатываются на обочину. Днем и ночью слышны крики и ругань…»

Федоров вернулся на несколько страниц вперед:

«…Все мы удивлены, как выглядит Россия. У многих пропала надежда на хлебный рай на Украине. Мы возмущены тем, что увидели в этом „раю“. Полное бездорожье. Крытые соломой глиняные домишки с маленькими окошками. Кроме полуразрушенной халупы, пары курей и одной свиньи, крестьянин ничего не имеет. И это называется рай Советов?!»

У автора дневника вызывало недоумение растущее сопротивление Красной армии: как же так, почему «эти русские свиньи» не желают сдаваться? Почему не хотят подчиниться «немецкому порядку», столь милому сердцу «истинного арийца»? Порядку, в котором Гитлер, идол и властелин умов миллионов жителей Германии, отводил всем этим «недочеловекам» (славянам, евреям, народам Кавказа и Центральной Азии) лишь одно место – за колючей проволокой концлагерей.

В декабре сорок первого автору было уже не до регулярного заполнения дневника. Полк втянулся в затяжные кровопролитные бои, и записи стали носить эпизодический характер. Но они по-прежнему были проникнуты ненавистью к противнику, который никак не хотел сдаваться на милость бесспорного победителя.

Следующий, 1942 год принес полковнику Бойе одни разочарования. Половина 134-го пехотного полка бесславно полегла на подступах к Сталинграду, в прокаленных солнцем донских степях. А неторопливые воды великой русской реки Волги стали окончательной преградой на его пути. В сталинградском котле бесславно закончилась военная история «Дойчмейстера», а вместе с ней была похоронена и тщеславная мечта о славе самого Артура Бойе. Не вышел из него, сына лавочника, новый Бисмарк.

Капитан закончил читать дневник, отложил его в сторону и открыл бумажный пакет. На стол посыпались фотографии, смотреть на которые без содрогания было невозможно. И часто на этих фотографиях в момент совершения убийств присутствовал сам Бойе… Полковник старался отмазаться, сваливал все на обер-лейтенанта Эверста из отдела пропаганды 44-й пехотной дивизии, неделю назад погибшего в Сталинграде, но кто сделал фотографии, дела не меняло.

Капитан Федоров знал, что в этих строчках из дневника и в этих чудовищных фотографиях таится истинная правда. Он продолжил допрос. Но Бойе категорически отрицал свою причастность к тем преступлениям, что были бесстрастно запечатлены объективом фотоаппарата и описаны в дневнике. «Вымысел, – говорил он, – попытка написать роман… А фотографии… вы все не так поняли…»

На следующий день допрос продолжился, Бойе упорно стоял на своем. И Федорову, у которого в условиях фронтовой обстановки не было возможностей и дальше разрабатывать упрямца, ничего другого не оставалось, как отправить полковника со всеми документами в армейский сборно-пересылочный пункт проверки, написав соответствующий рапорт.

Там Бойе тоже долго не задержался. Улики – дневник и фотографии – и на этот раз не смогли «выстрелить». Полковник крепко держал язык за зубами и почти ничего не говорил о своей службе и боях, в которых участвовал его 134-й пехотный полк. За те несколько недель, что он находился на фильтрационном пункте, оперативники, несмотря на понимание причастности полковника к серьезным преступлениям, так и не смогли полностью вывести его на чистую воду. Важных свидетелей преступлений, в совершении которых он подозревался, в числе пленных не оказалось…

После завершения предварительной проверки Бойе отправили в глубокий советский тыл. Конечным пунктом назначения для него стал Красногорский специальный лагерь, затерявшийся в густых марийских лесах. В нем содержались пленные офицеры и генералы вермахта. Чистый барак, довольно просторная комната, в которой Бойе жил с тремя старшими офицерами, сносная по условиям военного времени пища и работа по желанию в столярных мастерских или на заготовке леса ничего общего не имели с рассказами об ужасах советских лагерей, что распространяла геббельсовская пропаганда. И конечно же, эти условия нельзя было сравнить с условиями, в которых содержали советских солдат и офицеров в гитлеровских концентрационных лагерях.

Для Бойе и сотен других военнопленных потянулись дни, похожие один на другой. Время от времени в лагерь с очередной партией пленных поступали скупые новости о все более катастрофическом для германской армии положении на фронтах. Приходила также информация об очередном трибунале над разоблаченными военными преступниками, причем не только над немцами. Советская контрразведка не дремала и упорно отрабатывала всех тех, кто засветился в связях с гитлеровскими спецслужбами, кто участвовал в карательных операциях против партизан, в зверствах над местным гражданским населением, издевался над советскими военнопленными.

По мере того как части Красной армии все дальше продвигались на запад, судебные процессы над военными преступниками происходили все чаще. На освобожденных от оккупантов территориях «заговорили» мертвые и уцелевшие после карательных расправ свидетели злодеяний. Число свидетелей, дававших важные показания на гитлеровцев, бесчинствовавших на оккупированных советских территориях, росло.

Бойе по-прежнему оставался крепким орешком для местных контрразведчиков, а его дневник – неразгаданной до конца загадкой. Сам он не горел желанием раскрывать ее перед советской контрразведкой. Правда, у него появилась другая версия. Попытка написать роман – да, но, кроме этого, он все валил на погибшего обер-лейтенанта Эверста, под нажимом и чуть ли не под диктовку которого и была якобы написана эта «пропагандистская агитка». Ничего не дали и настойчивые поиски сослуживцев Бойе по другим лагерям военнопленных. А те немногие, что нашлись, предпочитали не распространяться о своей службе в 134-м пехотном полку. Но советские военные контрразведчики не теряли надежды и продолжали углубленную оперативную разработку полковника, и в конце концов их профессиональное терпение было вознаграждено.

Двадцать шестого сентября 1943 года контрразведчикам поступили агентурные данные, согласно которым полковник в запале политического спора в узком кругу военнопленных проговорился, что с 1936 по 1938 год служил командиром отдельного батальона СС в Гамбурге. Позже, когда в лагерь просочились слухи о временных победах фашистов в Крыму, Бойе с нескрываемой радостью заявил своим собеседникам: «С этим сбродом вскоре будет покончено! Нельзя терять веру в себя и Германию!»

Спустя несколько дней контрразведчики получили еще одну важную оперативную информацию. Один из лагерных агентов сообщил, что «полковник Бойе очень опасается истории со своей книжкой». Старший оперуполномоченный капитан Сергей Савельев и начальник отдела подполковник Федор Пузырев давно рассчитывали это услышать.

Теперь основные свои усилия оперативники сосредоточили на поиске свидетелей преступлений, совершенных Бойе. Обязательно такие должны найтись! И нашлись: в лагерях для военнопленных № 27 и № 171 удалось отыскать бывших сослуживцев «упертого полковника». Это были командир 1-го батальона 134-го полка майор Пауль Эбергард и офицер 2-го артдивизиона Пауль Сухич. Их подвергли тщательному перекрестному допросу. Спасая себя от возмездия в виде высшей меры наказания – расстрела или повешения, – они не стали покрывать преступления своего бывшего командира.

Первым заговорил Сухич, и военным контрразведчикам пришлось заново перечитывать дневник Бойе. Немало повидавших за три года войны офицеров «литературные изыскания» фашиста потрясли циничной жестокостью. Пальцы с трудом переворачивали налитые злобой и сочащиеся кровью безвинных жертв страницы.

«…Рай Советов…

Церкви разрушены или служат амбарами. Культуры не видно и следа. Тупо сидит население у своих разрушенных домов. У каждого из нас лишь одно чувство – это счастье, что фюрер решил радикально изменить эту порочную систему.

Победа, сохрани нашего фюрера…»

Из протокола допроса обер-лейтенанта Пауля Сухича:

«…В населенном пункте Несолонь, в 30 км восточнее от г. Новгород Волынский, полковник Бойе приказал взорвать церковь. Церковь была взорвана 12 или 13 июля 1941 года….

Приблизительно в первой половине августа месяца 1941 года по дороге Круполи – Березань, в 10 км от станции Березань, был сожжен совхоз и расстреляно более 300 военнопленных Красной армии, среди которых были женщины. Полковник Бойе еще кричал: „Женщина с оружием – это наш враг!“…

В 15–20 км от города Дергачи, в населенном пункте, название которого не помню, по приказу полковника Бойе все население было согнано в синагогу, последняя была заминирована и взорвана вместе с находящимися там людьми. Это было в ноябре 1941 года».

Из дневника полковника Бойе:

«Выходные дни…

Не часто выпадают выходные дни в войне против Советов. Принимаем выходные как лучшие дни. Как быстро в шутках забываются упорные бои. Теплое солнце светит с неба. Все ходят в спортивных брюках. Солдаты занимаются своим любимым занятием – заботой о желудке. Это удивительно, сколько может переварить солдатский желудок. Утки, куры и гуси – ничто не может скрыться. Их ловят, гоняют и стреляют».

Из протокола допроса обер-лейтенанта Пауля Сухича:

«В первой половине августа около города Киева полковник Бойе разъезжал по полю на своей машине и стрелял по военнопленным из винтовки, т. е. охотился на них. Убил лично сам десять человек. Данный факт я также видел».

Из дневника полковника Бойе:

«Наступление на Дубно.

Невыносимо жжет солнце. Золотистый урожай на полях. Как хорошо в пшеничном поле! В бесконечных рядах через пески Волыни продвигаются серые колонны. Песок, как мука, попадает в сапоги, и делает невыносимым каждый шаг. Пот ручьями течет по лицу и телу. Пересохло во рту. Воды! Воды! Но ничто не может задержать нас! Ни жара, ни песок, ни пыль и ни пот. Мы все дальше и дальше продвигаемся на восток…»

Из протокола допроса майора Пауля Эбергарда:

«В городе Дубно 134-й полк захватил в плен много русских танков и четыре танковых экипажа. По приказу полковника Бойе они был расстреляны. Солдаты в городе занимались грабежом мирного населения. По его приказанию все памятники, статуи, бюсты советских руководителей уничтожались личным составом».

Из дневника полковника Бойе:

«…Шоссейная дорога на север.

Коммунизм за все годы существования ничего не делал, кроме уничтожения Европы, и в первую очередь Германии. Большевики только и делали, что повсюду укреплялись. Везде мы видим огромные укрепления, казармы и казармы. Длинные колонны военнопленных встречают нас. Азиатские лица смотрят на нас. История потеряла свой ум! Чтобы эти орды победили нас?..»

Из протокола допроса обер-лейтенанта Пауля Сухича:

«Около села Круполи, у озера, в камышах, по приказанию полковника Бойе было расстреляно пять комиссаров. Это я лично видел, находясь с одним сержантом из нашей роты на охоте в этих камышах. Там же – название населенного пункта я не помню – лично полковник Бойе расстрелял офицера, который прятался в стоге сена. Для демонстрации этот труп лежал непогребенным. Среди солдат ходили разговоры, что труп принадлежал работнику ГПУ. Раньше в пункте Янов за рекой Буг за укреплением из бетона была построена группа из командиров и красноармейцев Красной армии, приблизительно 20 человек. Полковник Бойе приказал их расстрелять».

Теперь в распоряжении капитана Савельева и подполковника Пузырева, помимо дневника и фотографий, которые и так давали веские основания подозревать Бойе в совершении тяжких преступлений, имелись важные свидетельские показания его бывших сослуживцев: обер-лейтенанта Сухича и майора Эбергарда; позже добавились показания еще двоих – капитана Краузе и лейтенанта Курта Гростмана.

Бойе упрямо продолжал отрицать все предъявленные обвинения. Но кольцо доказательств все плотнее смыкалось, и прошлый опыт подсказывал полковнику: надо сдавать других, чтобы выторговать себе жизнь и максимально смягчить неизбежное наказание. Офицерская честь превратилась для него в ничто, когда дело коснулось его собственной шкуры. Спасая себя, Бойе инициативно предложил свои услуги советской контрразведке в «освещении обстановки среди пленных немецких генералов и офицеров». Оперативники приняли его «хитрую» игру. Так бывший полковник вермахта Бойе стал секретным внутрилагерным агентом-осведомителем под кличкой «Цезарь».

До настоящего Цезаря ему, конечно, было как до луны, и максимум, на что он тянул, так это на роль мелкого доносчика. Новоявленный агент «Цезарь» принялся рьяно «отрабатывать свой номер» и непрерывно строчить доносы. Первой его мишенью стал, ни много ни мало, сам генерал-фельдмаршал фон Паулюс.

Бойе услужливо писал:

«Я познакомился с генерал-фельдмаршалом Паулюсом еще до войны, на маневрах. Тогда он был генералом и начальником штаба танкового корпуса. Здесь, в лагере, его все уважают и почитают. На политические темы он вообще не разговаривает, так как считает, что его подслушивают. Фельдмаршал никогда и ничего не предпримет против Германии и ее правительства. К Союзу немецких офицеров [41] его никогда нельзя будет привлечь. Это он расценивает как предательство…»

Реакция контрразведчиков на «важное сообщение» Бойе была более чем прохладной. Но они продолжали вести с ним оперативную игру. А «Цезарь» сдавал всех подряд. Следующим после Паулюса он сдал своего бывшего патрона и покровителя генерал-полковника Штрекера, с которым воевал еще в Первую мировую войну. Армейский служака еще кайзеровской закваски после возвращения лейтенанта Бойе из британского плена не забыл его, помог социализироваться, а потом занять место в армии. Даже здесь, в лагере для офицеров и генералов вермахта, Карл Штрекер остался верен старому германскому армейскому товариществу. На допросе у контрразведчиков он настаивал на том, что «обвинение полковника Бойе в неправильном обращении с русским населением может быть только фатальной ошибкой». С армейской решительностью генерал заявлял: «Я за это полностью могу поручиться и полностью отвечаю!» Знал бы бывший кайзеровский, а позднее гитлеровский генерал, кого пытается выгородить и защитить…

Бойе отплатил генералу черной неблагодарностью. В очередном своем агентурном доносе он сообщал:

«…Генерал Штрекер раньше многих других офицеров вермахта стал придерживаться национал-социалистических взглядов. Он против Союза немецких офицеров и никогда и ничего не предпримет против Германии. К деятельности в плену его привлечь нельзя».

Не забыл Бойе и своего непосредственного командира генерал-лейтенанта Дебуа. О нем бывший полковник писал:

«…Генерал Дебуа – убежденный национал-социалист и противник Союза немецких офицеров. Но он не верит в военную победу Германии, и его можно привлечь к сотрудничеству».

Кроме них Бойе настрочил доносы еще на добрую дюжину «сидельцев». Но все это не могло отвлечь внимания Савельева и Пузырева от главного в проводимом скрупулезном расследовании – от поиска неопровержимых фактов, свидетельствовавших о совершенных полковником Бойе преступлениях. И тогда Бойе, продолжая выторговывать себе жизнь, прибегнул к очередной уловке. Он пытался убедить контрразведчиков в том, что может быть крайне полезен для оперативной работы в самой Германии, и настойчиво предлагал свои услуги для установления контактов с высокопоставленными лицами в Берлине. В своих прожектах Бойе обещал привлечь немецких офицеров для «борьбы с Гитлером, чтобы подготовить будущий необходимый демократический строй в Германии».

Этот очередной ход не усыпил бдительности опытных офицеров контрразведки, и 18 октября 1943 года на имя заместителя начальника Управления НКВД СССР по делам военнопленных комиссара госбезопасности 3-го ранга Мельникова был направлен рапорт, в котором указывалось:

«За период пребывания в лагере Бойе выполнил ряд заданий и представил небольшие материалы описательного характера. Высказал заинтересованность в своем производстве в генерал-майоры, чтобы потом активно работать в генеральском лагере. Вместе с тем на него добыты оперативные и документальные данные, указывающие на участие в злодеяниях против командиров, комиссаров и солдат Красной армии».

Реакция Мельникова на доклад была незамедлительной: он потребовал «немедленно взять Бойе в активную разработку». И чекисты продолжили свою кропотливую работу по сбору доказательств преступной деятельности нациста.

В 1944 году перед оперативными сотрудниками контрразведки открылись более широкие возможности подкрепить вещественными доказательствами письменные показания Сухича, Эбергарда, Краузе и Гростмана.

К тому времени под ударами советских войск гитлеровские войска все дальше откатывались на запад. На освобожденных территориях постепенно возвращались к жизни те, кто испытал на себе все прелести «нового порядка». Оперативно-следственные группы органов государственной безопасности приступили к документированию совершенных гитлеровцами преступлений для готовившихся военных трибуналов.

В ходе расследования, проводившегося в местах пребывания 134-го пехотного полка, все отчетливее проступал кровавый след, оставленный Бойе и его подчиненными.

Нельзя без содрогания читать скупые строки из акта № 24 от 5 мая 1945 года Государственной комиссии по расследованию злодеяний немецко-фашистских войск, совершенных в Ровенской, Житомирской и Киевской областях. Вместе с членами комиссии военные контрразведчики еще раз прошли по жуткому следу гитлеровского преступника Бойе.

«В 500 метрах южнее села Быдумка Ровенского района, в лощине песчаного карьера, обнаружено два кострища, возле которых находится три больших пятимиллиметровых листа железа и девять рельсов. Указанное железо и рельсы обгорели во время сжигания людей. Помимо костров на расстоянии тридцати метров имеется яма квадратом в шесть метров и три метра глубиной, которая наполовину наполнена человеческим пеплом и недогоревшими костями».

Допрошенная в качестве свидетельницы жительница села Несолонь Михайловская показала:

«В июле 1941 года командир полка полковник Бойе лично расстрелял моего мужа за связь с партизанами. Кроме того, по его приказанию были сожжены дома многих жителей».

Житель того же села Оскиренко подтвердил:

«В июле 1941 года по приказу полковника Бойе также были сожжены церковь и 12 жилых домов, а жители села убегали в лес, преследуемые немцами…»

Дальнейшую проверку полковника Бойе по фактам совершения им тяжких военных преступлений продолжали уже сотрудники контрразведки «Смерш». После окончания войны им понадобился почти год кропотливой работы, чтобы собрать исчерпывающие доказательства чудовищных преступлений, совершенных самим Бойе и его подчиненными на территории СССР с самых первых часов и дней войны. Дневник Бойе, обширный фотоархив и подтвержденные документально многочисленные свидетельские показания, как советских граждан, так и пленных немецких офицеров, бывших свидетелями и участниками описываемых событий, наглядно иллюстрировали преступления. Кровавый след, оставленный Бойе, начинался на западной границе СССР, тянулся через Украину и закончился в непобежденном гитлеровцами Сталинграде.

В мае 1946 года в отношении полковника Артура Бойе было возбуждено уголовное дело по доказанным фактам совершенных им преступлений. Поменялось место содержания, поменялись и условия содержания в сторону ужесточения. Бойе ежедневно трясся от страха неминуемой смерти по приговору советского суда. Он знал, что нацистских преступников чаще всего публично казнили через повешение в тех городах, где они оставили по себе злую память. Глотком свежего воздуха для него стал Указ Президиума ВС СССР от 26 мая 1947 года, отменивший в СССР смертную казнь.

Последняя точка в кровавой истории автора дневника была поставлена 29 декабря 1947 года. Военный трибунал войск МВД Татарской АССР на основании части первой Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года приговорил полковника Бойе к лишению свободы сроком на 25 лет.

Пережить срок, который был назначен судом, нацистскому преступнику было не суждено – он умер в заключении.

Глава 12

Без права на славу во славу державы![42]

На дворе стоял бархатный сентябрь. Один живописный пейзаж сменялся другим. Репатрианты часами стояли у окон и приоткрытых дверей вагонов, вглядывались вдаль. В их памяти возникали дорогие сердцу бескрайние русские просторы, тенистые березовые рощи, проселочные дороги среди наливающихся золотом полей.

Позади осталась Франция, эшелон въехал на территорию Германии. Замелькали расчерченные, будто по линейке, на идеальные квадраты и прямоугольники ухоженные поля, ровные, без единой выбоины дороги, подстриженные, словно под гребенку, лужайки у сверкающих свежей краской домиков и кирх. О недавней войне, казалось, ничего не напоминало. Рябов не мог спокойно смотреть на это бюргерское благополучие, слышать звучащую на станциях немецкую речь. В его памяти всплывали совершенно иные картины. Объятые пожаром развалины Острога, исковерканные взрывами машины и артиллерийские орудия, раздавленные гусеницами танков человеческие тела, в том числе женщин, стариков и детей. Усилием воли он подавил вскипавший в груди гнев и обратился к документам. Через несколько часов эшелон ожидала длительная стоянка, где они должны были запастись продуктами питания и водой.

Требовательный гудок паровоза заставил Ивана выглянуть в окно. По сторонам тянулись склады, справа осталось здание вокзала. Под колесами жалобно взвизгнула стрелка. Выпустив клубы пара, локомотив свернул на запасные пути и остановился.

И сразу по эшелону прокатилась волна оживленных голосов. Первыми покинули вагоны военнослужащие комендатуры. Рябову не понадобилось давать дополнительные указания – бойцы, действуя строго по инструкции, живой цепью оградили эшелон. Тому была веская причина. Вчерашние узники концлагерей, прошедшие через ужасы фашистского ада, потерявшие на войне близких, не всегда могли погасить в душе ненависть к немцам. Поэтому бойцы комендатуры строго следили за тем, чтобы репатрианты не выходили за периметр оцепления. Но сегодня никто и не роптал. Разбившись на кучки, одни что-то оживленно обсуждали, другие, подставив лица солнцу, наслаждались погожим днем, третьи, истомившись за долгую дорогу, просто дурачились.

Шло время, а комендант станции не спешил навстречу. Это был не первый случай, и у Рябова складывалось впечатление, что союзники делают так специально, словно назло. Чаще всего так поступали британцы, большие мастера раздувать из мухи слона и превращать незначительную мелочь в проблему.

Медленно тянулись минуты. Чтобы убить время, Рябов прохаживался по платформе и гадал, с кем на этот раз предстоит иметь дело, с американцем или с британцем. Взрыв смеха за спиной отвлек его от мысли о предстоящем препирательстве с неизвестным ему комендантом станции. Он обернулся.

Порыв ветра развеял облако пара маневрового локомотива. У второго вагона толпились репатрианты, в центре был крепкого сложения, коренастый крепыш. Энергично размахивая руками, он что-то живо рассказывал, а окружившие его люди смеялись. Рябов задержал взгляд на крепыше – в его внешности и движениях было что-то неуловимо знакомое. Он напряг память и попытался вспомнить, где и при каких обстоятельствах они встречались.

Лагерь для военнопленных под Киевом? Нет…

А может, в «Острикуре», барак № 7? Капитан-артиллерист!

Рябов снова присмотрелся к крепышу.

Нет, не капитан. У того на правой щеке был шрам…

Так где же? Где? Может, в угольных копях? Нет…

Но эта посадка головы, этот разворот плеч, эта улыбка… Все это он уже где-то видел! Вопрос – где?

Гена… Гена Тужилин?! Но такого не может быть! Гена погиб под Овручем… А если?.. Нет, таких чудес на свете не бывает…

А вдруг?..

Движимый любопытством, Рябов направился к крепышу. Тот, словно почувствовав на себе его взгляд, обернулся.

Улыбка тут же сошла с его лица, в глазах вспыхнул и погас тревожный огонек. Он подтянулся и поправил пилотку. Остальные тоже принялись приводить в порядок форму.

– Вольно, ребята! Вы не на службе, – добродушно произнес Рябов и задержал взгляд на крепыше.

Их разделяло несколько метров. У Рябова уже не возникало сомнений в том, что они где-то встречались. Фотографическая память, особенно на лица, редко подводила его. Но что-то, чему он не находил объяснения, удерживало его от прямого обращения к крепышу.

– Как настроение, ребята? – начал разговор с дежурной фразы Рябов.

– Нормальное, товарищ лейтенант! Отличное! Чем ближе к дому, тем лучше! Скорее бы! – звучало в ответ.

– Потерпите, уже немного осталось. Въедем в нашу зону, прибавим скорость, а там и до дома рукой подать.

– Я с сорок первого в неметчине. Будь она проклята! Как там у нас дома, товарищ лейтенант? – с тоской в голосе произнес седой как лунь репатриант.

– Пока трудно. Но работы на всех хватит, – честно признался Рябов.

– Ох, даже не знаю, как живым остался! Сволочи, столько людей загубили!

Слова седого потонули в шквале гневных голосов:

– Гады! За скот нас держали! Людей жгли в крематориях! Как их только земля носит?! Твари!

– Спокойно! Спокойно, ребята! С войной покончено! Те, кто ее заварил, получат свое. Можете не сомневаться. Так сказал товарищ Сталин.

– Товарищ лейтенант, а это правда, что товарищ Сталин объявил амнистию? – спросил тщедушный, с козлиной бородкой репатриант и сделался как будто меньше ростом.

– А нас не погонят в Сибирь? – прозвучал сдавленный голос из глубины толпы.

– Что?! Какая еще Сибирь? Кто вам такую глупость сказал?! – возмутился Рябов.

Наступило гробовое молчание. На него обратились десятки вопрошающих взглядов. В глазах у одних он видел неподдельный страх, у других – сомнение, у третьих – тоску…

– Все это вранье! Наглое вранье!

Эмоциональная реакция Рябова не убедила репатриантов, это читалось на их лицах.

Он достал свои документы и протянул их:

– Смотрите сами! Я не вру!

Документы пошли по рукам.

– И правда!.. Значит, брехня про лагеря! Так вы тоже там были, товарищ лейтенант?

– Два года! – подтвердил Рябов и заверил: – Пройдете положенную проверку, и все будет нормально, ребята!

Лица сразу просветлели.

– Товарищ лейтенант, нам бы махорочки, чтоб горло продрало. Их сигареты, что слону дробина. А от ихней тушенки дристать хочется… – посыпались просьбы.

– Будет вам махорочка, ребята. Обязательно будет, как только до нашей восточной зоны доедем, – пообещал он.

Оживился и крепыш. Подмигнув тем, кто стоял рядом, он сказал:

– Товарищ лейтенант, ну, раз такое дело, так, может, пивка для рывка домой?

– Тогда уж и водочки для обводочки, – присоединился к нему тщедушный с козлиной бородкой.

– А вот этим, товарищи футболисты, не советую заниматься, – предостерег Рябов и напомнил: – Прошу не забывать, наш эшелон особый, и потому дисциплина должна быть военной. Нарушители будут…

Его прервал дежурный по эшелону. Он появился на платформе и, энергично размахивая руками, позвал:

– Товарищ лейтенант! Иван Васильевич, вас ищут из железнодорожной комендатуры!

– Все, ребята, поговорим позже, – закончил разговор Рябов и отправился на встречу с комендантом железнодорожной станции.

Им оказался американец. Он не стал трепать нервы и быстро все организовал. Пополнив запасы продуктов и воды, через четыре часа эшелон покинул станцию и продолжил движение на восток, в сторону советской оккупационной зоны.

Рябов вернулся в купе и открыл журнал маршрута следования, но у него никак не получалось сосредоточиться на записи. Из головы не шел крепыш. Мысль о том, что они где-то встречались, сверлила мозг.

«Так где же?.. Где?..» – напрягал память Рябов и, не найдя ответа, обратился к картотеке репатриантов.

На столе росла гора карточек, и наконец среди фотографий мелькнуло лицо крепыша. Рябов пробежался взглядом по записям.

Величко Петр Серафимович, 1916 года рождения, уроженец Полтавы, украинец…

Запись мало что говорила, и Рябов обратился к копии картотеки, полученной из американского лагеря для перемещенных лиц. Она была в образцовом порядке, и в разделе на букву «V» он быстро обнаружил учетную карточку Величко. Знаний английского языка, полученных еще во время учебы во 2-м Ленинградском артиллерийском училище, хватило, чтобы понять написанное, но ничего нового он не обнаружил.

Еще раз перечитав карточки, Рябов пришел к выводу, что до войны они с Величко вряд ли встречались. Во время службы ему не приходилось бывать там, где проживал Величко, – в Полтаве. После окончания школы-семилетки тот работал автослесарем в артели «Коммунар». В мае 1940 года был призван в армию. Служил хорошо, меньше чем за год вырос в звании до старшего сержанта, а в должности – до заместителя командира авторемонтного взвода 10-й танковой дивизии Особого Киевского военного округа.

«Стоп… 10-я танковая дивизия! Она действовала на левом фланге нашей 109-й моторизованной дивизии, когда мы сражались против 11-й танковой дивизии немцев», – оживился Рябов.

Это была зацепка. Память возвратила его к трагическим событиям лета 1941 года, к ожесточенным боям с гитлеровцами под Острогом и Киевом.

«Вот там-то, Петр, мы и могли встретиться! Вероятно, где-то между 26 июня и 17 сентября сорок первого…»

На лице Рябова появилась гримаса. В тот день, 17 сентября, немцы взяли его в плен. Он зябко повел плечами и обратил взгляд на соответствующую графу в карточке репатрианта. С Величко это произошло почти на два месяца раньше: он попал в плен 27 июня 1941-го в боях под Радзеховым.

«Да, парень, за четыре года хлебнул ты горя. Так, в каком лагере ты сидел?.. Под Уманью. В это время мы не могли встретиться, от нашего до вашего лагеря не меньше ста верст. Сколько же ты в нем провел?.. Ого, до середины марта. Самое гиблое время. Дальше понятно – концлагерь в Германии… А вот и нет! Заводы по производству танков в Кзерице и Фалькензее. Интересно, это за какие же заслуги?.. А, ну ясно, ты же автослесарь. У фрицев ничего даром не пропадает. Мертвый и тот будет работать».

Дальше внимание Рябова привлек неожиданный поворот в судьбе Петра Величко. В апреле 1944 года его отправили в концентрационный лагерь за сотни километров на запад, во Францию.

«Любопытно… А это за что?.. Совершил побег?.. А может, за саботаж?» – пытался понять Рябов.

– Товарищ лейтенант! Иван Васильевич, обед готов! Вас ждут! – просунул голову в купе дежурный по эшелону старшина Морозов.

– Через пару минут подойду, – заверил Рябов, сложил карточки в сейф, закрыл его на ключ, вышел, опечатал свое служебное купе и направился в конец штабного вагона.

В последнем купе, служившим одновременно местом для совещаний и приема пищи, собрались свободные от нарядов работники комендатуры. Запахи наваристого борща будили аппетит. Но Рябов ел неохотно, из головы не шел Величко.

Неординарное событие заставило его на время отвлечься от этих мыслей.

Примчавшийся дежурный по эшелону доложил, что у одной из женщин начались роды. Рябов быстро организовал поиск людей с медицинским образованием. Сотрудники пробежали по вагонам и в одном из них нашли репатрианта-врача. Его тут же повели в купе к женщине. Как по мановению волшебной палочки появились чистые простыни, теплая вода. Прибежали и еще медики: штатный фельдшер в составе команды эшелона и медицинская сестра из числа репатриантов.

Для мамы и родившейся девочки все завершилось благополучно.

Рябов не без гордости внес запись в маршрутный журнал, а пока шел в купе, выслушал немало шуток. Одни называли его отцом-командиром, другие – крестным отцом, третьи, многозначительно подмигивая, предлагали сыграть свадьбу, но Иван лишь добродушно посмеивался.

По расчетам Рябова на территорию советской зоны эшелон должен был въехать на рассвете следующего дня. Он достал из чемодана парадный мундир, привел в порядок и ненадолго прилег вздремнуть.

В калейдоскопе сна стремительно кружились события и лица из далекого прошлого. Подсознание вернуло его в роковой день 22 июня 1941 года. С фотографической точностью воспроизводились картинки.

Штаб 404-го артполка. Тесная комната дежурного. Настороженные лица капитана Николая Белого, начальник патруля старшего сержанта Сушко и двух патрульных. Напротив, у стены, застыли трое задержанных: старший лейтенант, младший сержант и рядовой. Крепкого сложения, коренастый, с короткими руками, старлей походил на медведя. На породистом лице выделялись глаза-буравчики, прятавшиеся за выступающими скулами. Во взгляде, да и в самой позе старшего лейтенанта читался вызов…

Яркая вспышка вырвала из глубин памяти фамилию. Елизаров?.. Точно. Он! Так это же тот самый немецкий диверсант! После взрывов его тело не было обнаружено среди погибших. Значит, тогда он ушел…

В следующее мгновение от сна не осталось и следа. Рябов пружинисто соскочил с полки. Первой мыслью было поднять в ружье караул и арестовать оборотня Величко – Елизарова.

«Стоп, Иван! Не пори горячки! Это же американская зона!.. И что?.. Величко – Елизаров – фашист! Это для тебя фашист. А для них он может быть своим. Вспомни, что тебе говорили. – Рябов глубоко вздохнул, сбросил нервное возбуждение и сосредоточился. – Спокойно, Иван. Спокойно. Сейчас главное – не вспугнуть гада. Брать его надо тихо и только в нашей зоне оккупации. Там ему не помогут ни американцы с англичанами и французами, ни сам черт из преисподней. Судя по всему, этот Елизаров – стервятник большого полета, – размышлял Рябов, в котором снова заговорил контрразведчик. – В сорок первом он был командиром специальной группы Абвера, заброшенной на советскую территорию в преддверии войны для совершения диверсий, подачи сигналов немецкой авиации и для дезорганизации тыла Красной армии. Кто же он сейчас?.. Если он выжил в четырехлетней мясорубке войны, не погиб и не был ликвидирован своими нацистскими хозяевами, значит, он был им очень нужен, значит, заработал серьезное положение в гитлеровских спецслужбах. Иначе бы его не перебросили на нашу территорию с новыми заданиями, но теперь уже его хозяева – американцы или англичане. Да, он явно не пешка. Если его перевербовали союзники, то либо для того, чтобы совершить серию крупных диверсий в нашем тылу, либо чтобы создать разветвленную агентурную сеть, рассчитанную на длительное оседание в СССР… А почему создать? Может быть, агенты едут сейчас вместе с ним?.. Выходит, ты, Иван, везешь на Родину целую банду законспирированных шпионов и диверсантов!»

От этой мысли Рябову стало не по себе. Он метнулся к сейфу, быстро открыл его, достал картотеку на репатриантов и принялся искать подтверждение своей догадке. И нашел. Под подозрение попали еще четверо. Все они почти в одно и то же время, что и Елизаров, оказались в американском лагере для перемещенных лиц. Трое были выходцами с Западной Украины, из той ее части, которая до 17 сентября 1939 года входила в состав Польши…

«Поди теперь проверь. Сейчас там орудуют бандеровцы, это факт», – заключил Рябов, утвердившись в мысли, что в лице Величко – Елизарова и остальной четверки он точно имеет дело со шпионско-диверсионной группой противника, перед которой стояла цель легализоваться на советской территории.

Теперь Рябова занимала только одна мысль, как не насторожить Величко – Елизарова и его подельников. В голове один за другим возникали планы нейтрализации. Не вызывало сомнений, брать их надо только живыми, чтобы потом до конца размотать весь шпионский клубок, который американская или английская разведка успели создать на Западной Украине.

Разрабатывая планы захвата, Рябов с нетерпением ждал, когда эшелон въедет в советскую оккупационную зону.

Наконец позади остался американский пост, и эшелон, затормозив с характерным металлическим лязгом, остановился на станции Бойценбург.

Умывшись прохладной водой, приведя себя в порядок и облачившись в парадный мундир, Иван Рябов был готов к встрече с сотрудниками советской военной администрации.

В служебное купе тихо вошли трое офицеров, встречающих специальный эшелон с репатриантами. Два молодцеватых сержанта перекрыли вход в купе, чтобы никто не помешал разговору и ненароком не подслушал его. Контрразведчики-смершевцы внимательно выслушали подробный доклад Рябова о его подозрениях, вытекающих из трагических событий первого дня войны. Просмотрев регистрационные карточки, офицеры молча переглянулись и согласились с планом захвата, предложенным лейтенантом.

Четырех шпионов – каждого брали по отдельности – обезвредили без единого выстрела. Никто из них не успел не то что оказать сопротивление, но даже понять, что с ними произошло.

Вся четверка уже на первых допросах стала вываливать всю имеющуюся у них информацию. Каждый старался выгородить себя и выторговать хотя бы призрачную надежду на жизнь, топя при этом других участников группы и их руководителя. Когда же контрразведчики на одном из допросов свели всех четверых вместе, те раскололись окончательно – раскрыли задания своих новых хозяев, все известные им связи, явки, пароли и шифры…

Сам Елизаров был взят последним. Расслабившись после успешных, как ему казалось, первичных проверок в советской военной зоне, он вышел покурить в тамбур, когда состав уже отправился в сторону СССР. Поезд постепенно набирал ход. Стоявший рядом в тамбуре «репатриант из соседнего вагона», подмигнув, протянул Елизарову зажженную папиросу, чтобы «дать огонька». Елизаров нагнулся, и в то же мгновение короткий, точно выверенный удар по затылку обрушил его на пол, сильные руки мгновенно выкрутили кисти за спину. Холодный металл наручников, почище острых клыков, безжалостно впился в запястья. Елизаров захотел вскрикнуть от острой, пронизывающей боли, но в то же мгновение в его рот, кроша зубы, был вбит жесткий кляп. В глазах поплыли цветные круги, голова закружилась от последовавшего удушья. Придя в себя, Елизаров расширенными глазами смотрел на крепких мужчин, блокирующих любое его движение. Партия была проиграна. Злой взгляд диверсанта – взгляд затравленного дикого зверя, угодившего в смертельный стальной капкан, – встретился со спокойным и уверенным взглядом военного контрразведчика Ивана Рябова. Оперативная разработка, начавшаяся на исходе ночи 22 июня 1941 года, была завершена.

Шпионы, готовившие серию диверсионных актов, планировавшие создание новых агентурных сетей в глубинных регионах СССР, заслуженно получили высшую меру наказания, при определении которой были учтены и их военные преступления. В конце бесславного, гнусного земного существования этих людей были поставлены свинцовые точки.

Операция по поимке американских шпионов-диверсантов стала не крайней, как говорят, а действительно последней в жизни военного контрразведчика, бывшего руководителя лагерного подполья и командира отряда французского Сопротивления лейтенанта Ивана Васильевича Рябова.

До места своего назначения эшелон с репатриантами проследовал без задержек и ЧП. Иван Рябов передал прибывших сотрудникам советских государственных органов для проведения необходимых проверок с последующей выдачей новых государственных документов. Отрапортовав начальству и сдав все положенные отчетности, Рябов наконец завершил долгий путь на Родину.

Вскоре, после завершения организационно-кадровых формальностей, закончилась и его военная служба. Иван Васильевич Рябов был восстановлен в партии, вернули ему и награды, красноречиво говорившие о его маленьких и больших подвигах.

Бывший особист вернулся на свою малую родину, в Чкаловскую (Оренбургскую) область, поселился в старинном казацком селе Архиповка и до конца жизни занимался самым мирным, самым добрым и благородным трудом. Учительствуя в местной школе, он передал многим поколениям девочек и мальчиков свои богатые знания, опыт и частицу своей большой души. В 1969 году Иван Васильевич вышел на пенсию, но и потом продолжал свою благородную наставническую и образовательную миссию, много времени и сил уделял патриотической и интернациональной работе, стараясь донести до молодежи суровую правду войны.

Пятнадцатого января 1984 года Ивана Васильевича не стало…

Несмотря на сильный мороз и пронизывающий ветер, налетавший из казахских степей, с ним пришли проститься не только родственники, близкие друзья и коллеги – приехали даже из соседних сел. Иван Васильевич жил скромно, старался не выпячивать себя, но при этом всю свою душу отдавал ученикам и семье. Пройдя через немыслимые испытания, он не изменил ни себе, ни товарищам и до конца жизни остался верен тем принципам, которые избрал в юности.

«…В поведении скромен, трудолюбив, добросовестно относится к служебным обязанностям…

Заметно старание полнее и лучше выполнить задачи, возложенные на него как на оперработника…»

В декабре 1940 года аттестация на полкового оперуполномоченного Особого отдела НКВД СССР 109-й мотострелковой дивизии 16-й армии лейтенанта РККА Рябова Ивана Васильевича была утверждена его непосредственным начальником капитаном госбезопасности Шилиным.

С того дня минуло 44 года, а Иван Васильевич таким и остался – скромным, собранным, организованным. Работая учителем, он воспитал достойных учеников и вместе с супругой Анной Михайловной поднял на ноги семерых детей. Все они стали уважаемыми людьми.

Рябов всегда жил не для себя, а для других, чем заслужил доверие тех, с кем приходилось ему встречаться и до войны, и в военное лихолетье, и после, когда наступил мир.

В тот траурный день над могилой не звучали пламенные речи, не перечислялись несомненные заслуги Ивана Васильевича. Но это дорогого стоит, когда с человеком вот так прощаются – в тишине, от которой перехватывает дыхание. Ничего хорошего в этом нет – умирать, но Рябов присоединился к своим боевым товарищам, которые полегли в землях Украины и Франции. Уж они-то встретят его на небесах. А тем, кто пришел проводить старого воина в последний путь, о суровом времени, на которое выпала молодость Рябова, напоминали ордена и медали на подушечках. Среди них орден Отечественной войны и необычно редкая для СССР награда – французский Военный крест с серебряной звездой.

В 2014 году поставили на кладбище новый памятник, а на стене школы в Архиповке, что приписана к Сакмарскому району Оренбургской области, появилась мемориальная доска в память о скромном герое, сотруднике советской школы и Особых отделов, военном контрразведчике Иване Васильевиче Рябове.

Каждый из бойцов советских специальных служб приближал нашу общую Победу в Великой Отечественной войне на своем участке невидимого фронта. Светлая им память… Если задуматься, страна становится сильной только тогда, когда чтит погибших и бережно хранит свою историческую память. Без этой памяти мы никто, и новые поколения должны понимать это.

Без права на славу во славу державы! Будем так жить, будет крепка и держава.

Примечания

1

Локарнская конференция (1925). Документы. М., 1959. С. 43.

2

Черчилль У. Вторая мировая война. Кн. 1. Т. 1. М., 1991. С. 22.

3

Там же. С. 27.

4

Schacht H. Meine Abrechnung mit Hitler. Hamburg, 1948. S. 4.

5

Локарнская конференция (1925). Документы. С. 485.

6

Там же. С. 321.

7

Там же. С. 323.

8

Jochman. W. Im Kampf un die Macht. Frankfurt, 1960. S. 110–111.

9

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. В 6 т. М.: Воениздат, 1960–1965. Т. 1. С. 22.

10

Там же. С. 23.

11

Черчилль У. Вторая мировая война. Кн. 1. Т. 1. С. 102.

12

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 1. С. 135.

13

Там же.

14

Documents on German Foreign Policy. Series D. Vol. 1. Р. 227.

15

Черчилль У. Вторая мировая война. Кн. 1. Т. 1. С. 126.

16

Там же. С. 137, 145.

17

Там же. С. 145.

18

Там же. С. 146.

19

Там же. С. 205.

20

Архив внешней политики Российской Федерации. Дело англо-франко-советских переговоров 1939 г. Ф. 069. Оп. 23. Д. 1. П. 66. Л. 33.

21

Документы британского МИДа 1919–1939 гг. 3-е изд. Т. 5. С. 649.

22

Станкевич М. Сентябрьская катастрофа. М.: Иностранная литература, 1953. С. 215.

23

Архив внешней политики Российской Федерации. Дело англо-франко-советских переговоров 1939 г. Ф. 069. Оп. 23. Д. 1. П. 66. Л. 240.

24

ADAP. Serie D. Bd. 7. S. 68–69.

25

Архив Министерства обороны Российской Федерации. Ф.1. Оп. 2082. Д. 14, Л. 405–406.

26

Weltgeschichte der Gegenwart in Dokumenten. Bd. 111. S. 161.

27

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. Т. 1. С. 275.

28

Джакке В. Главная сила в Европе. Гл. 6.

29

Там же.

30

Там же.

31

Черчилль У. Вторая мировая война. Кн. 1. Т. 1. С. 119.

32

Там же. С. 146.

33

Угланов А. Польша и Третья мировая война // Аргументы недели, 2019, № 34 (4–10 сентября).

34

Россия и СССР в войнах XX века. Потери вооруженных сил: Стат. исслед. / [Г. Ф. Кривошеев и др.; под общ. ред. Г. Ф. Кривошеева. М., 2001. Гл. 5. Великая Отечественная война. Таблица № 114.

35

Россия и СССР в войнах XX века. Потери вооруженных сил. Глава 5. Великая Отечественная война. Таблица № 112.

36

Слоним М. Цена победы // Военно-промышленный курьер, 2013, № 15 (17 апреля).

37

Там же.

38

Там же.

39

Там же.

40

Россия и СССР в войнах XX века. Потери вооруженных сил. Глава 5. Великая Отечественная война. Таблица № 133.

41

Союз немецких офицеров был создан в сентябре 1943 года по инициативе советского командования. Вошедшие в него пленные офицеры выразили готовность вести пропагандистскую деятельность против Гитлера и фашизма. Президентом Союза был избран генерал Вальтер фон Зейдлиц, плененный под Сталинградом. Паулюс же присоединился к Союзу в 1944 году.

42

Девиз отечественной разведки.

Content

Иосиф Борисович Линдер, Николай Николаевич Лузан
Французский орден особиста

Геополитические спирали Размышления авторов о связи прошлого и настоящего

Французский орден особиста

Предисловие к книге «Французский орден особиста»

Глава 1 Накануне

Глава 2 Нашествие

Глава 3 Лицом к лицу

Глава 4 Горькая чаша

Глава 5 Дорога в ад

Глава 6 Свет в конце тоннеля

Глава 7 Сладкое слово «свобода»

Глава 8 Снова в боевом строю

Глава 9 Последний бой, он трудный самый

Глава 10 Долгий путь домой

Глава 11 Возмездие

Глава 12 Без права на славу во славу державы!

Примечания