Александр Секацкий

Юла и якорь. Опыт альтернативной метафизики

© А. Секацкий, 2022

© ООО «Издательство К. Тублина», макет, 2022

© А. Веселов, оформление, 2022

* * *

Часть 1

Якорь: опыт применения одной метафоры

1

Давным-давно я собирался начать статью со слов «давным-давно», и вот наконец представился повод. Я услышал обрывок фразы «Мыслить – это значит бросать якорь».

Соображение показалось мне очень странным и сначала запомнилось именно своей странностью. Если бы сказали, например: «Мыслить – это значит мчаться на всех парусах, ловить попутный ветер, плыть по звездам» – да кажется любая морская метафора подошла бы, даже «пиратствовать» и «брать на абордаж». Меньше всего навскидку годилась как раз эта: «бросать якорь». Иными словами, тормозить, а ведь «мыслить» и «тормозить» – две вещи несовместные.

Сейчас, когда я не просто склонен считать, что связь мышления с бросанием якоря имеет глубокий смысл, но и использую этот образ как подспорье в собственных размышлениях, мне хочется восстановить краткую историю якоря в этом качестве. Сначала из-за своей парадоксальности сравнение хорошо зацепилось, и я специально поставил себе задачу найти сходство в мышлении и забрасывании якоря. По крайней мере, найти применение этомуобразу. И ход рассуждений был примерно такой: для перемещений по суше якорь не нужен. Здесь проблемой является движок, ну иногда и тормоз, если транспорт быстро движется. Если же транспорт остановился, то не нужно никаких дополнительных усилий, чтобы «удерживать стоянку». Совсем иное дело корабль на море: будучи предоставлен самому себе, он плывет по волнам, и требуется специальное обеспечение остановки и стоянки – то есть как раз якорь. И тогда зададим себе вопрос: на какую из этих двух стихий больше похоже мышление? Конечно, оно больше похоже на море (поток мысли чего стоит!), потому-то легко были приняты прочие мореходные метафоры, и лишь вопрос о том, как применить к мышлению якорь, вызывает, в конце концов, даже что-то вроде азарта.

2

Кстати, и сухопутные перемещения вовсю используются в качестве метафоры познания: мы говорим о магистральном пути познания, о том, как не сбиться с пути, говорим о «заблуждениях» и даже греческий термин «апория» буквально означает «бездорожье». Можно вспомнить и ряд частных понятий, таких как «шаг рефлексии». Тут встает вопрос о роли метафоры в целом, вопрос далеко не однозначный, поскольку метафора поддерживает определенные наглядные представления, но другие представления и возможные подсказки интуиции при этом блокируются, так что установить баланс потерь и обретений не так просто. Кроме того, метафорам свойственно «замыливание», и следует в силу этого отпускать их в отпуск или даже отправлять в отставку, призывать на службу новые и поручать им сущностные репрезентации.

Море и мореплавание прекрасно подходят для иллюстрации того, что происходит с мышлением и мыслью. Есть морские течения разной глубины, есть попутный и встречный ветер – и тот и другой искусный мореплаватель может использовать в своих интересах. Можно ли в море заблудиться? Так, как в лесу, пожалуй, нельзя: выходящий в море не может ведь быть столь беспечен в отношении навигации, как входящий в лес. Если же твое судно потерпит крушение, а ты чудом уцелеешь – тогда наоборот, ты не можешь не заблудиться, ибо мореплаватель составляет одно целое с кораблем в гораздо большей степени, чем байкер с мотоциклом или даже всадник с конем. Поэтому снабженный средствами навигации корабль так напоминает кантовский трансцендентальный субъект: лишь на нем можно перемещаться в стихии познания и, следовательно, выступать в качестве субъекта науки. Но, потерпев кораблекрушение, ты не можешь остаться там, где оно тебя застало: даже если у тебя осталась шлюпка, а не обломок борта, отсутствие якоря сыграет роковую роль. Только благодаря ему можно удерживать постоянные координаты, благодаря брошенному якорю тебя могут найти, благодаря ему ты все же можешь сообщить нечто определенное, даже если у тебя нет других средств связи.

Теперь несколько проясняется это странное изречение: «Мыслить – это значит бросать якорь». Это значит иметь возможность остановиться там, где ты сочтешь нужным, изучить окрестности, поскольку именно эти окрестности оказываются для чего-то важны. Морские течения суть потоки ассоциаций, которыми мы не управляем, они разнонаправленны, и их суммарный итог – болтанка на поверхности, то, что принято называть шумом, и такое перемещение по воле волн и вправду не достойно имени мышления. И вот тут якорь может предстать как по крайней мере первый вызов собственной воли в ответ на волю волн. «Я хочу здесь бросить якорь, здесь замерить глубины и познакомиться с глубоководными обитателями» – так забрасывание якоря обретает черты акта собственной мысли. Это минимальный акт, который, однако, требует усилий и не достигается автоматически. Иными словами, дрейф по волнам есть фоновый процесс работающего сознания, сознания в режиме stand by. Но акт ego cogito требует как минимум якоря, требует выхода из фонового дрейфа и сосредоточенности на проблеме. Эффективность всех последующих ходов мысли определяется тем, способен ли ты стоять на якоре или нет.

3

Если вдуматься, то получается, что как раз якорь и решает вопрос об интенциональности мышления. Вспомним самую общую версию этой формулировки, восходящую к Гуссерлю: мысль есть всегда мысль о чем-то, мышление ни о чем – просто нонсенс. Что ж, это верно, но не благодаря свободному дрейфу в стихии мыслимого, а благодаря заброшенности якоря – посредством этого жеста или акта и фиксируется интенциональность. И усилие интенциональности – это усилие удержания, а не проникновения: без якоря машина абстракции будет работать на холостом ходу, то есть попросту имитировать работу.

Но общая форма интенциональности это еще не все. Якорь – главный инструмент членораздельности, ибо грамматическая членораздельность легко превозмогается и в итоге может поддерживать любую интеллектуальную невразумительность. Только якорь не дает трансцендентальному субъекту и вообще мыслящему «растекаться мыслью по древу»: он наша надежда и опора в борьбе с расплывчатостью.

Важно пояснить еще кое-что. Якорь не единственное средство выхода из гипотетической стихии мышления ни о чем. Конечно же, существует гравитация дальних и ближних берегов: сюда относятся прежде всего интересы в самом широком смысле слова, как сугубо личные (типа «своя рубашка ближе к телу»), так и, например, классовые. Или близкородственный круг, который, разумеется, обеспечивает систематическое отклонение потоков мышления и его предметную загрузку, ограничивая тем самым свободный дрейф без руля и без ветрил. Самое общее поле экзистенциальной гравитации намечено Хайдеггером в «Бытии и времени» и его экзистенциалы от заботы до бытия-к-смерти придают неустранимую интенциональную окраску и человеческому мышлению, и самой человеческой жизни. Можно сказать, что предоставленный самому себе (и воле волн) кораблик непременно будет прибит к одному из этих берегов и будет мерно покачиваться на волнах, не теряя из виду дома или своей неминуемой смерти.

Но это не является строгой интенциональностью мышления в понимании феноменологии Гуссерля – так очерчивается круг слишком человеческого и поле экзистенциального запроса в отличие от социального заказа. Полное подчинение этим гравитациям, как бы внутреннее согласие на них, означает смирение с участью мыслить недалеко, в окрестностях того или иного жизненного или житейского вопроса. В каком-то смысле это человеческая обязанность, и не исполнив ее, не войдешь в подлинность бытия. Но, скажем так, это далеко не все, на что способно мышление. Мышление, так же как и речь, имеет и собственные внутренние побудительные мотивы. Речь может выражать многое, выражать почти все в человеческом мире – но, помимо этого, речь осуществляет передачу смыслов и обмен актами существования. Речь должна продолжаться, непрерывная вахта разговора остается важнейшим гарантом сохранения очеловеченности.

То же относится и к мышлению. Да, поразмыслив, можно решить множество житейских вопросов и даже снизить остроту экзистенциального запроса, подобрав подходящие ответы из числа имеющихся. Но есть и другая мотивация, имманентная для самого мышления и, в принципе, трансцендентная для круга житейских вопросов. Ее точно сформулировала одна моя знакомая: «Дело в том, что я любою понимать». Пусть эта любовь к пониманию того же сорта, что и любовь к трем апельсинам (или цукербринам), однако на ее зов откликается трансцендентальный субъект, откликается познающий, которому в этом случае как раз нужен якорь. Ведь якорь не только позволяет не поддаваться самопроизвольным потокам, он способствует сохранению тех избранных мест, в которых заинтересована любовь к пониманию.

Вот что-то высветилось в потоке мысли, обозначился интересный ход: здесь стоило бы остановиться, разобраться с этой загвоздкой, произвести замер ее глубины, проверить близлежащие течения. Но вокруг неупорядоченные потоки, напирает гравитация житейских интересов, не допускающих откладывания. Как там писал Владимир Маяковский о своем товарище:

Правда, есть у нас Асеев Колька.

Этот может. Хватка у него моя,

Но ведь надо заработать сколько!

Маленькая, но семья.

И тут поневоле вспоминается наше меткое изречение: «Мыслить – это значит бросать якорь». Удерживать нужные перекрестки мысли, многообещающие глубины, несмотря на притяжение внешних интересов и на внутреннюю зыбкость самой стихии.

В отличие от буквального корабельного якоря, якорь мыслящего – это не стопор, а скорее метка, позволяющая вернуться. Есть и еще одно отличие. Корабль в море (точнее, его команда) должен обладать многими навыками, чего только стоит искусство навигации. Так что среди всего прочего забрасывание якоря есть нечто рутинное. Но для мыслящего кораблика (и тут уместно поправить Паскаля, заметив, что человек – это, конечно, не «мыслящий тростник», а скорее, мыслящий кораблик, обладающий элементами встроенной навигации, хотя отчасти эти элементы встроены в саму стихию мыслимого – как позывные маяков-экзистенциалов, как гравитация островов, каждый из которых носит имя особенного интереса) умение правильно и вовремя бросит якорь есть сокровенный навык, в чем-то тождественный с самим мышлением как свободомыслием. Ведь это означает предпочесть собственные интересы мышления всем внешним запросам и заказам, какими бы мощными и важными они ни были.

Таким образом, стояние на якоре есть как минимум двойное противостояние: неупорядоченным колебаниям стихии (в частности, «кретинизму побочных ассоциаций» – растеканию мыслью по древу) и зову со стороны мира, для которого мышление есть только инструмент. Бросание якоря – это внесение максимальной членораздельности в стихию умопостигаемого и одновременно мнемотехнический прием, который невозможно подменить содержательным описанием. Еще раз всмотримся в эти два момента.

4

Итак, бросание якоря как тематизация и пунктуация. Мышление, конечно, интенционально, но при ближайшем рассмотрении оказывается, что предмет мысли – штука достаточно двусмысленная, предмет легко подменить его проекцией, как бы отбрасываемой тенью. Так грамматика и логика выступают инстанциями, стоящими на страже интенциональности мышления, но при этом данные сторожевые посты оказываются обходимыми и исторически уже обойденными. Существует, например, грамматически правильный бред, не говоря уже о «беспредметном разговоре», где каждое предложение членораздельно и тем не менее наличие предмета мысли оказывается под большим вопросом. Или так: промелькнувшая мысль продолжилась серией членораздельных высказываний, грамматически правильных и логически корректных, – однако предмет мысли при этом был утерян, и, следовательно, сама мысль как мысль не сохранилась. Это означает, что инстанция, отвечающая за интенциональность, не справилась со своей задачей, мысль, как говорят в таких случаях, ускользнула, а пустой транспорт благополучно проследовал дальше. Корабль проплыл мимо острова сокровищ, не сумев бросить якорь. Таким образом, брошенный якорь выполняет здесь роль высшей интенциональности: там, где не поможет ни грамматическая правильность, ни формальная логика, там нужно просто бросить якорь – и тогда цель останется на горизонте.

Таким образом, декартовское ego cogito как раз и есть прежде всего брошенный якорь: натяжение якорной цепи не дает слишком уж удалиться от намеченной цели, не дает потерять ее из виду. Допустим, мне нужно доказать, что я существую, или отвергнуть возможность такого доказательства. Это важно? Еще как, предмет мысли в высшей степени достойный. Но даже он не удерживается сам по себе, поток сознания то и дело норовит уйти в сторону и подхватить какой-нибудь другой предмет, как правило, первый попавшийся. Словом, корабль познания то и дело относит то туда то сюда, что и констатировал Декарт с некоторой грустью, но и с планом противодействия:

«Но я вижу, отчего это происходит. Моему уму нравится ошибаться. Он еще не имеет достаточно терпения, чтобы держаться в пределах истины. Что ж, пусть его! Мы отпустим ему поводья с тем, чтобы он тем легче дал править собой потом, когда мы в нужный момент снова накинем на него узду»[1].

Но еще лучше эта сумма действий описывается метафорой «бросить якорь». Одно из таких действий Декарт называет энумерацией: это необходимость время от времени возвращаться к началу, подсчитывая при этом «буйки»; нужно возвращаться, чтобы не потерять истину из виду. Так происходит исследование окрестностей того, что признано самым достоверным, в данном случае истины cogito ergo sum. И понятно, что подобные действия возможны, только если брошен якорь, сохраняющий избранную интенциональность, в противном случае мысль ускользнет, расплывется, ее размоет членораздельность более низкого уровня, та же грамматическая правильность и, конечно же, склонность разума к блужданиям, выстраивающая в противовес энумерации последовательность, устроенную как цепь Маркова, где связь нового очередного элемента с предыдущим может формироваться по совершенно иным основаниям, чем связь этого предыдущего со своим собственным предшественником. Заблокировать такую постоянную готовность к отрыву нельзя, даже находясь в режиме ego cogito, поскольку она встроена в тело мысли, – но можно бросить якорь, благодаря чему даже спонтанное трансцендирование не теряет из виду отмеченную точку или площадку.

Если уж якорь необходим для пристального рассмотрения такой вещи, как cogito ergo sum, то он тем более нужен для предметного исследования чего-нибудь попавшегося на пути или по пути. Иными словами, не бросив якорь, научной проблемы не решить. Остаются неясности насчет буквальности такой процедуры и деталей нашего метафорического якоря. Тут, наверное, все может быть по-разному, но в моем случае дело выглядит так. Столкнувшись с интересной проблемой, с перспективной мыслью, требующей продумывания, и понимая, что вопрос не решить с наскока, я мысленно выхожу на палубу корабля – совсем легкого кораблика, качающегося на волнах, еще раз актуализую мысль, к которой хотел бы вернуться, затем беру якорь с серебристой цепью, лежащий на палубе, и бросаю его за борт. Якорь не тяжелый, но весомый, и он довольно медленно исчезает в морских глубинах, цепляясь, наконец, за дно. Или за что-то цепляясь. Теперь я знаю, что мысль никуда не денется, так происходит уже три десятилетия, с того самого момента, как я понял, что мыслить – значит бросать якорь, и этот единственный в моем арсенале мнемотехнический прием меня не подводит.

Брошенный якорь позволяет мысли оставаться на плаву – но этого мало. Если бы дело было только в мнемотехническом приеме, сгодилась бы первая попавшаяся ассоциация (правда, и ее пришлось бы вспоминать). В юности я придерживался правила: если ты забыл какую-то мысль и не можешь ее вспомнить, не расстраивайся – значит, она того стоила. Действительно важная для тебя мысль никуда не денется.

Но с забрасыванием якоря ситуация меняется: опираясь на собственный опыт, я бы обрисовал ее так. Представьте, что в вашем распоряжении не один-единственный кораблик, а небольшая флотилия, что, в принципе, соответствует разветвленному аналитическому круговороту, в котором совсем не обязательно авторизовать каждую линию. Есть корабль-флагман, центр ego cogito, но иногда флотилия обходится без него. Она бороздит моря-океаны мыслимого, того, что помыслится. И вот какой-нибудь кораблик вдруг оказывается в любопытном, притягательном месте: туда и перемещается фокус внимания. Предположим, первый исследовательский порыв оказался безрезультатным или сомнительным: тогда на корабле бросают якорь – так, как это описывалось ранее. Затем кораблик временно теряется из виду, но потом, вскоре или когда-нибудь, вы вдруг чувствуете натяжение якорной цепи – значит, самое время возвращаться к мысли, оставленной в автономном плавании.

Так вот, мысль при этом не только не теряется, но и как бы прирастает, якорь одновременно оказывается исследовательским зондом. В результате происходит обогащение предметного содержания и появляется перспектива дальнейших ходов. Множество вещей я понял для себя именно таким образом – возвращаясь за брошенным якорем. Главное, бросая якорь, ясно представить себе, на чем ты остановился, после чего еще раз окинуть окрестности – и бросать.

5

Многие годы я продолжаю забрасывать якорь и даже осмеливаюсь рекомендовать эту процедуру как дидактический ход. И все же как в онтологическом, так и в гносеологическом аспекте эта процедура нуждается в более подробном разъяснении.

Смысл якоря, конечно, состоит в замедлении и в паузе, что входит в противоречие со всеми эпитетами мысли и ума. Быстрый ум, все улавливающий на лету, все схватывающий – не нужно дважды повторять, – и где же тут якорь? Его присутствие как будто просматривается лишь в таких характеристиках, как «тугодум» и «тормоз». Что ж, мышление и вправду аутентично соединяется со скоростью и проницательностью, и существует множество вещей, которые можно либо понять быстро, ухватив на лету, либо вообще не понять. Человеческое мышление и восприятие состоят из скоростных режимов временения, параметр скорости в значительной мере определяет саму онтологию мышления: об этом свидетельствует, например, скоростной знаковый транспорт. Ведь сама суть сигнификации (означивания) состоит в избавлении от тяжелой материальности, в мгновенной изымаемости из контекста: идеальными знаками могут быть лишь такие, чье материальное представительство ничтожно и к тому же легко обменивается на какое-нибудь другое, не закрепленное раз и навсегда за определенным материальным носителем.

И все же тезис «Мыслить – это значит бросать якорь» остается в силе. Ведь якорь – это ритмический рисунок, ловушка рефлексии – и как же без этого обрести предметность, содержательность, собственно интенциональность? Обратимся к оптикоцентрической метафоре и представим себе чистое созерцание как усмотрение, выходящее за пределы схемы S – R («стимул – реакция») и далее распространяющееся как луч. В идеале луч пронизывает все преграды, проницает сущее, не сдвигая его с места и даже не отклоняясь при этом от курса. Можно ли сказать, что это идеал чистого созерцания? Скорее, это его идеальное условие. Но созерцание интенционально и должно что-то созерцать, а значит, луч должен где-то отразиться от преграды. Полный идеал чистого созерцания состоит в том, чтобы неодолимая преграда оказалась как можно дальше, где-то там, где и нечто, и туманна даль, и мистическая метафизика. Реальность созерцания, однако, устроена иначе. Луч рефлексии отклоняется мощными гравитациями Weltlauf, о которых уже шла речь, либо, уже обессиленный, достигает размытых горизонтов метафизики, в которых уже ничего толком не усмотреть, принося в качестве добычи лишь абстрактное удивление и почтение к расплывчатым пятнам. Здесь-то и выявляется неоценимая роль якоря: бросить якорь – это и значит усмотреть себе предмет в беспредметном созерцании, усмотреть на манер того, как Бог усмотрел себе агнца для всесожжения. Для интересов и экзистенциальных настроек якорь, в сущности, не нужен, ибо они отклоняют рефлексию по определению, привлекая к тому же все хитрости и предусмотрительность, которые могут пригодиться. Обычно мысль и не отклоняется далеко от этих пунктов ее приписки, если не приложить специальных усилий. Но если удалось вырваться на волю волн, положившись на равнодействующую всех больших гравитаций, что вполне позволяет сделать чистая любовь к пониманию, то тогда без бросания якоря любовь останется абсолютно неразделенной. Тем самым выбирается и фиксируется свободная интенциональность мысли: тщательное, вдумчивое и при этом отложенное рассмотрение того, что по какой-то причине тебя заинтересовало. Это «что-то» может встретиться в любой точке проникающей рефлексии: оно может касаться идентификации материального предмета, например горной породы, может относиться к какому-нибудь нюансу психологической реакции, к отдаленному историческому событию, к устройству машины языка или машины желания, ко всякому «Как это?» и «Почему это?» и вообще к любой конфигурации удивления, не имеющей априорной предметной формы. Эта самая форма (чистая интенциональность) как раз и появляется вместе с бросанием якоря и в результате такого бросания. Это могло быть всего лишь обнаруженное странное место, как в «Алисе» Кэрролла, но брошенный якорь позволит тебе сюда вернуться, задать правильный вопрос и получить ответ на вопрос «Что?». Не факт, что ответ окажется верным, но ты обретешь предмет, который ищет любовь к пониманию; если же отключить эту опцию (бросание якоря или его аналог), мышление потеряет свой суверенитет и значительную часть измерений. Такая, например, вещь, как интеллектуальное хобби, всецело определяется усмотрением предмета на ровном месте, однако и проблемное поле науки намывается вокруг первого удачно брошенного якоря.

Мы уже видели, что существуют большие гравитации, к которым относится и метафизика после того, как она конституирована и признана, а также и инстанции формального принуждения к предметности, прежде всего сам грамматический строй языка. Простенький пример такой инстанции – подсказка вариантов при составлении СМС-сообщения. Например, ты напишешь «же…», имея в виду «жеребячий восторг», а тебе тут же предложат вариант «желаю здоровья и счастья»… И прощай жеребячий восторг! Так, в сущности, работают все институты формального принуждения к интенциональности.

Иное дело заброска якоря, она не формализуема в связи с незаданностью параметров «что», «где», «когда» и «зачем». Якорь бросается посреди моря-океана мысли по причине интереса к близлежащим берегам, подводным течениям, глубоководным обитателям моря-океана. Или даже к следам, которые оставил на море прошедший корабль. Иными словами, не существует готового ассортимента, из которого мысль должна выбрать свое что – напротив, там, где якорь будет брошен по любой из возможных причин, там и возникнет интенциональность мыслимого, пусть даже все прежде проходившие здесь корабли и не заметили никакого что. Но тем не менее якорь брошен, и воистину в этот момент мышление усматривает себе предмет, как Бог агнца или как парящий орел свою добычу. Бытие в ассортименте есть человеческий удел, но мышление «в ассортименте» – просто пустое имя.

Изучение практики применения интеллектуального якоря позволяет пройти между Сциллой слишком человеческого и Харибдой рассеянных блужданий, где лишь «нечто и туманна даль». Кораблик, располагающий якорем, есть суверен собственного трансстихийного плавания. И вновь отметим: одинокого кораблика недостаточно в качестве работающей модели суверенности мышления – все же должна быть именно флотилия, рассредоточенная по всей стихии умопостигаемого. И корабль-флагман, быть может, даже не нуждающийся в собственном якоре, нуждается тем не менее в прожекторе, мощный свет которого достает до любого кораблика, стоит ли он на якоре у неведомого берега или в открытом море. И в тот момент, когда контакт установлен, луч прожектора оказывается продолжением якорной цепи, а добытая, опознанная интенциональность вставляется в обойму. Так суверенный мыслитель мыслит всеми корабликами и якорями своей флотилии – и никакого тростника.

Пока ты, что называется, не собрался с мыслями, можешь напевать «Мои мысли – мои скакуны», они и вправду готовы скакать во всех направлениях, но, когда в мыслях присутствует собранность и они собираются в мышление, о них совсем другая песенка, что-то вроде следующего:

Мои мысли – мои корабли.

Мои мысли – мои якоря.

Когда мыслю за краем земли —

Океаны мои и моря.

Очень может быть, что и режим быстрого схватывания отнюдь не обходится без якоря, точнее, без якорей флотилии: в нужное время луч прожектора выхватывает нужную точку из темного моря-океана – и высвечивается уникальный рельеф помысленного. За этим актом или этой акцией может последовать воплощение, произведение, например текст. Текст воспроизводит внешний формат интенционального, с небольшими возможными искажениями грамматическую структуру и базисный словарь, схемы силлогистики и другие схематизмы трансцендентального субъекта, но навигация флотилии и сокровенная топология якорей обычно остается за скобками, хотя именно она, конечно, является черновиком открытия и кухней большой мысли. Но ведь сказал же Набоков, что следует безжалостно уничтожать черновики и сохранять лишь законченный шедевр, а Ханна Арендт лаконично резюмировала свой творческий опыт: чтобы написать книгу нужно прекратить мыслить и начать вспоминать то, что ты мыслил. Отталкиваясь от нашей метафоры, можно сказать и так: есть время бросать якоря, а есть время поднимать их.

6

Конечно, все это нужно как-то проиллюстрировать, каким-нибудь примером. У меня их множество, но раскрытие творческой кухни на этом уровне имеет, как правило, не слишком благообразный вид. Скрывать свои якоря – это и в самом деле некое внутреннее требование целомудрия, и, напротив, демонстрировать их публично – свидетельство кокетства и самовлюбленности, свойственных некоторым мыслителям в не меньшей степени, чем ветреным красавицам. Иллюзион мысли должен зачаровывать как всякий иллюзион, и даже больше – и заготовку показывать необязательно. Продумать – это одно, а написать, например, статью – совсем другое, значительная часть этого написания состоит как раз в том, чтобы демонтировать «строительные леса мысли».

Однако если именно якорь и процесс его бросания являются темой статьи, привести пример насчет того, как это работает, необходимо.

Итак, я читаю о греческом театре и узнаю, что первоначально актеры были в масках – то же самое относится и к древнейшему японскому театру, а наведя справки, я обнаруживаю, что любой древнейший театр, или, если угодно, прототеатр, начинается с маски. Сразу возникает недоумение: а как же притворство, подражание, мимика, вхождение в образ, важнейшие элементы театрализации, которые маска пресекает или ограничивает? Что-то здесь не так, и я бросаю якорь.

Однако и современный театр заключен в сценическое пространство, в рамку. Какова роль этой рамки? Почему феномен, выходя за рамку, получает иное имя? Погружение в образ и восхождение к психологической правде за пределами сцены утрачивает статус искусства, становясь просто притворством, «паясничаньем». Якорь.

Сказки про животных предшествуют сказкам про людей. Почему лисичка-сестричка должна быть достовернее и понятнее, чем сестра Маша? А зайчишка-трусишка и зайчишка-хвастунишка оказываются более аутентичными и понятными носителями соответствующих качеств, чем взрослые и вообще человекообразные хвастуны и трусы? Эмоциональная азбука состоит из зверушек почти в том же смысле, в каком обычная азбука состоит из букв. Якорь.

Самая глубокая и продуманная концепция антропогенеза Бориса Поршнева говорит о беспрецедентном уровне имитативности палеоантропов и неоантропов. Волны неконтролируемого подражания прокатывались через сообщества и популяции гоминид, и такова была плата за способность гоминид имитировать внутривидовые сигналы соседних видов, включая сигнал «я свой», что позволило палеоантропам обрести уникальную экологическую (и этологическую) нишу. Но издержки, связанные как раз с повальной имитативностью, оказались слишком велики. И здесь был брошен якорь.

Все якоря в свое время понадобились, были высвечены лучом прожектора и сложились в зигзагообразную линию понимания. Произошло это во время размышлений о сущности тотемизма. Что все же означает принадлежность к тотему Тигра, Койота, Какаду или Ворона? Откуда этот сквозной, всеобщий характер тотемизма как ранней антропологической константы? Свой выстраданный труд по антропологии Фрейд назвал «Тотем и табу». Его содержание оставляет немало вопросов, но само название очень показательно, поскольку тематизирует две действительно главные для исследуемого мира вещи. Так, сводный труд по физике мог бы называться «Поля и частицы», по биологии – «Приспособление и самотождественность (индивидуальность)», но если говорить о происхождении сознания, то это, конечно, «Тотем и табу». Ну, может быть, в обратном порядке: «Табу и тотем». Ситуация при этом такова, что смысл табу для меня понятен – речь идет о том, чтобы обеспечить автономность munda humana, выйти из-под юрисдикции природы, учредив диктатуру символического. Табуирование есть основной контрестественный жест, и совокупность таких жестов очерчивает своды нового мира, такого, куда не пробиваются законы естественного отбора и который, следовательно, недоступен никаким существам, кроме людей. Различия табу по степени их приоритетности, в общем-то, вторичны; важно, чтобы была сформирована критическая масса табу, что позволяет набрать соответствующий объем присутствия, суверенного по отношению ко всем приспособительным, адаптивным стратегиям. Однако универсальное присутствие тотема в качестве равномощной антропогенной константы оставалось для меня загадочным. Но в один прекрасный момент якоря совпали, вернее, образовали любопытный узор: за такими узорами и гоняются мореплаватели мысли. Маска, сцена, отождествление соплеменников с тотемным животным как способ обретения солидарного автономного мира, а также простейшая азбука эмоций (обучение азам человеческого по зверушкам) – все эти явления, за каждое из которых зацепился свой якорь, оказались соединенными друг с другом.

Поразительно, но сейчас я не помню, с чего именно началась сборка пазла. Кажется, с маски. Если перестать рассматривать маску исключительно как орудие уподобления, а наоборот, присмотреться к ней как к орудию фиксации, прежде всего прекращающему дальнейшие спонтанные неконтролируемые уподобления, итог становится понятным. Допустим, ты палеоантроп и находишься в этом мучительном неконтролируемом преобразовании: ты то койот, то тигр, то жертва боли своего ближнего, ибо куда ты денешься от гримас его боли, от воспроизводства страдающей мины, через которую входит и само страдание, – и ты не в силах ни на чем остановиться. Что и говорить, мучительное состояние, а еще точнее – мучительная несостоятельность. Как хотелось бы определенности, которая прекратила бы эту неудержимую волну, какого-нибудь волнореза…

Сейчас остались лишь реликты подобной имитативной взаимоиндукции. Так распространяется, например, смех, и нередко можно услышать: «Ой, не смеши меня!» Или: «Хватит меня смешить!» То есть смех – это как бы реликтовый заповедник паразитарной имитативности. Вещь безобидная, в чем-то даже и нелепая… Однако представим себе мольбу другого рода: хватить меня страшить, ужасать, цепенеть, хватит меня корчить! Некоторые реликтовые формы соответствующей индукции были описаны С. М. Широкогоровым, например «мэнэрик» как проявление спонтанной массовой истерии у чукчей, спонтанно возникающей и внезапно исчезающей[2]. Внесение членораздельности как раз и достигается универсальным мимическим знаком препинания – маской, она выступает и в роли точки, и в роли пробела.

Теперь, когда подняты все якоря, когда сложились в узор якорные цепи, картинка событий, приведших к появлению базисной антропологической константы, становится ясной, из чего, конечно, автоматически еще не следует ее истинность. Порядок такой: маска – притворство – кванты эмоций и аффектов; из них выстраивается и древнейший театр, и стартовая площадка очеловечивания. Маска как начальный пункт театра, непременное орудие ритуала, как фиксация животного, человека или бога в одном определенном дискретном состоянии, которое больше уже не расплывается, – и в таком раскладе маска будет непременным элементом процесса очеловечивания.

Что ж, лучом прожектора, освещающим брошенные якоря, высвечивается именно такая роль маски. Каково же ее соотношение с другими орудиями, скажем, с орудиями труда, которым придавалось и до сих пор придается такое важное значение в процессе антропогенеза? Все эти рубила, скребки, каменные топоры и костяные ножи – до сих пор позитивисты и бихевиористы полагают, что, появившись в лапах обезьяны, они могут быть опознаны уже в руках человека, они суть орудия этой трансформации. С тех пор зоология и этология обнаружили огромное количество орудий животных. Им дали разные имена, например «экстрателесные приспособления» и прочее, чтобы ни в коем случае не путать с человеческими орудиями труда, хотя ясно, что плотины бобров, сложные сооружения муравьев и пчел, довольно искусные птичьи гнезда вполне могли бы встать в один ряд с орудиями палеоантропов, набор которых, кстати, легко может быть минимизирован. Если собрать все эти орудия вместе с экстрателесными приспособлениями в ряд и окинуть их взглядом сверху, взглядом слегка инопланетным, то едва ли можно будет определить их видовую спецификацию. Иное дело маска: она не орудие труда, она прямое орудие очеловечивания. Волны уподобления, против которых и до сих пор мир зачастую бессилен, взаимная индукция неадекватных рефлексов (Поршнев) означает, что единство вида распущено, его определенность расплывается и в этой возникающей крутоногонерасчленнорукости маска есть воистину спасательный круг, но в некотором смысле и спасительный якорь, закрепляющий идентификацию.

Еще предстоит стать человеком, но для этого нужно сначала стать тигром. Не между делом, не в ходе стихийной индукции эфемерных идентификаций, а всерьез, через тотемное вхождение, вход в которое – маска тигра или тигр-маска. Она, маска, удерживает и стабилизирует поле присутствия и дает возможность быть тигром, но не естественным, а сверхъестественным образом, что особенно важно. Еще раз: путь к естественному человеческому лежит через сверхъестественное, например через бытие в тигре и бытие тигром, начинающееся с надетой маски. Уже с ее поддержкой осуществляется подражание движениям, прыжкам, рычанию, и сюда спонтанно примыкают и танцы (прототанцы), песни, изображения. «Сам тигр» способен только на естественное поведение, но, завладев его телесностью через тотемное вхождение, можно войти в мир, подчиненный диктатуре символического.

Так работал главный инструмент очеловечивания и так он сработал, обеспечив, с одной стороны, защиту от девятого вала неконтролируемой имитации, с другой – достаточно стабильный мир тотема, подчиненный не законам и ограничениям естества, а диктатуре символического. Первым якорем, удерживающим этот мир на плаву, стала маска, а затем на смену ей пришли сцена и образ, дающие возможность деятельного и не столь травматичного освоения символического пространства. Такое последовательное освоение сформировало, в свою очередь, новое естество, начинающееся с детской и даже младенческой авангардной идентификации по букварям, сказкам и домашним животным. Это уже восхождение по безопасным ступенькам, опробованным историей и предысторией человечества. Понимать людей по зверям-зверушкам, выучить назубок эту простейшую азбуку аффектов и эмоций не менее важно, чем освоить азбуку как таковую; соответственно, стадия детской сказки, или сегодня, скорее, «стадия мультика», представляют собой один из первых и важнейших участков конвейера социализации, отмена или пропуск которой чреваты угрозой расчеловечивания. Когда-то этот урок был усвоен дорогой ценой: не научишься быть тигром, волком, братцем кроликом – не стать тебе и человеком. И наоборот, когда эти первые возможные идентификации успешно выполнены, ты можешь легко отождествить себя и с литературным героем, и со сценическим персонажем, и даже с трансцендентальным субъектом. И проникать в мир другого, опираясь на уже знакомые кубики и ступеньки, совсем не то, что бросаться в омут, в бездну неизвестности и страха. И в этой последовательности маска предшествовала другим азбучным истинам, гарантируя определенную стабильность и безопасность, давая время подумать, обеспечивая сопровождение мышления чувственными, аффективными реакциями, что, впрочем, до сих пор не дается нам легко и по-прежнему требует некоторых усилий самообуздания, но и раскрытие динамической достоверности, лежащей за статичной маской, тоже требует активизации некой древней способности, которую мы чаще всего называем даром перевоплощения.

В общем, якорные цепи соединились, и проблема высветилась для меня во всем объеме. В частности, и притягательность лицедейства, оформившаяся в ХХ веке в самый желанный выбор профессии, и сохраняющееся ощущение некоторой аморальности переноса лицедейства за пределы сцены и экрана, все еще отражающее эту грозную архаическую опасность неконтролируемой имитации и связанного с ней манипулирования, – все сразу прояснилось.

Для меня как для «адмирала собственной флотилии» картинка озарилась в тот момент, когда были подняты брошенные якоря, к которым прилагались и сети с уловом. Концепция в общих чертах сложилась, хотя потом пригодилась еще пара якорей. Но для внешней презентации эта схема совсем не так убедительна, как для адмирала собственной флотилии, тут требуются дополнительные обоснования и набор процедур, не используемых в интимных механизмах мышления (Поппер, Мертон, М. К. Петров), поэтому вновь подтверждается правота тезиса Ханны Арендт. Когда-то следует перестать бросать якоря и начать подтягивать и вытаскивать их, обратиться к результату, который никуда уже теперь не денется, – и произвести надлежащие преобразования. Они тоже, разумеется, требуют напряженного умственного труда, но все же не они составляют сердцевину того, что принято понимать под словом «мыслить».

7

Исходя из того, что о заброшенных якорях не принято оповещать посторонних, словосочетание «интимный процесс мысли» выглядит вполне оправданным. Порой о внезапной находке может забыть и сам мыслящий, тогда перед нами вновь встанет проблема ускользающей мысли. И именно во избежание подобного исхода бросание якоря столь ярко визуализировано: это не просто зарубка на память, которая может и подвести. Конечно, из того факта, что меня мои якоря не подводили, трудно сделать обобщающий вывод: возможно, кому-то подойдет именно зарубка, узелок или, скажем, черепаха. Важно, что речь идет о важнейшем знаке препинания (членораздельности) в сфере умопостигаемого, без которого высшая интенциональность мыслительного узора не вырисовывается.

Теперь мы можем поднять нетривиальный вопрос: в какой мере нам могут быть полезны якоря чужой флотилии? Сомнений достаточно: если уж собственные не всегда востребуются, если ситуация «Пришел невод с одною лишь пеной морскою» является скорее правилом, чем исключением, может, и не стоит терять время на осмотр чужих якорных цепей и удовольствоваться готовым продуктом, содержащим результат и концентрат мысли?

Полагаю, однако, что это не так. Во-первых, педагогический смысл усвоения подлинной интенциональности мышления очевиден. Если уж мы ставим перед педагогом задачу «Научить мыслить», то задача научить бросать якорь и сниматься с якоря является ее ближайшей конкретизацией.

Во-вторых, пусть даже до всех брошенных якорей нам действительно нет дела. Формат публичной презентации результата мысли избавляет нас от налипания тины. Но если результат все же ошеломляет? Если находка автора оказалась близка к нашей собственной или, наоборот, оказалась настолько головокружительно неожиданной, хотя вроде бы и добытой в тех же морях, через которые проходили и наши кораблики? Тогда локацию своевременно брошенных якорей изучить, несомненно, стоит. И тогда почти неизбежно возникает некоторое чувство досады, связанное с тем, что постграмматическая пунктуация брошенных якорей, как правило, не указывается в окончательной форме презентации помысленного, будь то научная статья, трактат или эссе. В этом случае вполне уместно организовать экспедицию по следам выловленной мысли – или по следам мысли исчезнувшей. Достаточно интересным представляется странствие в противоход по страницам какой-нибудь мудрой книги – нечто подобное пытался осуществить постмодернизм в виде процедуры, названной re-reading, или re-lire, «перечтение». Однако задача не была точно эксплицирована и потому зачастую сводилась к разного рода фокусам и трюкам. Тем не менее опыт Деррида[3] с прочтением Руссо и Фрейда, опыт Авитал Ронелл[4] и Родольфо Гаше[5] с прочтением Хайдеггера заслуживают внимания. Ну и разумеется, прочтение Гегеля, предложенное Александром Кожевым, может служить отличным образцом.

Дело в том, что термин «углубленное прочтение» в данном случае напрямую относится к нашей метафоре. Речь идет не просто о знакомстве с контекстом, и не только о привлечении биографической канвы, что составляет суть такой уважаемой дисциплины, как герменевтика, но и о целенаправленном поиске стыков, возможно, оставшихся на тех местах, куда в свое время были брошены якоря.

Пожалуй, высшим пилотажем является обнаружение якорей, которые были брошены, но при этом так и не подняты, – автор, возможно, мог бы это сделать, проживи он еще немного, или наверняка сделал бы, будь он жив сейчас. Такого рода исследования я про себя называю мемориальной навигацией и недавно предпринял подобное исследование по мотивам гегелевской «Науки логики» – хочется надеяться, что пару якорей удалось поднять…

Можно сказать, что корабли мемориальной навигации стоят сейчас в ожидании новых экспедиций, а топологическая экспликация бросания и поднятия якорей может стать самой многообещающей поправкой к интенциональности мысли после выделения грамматики и логики.

Юла: опыт метафизики вращения и покоя

* * *

Поступательное движение мысли, и философской мысли в первую очередь, связано с глубиной продумывания, объемом и разнородностью задействуемой эрудиции, с наитием, перебором вариантов, но иногда и с удачным выбором какого-нибудь простого, всем известного предмета в качестве основополагающей картинки. У Платона была пещера; у Лейбница – часы и детали часового механизма, включая зубчатое колесико; у Фрейда – катушка, привязанная к колыбели ребенка. Список неожиданных инструментов не составлен, а АСТ (акторно-сетевая теория) предложила самый широкий набор предметов повседневного обихода от дверного доводчика до вакуумного насоса; правда, они выступают не в качестве инструментов познания (в этом качестве они, скорее, затемняются), а как заместители субъектного присутствия, обладающие при этом разной степенью автономии.

Но нас здесь будет интересовать юла, которую чаще именуют волчком. Детская игрушка, давно пережившая пик своей популярности и все же остающаяся в детском обиходе. Взрослые тоже любят знакомить ребенка с юлой, и когда она раскрутится должным образом, начнет передавать звуки, сверкать, разворачивать узоры, стоя при этом на своем месте или медленно перемещаясь, куда медленнее по сравнению со скоростью вращения, – тогда возникает момент обоюдной зачарованности. Однако в число любимых детских игрушек юла едва ли входит.

Между тем юла-волчок может очень даже пригодиться для описания мира – что ж, обратимся к ней. Вот она лежит – не новая, только что распакованная, а в ящике среди других игрушек; она ничем не примечательна, но это действующая, исправная юла. Если ее раскрутить, придать вращательный момент («крутящий момент» как принято выражаться в физике), волчок придет в вертикальное положение и некоторое время в нем будет находиться. У этого состояния вращающегося волчка может быть немало приложений: меняющийся звук или музыка, сверкание, возможность проекции на потолок или куда-нибудь еще, динамические узоры симметрии и другие приложения; при желании конструктора вращающаяся юла может, например, осуществлять сканирование окружающего пространства и вообще иметь некое элементарное восприятие. Юла, лежащая в ящике, заведомо всех этих опций лишена. Поразмышляем над вращающимся волчком, это того стоит. Поскольку последовательность рассмотрения иногда (и уж тем более в таких случаях) появляется ближе к концу, мы начнем с подборки эпизодов, из которых следует, что юла все же больше, чем юла.

* * *

Когда юла вращается, она обретает множество способностей, недоступных в неподвижном состоянии; тут еще нет ничего особенного, такова, в сущности, любая машина и любой действующий механизм. Особенность же в том, что юла вращается недолго, успевая, правда, слегка очаровать всех, за ней наблюдающих, а большую часть времени она лежит в ящике с игрушками, отличаясь этим, например, от вентилятора. Пребывание в ящике или, скажем, под кроватью, – это, стало быть, обычное состояние нашего волчка, а вращение, со всеми эффектами и вытекающими из этого последствиями – специальное активированное состояние, зависящее от усилий активирующего. Необходимость таких усилий как раз и вводит в заблуждение, и требуется наконец поставить вопрос: «А что если юла-игрушка является исключением среди волчков?» Неким единичным контрпримером, затуманивающим общую картину?

Не имеем ли мы дело с непрерывно работающими волчками вокруг нас? Тут сразу же на ум приходят элементарные частицы, объекты микромира и вообще всех миров, находящихся за пределами нашего привилегированного антропного диапазона. Там объекты теряют или попросту сбрасывают все привычные нам атрибуты, лишаются множества как вторичных, так и первичных качеств: у них больше нет ни твердости, ни рыхлости, ни мягкости, ни упругости, ни соотношения «цена – качество». А что есть? Немногое: электрический заряд, масса, скорость (точнее, принадлежность к определенному диапазону скоростей) и спин. В случае кварков и глюонов отношение к электромагнитному полю перестает быть базисным параметром, но появляется так называемый «цветовой заряд» и «аромат». И, опять-таки, спин. Иными словами, потеряв все, что только можно (иногда теряется и масса покоя), эти мельчайшие крупицы материи, микромонады сущего и происходящего, все же остаются маленькими вращающимися волчками. После такого сообщения взгляд, брошенный на лежащую в ящике с игрушками юлу, может оказаться более взвешенным. Ибо когда исчезнут игрушки и их ящик, исчезнет город, дом, разум, органическая жизнь, кристаллы, планеты, звезды, все молекулы и атомы, когда исчезнет почти все, что мы можем представить себе, юла все-таки останется. Останутся ее сущность и ее принцип.

Верно и обратное рассуждение. Если мы хотим среди всех объектов макромира найти что-нибудь похожее на элементарную частицу, следует, не задерживаясь на звездах, галактиках, квазарах, планетах, организмах, экосистемах, добраться наконец до ящика с игрушками и обратить внимание на волчок. А еще лучше по такому случаю активировать, раскрутить юлу, полюбоваться ее эффектами и призадуматься о них. Не то чтобы каждая элементарная частица есть маленькая юла: физики до сих пор спорят о том, как именно может быть описан и интерпретирован спин, этот неустранимый момент внутреннего беспокойства. Мы еще вернемся к тому, какое описание предпочтительнее с точки зрения космологии и философии природы, пока же важно отметить, что в любом случае речь идет о некой исходной самовращательности, о том, что все самые первые, исходные волчки мира крутятся. В отличие от нашей юлы, которую нужно раскрутить, они исходно вращаются, пока нет кого-то или чего-то, что могло бы остановить их и бросить в ящик. Именно в исходных колебательно-вращательных состояниях эти единицы материи и производят свои важнейшие эффекты, среди которых и эффект длительности, то есть самого существования мира в его привычном фоновом режиме. Наш привилегированный мир навскидку предстает как мир остановившихся волчков – но это еще предстоит проверить.

Тезис о том, что синтез Универсума осуществляется из материи времени, остается пока чисто гипотетическим, но наличие спина в качестве одного из исходных параметров поддерживает этот тезис. Колебательная, вращательная природа этого неустранимого момента беспокойства напрашивается на сопоставление с устойчивыми модами суперструн, а заодно и освежает в памяти базисный гегелевский термин «соотношение с самим собой». В философии природы Гегеля (а впрочем, уже и у Шеллинга) это простейший, далее неразложимый элемент антиномии, и такая элементарность делает его чем-то похожим на спин. Эта исходная реверберация ничем не провоцируется и никак не объясняется, наоборот, с ее помощью объясняются последующие порядки сущего, начиная с наличного бытия (гегелевского, а не хайдеггеровского Dasein), простое наличие чего бы то ни было характеризуется устойчивым (и возобновляемым) соотношением с самим собой. Далее, переходя к последующим более развитым конструкциям, таким как «реальность», «вещественность» и «вещь» и вплоть до самой действительности, соотношение с самим собой (автоколебания) обогащается, соотносится с соотнесенным и с результатом этого соотнесения. Таково, в сущности, время за работой.

Здесь-то и проявляется странность нашей юлы: она покорно лежит в ящике под диваном в ожидании деятеля, у нее нет даже режима stand by, общей фоновой готовности, к которой постепенно переходят вещи человеческого обихода. А подавляющее большинство действующих волчков вращаются, колеблются, дрожат, флуктуируют – и именно в этом исходном состоянии дожидаются творца, деятеля, который произвел бы над ними какую-нибудь операцию. То есть вмешательство творца требуется отнюдь не для «раскручивания», а для того, чтобы замедлить, остановить или забросить под диван тот или иной из заставаемых вращающихся волчков. Принудительная стабилизация свыше и есть имя для первой творческой операции в рамках сотворения мира[6].

Таким образом, универсальность Перводвигателя не подтверждается, эта операция выполнима лишь на локальном участке, например когда человек берет неподвижный волчок и придает ему вращение. Тут ничего не говорится о том, откуда взялся неподвижный волчок, а также предполагается, что, начав с неподвижности, наш волчок рано или поздно в неподвижность и возвратится. Мы будем придерживаться иной, более общей расширенной схемы, следуя одновременно и Гегелю, и квантовой механике. В теологических категориях она будет выглядеть так:

Самовращательность.

Богостоятельность.

Самостоятельность.

Самовращательность второго порядка.

Таков замысел о человеке, и в вольном метафизическом изложении это может выглядеть так.

Застав мир в состоянии текучести, аморфности, дрожания («паразитарного ветвления миров» – уточняет физика), мир, где самовращательность волчков и была простой данностью материи, Бог укротил дрожание и стабилизировал некоторые избранные формы. Так, вместо паразитарной вращательности сущему была дарована богостоятельность, а человек стал венцом этого проекта. Ему был предоставлен для обитания мир, обладавший невиданными запасами покоя. Для этого пришлось остановить множество волчков и скрыть (спрятать) в разномасштабности времен неукротимые спины множества других. Так был исполнен проект богостоятельности, после чего человеку и была дарована самостоятельность. В некотором высшем смысле это означает, что он получил доступ к активированию автоколебаний, говоря попросту, он овладел юлой и создал технику по ее образу и подобию – таковы, в сущности, все машины, спокойно пребывающие «под диваном» в ожидании раскручивания, активации, первотолчка.

И вот, став самостоятельным, человек бесстрашно подошел к черте, где он сможет бесстрашно подключиться и к самовращательности – использовать первичную материю на свой лад; говоря с оттенком метафоричности, настало время опираться на спины первичных, исходных элементов. Что это значит, как выглядит и как может это выглядеть, попробую в дальнейшем разъяснить.

* * *

Теперь выскажем такое утверждение: вращающийся волчок обнаруживает разнородные свойства, которые априори невозможно предсказать или предвидеть, если имеешь дело с неподвижным волчком.

Вот юла – в крутящемся состоянии она будет генерировать звуки, разворачивать узор, если на поверхность нанесены цветные полоски, а если это умная юла, то может выравнивать вибрации, отпугивать насекомых и среди прочего порождать слабое магнитное поле, заставляющее следить за ее вращением. Но даже и простейший волчок в виде колесика, надетого на вертикальную ось, в своем вращении буквально замирает на месте и тоже генерирует различные поля, являя свои атрибуты. Некое общее фоновое поле можно назвать полем Лейбница в честь философа, как бы ненароком обратившего внимание на эффект искусственной прозрачности:

«<Достойно внимания явление> искусственной прозрачности, которую я видел у часовщика и которая образуется благодаря быстрому вращению зубчатого колеса: невозможно обнаружить идеи зубцов колеса, т. е. причины этого явления; от этого вращения зубцы колеса исчезают и вместо них появляется видимость непрерывной прозрачности, состоящей из последовательных появлений зубцов и промежутков между ними, но смена их происходит так быстро, что они недоступны нашему наглядному представлению. Мы находим эти зубцы в отчетливом понятии прозрачности, но не в чувственном неотчетливом восприятии, которое по природе своей неотчетливо и остается таковым. В самом деле, если бы неотчетливость прекратилась (например, если бы движение происходило так медленно, что можно было бы наблюдать элементы его и их последовательную смену), то не было бы уже прежнего восприятия, т. е. не было бы уже прозрачной видимости этого круга. И так же как нет нужды думать, что Бог по своему произволу сообщает нам это призрачное явление и что оно независимо от движения зубцов колеса и промежутков между ними, а наоборот, мы знаем, что оно есть лишь неотчетливое выражение того, что происходит при этом движении – выражение, заключающееся в том, что последовательно сменяющие друг друга вещи сливаются в кажущуюся одновременность, так же легко понять, что то же самое относится к другим чувственным прозрачным явлениям, столь совершенным анализом которых мы не обладаем еще, каковы, например, цвета, вкусы и т. д.»[7].

Но какого рода искусственная прозрачность присуща тому или иному волчку? И нельзя ли, модифицируя нашу юлу, добиваться интересных или нужных нам эффектов прозрачности в самом широком смысле слова? Не менее, а эвристически и более важным может оказаться и другой вопрос: «А что если некоторые привычные, рутинные явления нашего мира и даже некоторые его константы, зоны стабильности, являются разноуровневыми эффектами искусственной прозрачности?» И коли это так, следовало бы направить усилия на то, чтобы отыскать их вращающиеся волчки.

Парадоксально, что таким вопросом не задавалась даже общая физика, а уж ей, имеющей дело со струнами, спинами, осцилляциями и флуктуациями, такая общая постановка вопроса могла бы принести очевидный бонус. Но и для метафизики, и для здравого смысла (житейского рассудка) подобное предложение могло бы иметь революционные последствия, могло бы вызвать определенный прорыв понимания. Тут можно действовать в два этапа:

1) Очистить материю от «юл», застрявших под диванами и брошенных в ящики, пробиться к самовращательным элементам-монадам, остающимся приблизительно в том виде, в каком застал их Господь Бог.

2) Попробовать перейти к выборочной остановке волчков, наблюдая при этом за изменением поля Лейбница.

Что касается современной физики, в частности таких ее разделов, как квантовая электродинамика и квантовая хромодинамика, то экспериментальная выборочная остановка волчков могла бы помочь в решении проблемы отключения «конденсатов», то есть слоев многослойного, надежно укомплектованного пространства. Обратимся к Фрэнку Вильчеку, вполне осознающему проблему под собственным углом зрения:

«Для обеспечения последовательности метрическое поле должно быть квантовым, как и другие. То есть оно должно спонтанно флуктуировать. У нас нет удовлетворительной теории для этих флуктуаций. Мы знаем, что эффекты квантовых флуктуаций в метрическом поле обычно – а судя по нашему существующему опыту, всегда – на практике малы просто потому, что мы получаем очень успешные теории, игнорируя их! Начиная с тонкой биохимии, продолжая необычными опытами на ускорителях и заканчивая эволюцией звезд и первыми моментами после Большого взрыва, мы могли делать точные предсказания и получали их подтверждения, игнорируя при этом возможные квантовые флуктуации в метрическом поле. <…> Экспериментаторы усердно трудились над обнаружением хоть какого-то эффекта, который можно было бы приписать квантовым флуктуациям в метрическом поле, другими словами, квантовой гравитации. Нобелевская премия и вечная слава ждут тех, кто сделает это открытие. До сих пор этого не произошло»[8].

Заметим, что, помимо общего поля Лейбница, существует и множество других, можно сказать, локальных эффектов искусственной прозрачности. Они, возможно, выполняются на расстоянии вытянутой руки, и пусть пример юлы поможет нам в их экспликации.

* * *

Но обратимся к феноменам человеческого мира, которые, даже если они и не буквально находятся на расстоянии вытянутой руки, синтезируют «конденсат» в разных темпоральных масштабах, и в каждом из важнейших акторов, обеспечивающих воспроизводство человеческого в человеке, работает чудесная юла.

Первым делом на ум почему-то приходит экономика. Именно в ней самовращение кажется очевидным, очевидно также, что принцип автономности и саморегулируемости относится не ко всей и не ко всякой экономике. Просто этот волчок однажды удалось запустить – не сразу, не с первой попытки, но и безуспешные попытки, и падения, и бросание уже раскрученной, заполняющей человеческий мир бликами и миражами юлы в ящик (например, тотальная экспроприация частной собственности) – все это более или менее на виду. В принципе, прослеживается путь от несамостоятельной дистрибуции вещей к автономной и самостоятельной, от тотального поэзиса к эйкономии и сберегающей экономике и расширенному воспроизводству. Однако, поскольку методология юлы для соответствующего анализа не применялась, ряд важных вопросов остается нерешенным. Среди них и такие.

1) Является ли сама экономика расширенного воспроизводства юлой или скорее ее эффектом, а то и совокупностью эффектов вращающегося волчка? А может быть, требуется несколько самовращающихся волчков для запуска тотальной автономной экономики?

2) Что тогда является собственно «волчком», если экономика относится к разряду эффектов?

Ответ Маркса на оба эти вопроса как раз и стал его главным открытием: это капитал. Самовозрастающая стоимость, запущенная после многих неудач и сбоев, – она и есть тот самовращающийся волчок, который не нужно всякий раз доставать из ящика, чтобы его раскрутить, он вращается сам по себе и спонтанно генерирует поле с множеством эффектов. Это всепроникающее поле по аналогии с физикой элементарных частиц можно даже назвать конденсатом. Мы пока воздержимся от оценок того, является ли экономика (которая в этом случае равна капитализму) первой самовращательностью, раскрученной и отправленной в бытие с онтологической позиции самостоятельности (в отличие от богостоятельности) – ясно лишь, что она не единственная самовращателность. Например, экосистему или в целом природу в этом качестве человек уже застает. Но большинство объективаций, включая технику, он (то есть мы) производит путем поэзиса, а вот производящая экономика замкнута в цикл самопорождения, то есть в своеобразный генезис в отличие от поэзиса.

Начнем просто с того, что мы применили метод юлы и за множеством наслаивающихся друг на друга эффектов обнаружили самовращающийся волчок, издающий свою музыку (или, скорее, зов), отбрасывающий ряд проекций, которые рассматривались самостоятельно, в отрыве друг от друга, – и вот теперь выясняется их причастность к волчку самовозрастающей стоимости.

Остановимся кратко на том, что вытекает из этого рассмотрения. Юлу самовозрастающей экономики все еще можно остановить и швырнуть в ящик. Тем самым прекращается генерирование поля Лейбница и продуцирование «конденсата», свойства и особенности которого вызывают столько возмущения в человеческих сердцах. Здесь и расслоение общества на богатых и бедных, и эксплуатация труда, понимаемая, правда, весьма расплывчато, и прогрессирующая монетизация человеческих отношений. Одним словом, бессовестная власть чистогана. Неудивительно, что чаша терпения время от времени переполняется и все решительнее начинают звучать голоса: «Остановить юлу! Вышвырнуть ее в ящик, забросить на свалку истории!» И был проведен ряд локальных и планетарных экспериментов, последствия которых в случае владения методом юлы можно было предсказать заранее. Пресечение самовращательности прекращает генерирование поля или полей, вызывает исчезновение множества спецэффектов, казавшихся несвязанными друг с другом. Происходит череда событий, первоисточник которых, безусловно, прописан по ту сторону добра и зла, и хотя гневные обличения капитала справедливы в своей системе отсчета, в некой полноте человеческого, но сама эта система по отношению к генерируемым полям локальна и трансцендентна. Иными словами, можно обвинять дождь в том, что он мокрый, и все же соорудить навес или взять зонтик было бы более правильной реакцией на «феномен дождя»…

Таким образом, волчок капитала обнаружил собственные эффекты примерно в том смысле, в каком обнаруживает их молния, которая, согласно Ницше, не может не сверкать – благодаря чему открылись новые, не всегда желательные измерения человеческого присутствия, а в другие, соседние модусы бытия, были внесены систематические искажения, возник неожиданный фон, но кое-где появились и новые возможности. Проблема в том, что нельзя избирательно отключить, скажем, вибрацию, оставив успокаивающее круговращение, или выключить проекцию на потолок, сохранив способность обходить препятствия. В отличие от юлы-игрушки самовращающиеся волчки так не работают. Необходимо всякий раз решать особую задачу экранирования потолка и блокировки от вибрации, то есть работать все же в направлении зонтика, а не в направлении удаления «мокрых составляющих» из общей картины дождя. Такой же вывод можно было бы сделать и непосредственно из результатов массовых экспериментов истории, но без применения методологии юлы он не так убедителен и допускает слишком много различных толкований.

Вернемся пока к капиталу как первоисточнику поля Лейбница и других полей, входящих в конденсат. Тут есть своя долгая история, которая в интересующем нас аспекте может быть представлена как высвобождение простора. Скажем, сначала «потребовалось» освободить дистрибуцию вещей от ритуально-мифологической нагрузки, извлечь вещи из тотального поэзиса, чтобы они стали легкими и подъемными, избавить их от мемориальной функции, от всех препятствий их отражения в субстанции стоимости (а уж сколько возмущения пришлось выслушать по этому поводу!). Великое множество обличений, как демонстративных, так и совершенно искренних проявлений совести, сводятся к тому, чтобы обуздать меркантильность и взять под контроль капитал. Когда-то, во времена Адама Смита и Роберта Мальтуса, за спонтанную динамику капитала выступал либерализм – тогда он еще был либерализмом, однако это имя давно уже экспроприировано чем-то противоположным: современные «либералы» призывают к обузданию капитала всеми возможными способами.

Между тем последним ящиком, в котором этот волчок дистрибуции вещей хранился еще в разобранномсостоянии, была сдерживающая ячейка средневекового христианства, некий условный монастырь, в котором производство вещей входило в общий спектр послушания, так что труд в огороде или в мастерских трактовался как разновидность богоугодного и благочестивого времяпрепровождения. Волчок капитала ушел в отрыв, если угодно, был отправлен в самовращательность после отсоединения этой сдерживающей связки – и теперь труд должен был стать производительным независимо от того, был ли он при этом подневольным, богоугодным, свободным или детским трудом; он теперь должен был определяться силовыми линиями поля, посредством которых труд направлялся на овеществление, а его овеществленные частицы оказались способными при этом передавать друг другу заряд без присоединения самой материи – потребительской стоимости. Эти синтетические частицы второго порядка выявили способность напрямую притягивать и экспроприировать труд, привлекать его к капитализации либо через промежуточное овеществление (производство товаров), либо напрямую (предпринимательство). Синтезируемые в самовращающемся ускорителе частицы, как выяснилось, оживляют, мобилизуют, преобразуют на свой лад и человеческую психологию, и социальность. Непрерывная проекция, генерируемая и отбрасываемая волчком, отображается на экране психики, зуммер (вибрация) контролирует настройки воли, мелодии возникающих обещаний гипнотизируют воображение, но самым зримым эффектом вращения этой удивительной юлы является возведение материально-технического каркаса цивилизации. Подобно тому, как Гайавата «делал пением лодку»[9], самовращающаяся экономика возводит города, мегаполисы, транспортные артерии, заполняет эти артерии бесчисленными машинами, а заодно, попутно и одновременно, стерилизует и человеческие отношения: коммерциализует аффекты, чувства, побуждения, совокупную мотивацию. Такова удивительная эффективность этой юлы, вращающейся за пределами добра и зла.

А материальными частицами, способными переносить колоссальную энергию капитала и активировать вокруг преобразующее почти все феномены поле, являются деньги, и здесь, похоже, аналогия с физическими полями и частицами не работает, поскольку деньги обладают дискретной суммируемостью и распадаются на устойчивые дискретные суммы. Правда, можно говорить об их взаимном притяжении («деньги к деньгам»), и открытым остается вопрос о квантовых эффектах в мире денег. На психологическом уровне некоторое квантование все же происходит, например, различие между такими феноменами, как «смешные деньги», «приличные деньги», «большие деньги» и «очень большие деньги».

* * *

Метод юлы, впрочем, выявляет набор аналогий, гомологий и просто сходств и не претендует на большее, чем предварительное сопоставление волчков и отыскание скрытых самовращений. Пока в качестве крайних членов ряда он имеет, с одной стороны, обыкновенную механическую юлу, которая не обладает самовращательностью (почему-то хочется сказать: «Пока не обладает»), а с другой – элементарные частицы, включая глюоны и кварки, обладающие спином как неким интегральным моментом вращения или константой автоколебаний, – это как раз то, что можно назвать базисным параметром или атрибутом материи. Возможно, что спин есть минимальный элемент исходной самотождественности или даже естественная единица (квант) времени в отличие от произвольных делений линейки типа секунд или парсеков.

И вот наш метод юлы позволяет опознать если не ближайшую, то все же хорошо различимую юлу; таковой в рассмотренном случае является производящая экономика, и это пока самая общая тематизация, поскольку экономика (скажем проще: капитализм) есть юла вместе с ее эффектами. Требуется теперь выделить сам волчок, наверняка обладающий спином в собственной событийной размерности – следует лишь в облаке свойств и носителей отделить носителей от их свойств. Кроме того, важно также провести разделение собственно носителей и их конденсатов, проекций на ту или иную плоскость, даже если эта плоскость первостепенно важна для человеческой реальности.

Безусловна заслуга Маркса в открытии самовращающейся монады, которая и продуцирует на выходе все реалии капитализма как сберегающей и производящей экономики. В качестве такой монады был идентифицирован капитал. Неизбежен наивный вопрос: «Имеется в виду весь совокупный капитал, то есть капитал как таковой, или его отдельные проявления, представляющие собой, так сказать, отдельные бизнесы?» Вопрос, однако, не так наивен и тривиален, как может показаться, даже в плане возможности однозначно ответить на него «да» или «нет». В каком-то смысле он перекликается с вопросом об индивидуальности элементарной частицы, индивидуальности ноты и индивидуальности знака, например каждой отдельной буквы «а». Из этих сравнений вытекает, что мы все же можем рассматривать конкретный бизнес как отдельный капитал за работой – но при условии его эмиссии со стороны совокупного капитала и его столь же имманентной причастности к единому телу капитала.

Тем не менее каждое конкретное производство (бизнес) в определенном аспекте может рассматриваться как отдельный волчок, временно отделившийся от капитала и легко втягивающийся в его тело. Точно так же всякому обособленному предприятию можно приписать фундаментальный параметр – крутящий момент или спин, что, собственно, открыл уже Маркс, и в политической экономии этот параметр называется нормой прибыли. Маркс, правда, говорил о норме прибавочной стоимости, но в интересующем нас аспекте это различие не слишком важно. Допустим, каждый бизнес приносит свой доход и доход может отклоняться от средней нормы, но это будет как раз результатом «трения», а не результатом воздействия имманентных настроек самовращающейся экономики: так, вращающаяся на полу юла перебирается через постеленный маленький коврик, изменяя параметры движения, тот же спин. Но если предположить, что самовращательность юлы задана и гарантирована, она со временем разровняет себе поверхность. Вовлеченность материи, вещей, денег, людей в воронку бизнеса (предприятия) – это вхождение в особым образом искривленное, а затем особым образом выровненное пространство: попадание в воронку имеет своим следствием подчинение его базисному параметру, каковым является спин. Его значение важнее, чем чистое побуждение каждой отдельной воли. Участники процесса иногда используют выражение «Да было бы за что крутиться» – так и возникает нормативный момент вращения, в нашем случае конкретно-исторически детерминированный спин. Остающиеся ситуативные различия в общем не слишком отличаются от нормативного значения: волчки отдельных бизнесов «срастаются спинами», как сиамские близнецы. Время от времени происходят отклонения, те или иные флуктуации – они вновь выравниваются, а иногда совокупный капитал переходит на новый конкретно-исторический уровень, что, быть может, и является главной детерминантой состояния дел в обществе.

И все же поле неоднородно, и отражает оно не только фоновый эффект Лейбница. Во-первых, криминальный бизнес и криминальный капитал, актуализуемые в том же поле, имеют другой спин, в этом случае норма прибыли может доходить до тысячи процентов, что опять же прекрасно подметил Маркс, но при этом сопоставимо возрастает и «норма риска», так что эти частицы более высокого энергетического уровня являются существенно более редкими по сравнению с обычным бизнесом, ради которого стоит крутиться. С элементарными частицами дело обстоит сходным образом:

«Чтобы получить квантовые состояния с наименьшей энергией, протон объединяет множество классических состояний, каждое из которых имеет соответствующую амплитуду. Второе по предпочтительности квантовое состояние имеет совершенно иной набор амплитуд и гораздо более высокий уровень энергии. Вследствие этого вы должны довольно сильно потревожить протон, чтобы хоть как-то изменить его внутреннюю структуру. Небольшие возмущения не обеспечивают достаточного количества энергии для изменения амплитуды. Поэтому для малых возмущений всегда существует уникальный набор амплитуд – вариации подвергаются цензуре. Внутренняя структура, по сути, заморожена»[10].

Вот и «криминальный спин» в самовращающейся экономике разворачивает собственную реальность, негативная реакция на которую как раз и побуждает остановить юлу, чтобы ее отладить, непременно звучат и более радикальные требования вообще без нее обойтись. Следует, пожалуй, заметить, что коль скоро экономика выходит на уровень самовращательности, в ней неизбежно происходит синтез различных полей и частиц с различными спинами (амплитудами). Допустим, образование криминального капитала можно предотвратить. Однако нельзя предотвратить рискованные инвестиции, включая сюда и биржевые спекуляции, и другие игры. Такую ситуацию следует отнести к неизбежным издержкам работы капитала, то есть всякой автономной производящей экономики. Тотальность ограничений в этом отношении приводит к падению юлы и свертыванию всех ее эффектов, не только спонтанного производства и обмена вещей; сворачивается в том числе проекция волчка в континуум человеческой психики, и как следствие репрессируется предприимчивость в широком смысле слова, так сказать, инициативность за пределами специфических умений.

Применение метода юлы для анализа и объяснения производящей экономики этим, разумеется, не исчерпывается, немало интересного связано с проблемой взаимной трансцендентности проекций, но нам пока этого достаточно.

* * *

Бросим теперь заново взгляд на человеческие феномены с позиций метафизического принципа самовращательности как исходной данности, на фоне которой могут создаваться произведения покоя (всегда относительного) и шедевры вторичной самовращательности, способные к синтезу новой субстанции. Тут важно собраться с мыслями и хорошенько присмотреться. Вот природа в совокупности своих наслаивающихся конденсатов от «обычного вещества» (теперь это стандартный физический термин) до биологической жизни и ее эффектов; каждый из конденсатов генерируется собственным самовращающимся волчком. Вот экономика – запущенная нами, но переведенная на генезис, не нуждающаяся в тотальном подкручивании юла, верное свидетельство человеческого могущества. А нет ли в ближайших и дальних окрестностях еще чего-нибудь подобного?

Мегамашины в смысле Мамфорда, сопоставимые с экономикой, могут и должны обнаружиться несмотря на трудности, препятствующие идентификации. Казалось бы, какие тут трудности, если речь идет о вещах размером с экономику, а может быть, и больше? Тем не менее трудности есть и немалые, и они отсылают к известному даосскому тезису о том, что «надежнее всего Поднебесную можно спрятать в Поднебесной». Несопоставимые и даже трансцендентные друг другу вещи можно спрятать, например, в единстве имени. Современная социальная инженерия хорошо усвоила этот прием маскировки, засунув гомосексуальные союзы в благопристойный ярлык «семья». Для таких маневров в русском языке есть хорошее сравнение – «Под дурочку шарить», – но ведь сработало же!

А уж «экономика» и в самом деле исторически соединяет в себе множество формаций. Дистрибуция вещей может осуществляться посредством самых различных принципов, и их сокрытие под единым именем экономики, конечно, здорово затрудняет работу историкам, экономистам, культурологам, совершенно запутывает здравый смысл – увы, дезориентирует и философов. Но метод юлы меняет дело: он позволяет выделить автономную экономику и ее имманентные поля из грандиозного смешения практик дистрибуции вещей – выражаясь языком Маркса, из многоукладности, обусловленной не только историческим наследием, но и современными напластованиями, регулярно появляющимися в соответствии с требованиями этики и текущей политики (то есть популизма). Да, вещь как итог получается во всех случаях ввиду неизбежности объективации для любого систематического проявления духа, но это несколько иная тема. В некоторых случаях вещь (изделие) принимает товарную форму, но юлу производства все равно надо раскручивать. И лишь когда мы наконец регистрируем самовозрастающую стоимость, возобновляемое расширенное воспроизводство, вот тогда мы наконец можем воскликнуть, что наша юла ушла в свободное плавание или в свободный полет, стала самовращающимся волчком. До рукоятки юлы все еще можно дотянуться, это может сделать, например, пресловутая мозолистая рука рабочего класса, но искусственная прозрачность, силовое поле Лейбница, еще раскинуто над миром как шатер. И не всегда можно сразу определить, кто кем распоряжается: предприниматель своим капиталом или капитал своим человекоорудием.

Прежде чем обращаться к другим конденсатам сопоставимого масштаба на предмет поиска их демиургических самовращающихся частиц, следует констатировать, что человеческая техника, несмотря на всю ее сложность, изощренность и продвинутость, принадлежит к тому же классу, что и юла, доставаемая из ящика. Пока еще так и не осуществилось глубинное проникновение к существующим естественным полям с целью подключения интересующих нас волчков. Вот и беспроводная связь, будучи шагом в этом направлении, все еще предполагает подводку энергии «вручную», ни одно техническое устройство еще не обрело собственный спин.

Это довольно позорное обстоятельство с ученым видом и непререкаемостью называют невозможностью вечного двигателя. Хочется сказать: «Расскажите об этом частице нейтрино, которая с первых секунд Большого взрыва, от сотворения мира, так и мчится, не снижая скорости». Для перевода в режим автономного снабжения наша юла должна обладать достаточно длинным и при этом прочным острием, чтобы проникнуть на нужную глубину и приступить к синтезу собственного конденсата. Помимо заботы об остроте острия, возможно, что юлу предварительно нужно еще хорошенько раскрутить, придать ей начальный импульс, руководствуясь задачей преобразования его в автономный базисный спин.

Почему-то я представляю себе будущий техноценоз так. Из коробочек достают две небольшие разноцветные полупрозрачные юлы. Их, не слишком напрягаясь, раскручивают на полу – два-три движения для получения удовольствия, – после чего волчки сами набирают нужную скорость вращения и взлетают под потолок. Они зависают там бесшумно и вращаются настолько стремительно, что создаваемая ими искусственная прозрачность не отличается от прозрачности воздуха. Иногда волчки слегка визуализируются, иногда подают звуковой сигнал – их, в сущности, достаточно, чтобы продуцировать весь техноценоз близлежащего пространства.

Волчки напрямую подсоединены к разнородным полям и генерируют собственные поля: в моем представлении это как минимум две воспарившие юлы – наверное, представление это опирается на взаимодополняемость электрического и магнитного поля, когда лишь изменения одного поля индицируют процессы во втором, а статический заряд, например, на магнитное поле не влияет (и наоборот). Вот и самовращающиеся волчки пронизывают различные поля, заставляя их возмущать друг друга.

Парящие под потолком волчки следят за температурой и влажностью помещения, за энергетической подпиткой отдельных приборов и девайсов, включая мобильные телефоны и другие устройства связи, они одновременно висящие антенны, парящие электростанции, станции скорой помощи (включая, возможно, и психологическую), принтеры для одноразовых изделий из тяжелой материи (типа стульев и одеял), которые теперь можно будет взять с потолка, а на улице они будут буквально с неба сыпаться. Но главным образом две вращающиеся юлы синтезируют новый универсальный конденсат, который и есть, в сущности, не что иное, как альтернативная материя. Не все ее свойства контролируемы и не все предсказуемы, и вопрос «Что уготовит нам сегодня пара волчков под потолком?» будет, возможно, столь же уместным, как и вопрос о предстоящей погоде. Однако проблема разворачивания техноценоза поверх биосферы есть проблема перехода от всегда наследуемой самостоятельности к самовращательности второго порядка. Можно смело добавить: с ;использованием самовращательностей первого порядка, поскольку мы сможем иметь дело с ними самими (и возможно, регулировать спин), а не с их эффектами.

Подобное проникновение, ясное дело, снимает вопрос о вечном двигателе – как говорится, нет ничего проще: копни поглубже и обнаружишь дрожь земли, которая старше самой земли… Что действительно невозможно, так это «вечный успокоитель», в связи с чем роль Перводвигателя, отводимая божеству Аристотелем, конечно, мелковата для Бога и выглядит как ненужное удвоение всегда уже наличного, тогда как быть Первостабилизатором, усмирителем спонтанного ветвления миров – такая задача потруднее будет и, стало быть, она скорее подобает божеству.

Современная физическая теория, так называемая стандартная модель, рассматривает стабилизацию и замедление элементарных частиц как результат своеобразной «сверхпроводимости» в качестве свойства или эффекта синтезируемого конденсата[11]. Впрочем, то, что покой относителен, а движение абсолютно, было ясно уже Галилею, по крайней мере, в пределах земной и небесной механики. Самое интересное и интригующе состоит, конечно, в том, что самовращательность второго порядка осуществляет синтез альтернативной материи (ну ладно, конденсата), то есть генерирует поля с неизвестными заранее свойствами, и если это так в случае самовозрастающей экономики (капитал проникает в душу), то почему это должно быть иначе в случае иных, запущенных на орбиту волчков? Как тут опять не вспомнить чью-то перефразированную пословицу: когда гора падает с плеч, береги ноги. Ну а уж когда запускается на орбиту Большая юла, освобождающая тебя от труда и привычных трудностей – тут уж, пожалуй, береги душу…

И все же, поскольку переход от богостоятельности к самостоятельности свершился, представляется неизбежным и следующий рывок: от подлинной самостоятельности к самовращательности второго порядка.

* * *

Предварительная ревизия будущих техноценозов, несомненно, должна быть проделана. Но пока оставим их в стороне и вновь обратимся к мегамашинам. Здесь, помимо капитала и его порождения, капитализма, есть и еще более фундаментальная реальность, точно так же похожая на Поднебесную, спрятанную в Поднебесной. Она, пожалуй, спрятана еще надежнее, поскольку не совсем даже понятно, какое дать ей имя. Может быть, назвать ее речь – но ясно, что это будет не вся речь, далеко не все речевые практики. Но тогда что? Самовозобновляемый рассказ, история, взывающая к продолжению? Разговор, прорастающий сквозь намерения собеседников и не считающийся с их намерениями?

К этому моменту стоит повнимательнее присмотреться. Вот беседа в рамках самостоятельности собеседников, отражающая их намерения и подчиненная множеству регуляторов: правилам вежливости, ритуальным канонам, интересам участников, которые как раз в порядке соблюдения своих интересов должны сохранять самообладание. Что удается далеко не всегда. Как тут не вспомнить какое-нибудь характерное описание: «Ну а там слово за слово зацепились – и понеслось…»

Что это? Произошел самопроизвольный синтез разговора, нить управления которым была потеряна собеседниками и странным образом обнаружилась внутри самой воронки разговора. Набрав обороты, разговор словно бы сам себя продолжает, он осуществляет себя в окружении обмена товарами, услугами и, конечно же, словами – но этот разговор не подчиняется власти налаженных обменов, он легко освобождается от навязанной утилитарности и втягивает в собственную воронку и своих приверженцев (и таковых немало среди людей), и нередко тех, кто собирался действовать исключительно утилитарно и прагматически. Он осуществляется как самовозрастающая стоимость, как сам себе капитал, и захватывает пространство человеческого присутствия как сокровенная Поднебесная, отделившаяся от профанной Поднебесной. Тогда поверхностная зона контакта покрыта самоуглубляющимися воронками. Прекрасное описание подобных воронок можно встретить у поэтов:

Там речь гудит, как печь, красна и горяча.

(Ю. Левитанский)

В этом конденсате гудящей речи работают свои аналоги предприятий (бизнесов) – там разворачиваются разговоры. Каждый из них имеет свою потребительную стоимость – нужно что-то попросить, чего-то добиться, внести уточнения в дела. При этом разговоры (речи) являются ипостасями различных единств и прежде всего – важнейшего из них, аутентичного человеческого присутствия в мире. Быть и говорить – важнейшая тема Ханны Арендт, и здесь спорить с ней трудно:

«Поступки, не сопровождающиеся речами, утрачивают большую часть своего характера откровения, они становятся “непонятны” и их цель тогда обычно шокировать или, как говорится, саботировать поставлением перед свершившимся фактом всякую возможность взаимопонимания. Как таковые они, конечно, понятны, они отклоняют слово и речь и своей понятностью обязаны этому отклонению, понимаемое нами есть именно демонстративная немота. Сверх того, если бы действительно существовало принципиально бессловесное действие, то результирующие из него деяния как бы теряли субъекта действия, самого деятеля, не действующие люди, но роботы исполняли бы то, что для людей неизбежно оставалось бы в принципе непонятно»[12].

В этом же ключе экзистенциальную роль высказывания трактовали и Бахтин и Хайдеггер. Мир, наполненный прекрасными и многообразными делами, даже объективациями и опусами, но лишенный обращенной друг к другу речи, остается сущностно анонимным, и тогда высшее, что он может выразить, – это глубинная тоска по слову.

Несомненно то, что именно на слово, на речь опирается всякая человеческая самостоятельность, и пока я могу говорить, я не порабощен. Ни манипулятивные стратегии, ни власть капитала, ни современная политика как шедевр цинического разума не могут лишить меня авторизации в мире. Любопытно, что здесь Арендт расходится с Марксом, с его представлением о всесилии интересов и неизбежной зависимости риторики от твоего места в общественном производстве и распределении благ. У Арендт читаем:

«Коренная ошибка всех попыток материалистического понимания политической сферы – и этот материализм не придумка Маркса, и даже не специфическое новоевропейское изобретение, он в существенных чертах ровно так же стар, как история политической философии – заключается в том, что вне поля зрения остается присущий всякому поступку и слову фактор раскрытия личности, а именно то простое обстоятельство, что даже преследуя свои интересы и имея перед глазами определенные цели в мире, люди просто не могут не выказать себя в своей личной уникальности и не ввести ее среди прочего в игру. Исключение этого так называемого “субъективного фактора” означало бы превращение людей в нечто такое, что они не есть…»[13]

Что ж, будем считать, что таково предельное экзистенциальное основание речи, что есть такая истина! Но ведь это еще не все. Речь является завершающей или дополняющей проекцией множества феноменов: обещаний, обязательств, актов гражданского состояния и множества других вещей. Здесь, в этой Поднебесной, как раз и спрятана интересующая нас юла, в значительной мере ответственная за производство человеческого в человеке.

Ее простейшим носителем как раз и является самодостаточный разговор. Такие разговоры отнюдь не заполняют поле коммуникации целиком, но они встречаются и встречаются сплошь и рядом поскольку безусловно относятся к сердцевине Weltlauf, мира слишком человеческого. До подобного самодостаточного разговора не всегда доходит дело, требуется определенный энергетический уровень (как для любого волчка вторичной самовращаемости) и стечение обстоятельств: «слово за слово», «зацепились языками» и так далее. Но в итоге разговор завязывается, схлестываются убеждения – и, конечно же, не только установление истины является целью подобных разговоров. Сюда вовлекается практически весь ассортимент языковых игр, годятся даже «ворчалки» и «дразнилки» (без «дразнилок» в легкой форме, без взаимного подначивания, пожалуй, и вообще не может быть настоящей дружеской беседы) – но преобладают остроумие и игра слов как акты самообновления речи. Речевой восходящий столб иногда поднимается как смерч в прериях, втягивая и завихряя близлежащие сознания, и подобно тому как в воронках самовозрастающей стоимости резко повышается интенсивность производства вещей, в завязавшемся самодостаточном разговоре интенсифицируется обмен словами. Процесс этот, пожалуй, можно сравнить с цепной реакцией синтеза, что и резюмируется русской пословицей «Ради красного словца не пожалеешь и отца».

Нас, безусловно, интересует, какое поле Лейбница генерирует данная самовращающаяся юла и какова общая характеристика конденсата, создаваемого самозабвенной речью. К сожалению, пока еще отсутствует аппарат анализа, формирующийся из опыта применения метода юлы, что создает трудности даже для самого общего картографирования.

Как и в случае самовозрастающей стоимости внутри всей многоукладности дистрибуции вещей, мы должны тщательно отделить зону ответственности самодостаточного разговора от «многоукладности», многослойности и многоуровневости соседних и параллельных обменов речами и словами. Просто воля к речи, жажда высказывания, «мука неуслышанности» (Бахтин) – такие вещи здесь не годятся, поскольку они хотя и реализуются через интересующий нас тип разговора, но отнюдьне специфичны для него, они принадлежат всякой речи. Скорее здесь подойдет азарт как вид затронутости, самозабвенность, подстерегающая нас потеря контроля; именно поэтому юла самовращательной речи решительно изымается из дипломатии, где говорящий должен держать свои слова под неустанным контролем, иначе на роль дипломата он в принципе не годится. Но если ты не дипломат, то иногда в досаде самоотчета приходится говорить: «Прости, папа, не смог удержаться».

Разговор, поддерживаемый самовращаюшимся волчком, безусловно, задевает за живое, даже если его предмет до этого не слишком затрагивал нас, а то и вовсе был неизвестен. В вихревой воронке формируются «каверзные» вопросы и точки зрения, которые эту воронку еще больше завихряют, дополнительно интенсифицируют разговор. Согласно Гройсу, большинство так называемых точек зрения в разговорах ради разговора как раз и рождаются. Тут можно добавить, что большинство из них, в свою очередь, только в течение таких разговоров и живут.

Это не повод для иронии. Во-первых, большинство не значит все. А во-вторых, иррадиация этих самодостаточных бесед «вовнутрь» вносит огромный вклад в человеческую суверенность. Да, папа может пострадать (ох уж это «красное словцо»), истина может не утвердиться и даже не родиться в таком споре, но сама открытость, готовность решить нечто важное, быть может самое важное, посредством альтернативной материи, такой тонкой материи, как слова, есть безошибочное свидетельство одушевленности и одухотворенности говорящего субъекта. Более того, доступность соответствующего измерения как раз и задает надлежащую мерность субъекта, сами люди суть существа, которым это доступно. Но здесь же и опасность (прямо по Хайдеггеру – Гельдерлину), поскольку юла, отпущенная или ушедшая в свободное вращение, непременно в какой-то момент окажется по ту сторону добра и зла, отдав предварительно должное и тому и другому.

Можно сказать попросту, что собеседники могут наметить себе любые цели, они могут считаться или не считаться друг с другом, тем не менее разговор все равно способен заставить их с собой считаться. Если отталкиваться от «желающего производства» Делеза и Гваттари[14] в качестве первичного бульона психического и ввести затем в него гравитацию и центры кристаллизации, то помимо атрибутирования желаний субъектам или акторам, то есть появления более крупных единиц вроде моих, его или ее желаний (и вообще чьих-то), происходит еще особая атрибуция желаний самого разговора, которые лишь после этого, лишь опосредованно становятся моими, оставаясь все же силовыми линиями беседы-разговора. Любопытно, что даже в многообразных перекрестных проекциях «другой – я», которые так любят описывать французские персоналисты и постструктуралисты, в этой ажурной многоэтажной постройке желания, исходящие из самого разговора, из особым образом организованного потока слов, сохраняют собственную автономию порой к немалому удивлению субъектов, выстраивающих речь, насыщенную чувствами и желаниями. И те, кто вроде бы сумел учесть все желания другого, нередко оказываются у разбитого корыта, поскольку с желаниями самого разговора совладать не удалось.

Несомненно, в этом конденсате самовращающихся волчков стоит выделить поле азарта. Оно отличается по своей интенсивности от поля, генерируемого собственно азартными играми, но сохраняет близость к нему, оба, по сути, являются флуктуациями все того же общего, единого поля и пронизывающего риск-излучения[15]. А где риск-излучение, там и защитные устройства. Вольфганг Гигерих сравнивает разговор с настольной игрой[16], когда «на стол» выкладываются игровые комбинации, подобные карточным – и игрока, конечно, влечет к этому столу в надежде на выигрыш или в надежде отыграться: в этом азартные игроки и азартные спорщики суть одного поля ягоды. В ход идут не одни только «аргументы установленного порядка», но и реплики произвольного вида. То и дело слышится: «Ну что, нечем крыть?», и многое зависит от спина образовавшейся в результате вихря частицы, завертевшейся юлы. И хотя следует отдать должное проницательности Гигериха, но в качестве модели для полей высокой интенсивности больше подходит описание «игры в дурня», данное Гоголем в «Пропавшей грамоте»:

«У деда на руках одни козыри; не думая, не гадая долго, хвать королей по усам всех козырями.

– Ге-ге! да это не по-козацки! А чем ты кроешь, земляк?

– Как чем? козырями!

– Может быть, по-вашему, это и козыри, только, по-нашему, нет!

Глядь – в самом деле простая масть. Что за дьявольщина! Пришлось в другой раз быть дурнем и чертаньё пошло снова драть горло: “Дурень, дурень!” – так, что стол дрожал и карты прыгали по столу»[17].

Как тут, в этом описании, не узнать спонтанный разговор, генерирующий поле азарта и, в свою очередь, индицируемый этим полем! Но надо признать, что конденсат к этому полю вовсе не сводится, и опосредованное принятие желаний разговора как моих собственных – это важная составная часть производства человеческого в человеке. Желание поговорить можно сравнить с практикой вождения. Вот владелец машины: он считается с ее устройством и правилами дорожного движения, пользуется своим транспортом, когда нужно куда-нибудь доехать. Но автомобиль – это все же юла в ящике, как, в сущности, и все современные машины, тем не менее и тут желание просто поездить принимается в состав собственных желаний. Что же касается стихии разговора, то, применяя метод юлы, в нем можно распознать самовращающийся волчок со всей совокупностью следствий автономного и даже суверенного самовращения: тут осуществляется желающее производство, приумножаются знания и смыслы, и процессы эти идут, говоря словами поэта, «то вместе, то поврозь, а то попеременно». Поэт правда, добавляет в качестве затаенного пожелания:

Давайте говорить друг другу комплименты –

Ведь это все любви прекрасные моменты.

И далее:

Давайте жить, во всем друг другу потакая, –

Тем более, что жизнь короткая такая.

(Б. Окуджава)

Но самодостаточный разговор такой режим не поддерживает, несмотря на наше возможное согласие жить именно так. Агональность и борьба за признанность как сердцевина экзистенциального измерения неразрывно связаны с новообретенным желанием бросаться в разговор как в омут, более того, даже обретенная признанность не освобождает от воздействия полей этой чрезвычайно азартной игры. Присвоенные желания при этом не имеют пика насыщения и относятся к категории сладчайшего.

* * *

Описание всей совокупности эффектов и спецэффектов не входит в нашу задачу, но ясно картографирована пока далеко не вся Поднебесная, спрятанная в Поднебесной. Волчки-воронки разговоров разворачиваются на полевом уровне, при этом они даже дополнительно экранируют тот факт, что на некотором отдалении и даже буквально рядом вращается еще одна юла, с иной амплитудой и несравненно больших размеров. И с собственным спином. Это не что иное, как тождество самости и субстанции, или самости и самосознания, выведенное Гегелем в качестве итога поступательного развития понятия. Тождество существует в режиме автоколебаний, или флуктуаций, так что здесь могла бы подойти и такая характеристика, как «частота». Мерцающая (мерцательная) природа сознания не ускользнула, разумеется, от внимания феноменологии, на нее указывали и Декарт, и Гуссерль, и Пятигорский – Мамардашвили. Тождество самости-сознания является важнейшей ипостасью этого «феномена» и отвечает за человеческую самостоятельность.

Колебания в контуре «самость – субстанция», несомненно, содержат вращательный момент, прекрасно описываемый историей о Колобке[18]. Колобок ушел от бабушки, от дедушки, от зайца, волка и так далее, и каждое «ушел» есть манифестация самости, простое я есть. Казалось бы, ушел и скройся, целее будешь. Оставайся сам себе хитрым, и не нужно будет столько крутиться и катиться. И подобная стратегия самостоятельности существует, ее можно рассматривать как сквозную шпионологию мира, связанную с неустранимой заброшенностью и самозабрасыванием, позволяющим уйти от всех исчерпывающих идентификаций. Однако стратегия эта не единственная, и буквально рядом с ней проходит орбита, вдоль которой вращается Колобок и великое множество колобков, крутящихся и в нашем внутреннем мире, и в то же время в собственном пространстве, которое этим вращением и создается.

Крутящий момент (спин) состоит в том, чтобы рассказать о себе, о том, как ты ушел и сумел дойти, сумел прильнуть к океану историй. В этом океане сохранен каждый, про кого есть история и пока она есть. Ты возобновляешь историю и продолжаешь ее, ведь ты ушел не только от бабушки, но и от дедушки, и от волка. Ты ушел от преследования, от несправедливости, от недооценки, и тебя слушают, подтверждая тем самым твое существование. Кроме того, на этой же орбите ты слушаешь и распознаешь истории о себе. Вот звучит история об ушедшем от волка и от зайца. «Да это же обо мне! Я узнаю все ее перипетии, она, несомненно, касается меня и дает мне силы. Я есть!»

Так вращается этот волчок по довольно замысловатой многоступенчатой орбите, своим челночным движением он обеспечивает единство самости и субстанции.

* * *

Если я не ушел от бабушки или от дедушки – меня нет. Если ушел, но никто не узнал об этом – меня нет. Но если я есть, то я совершаю вклад в то, что вообще есть я, этого бытия может хватить и для тех, кто не подключился непосредственно к полю самодвижущегося волчка. Дело тут обстоит примерно так же, как в случае коллективного иммунитета: совсем не обязательно всем индивидам непременно переболеть или вакцинироваться. Вот и Колобок своей песенкой, своей историей по кругу не только утверждает себя как личность, но и тех, кто рядом, и окружающих спасает от безличности. Рано или поздно песенка Колобка в прямом эфире прервется: он-таки попадется – дедушке, волку, медведю, лисе. Или пропадет где-нибудь. Но песенку эту непременно подхватят, ведь юла саморассказываемой истории крутится и передает крутящий момент всем попадающимся колобкам: «Расскажи, от кого ты ушел! Расскажи, как страдал! «Расскажи, как добился успеха, расскажи и приобщись к субстанции своей историей». А история, и рассказанная и дошедшая (услышанная), инициирует отрыв я-присутствия от фоновой анонимности, и тогда прощай бабушка с дедушкой. Тогда я обретаю самостоятельность благодаря самовращательности волчка и эффектам его полей.

Следует отметить важную вещь: юла самовозрастающей истории, истории, которая то моя, то обо мне, вращается не останавливаясь с того момента, как была запущена. Но среди важнейших эффектов такого вращения присутствует относительный покой. Для физики подобные вещи давно известны и очевидны, а вот феноменология только подходит к их осознанию. Можно, например, сказать, что таким образом сохраняется самотождественность я. Если волчок остановится и трансляция песенки прервется, а Колобок, допустим, продолжит свой побег в молчании, то откуда мы будем знать, что это тот же самый Колобок, если он и мелькнет перед нами в самом начале и ближе к концу? Откуда он сам будет знать это, если нет истории? Наш Колобок, скорее всего, исчезнет в любом из эпизодов, и каждый из ловцов (волк, заяц, медведь) будет иметь дело со своим собственным колобком.

Именно так обстояло дело в архаическом социуме: ребенок, скажем мальчик, не прошедший инициацию, и взрослый охотник – это отнюдь не тождественные существа. У них разные имена, различный жизненный опыт, разная чувственность, поскольку основные аффекты записаны в трансперсональной матрице, а не в индивидуальном теле, но главное – между ипостасями отсутствуют перекидные мостики историй. Если же далее происходит экстраординарная инициация шамана (например, на охотника или пастуха снизошел дух одного из предков-шаманов), то перед нами опять новое существо: шаман не вспомнит прежний охотничий опыт как свой. Так все шло до тех пор, пока не был запущен самовращающийся волчок, способный продуцировать биографическое единство, причем не только пожизненно, но и посмертно. В каком-то смысле если и не бессмертие души, то ее удивительную долгосрочность, «живучесть», удалось обрести в новой субстанции: не в богостоятельности, посредством которой отбираются праведники и спасенные, а в самовращательности, в истории, которая, если она о тебе или твоя, способна тебя увековечить.

Таким образом, эффект покоя и устойчивости это и есть суть той работы, которую совершает непоседливый Колобок. Но есть еще и множество спецэффектов и проекций на разные поверхности. Когда метод юлы войдет в практику, все они, конечно, будут описаны и классифицированы – и сопоставлены с волчками фюзиса в порядке изохронии.

Сейчас я хочу подчеркнуть, что одним из спецэффектов нашей самой большой самовращательной юлы является литература. Нет, не вся литература и не всё в литературе, тут дело обстоит так же, как и с дистрибуцией вещей, которая ведь осуществляется и помимо товарного производства. Но задумаемся вот над каким ключевым моментом. Колобок вышел в эфир, ему важно передать репортаж, важно рассказать свою историю и быть услышанным, зарегистрированным в существовании. Однако в эфире он не один, существует конкуренция историй и за внимание слушающих надо бороться. Следовательно, недостаточно оповестить мир о том, что ты от зайца ушел и от волка ушел, нужно еще рассказать, как ты это сделал, требуется сюжет, интрига, определенный порядок слов. Эти требования отчасти похожи на желания «самого разговора», внедряемые впоследствии во внутренний мир как мои собственные желания, но все же отличаются особой интенциональностью. Литература в значительно степени получает свой облик в силу конкуренции историй, включая и конкуренцию тех, кто уже выиграл первую привилегию особого внимания.

Писатель есть колобок, который наконец встретился с лисой – но дальше его сказка может иметь и иное, совсем неожиданное окончание. Классическая версия сказки описывает судьбу среднего литератора: лиса, будь она критиком или олицетворением читательской аудитории, съест колобка и забудет; и это, заметим, далеко не худшая участь – спросите у засохших колобков-пирожков, которых вообще никто не заметил и не услышал. И не отличил от праха земного.

Однако если перед нами великий писатель – Пушкин, Набоков или Фолкнер, – с ними дело обстоит иначе. Увидев лису, такой колобок не задумываясь покатится к ней и вспрыгнет прямо на носок. И конечно же, запоет свою песенку. Обрадованная лиса, в свою очередь, откроет рот – но так и замрет. Застынет с приоткрытым ртом, ибо таково чудесное свойство песенки этого колобка. Лиса так и будет стоять, пока не перебросит чарующего певца-сказителя на трепещущий носок другой лисы, которая – и в этом нет сомнений – не замедлит оказаться рядом. И вот спустя какое-то время, возможно немалое, быть может пройдут месяцы, годы, десятилетия, мы сможем увидеть странную картинку.

Мы увидим поляну, сплошь заполненную лисами, этими профессиональными охотницами за колобками. Все они будут стоять с приоткрытыми ртами, а наш колобок будет перескакивать с одного лисьего носика на другой, а потом воспарит, продолжив свое вращение и свою песенку в воздухе.

И тогда другой, свежеиспеченный колобок, увидев эту картинку, эту высокоорбитальную частицу с эталонным спином, произнесет: «Прощайте, бабушка и дедушка», – и устремится в свой собственный поход. Таков один из важнейших спецэффектов нашей юлы.

* * *

Метод юлы позволяет поставить еще одну проблему. Он может быть применен для диагностики современности. Предварительно уже был обозначен вектор восходящего хронопоэзиса, отталкивающегося от исходной самовращательности, от уровня фоновых автоколебаний и ветвления миров. В теологической иерархии далее следует богостоятельность человека, затем его самостоятельность, а затем и самовращательность второго порядка, готовность к запуску волчков, что как раз и отражает способность к синтезу материи. Можно, конечно, представлять дело так, что та или иная юла достается из ящика, осуществляется ее пробный запуск и, если результаты такового впечатляют или, по крайней мере, устраивают, начинается работа над отправкой юлы в автономное плавание. В действительности дело происходит не совсем так, и вихри альтернативной материи скорее обживаются по мере их обнаружения, при этом поля азарта, наиболее характерные в качестве эффектов искусственной прозрачности, специально блокируются. И в целом освоение нового конденсата по-прежнему напоминает маленькое чудо.

Все векторы хронопоэзиса предполагают увеличение парка вращающихся волчков и, соответственно, обогащение конденсата человеческой реальности как альтернативной материи. На больших отрезках истории это действительно так. Однако для конкретных эпох могут быть характерны и противоположные тенденции – это во-первых; а во-вторых, хронопоэзис вовсе не обязан иметь predestination, некое записанное где-то предназначение. Вместо того чтобы задуматься над запуском новой юлы на орбиту человеческого или сверхчеловеческого, уже работающие волчки могут быть остановлены и брошены в ящик.

Применение метода юлы в качестве объективного теста дает основания полагать, что нечто подобное как раз сейчас и происходит. Посмотрим под этим углом зрения на судьбы трех выделенных здесь волчков и их конденсатов, на совокупность многомерных проекций, где каждая проекция легко представляется в виде самостоятельного феномена, хотя и является эффектом самовращающегося волчка, что становится очевидным в случае обращения к методу юлы.

Начнем с самовозрастающего капитала и его проекций. После того как первый коммунистический бунт провалился и юлу товаропроизводящей экономики не удалось остановить и забросить в ящик, за дело взялась социальная инженерия, поставившая своей задачей как раз тотальную ликвидацию многоукладности человеческого в человеке. И надо отметить, что успехи в деле торможения волчка и блокировки неподконтрольных проекций очевидны. Бизнес уже не просто призывают к социальной ответственности, но все чаще принуждают к таковой. Повсеместно принимаются меры для контроля и сдерживания рискованных инвестиций, повсюду мы видим торжество социального иждивенчества и, так сказать, ползучего социализма. Сохраняют лишь самые низкоэнергетические уровни работающего капитала, если можно так выразиться, с низким спином; они, эти уровни, и вправду меньше «фонят», но в пределах близкодействия оказывают свое преобразующее влияние на реальность слишком человеческого. И дистрибуция вещей через квоты и прожиточные минимумы медленно, но неуклонно изымается из воронки или из вихря самовозрастающей стоимости.

Пока еще расширенное воспроизводство не может быть выведено из самовращения Д – Т – Д, отделено от капитала и рынка. Сброс в овеществление все еще не стал простой технической процедурой. Но все больше экономистов, да и просто людей понимают: эту юлу собираются остановить и бросить в ящик, причем за дело взялись уже не только марксисты, но и собственно «цивилизаторы», контролирующие западный мир, так сказать, прямые агенты остывающей Вселенной. Чем это грозит человечеству, можно видеть по интенсивности блокировки той или иной проекции: речь идет о расставании с предприимчивостью, которая генерируется капиталом буквально на уровне поля Лейбница. Ясно, что это в интересах «цивилизаторов», поскольку сворачивание предпринимательской инициативы означает и устранение противодействия социальной инженерии.

Теперь присмотримся к колобку коммуникации на орбите. Его самовращение обеспечивает тождество самости и субстанции, давая опору суверенности индивида: сегодня такая опора не требуется, она даже мешает достижению гомогенной социальной среды. Кроме того, как уже отмечалось, стратегия авторствования инициируется и поддерживается конкуренцией колобков, той настройкой, которая в итоге позволила человечеству обрести великую литературу. Немало, конечно, и побочных последствий, связанных с тем, что орбита любой большой юлы на значительном своем протяжении проходит по ту сторону добра и зла. Колобок не исключение, он обеспечивает суверенность и поддерживает литературу как конкурентную среду, по сути, как форму борьбы за признанность, где к тому же осуществляется раздельный зачет этической и эстетической участи (Набоков). И еще он дразнит дедушек-бабушек и прочую живность.

Но для охлажденной и даже для охлаждающейся социальности суверенность индивида помеха, а не ценность. Это же касается и борьбы за признанность как перманентного источника несправедливости. Поэтому новый гуманизм склонен полагать, что конкуренция историй должна быть остановлена – и это, по-видимому, произойдет в несколько этапов. Первый этап, разворачивающийся сейчас, – это вытеснение литературы как продвинутой песенки Колобка «сторителлингом» в самом широком смысле. Тут и корпоративные собеседования, с которых story telling, собственно, и стартовал, и ширящаяся практика арт-терапии, где без всякой дискриминации практикуется такое замечательное лечебное средство, как внимательное выслушивание. Ну и незатейливые мемуары, которые оседают в литературных архивах, – пока неизвестно, что делать с такими гигантскими залежами ископаемых, но как знать, может, со временем они станут чем-то вроде электронной нефти…

Следующая стадия торможения и приостановки юлы, скорее всего, пройдет под девизом «Одна история не хуже другой», и, исходя из этого принципа равенства, предпочтение определенного рода историй, скажем, Чехова, Набокова, Стриндберга или Стивена Кинга есть дискриминация, с которой нужно бороться. Если уж и вводить преференции для авторов, то они должны быть прозрачны и носить этический характер: например, стоило бы установить, не придерживается ли автор-претендент скандальных политических взглядов, не расист ли он, не заподозрен ли в гомофобии и так далее. Словом, расхождения между этической и эстетической участью должны быть решительно устранены, что уже давно сделано по отношению к актуальному искусству (которое, к счастью для социальной инженерии, не обладает моментом самовращаемости, в отличие от литературы).

Вероятно, последние конкурентные истории в духе песенки Колобка будут называться «Как я сменил пол и обрел новую жизнь» (после чего, разумеется, и от бабушки ушел, и от дедушки ушел). Но по мере нарастания банальности случившегося и эти истории станут лишь простым поводом что-то сказать. И тогда остановленную юлу можно будет смело бросать в ящик.

Что касается воронки разговора, обладающего собственным спином, то ровно те же тенденции просматриваются и здесь. Благодаря социальным сетям разговоры как таковые мало-помалу выбывают из человеческой практики, они переносятся в герметичное пространство, что приводит к почти полному их обезвреживанию, во всяком случае, паразитарные поля в значительной мере блокируются. Если же такие разговоры все же возникают «в реале», то страх перевешивает все прочие чувства их участников, и бедные собеседники все больше напоминают начинающих велосипедистов, которые так и не научились ездить в свое удовольствие, стало быть, должны постоянно думать о том, чтобы не потерять равновесие и не упасть. «Страх вратаря перед одиннадцатиметровым» – так назвал когда-то свой роман австрийский писатель Петер Хандке, но кажется, этот страх ничто по сравнению со страхом собеседников друг перед другом. Похоже, и с самовращательностью разговора социум больше не справляется.

Констатируя факт убыли предприимчивости, приостановку борьбы за признанность и невероятное оскудение рынка обмена словами – и даже оставляя пока в стороне соображения о том, насколько эти тенденции необратимы, – можно смело говорить о выпадении измерений человеческого присутствия; и это тот результат, который фиксируется применением метода юлы. Зачистка паразитарных полей, в значительной мере определявших бытие навстречу друг другу, просто бросается в глаза. И прежде всего заблокированы поля азарта, генерируемые всеми самовращающимися волчками, а эти несомненно опасные по своему воздействию поля в то же время необходимы для поддержания предприимчивости, инициативы, готовности к риску, а значит, и для человеческой суверенности. Все значимые мыслители от Аристотеля и Гегеля до Ницше и Хайдеггера не уставали напоминать об этом.

Достоевский, точнее всех предвидевший угрозу или, лучше сказать, перемену участи, высказал устами своего персонажа:

«Клянусь вам, господа, что слишком сознавать – это болезнь, настоящая, полная болезнь. Для человеческого обихода слишком было бы достаточно обыкновенного человеческого сознания, то есть в половину, в четверть меньше той порции, которая достается на долю развитого человека нашего несчастного девятнадцатого столетия…»[19]

Больше известно другое изречение: «Широк человек, слишком даже широк, я бы сузил». Но в любом случае писатель попал в точку: именно обуздание и сужение разброса, флуктуаций непредсказуемого человеческого и есть то, с чем мы сегодня имеем дело.

Одно за другим отключаются или блокируются экзистенциальные измерения, что на языке термодинамики может быть описано, как стабилизация и усреднение частиц-индивидов, стандартизация их внутреннего устройства и преодоления броуновского разброса. В целом это вполне соответствует картине остывания, перехода от флуктуаций и вихревых полей к гомогенному конденсату. Отсюда автоматически не следует, что человека удалось сделать умнее, терпеливее, удалось облагородить его или осчастливить. Однозначно следует лишь то, что его удалось сузить. То есть редуцировать, избавить от лишних измерений, сделать вполне вычислимым и исчислимым существом. Если же вместо термодинамики применить термины квантовой механики, можно говорить об успешном расщеплении суперпозиции и полной декогеренции… Экранированы импульсы бессознательного, позывные трансперсональных матриц, источники риск-излучения, просто «взбрыки» на ровном месте.

На самом деле говорить о полной зачистке полей и остановке волчков пока еще рано. Все же свободная воля неистребима, и право на каприз, на своеволие и по сей день не дает угаснуть сознанию. Зато вырисовывается теперь вполне объективное, регистрируемое определение варваров, мракобесов и прочих врагов прогрессивного человечества: это те, кого не удалось сузить, кто не поддался обузданию и сохранил взаимодействие со всеми полями. Таковой, в частности, является и целая страна – Россия.

А что же делать этим неуспокоившимся душам? Не влиться ли им в ряды защитников природы с собственным девизом: «Сохраним самовращение великих волчков! Оставьте юлу в движении, а человека в покое!»

Швабра Витгенштейна

«Когда я говорю: “Моя швабра стоит в углу”, то о чем, собственно, это высказывание о палке и щетке? Во всяком случае, его можно было бы заменить другим высказыванием о положении палки и положении щетки. А ведь это высказывание более детально проанализированная форма первого. <…> И смысл первого предложения предполагал это как бы в скрытом виде. В проанализированном же предложении это выражено явно. Так что же, тот, кто говорит, что швабра стоит в углу, по сути, имеет в виду следующее: там находится палка и щетка и палка воткнута в щетку? Спроси мы кого-нибудь, действительно ли он так думал, он, по всей вероятности, ответил бы, что совсем не думал о палке и щетке порознь. И это был бы верный ответ, ибо он не собирался говорить ни о палке, ни о щетке в отдельности. Представь, что вместо “Принеси мне швабру!” ты говоришь кому-то “Принеси мне палку и щетку, в которую она воткнута!”. Не прозвучит ли в ответ на это: “Ты просишь швабру? Почему же ты так странно выражаешься?” Будет ли точнее понято детально проанализированное предложение?»

Людвиг Витгенштейн[20]

От швабры Витгенштейна к атому Бора и далее

Перед нами просто и точно сформулированный парадокс, который так и не привлек надлежащего внимания. Для большого количества предположений этот парадокс может служить универсальным контрпримером. Итак, если ты хочешь, чтобы тебя лучше поняли, предложи более подробное описание, сделай «детально проанализированное предложение», как его называет Виттгенштейн. Сделай это, и ты, по крайней мере, не прогадаешь. И вот, добиваясь исчерпывающего понимания, я и говорю: принеси мне щетку, в которую воткнута палка! И что же? Вопреки ожиданиям, вопреки вполне логичному теоретическому предположению, более обстоятельное описание как раз и вызвало затруднения…

Но как такое может быть (при том что подобное случается сплошь и рядом)? Почему «швабра» и есть самое точное имя для нашего предмета в отличие от «палки со щеткой» и «вон той штуковины в углу»? Допустим, швабра есть не подлежащая дальнейшему уточнению смысловая единица. Но почему «дальнейшее уточнение» вообще способно привести к результату, противоположному ожиданиям? Почему отсутствует напрашивающийся к уточнению парный термин «расточнение»? И еще множество вопросов возникает в этой связи, некоторые из них оказываются метафизически нетривиальными. Таков вопрос о надлежащем уровне точности, вопрос, который мы можем прояснить, фигурально сметая с него пыль и сор шваброй Витгенштейна.

Вспомним бритву Оккама – это инструмент, предназначенный для отсечения всех избыточных и промежуточных сущностей. Швабра Витгенштейна действует более тонко: она расчищает поверхность до нужного уровня точности. При этом мы должны признать, что все уровни точности равноправны, если каждому из них соответствует некий собственный набор феноменов. Уточнение швабры до состояния щетки, насаженной на палку, нелепо, однако если мы хотим, например, представить мир щеток – что вполне возможно для какой-нибудь детской (или не детской) познавательной передачи, – то там, наряду с платяной, зубной щеткой и кисточкой, вполне уместной будет и щетка, насаженная на палку (ведущий может предварить это словами: «А вот и наша знакомая швабра – она тоже щетка»). То есть уточнение, поначалу совершенно бессмысленное, все же обрело некий топос уместности, хотя и весьма экзотический.

С другой стороны, «расточнение» до уровня «длинной штуковины в углу» – и оно может обрести свой оптимальный диапазон, если, например, нужно потревожить кота, забравшегося на высокий шкаф, – тут ведь, в принципе, подойдут и лыжи, тоже почему-то стоящие в этом углу.

Тогда, наряду с общелогической процедурой обобщения и индивидуации, мы можем выделить параллельную ей, но совершенно особую шкалу, где перемещающийся регулятор будет двигаться либо в сторону уточнения, либо в сторону «расточнения», причем может оказаться, что, перемещаясь вдоль шкалы, мы обнаружим несколько подходящих феноменов (уровней), для каждого из которых в соответствующий момент будет достигнута оптимальная точность, и при этом промежутки как уточнения, так и «расточнения» будут пустыми.

Феномены проступают в своей определенности по ходу уточнения и «расточнения» шкалы, как электроны на квантовой орбите, – скачками, квантовыми порциями. Кстати, и движение вглубь материи, в процессе которого физика уточняет свое понимание мира, двигаясь при этом в сторону обобщения, – и оно вынуждено считаться со шваброй Витгенштейна. Например, атом Демокрита (ну или Лавуазье, Ломоносова) мы может сравнить с атомом Бора уже знакомым нам способом.

– Разве атом не является мельчайшей частицей материи? – так долгое время спрашивали сторонники атомистики, пока не услышали ответ Бора и его сторонников, вернее уточняющий вопрос:

– Вы имеете в виду ядро, состоящее из протонов и нейтронов, вокруг которого вращаются электроны по своим орбитам?

Уточнение было принято и признано триумфом физической науки. Положительно заряженное ядро и отрицательно заряженные электроны – такая своеобразная комбинация элементарных частиц несколько десятилетий репрезентировала собственную реальность атома. Пока не возникла квантовая хромодинамика (КХД), которая и развенчала эту комбинацию, разобрала на манер щетки, в которую воткнута палка. И, разумеется, последовал новый уточняющий вопрос:

– Что вы, собственно, имеете в виду под протонами и нейтронами? Определенную конфигурацию из кварков и антикварков, обладающую цветным зарядом?

«Когда количество новых элементарных частиц перевалило за сотню, теоретики схватились за голову, но в начале 1960-х годов Мюррей Гелл-Ман в Калтехе разработал кварковую модель, позволившую навести некоторый порядок в открытом экспериментаторами хаосе. Согласно его предположению, все вновь открытые частицы можно составить из простых комбинаций фундаментальных объектов, которые Гелл-Ман назвал кварками. Частицы, получаемые в ускорителе, можно было разделить на состоящие из трех кварков и на состоящие из кварка и антикварка. Новые комбинации, составленные из того же набора, из которого состоят протон и нейтрон, согласно предсказаниям, должны были образовывать нестабильные частицы с массами порядка массы протона. Такие частицы были действительно обнаружены, и их время жизни оказалось довольно близким к нашей оценке – 10–24 секунды»[21].

Возникает искушение применить подобное описание и для других объектов, не столь мелких. Попробуем.

Объект «щетка», входящий в состав швабры, в действительности является неэлементарным, он представлен ворсинками и щетинками, прикрепленными к плоскости различным образом: либо перпендикулярно и параллельно (собственно щетки), либо кустообразно – кисти и кисточки. Благодаря этим успехам уточнения удалось теоретически предсказать появление «швабр» – устойчивых объектов, масса которых достигает 1 × 1000 масс зубной щетки – и вскоре эти объекты были экспериментально обнаружены стоящими в углу рядом с лыжами…

Заметим, однако, что открытие щетинок и их конфигураций, из которых действительно составлены различные объекты макромира, не отменило реальности объектов, ранее считавшихся логическими индивидами: щетка отнюдь не исчезла из словаря после того, как выяснилось, что это всего лишь набор ворсинок (щетинок), закрепленных перпендикулярно плоскости, не исчезла она и из готового инвентаря, более того, там в качестве своеобразных атомарных индивидов остались и еще более сложные конфигурации, такие как швабры.

Вот и атом не потерял своей реальности от того, что он оказался конструкцией, состоящей из конструкций. Просто уточнения и «расточнения» (некоторые из них, которые можно назвать удачными) позволяют обнаружить и другие уровни, каждый из которых, в свою очередь, дает возможность внести кое-какие изменения в исходный уровень. Во всем остальном соответствующая реальность описывается как и описывалась. Реальность, соответствующая физике Галилея, никуда не исчезла.

Диапазоны реальности и проблема устойчивости

Как уточнение, так и «расточнение» носят квантовый характер, несмотря на плавное перемещение «риски». Между двумя соседними диапазонами реальности располагается что-то вроде слепой зоны. Электрон перескакивает с одной орбиты на другую, заполняя разрешенные ему уровни; что с ним происходит в промежутках, как он при этом выглядит, мы не знаем. Вот и протон в этом же смысле есть разрешенный уровень, устойчивая конфигурация трех кварков. Прочие конфигурации слишком неустойчивы и тем самым уровня реальности не образуют.

Все это феномены микромира, и если в поле классической физики и тем более в сфере живой природы признавался восходящий к Аристотелю принцип «Природа не делает скачков», то здесь, в квантовом мире, впору выдвигать противоположное утверждение: природа не знает постепенности. И, как уверены многие физики, в промежутках между разрешенными орбитами электрон просто не существует. Нельзя даже сказать, что истина где-то посередине, поскольку середины как раз-таки и нет. Истина ad marginem, по краям. А швабра Витгенштейна похожа на инструмент, который поможет в этом разобраться. Теоретически понятно, что веник, метелка, щетка, палка, совок, ведро и другие подобные объекты могут составлять самые разные комбинации. Любой объект можно прикрепить к любому другому, но устойчивой комбинации не получится. Да и парад щеток, куда вошли бы разнообразные экспонаты вроде щеточки для усов и щетки-расчески, вряд ли может образовать стабильную реальность. Лишь определенные комбинации радикально меняют дело: три кварка с соответствующими цветными зарядами или кварк и антикварк. Или палка, воткнутая в щетку, – она и есть швабра, ей полагается отдельное имя, и оно как распорка удерживает соответствующий диапазон реальности.

Это, несомненно, чудесное открытие, и тут есть к чему присмотреться. До появления швабры, когда нужна была надетая на палку щетка, в горизонте сознания преобладали затруднения и неопределенность. Ситуацию можно охарактеризовать как случайное сканирование возможных пересечений миров щеток и палок: даже уточнение локализации – «Там, в углу» – не устраняло всей неопределенности. И лишь когда регулятор уточнения – «расточнения» остановился на риске «швабра», все сразу встало на свои места. Теперь швабра выделилась из множества в углу, где рядом с ней находились вертикально стоящие лыжи, зонтик и прочее в том же роде, и вошла в другую картинку, на которой были представлены валяющиеся на полу несколько мятых бумажек наряду с другим мусором, – в картинку, уже не требовавшую дополнительного уточнения. Вспомним: сложились три кварка, совпали нужные цветные заряды – и в синтезированной, как бы сфокусированной реальности отдельные кварки больше не присутствуют, они растворились без остатка, передав полномочия своим удачным комбинациям. Полномочия, понятное дело, имеют силу лишь для своего собственного диапазона.

Так и в нашем случае: удачная комбинация нескольких параметров – длины палки, диаметра отверстия, нужного количества «волос» (щетинок) – привела к обретению отдельного имени («швабра») и к лавинообразному росту присутствия этого объекта в интерьерах макромира. Компоненты при этом исчезли в качестве «отдельных кварков», возобновить отдельное присутствие они теперь могут, скорее всего, лишь в качестве обломков. И такое возобновление присутствия нельзя будет назвать освобождением (или высвобождением) щетки, как и палки; их путь после этого направлен в воронку хлама, в серую дыру, где важнейшей силой является «расточнение» и взаимоуподобление.

Пока сопоставление квантовых эффектов в случае двух прорывов – к «протону» и к «швабре» – кажется слишком уж натянутым. Возражение, сразу же приходящее на ум, состоит в том, что элементарные частицы «сами сложились», а швабра так или иначе «сделана», и кажется, нет ничего дальше расположенного друг от друга, чем генезис и поэзис, возникшее и сделанное. Неявно предполагается, что самое простенькое из возникшего, например травинку, квазар или протон, невозможно «сделать», а самое элементарное из сделанного, например та же щетка, не может возникнуть. И даже если мы решили сравнивать эти «явления», то неизвестно, на каких основаниях это возможно. Например, состояния «недоделанности» и «сломанности» (или изношенности) с одной стороны и что-то вроде «недовозникновения» с другой. Тут мы скорее обнаружим подтверждение того, что природа не делает скачков, чем аргумент в пользу тезиса «Природа не знает постепенности» – и тогда этот принцип придется приберечь исключительно для квантового мира.

Что ж, вернемся к квантовому миру, туда, где все происходит порционно и скачкообразно. То, что делает электрон между орбитами и вообще любая элементарная частица между стабильными (стационарными) состояниями, укладывается в принцип неопределенности. То есть нельзя точно сказать, что именно она делает и она ли делает это. Обратимся вновь у Лоуренсу Крауссу, размышляющему над тем, что же происходит в этом воистину таинственном промежутке:

«Может ли частица в течение очень коротких промежутков времени превышать скорость света, если мы принципиально не можем обнаружить этот факт из-за принципа неопределенности и, более того, если этот факт вообще не имеет никаких наблюдаемых последствий? В обоих случаях ответ: да»[22].

Мы просто не можем знать, что происходит в этом интервале между квантовыми состояниями. То есть, когда мы говорим, что природа не знает постепенности, это не значит, что она ее не допускает, получается, что она ее именно не знает.

«Но квантовая механика не запрещает частицам в течение очень коротких промежутков времени двигаться быстрее света при условии, что такое движение в силу принципа неопределенности никаким способом не может быть обнаружено. До тех пор пока мы принципиально не можем измерить сверхсветовую скорость частицы, она не нарушает никаких требований специальной теории относительности. Но чтобы квантовая теория оставалась согласованной со специальной теорией относительности, в течение таких интервалов времени частица, двигаясь со сверхсветовой скоростью, должна путешествовать назад во времени»[23].

Но как описать то, чего сама природа не знает, не говоря уже о наблюдателе? У Краусса это выглядит следующим образом:

«…Никакой реальный наблюдатель не способен измерить скорость электрона между моментами времени 1 и 3 – это запрещает принцип неопределенности. Точно так же никакой реальный наблюдатель не способен обнаружить рождение частиц из ничего, равно как и измерить скорость частицы, движущейся быстрее света. Но независимо от того, можем мы или нет зарегистрировать такие процессы, квантовая механика их не запрещает. Если рождение и уничтожение частиц происходит на таких временных интервалах, когда принцип неопределенности делает невозможным их обнаружение, то никаких противоречий со специальной теорией относительности не возникает. Такие частицы называются виртуальными. <…> Подобные процессы не могут быть обнаружены путем прямых измерений, но они могут косвенно влиять на результат других экспериментов, что и было показано Бете и его коллегами»[24].

Ну и как же все это соотносится с нашей шваброй, точнее, со шваброй Витгенштейна? Где тут световые скорости и виртуальные частицы? Зона неопределенности, расположенная между щеткой и шваброй, имеет собственную репрезентативную модель – поиск в сознании, в котором мы обнаруживаем нечто отдаленно похожее на облако виртуальных частиц или на чертовщину – кто какой термин предпочитает. Итак, «Принеси мне палку и щетку, в которую она воткнута». Этим обращением вводится интервал неопределенности «Что бы это значило?». Интервал заканчивается уточняющим (в данном случае «расточняющим») вопросом «Что ты имеешь в виду?» и внутри интервала могут происходить различные события. Например, быстрый лихорадочный поиск, в ходе которого может быть обнаружена и швабра – что, однако, не отменяет уточняющего опроса, различные предположения: «Может, русский у него не родной? А может, огреть его палкой по спине – так ведь, кажется, дается просветление в чань-буддизме?» Чаще всего происходит погружение в ступор, как правило, очень краткосрочный и, возможно, совпадающий, если изменить масштаб времени, с тем промежутком, когда электрон пребывает между орбитами или когда кварки свободны, а не связаны в устойчивую комбинацию по имени «протон» (или «нейтрон»). Говоря чисто спекулятивно, если бы сознание могло проникнуть в масштабы планковской длины, чего бы оно там только ни повидало…

Воспользовавшись репрезентативной моделью швабры Витгенштейна, мы можем высказать аргументы в пользу квантовой природы сознания. По отношению к пониманию это давно уже установили феноменология (Гуссерль, Мамардашвили, Пятигорский) и психология (Л. М. Веккер), описывая прорывы понимания как «ага-эффект», «инсайт» или как «всегда уже понимаю».

Ну а в мире самих вещей встречаются недошвабры и их аналоги? Несомненно, но только среди заготовок или среди хлама, а стало быть, в статусе «Еще не вещь» или «Уже не вещь». Там и вправду может оказать щетка с торчащими из нее обломками палки и жалкими остатками щетины, но даже в этом случае ближайшим обобщающим классом, к которому относится сей предмет, будет именно «хлам», а не класс щеток или, скажем, вещей домашнего обихода.

С другой стороны, поскольку Гамлет был все-таки прав и есть многое на свете, что и не снилось нашим мудрецам, – особенно в масштабах планковской длины, то тут могут встретиться и химеры, являющиеся возможными долгожителями иных миров.

Вспоминаются арт-объекты вроде чайной ложечки, покрытой мехом, или знаменитых очков для влюбленных (рис. 1).

Рис. 1. Очки для влюбленных. В них можно смотреть только друг другу в глаза

Тут могла бы быть и двойная зубная щетка, чтобы не наносить пасту дважды (рис. 2).

Рис. 2. Двойная зубная щетка

А также и щетка, в которую воткнута палка, но почему-то со стороны щетины (рис. 3).

Рис. 3. Щетка, в которую воткнута палка

Все это химеры планковского интервала в реальном мире, однако в качестве арт-объектов они могут просуществовать намного дольше, чем швабра в качестве действующего инструмента. И кстати, если исходить из симметрии хронопоэзисов, то ничто не мешает предположить, что и масштабах планковской длины между двумя позициями электронов могут быть зарегистрированы химеры, являющиеся долгожителями каких-нибудь иных миров. Кстати, нечто подобное заподозрил еще Августин:

«Итак, изменчивое в силу самой изменчивости своей способно принимать все формы, через которые, меняясь, проходит изменчивое. Что это такое? Душа? Тело? Некий вид души или тела? Если бы можно было о ней сказать: “ничто, которое есть нечто” и “есть то, чего нет”, – я так и сказал бы»[25].

Все же кажется, что случай со щеткой, в которую вставлена палка, не совсем тот. Ведь перед нами «детально проанализированное предложение», которое затрудняет понимание, вместо того чтобы его облегчать. Однако если вместо требования принести нас попросят дать определение швабры, мы, вполне возможно, согласимся с детально проанализированным предложением «Палка и щетка, в которую она воткнута». Скорее всего, мы сочтем его не научным, а житейским; житейским же определениям свойственно пребывать в скрытом состоянии, они озвучиваются куда реже, чем научные, и, опять-таки, в некоторых специальных ситуациях. Но ясно, что швабра Витгенштейна и здесь является показательным примером.

Обратимся к Гуссерлю и его феноменологии. Интенциональность как предметность любого возможного состояния сознания является здесь важнейшим постулатом. Если сознание включено, непременно отыщется некоторое «что», о чем это сознание, и в непременном «что» всегда присутствует все сознание. Так говорит Гуссерль, и последующая феноменология идет в этом отношении по его стопам. «Актуальное» может быть удержано и определено в своих неотъемлемых параметрах, атрибутах, что и делает Гуссерль, исследуя ноэтико-ноэматический состав данного, феноменологию времени данности – но все это лишь постольку, поскольку сохраняется и удерживается сама интенциональность данного. Сам же Гуссерль, однако, пишет, что поскольку имеется актуальное, целиком занимающее окно данности сейчас, имеется и «неактуальное», всегда готовое занять место актуального, причем в том же самом окне, подхватив эстафету интенциональности. Гуссерль, хоть и без ссылок, руководствуется феноменологическим ходом Гегеля в отношении «вот», «здесь» и «сейчас» – ход, обычно иллюстрируемый картинками оптических объектов типа «Ваза и два профиля» (рис. 4).

Рис. 4. Ваза и два профиля

Это хорошее подтверждение альтернативных квантовых состояний, теперь в качестве гештальтов сознания. Ваза не состоит из элементов профилей, в двух профилях, когда они отчетливо даны, нет никакого предчувствия вазы, но эстафета предметности передана без сбоев и без стыков – такова реальность сознания как самости. Но возникает вопрос: «Неужели этой мгновенной сменой состояний и исчерпывается вся реальность сознания? А нельзя ли использовать швабру Витгенштейна для осторожной расчистки стыков между заступающими на дежурство актуальностями Гуссерля?»

Еще как можно. В сущности, именно этим путем пошел современник Витгенштейна и Гуссерля Фрейд. Они жили примерно в одно и то же время в одном городе, ходили по тем же улицам Вены, и их легко представить в виде клининговой бригады: Витгенштейн, конечно, со шваброй, Гуссерль с бархоткой для зачистки паркетных плит и Фрейд с мусорным ведром. Их совместная процедура вполне может именоваться расчисткой сознания с целью последующего картографирования. Но также и для того, чтобы им, сознанием, можно было и дальше пользоваться. К сожалению, в реальности эти мастера своего дела не сотрудничали друг с другом, а их последователи образовали замкнутые цеха, представители которых не собирались и не собираются объединяться в бригаду. Так что комплексный клининг сознания все еще остается делом будущего.

Логично предположить, что стыки между хорошо подогнанными данностями сознания заполняет бессознательное. Но загадка в том, что психоанализ Фрейда обнаруживает всегда имеющееся бессознательное легко, а швабра Витгенштейна визуализирует сами стыки, однако относительно их заполнения не слишком может нам помочь. Почему? С этим стоит разобраться. Ведь вроде бы ясны две вещи: 1) мы всегда пребываем в полноте присутствия; 2) но, пребывая в полноте, мы при этом не удерживаем одну и ту же актуальность, а просто продолжаем мыслить предметно, независимо от имеющегося или «подсунутого» предмета. Тогда путь к бессознательному может показаться легким: нет нужды вглядываться в стыки между вазой и профилями, раз они исчезающе малы в процессе смены актуальностей, достаточно дождаться отключения всех актуальностей, попросту заснуть и проникнуть в стихию сновидений, где то, что едва различимо между стыками, распускается пышным цветом.

Сновидения, сознание и квантовый мир

Сновидения не интенциональны, в них действительно встречаются конструкции вроде щетки, в которую воткнута палка и трансформации вроде тех, которым посвящена песенка Пугачевой:

Сделать хотел утюг,

Слон получился вдруг.

Здесь же и Пепермалдеев с ключом на носу, если привлечь еще и обэриутов, в частности Хармса. Это может подтолкнуть нас к такой топографии, где узенькие промежутки стыковых швов будут в конечном итоге вливаться в бессознательное, в Тихий океан сновидений, что означало бы следующее: интервал между квантовыми гранями бодрствования и интервал между режимами бодрствования одной и той же природы.

Но действительно ли эти гипотетические промежутки между тектоническими плитами всегда предметного сознания, содержащие «ничто, которое есть нечто» плавно переходят в океаническое бессознательное сновидений?

Пожалуй, правильный ответ будет такой: среди «краткоживущих», мгновенно развоплощаемых химер, примостившихся или, лучше сказать, мелькающих между очередными заступающими на вахту актуальностями, есть и долгожители своих странных, выморочных миров, в том числе и сновидческого мира. Правда, пребывают они в состоянии «ничто, которое есть нечто», так что проблема фиксации содержания практически неразрешима, по крайней мере в дискурсивном мышлении. Чтобы опознать явленность в просветах передачи эстафеты интенциональности сознания, требуется что-то вроде ответа на вопрос в духе Витгенштейна: «Возможны ли любовь и верность продолжительностью несколько секунд?»

Так что, осторожно работая щеточкой, следует еще иметь в виду по крайней мере две вещи. Во-первых, образ и мотивы сновидений, как бы свободно плавающие в разреженном пространстве, когда сознание отключено, в состоянии ego cogito пребывают под огромным давлением, дробящим в крошку, в пыль все то, что может распускаться в океане сновидений, в резервуаре бессознательного вообще.

А во-вторых, – и такой точки зрения, похоже, придерживался сам Фрейд, – побуждения бессознательного проникают в интенсивное светлое поле сознания, в его актуальность, не в качестве узкой исчезающей каемки по краям, а в форме иноприсутствия. То, что не вытеснено вытеснением, подвергается, например, так называемой рационализации или может быть отслежено в качестве оговорок, очиток и описок, для объяснения которых Фрейд, как правило, отсылает к более явным формам бессознательного, к тем же сновидениям. Иногда бессознательные мотивы, несмотря на давление репрессивной инстанции сверх-я, все же «продавливаются» в ясную картинку ego cogito, окрашивая ее специфической иновидимостью.

На долю виртуальных частиц, заполняющих вахтовые промежутки интенциональности, остается не так уж и много, тем более что в этом виртуальном облаке представлены и свернутые измерения психического, когда-то заполнявшие всю «территорию психе», а теперь остающиеся в виде реликтов. Вслушаемся в размышления Фрейда на этот счет, содержащиеся, в частности, в работе «Неудовлетворенность в культуре»:

«Род огромных ящеров вымер и уступил место млекопитающим, но истинный представитель этого рода, крокодил, по-прежнему живет вместе с нами. Возможно, эта аналогия слишком отдаленная, к тому же она не совсем верна из-за того обстоятельства, что выжившие низшие виды в большинстве случаев не являются настоящими предками нынешних, более развитых. Промежуточные звенья, как правило, вымерли и известны только благодаря реконструкции. В душевной области, наоборот, сохранение примитивного рядом с тем, что возникло из него и преобразовалось, встречается настолько часто, что не стоит даже обращаться к примерам. Чаще всего это происходит в результате разрывов в развитии. Один количественный компонент установки, импульс влечения, остался неизменным, у другого произошло дальнейшее развитие»[26].

Можно саму панораму психики или психического взять в фокус сознания; то, что предстанет тогда перед нами, можно сравнить с неоднократно разрушавшимся и отстраиваемым городом. Потребуется совмещение и взаимоориентация нескольких хрономасштабов, а эта задача отнюдь не из легких. Сам Фрейд сравнивает построение такой панорамы с экспедицией по Риму знатока римской истории:

«Самое большее, что он мог бы сделать благодаря своим наилучшим знаниям о Риме со времен Республики, – это указать места, где находились храмы и общественные здания той эпохи. Теперь на их месте руины, но не самих этих зданий, а их более поздних перестроений, возникших после пожаров и разрушений. Едва ли требуется особо упоминать, что все эти останки Древнего Рима вкраплены в лабиринт улиц Большого Города, возникшего за последние столетия, начиная с эпохи Возрождения. Разумеется, многие древности по-прежнему погребены в почве города или под его современными сооружениями. Таков способ сохранения прошлого, с которым мы сталкиваемся в исторических местах, таких как Рим»[27].

Проблема в том, что в случае города разместить эти слои по соседству и тем более совместить их в плоскости нереально: «Если мы хотим пространственно представить историческую последовательность, то это можно сделать только через существование в пространстве, одно и то же пространство нельзя заполнить дважды. Наша попытка кажется праздной забавой, у нее есть только одно оправдание – она показывает нам, как мы далеки от того, чтобы выразить своеобразие душевной жизни с помощью наглядного изображения»[28].

Действительно, комплектация души нисколько не похожа на зачистку гомогенной плоскости, и локализация в пространстве психического радикально отличается от локализации объектов в развернутом физическом пространстве макромира. И все же щетка Витгенштейна, в которую воткнута палка, – это неплохой инструмент как раз в археологическом смысле, инструмент, пригодный для того, чтобы сметать пыль времени с едва различимых контуров действительности и реставрировать некое грандиозное целое, исчезнувшее в свернутом измерении, при том что некоторые его части продолжают торчать из земли, а некоторые используются в совсем других, последующих единствах. Смещение фокуса внимания вдоль нескольких диапазонов точности позволяет иногда из отдельных уцелевших фрагментов реставрировать то или иное ушедшее настоящее – если и не как нечто, предъявляемое к проживанию, то по крайней мере как альтернативную тематизацию совокупности явлений. Тогда в порядке переключения актуальностей могут мелькнуть трансперсональные матрицы жертвенного аутопоэзиса, дионисийских мистерий, тотемных идентификаций и иные целостности поведения, самочувствия и мирочувствия, которые теперь больше не встречаются самостоятельно. Например, теперь они всего лишь ворсинки от щетки – но были девственным лесом, шумом и смыслом которого являлась душа тогда, когда она вообще впервые явилась.

Движение вдоль шкалы «уточнение – “расточнение”» сопровождается появлением внезапных четких ракурсов, каждый из которых соответствует определенному миру. Чтобы предстать в фокусе, такой мир должен быть расчищен, очищен от детализаций, уточнений, которые сфокусированы на собственных местах в иных мирах, а здесь являются лишь помехами и загромождениями. В современной физике такие ракурсы, компактные участки диапазона, называются эффективными теориями, собственно эффективность которых прямо пропорциональна безжалостности избавления от всего лишнего. Хочется привести на этот счет еще одну цитату из Лоуренса Краусса, тем более что она содержит косвенную отсылку к швабре Витгенштейна:

«Может показаться чудом, что мы можем вот так запросто выбросить из теории огромное количество информации, и какое-то время это казалось чудом даже для самих изобретателей такой процедуры, например, Фейнман назвал подобный прием “заметанием мусора под ковер” (sic!). Но после некоторых размышлений теоретики пришли к выводу, что если физика вообще возможна, то она и должна “работать” именно таким образом. В конце концов, информация, которую мы отбрасываем, не должна быть корректной! Каждое измерение, которое мы выполняем в нашем мире, подразумевает некоторый масштаб длины или энергии. Наши теории ограничиваются масштабом физических явлений, на котором работают наши измерительные приборы. Эти теории могут предсказывать все что угодно за пределами возможности наших измерений, но почему мы должны принимать во внимание эти предсказания, если мы принципиально неспособны их проверить? Было бы замечательно, если бы теория, описывающая взаимодействие электронов с фотонами, давала абсолютно правильные предсказания для любых расстояний, вплоть до бесконечно малых. Но есть ли смысл в таких предсказаниях, если мы в принципе не способны проводить измерения на сколь угодно малых расстояниях? Конечно, нет. Ведь в этом случае мы получили бы теорию, предсказывающую некие экзотические процессы, в отношении которых мы не имеем ни малейшего понятия, как их наблюдать. Поэтому разумнее выбросить из рассмотрения такие процессы, по крайней мере до тех пор, пока у нас не появится хотя бы какое-то их понимание»[29].

Ну а в вольном пересказе пояснение эффективных теорий будет звучать так. Мы можем смело пользоваться шваброй, игнорируя тот факт, что она представляет собой щетку, в которую воткнута палка, – если и когда мы подметаем пол. Но возможно, нас вдруг заинтересует едва заметная щель между плитками. Тогда нам придется обратиться к более общей теории, то есть кое-что уточнить. Возможно, миновав диапазон комбинаторики палок и щеток и дойдя до уровня щетинок. Допустим, нам нужно извлечь застрявшую крошку, совсем крошечную крошку, крупицу. Если не упускать из виду физику, тогда может понадобиться некий аналог коллайдера, ускорителя, не такого большого, как БАК, а совсем маленького. В нашем случае это будет миниатюрная щеточка, снабженная тонкими и упругими волосиками-щетинками – ведь нам нужно собрать крупицы драгоценного золотого песка или, наоборот, какого-нибудь чрезвычайно опасного порошкообразного вещества. В этом случае направление уточнения примет другой характер.

– Принеси-ка мне щетку, в которую воткнута палка.

– Почему ты так странно выражаешься? Ты имеешь в виду швабру?

– Нет, я имею в виду специальную щеточку, которая в сейфе для редких инструментов.

Существенная разница, однако, в том, что в физике эффективные теории выстроены в основном иерархично, что же касается психической реальности или «эффективных практик» в составе человеческой деятельности, то они располагаются в основном квадратно-гнездовым способом. Комплектующие психического уже приходилось сравнивать с многогранником, имеющим взаимно-трансцендентные стороны, количество которых точно не известно, и при этом вращающимися так, что каждая грань в момент ее фиксации представляет собой все сознание. Это также означает, что осцилляция «ваза – два профиля», будучи всего лишь бинарной, далеко не исчерпывает всех уровней собственной точности или эффективных теорий, хорошо описывающих определенный регион сущего. Главное, что всякий раз перед нами все сознание, поэтому самовращающийся многогранник психического не распадается, а его конденсат собирает в себе весь универсум психического и символического, не теряются и прошедшие состояния. Совокупность измерений может быть свернута, но все останется в игре.

Мусорное ведро Фрейда было противопоставлено швабре Витгенштейна. Действительно, психоанализ имеет дело с самыми разнородными отходами психической деятельности: со сновидениями и их обрывками, с оговорками, обознатушками, завалившимися куда-то совсем далеко детскими воспоминаниями. Именно они заполняют контейнер анализов, который можно поставить рядом с набором пробирок, содержащих чисто физиологические анализы. Но в таком случае прямым аналогом или конкретным воплощением швабры Витгенштейна будет кушетка психоаналитика, возлежание на которой как раз и сопровождается частным выметанием всего забившегося в щели между хорошо подогнанными паттернами психической жизни. При этом нам совсем не обязательно считать поиск первичной сцены действительной целью всего процесса; даже установление скрытого смысла сновидения может рассматриваться как эпизод. Чего? Да как раз увлекательной языковой игры в смысле Витгенштейна. Вслед за Фрейдом это можно назвать игрой в реставрацию Рима. В самом деле, проводятся археологические раскопки, панорама постоянно сверяется с имеющимися антикварными картами и труднодоступными источниками, детали и фрагменты как бы извлекаются из новых, позднейших целостностей, которые, в свою очередь, экранируются маскировочной сеткой. Руины достраиваются в воображении до величественных зданий, каковыми они, предположительно, когда-то и были. Участники игры как бы облачаются в римские тоги и говорят на смеси детского языка и варварской латыни. Действительно ли благодаря этому преодолевается фрустрация и устраняется невроз, сказать трудно. Но совершенно точно избывается и утоляется тоска по полноте собственных времен – та, о которой писал поэт:

Мне жаль не узнанной до времени строки.

И все ж строка – она со временем прочтется,

и перечтется много раз, и ей зачтется,

и все, что было в ней, останется при ней.

Но вот глаза – они уходят навсегда,

как некий мир, который так и не открыли,

как некий Рим, который так и не отрыли,

и не отрыть уже, и в этом вся печаль.

(Ю. Левитанский)

Психоанализ и вправду представляет собой образцовую археологию души – как некий Рим, который все-таки отрыли, восстановили, восполнили столь волнующую лакуну бытия-присутствия, которая казалась навеки провалившейся между вазой и двумя профилями. Точная хронология слоев «отрытого Рима» при этом в любом случае остается под вопросом, но это и не столь важно, ведь и само узнавание отнюдь не следует точной хронологии, а оно и есть важнейший стимул этой игры. Ну а если еще в реставрированном замке удастся обнаружить утерянную вещь, которая с тех пор была не на месте и потому никак не узнавалась, то мы имеем дело с дополнительным бонусом, который Фрейд назвал отреагированием.

Примененный психоанализом инструмент способствовал выявлению и раскрытию свернутого измерения. Оно было восстановлено из «масштабов планковской длины», из завалившегося в щель мусора и присоединено к многограннику сознания-присутствия, то есть стало признанной темой возможной речи. В этом смысле психоанализ является самым успешным археологическим проектом – и в этом же смысле он вполне может рассматриваться как эффективная теория, эффективная пусть и не в качестве лечебной процедуры, но уж точно в качестве одной из полноценных граней многогранника человеческого присутствия. Так и хочется сказать (хочется провести незаконную аналогию), что, если бы нашелся умный электрон, который жил бы упорядоченной жизнью, перескакивая, как положено, с одной орбиты на другую, и если бы он хорошенько присмотрелся к межорбитальному планковскому промежутку и, пользуясь совсем крошечной щеточкой Витгенштейна, подчистил там мусор, провел реставрационные работы, он мог бы открыть (отрыть) свернутое измерение и поднять его в качестве альтернативной орбиты.

Как минимум он обрел бы дополнительную степень свободы для себя и своих товарищей, а может – как знать, – расширил бы мерность мира, сделав Вселенную неузнаваемой. Только для этого нужна совсем-совсем крошечная щеточка, с очень мягкими и тонкими щетинками – лишь такой инструмент может изменить судьбу Вселенной…

Если теперь с этой незаконной аналогией вернуться в наш мир, то сновидения можно сопоставить с космической пылью межорбитальных пространств, а Фрейда – с умным электроном. Ведь он сделал это!

Правда, извлеченный космический мусор Фрейд сразу же приложил к делу, связав его с отбросами запретных желаний, с перверсиями и, прежде всего, с либидо, чьи приключения и составляют жизнь бессознательного. Этот мотив Фрейд провел чрезвычайно последовательно, обнаружив его и в навязчивых действиях, и в оговорках, да и практически во всех проявлениях сознательной жизни, в которых только может иметься скрытый, неучтенный смысл. Что тут сказать? Пациенты соглашались с ним, иногда, правда, только после настойчивых уговоров. Можно ли обвинить честолюбивого доктора, первооткрывателя своего рода, в вымысле? Ведь отклоненное либидо, безусловно, может быть обнаружено в бессознательном. Лучше всего обратиться к невольной оговорке самого Фрейда – вот что пишет он о навязчивых действиях одной из своих пациенток:

«Связь со сценой после неудачной брачной ночи и мотив нежности больной вместе составляют то, что мы называем “смыслом” навязчивого действия. Но этот смысл в обоих направлениях, “откуда” и “зачем”, был ей неизвестен, когда она выполняла навязчивое действие. Таким образом, в ней действовали душевные процессы, а навязчивое действие было именно результатом их влияния; в нормальном состоянии она чувствовала это влияние, но до ее сознания не доходило ничего из душевных предпосылок этого влияния. Она вела себя точно так же, как загипнотизированный, которому Бернгейм внушил через пять минут после пробуждения открыть в палате зонтик и который выполнил это внушение в бодрствующем состоянии, не умея объяснить мотива своего поступка. Именно такое положение вещей мы имеем в виду, когда говорим о существовании бессознательных душевных процессов»[30].

Что ж, наличие бессознательного тем самым доказано, зато сексуальная природа скрытых мотиваций едва ли не опровергнута Фрейдом – как раз благодаря остроумному примеру с зонтиком. Сразу вспоминается известный афоризм: ничто так не вредит хорошему человеку, как желание казаться еще лучше.

И все же как в расщелинах между плитами, так и в глубоком провале, с которым эти расщелины соединяются – то есть в навязчивых действиях и в сновидениях, – мы, несомненно, можем обнаружить сексуальные мотивы – но с двумя важными поправками.

Во-первых, они отнюдь не присутствуют в виде той складной истории, которую склонен рассказывать психоанализ, а представляют собой мелкую нарезку, смешанную с другим сором.

Во-вторых, первичный и вторичный (вытесненный) хаос межквантовых пространств содержит в себе все что угодно, лучше сказать, всю совокупную невразумительность мира. И здесь Гоголь ближе подошел к пониманию сути дела, чем Фрейд. Трудно удержаться от приведения длинной цитаты, являющейся лучшим сводным описанием сновидческой реальности вообще:

«Наконец желанный сон, этот всеобщий успокоитель посетил его; но какой сон! еще несвязнее сновидения он никогда не видывал. То снилось ему, что вокруг его все шумит, вертится, а он бежит, бежит, не чувствуя под собою ног… вот уже выбивается из сил… Вдруг кто-то хватает его за ухо. “Ай! Кто это?” – “Это я, твоя жена”, – с шумом говорил ему какой-то голос. И он вдруг пробуждался. То представлялось ему, что он уже женат, что все в домике их так чудно, так странно: в его комнате стоит вместо одинокой – двойная кровать. На стуле сидит жена. Ему странно; он не знает, как подойти к ней, что говорить с нею, и замечает, что у нее гусиное лицо. Нечаянно поворачивается он в сторону и видит другую жену, тоже с гусиным лицом. Поворачивается в другую сторону – стоит третья жена. Назад – еще одна жена. Тут его берет тоска. Он бросился бежать в сад; но в саду жарко. Он снял шляпу, видит: и в шляпе сидит жена. Пот выступил у него на лице. Полез в карман за платком – и в кармане жена; вынул из уха хлопчатую бумагу – и там сидит жена… То вдруг он прыгал на одной ноге, а тетушка, глядя на него, говорила с важным видом: “Да, ты должен прыгать, потому что ты теперь уже женатый человек”. Он к ней – но тетушка уже не тетушка, а колокольня. И чувствует, что его кто-то тащит веревкою на колокольню. “Кто же это тащит меня?” – жалобно проговорил Иван Федорович. “Это я, жена твоя, тащу тебя, потому что ты колокол”. – “Нет, я не колокол, я Иван Федорович!” – кричал он. “Да, ты колокол” – говорил, проходя мимо, полковник П*** пехотного полка. То вдруг снилось ему, что жена вовсе не человек, а какая-то шерстяная материя; что он в Могилеве приходит в лавку к купцу. “Какой прикажете материи? – говорит купец. – Вы возьмите жены, это самая модная материя! очень добротная! из нее все шьют теперь себе сюртуки”. Купец меряет и режет жену»[31].

Тут содержание черных дыр или, правильнее будет сказать, микроскопических, но бездонных черных полосок, представлено во всей красе. Гоголем образцово выполнена именно общая реставрация, ни одна примесь не отвергнута. Все близлежащие интенции сознания отключены и на свет божий извлекается то, что сам Гоголь определяет как «черт-те что». Писатель был непревзойденным мастером подобных извлечений, и, на мой взгляд, собрал самую репрезентативную коллекцию чертовщины во всей мировой литературе. И если хочется отвлечься от навязчивой интенциональности любого рода, то добро пожаловать к Гоголю, у него есть все, что можно найти между вазой и двумя профилями…

Фрейд обладал не меньшей зоркостью, чем Гоголь, но принцип проводимой им реставрации иной. Помимо швабры Витгенштейна, он применял что-то вроде магнита, магнетического взгляда, способного выхватывать особого рода обломки, имеющие то или иное отношение к сексуальности. Они, как намагниченные стружки в разнородном хламе (в космической пыли), цепляются друг за друга и образуют нечто связное, нечто, имеющее вид истории, внятного побудительного мотива, который остается только обнаружить. А уж если что-то в межзвездной пыли таким образом подобрано и сгруппировано, то отыскать его не проблема, особенно после настойчивых подсказок и преодоления сопротивления.

Сновидения и навязчивые состояния как улика детских сексуальных фантазий есть, скажем так, дело тонкое. Если мы опять обратимся к не столь избирательной, но зато более репрезентативной подборке Гоголя, то можно будет припомнить и полеты на метле, и многочисленные явления чертовщины и повышенной странности мира, столь же легко исчезающие из памяти, как и сексуальные фиксации. Еще чаще в проемах обнаруживается винегрет «неадекватных рефлексов», исследованных Б. Ф. Поршневым в качестве древнейшей платформы будущего сознания – зевания, почесывания, восклицания, – все, что можно было бы назвать бессмысленным, если бы оно не было до-смысленным, чем-то в итоге сам смысл породившим. Археологически реставрированная целостность такого рода может быть не менее убедительной, чем универсальная мотивация Фрейда со всеми ее вытесненными ответвлениями.

Ну и конечно, спонтанные комбинации крутоного-нерасчленнорукости, которыми так богат всякий хаос. Их прекрасно демонстрирует сон Ивана Федоровича Шпоньки – да и каждый без труда вспомнит что-нибудь свое в том же духе. В не меньшей степени, чем сплетение картинок, сюда же относится и игра слов и даже дословесной фонетики: эхолалия и вообще спонтанная паразитарная вокализация – застигнутый за ней человек может быть не менее смущен, чем в случае обнаружения фрагментов перверсивной сексуальности вроде подглядывания (вуайеризма).

То есть мы вправду имеем дело со свернутыми измерениями крошечной (планковской) размерности, которые к тому же еще и перепутаны, во всяком случае для вторгающегося наблюдателя. Поэтому наблюдателю так важно вооружиться хорошим инструментом для археологической расчистки, и поэтому пристрастная археология Фрейда вовсе не заслуживает осуждения, напротив, его проект может служить образцом для других реставрационных проектов восстановления скрытых измерений. Остается, правда, проблема безопасного возвращения: каким образом новое (или хорошо забытое старое) измерение располагается среди интенциональностей сознания и ближайшим образом среди «речевых жанров» Михаила Бахтина? Фрейду и эту проблему удалось решить: вплетение обрывков детских воспоминаний, подлежащих толкованию пустяков и соринок, всевозможных оговорок и обознатушек, стало признанной темой речи, вышедшей далеко за пределы психоанализа, влившейся в русло полноводной реки Gerede, где может расцениваться как поток сладчайшего. Фрейд остается единственным мыслителем, поднявшим и развернувшим свернутое измерение (проект Гуссерля, увы, таким успехом не увенчался), и уже за одно это достоин памятной доски. А если еще допустить, что его реставрация принесла некоторую пользу пациентам, то и вовсе достоин памятника!

Следует также упомянуть – опять же к чести Зигмунда Фрейда, – что поднятием и последующей подробной экспозицией одного из свернутых измерений он не ограничился. Занимаясь археологией «психического Рима», он добрался и до феноменов, лежащих по ту сторону принципа наслаждения, опять же лежащих в руинах и в смешении пластов. Так, он восстановил стыковочный узел, известный под названием «навязчивое повторение», обнаружив его и в неврозах военного времени, и в детской игре с бобиной… Вслед за тем Фрейд восстановил и влечение к смерти – но эти феноменальные находки все же остались в виде руин, не сложившись в такую стройную и подробно реконструированную экспозицию, как либидо и его мотивы.

По соседству занимался собственной археологией и Юнг, результатом чего явились знаменитые архетипы. Швейцарский коллега Фрейда не пользовался, правда, такими тонкими калиброванными инструментами, как сам Фрейд, довольствуясь кайлом и лопатой, но и ему надо отдать должное, anima, animus и Тень были вскрыты под последующей застройкой разных эпох – хотя сказать, что это свернутое измерение было восстановлено и развернуто, например, для понимающего сознания, нельзя. Новым прорывом в этом отношении явились исследования Вольфганга Гигериха. И раскопки продолжаются.

Что в фокусе?

От археологической метафоры вернемся к паноптической, к тумблеру, перемещаемому вдоль шкалы «уточнение – “расточнение”». Мы помним, что, когда швабра оказалась в фокусе, предыдущим фокусом был класс щеток, а в промежутке в смазанном виде промелькнуло типичное «ни то ни се». Возможно, что следующим фокусом, уровнем хорошей данности, является «инвентарь» или, скажем, «комплект для уборки». В него входит и швабра, но в своей отдельности она теперь может оказаться неуместной, как отдельная палка, воткнутая в щетку. Например, я говорю своему партнеру:

– Сообщи заказчикам, что мы отправляем им пять швабр, пять совков, десять ведер, пять губок и десять тряпок.

– Подожди, ты имеешь в виду, что мы отправляем пять заказанных комплектов для уборки? Заказанный инвентарь?

– Ну да.

– Почему же ты так странно выражаешься?

Здесь детальный анализ комплектации точно так же создает повышенную странность, как и в случае щетки, в которую воткнута палка. Комплект уборочного (клинингового) оборудования есть вполне достаточное обобщение для собственной эффективной теории (в нашем случае – эффективной практики), и излишнее уточнение вполне может сбить фокус, ввести загромождающие детали и в конечном итоге исказить картину. Межкадровая черта, загадочное пространство между устойчивыми орбитами электрона, требует особых инструментов для расчистки и сортировки – швабра Витгенштейна, конечно, в их числе. Вообще-то, внезапное появление четких картинокв фокусе должно было бы вызывать радостное изумление – и вызывало бы, не будь оно столь привычным.

Вспомним в очередной раз подзорную трубу, тоже восходящую к Витгенштейну. Дело происходит где-то в Австрии или в Швейцарии, мы стоим на холме и видим внизу городок. Мы собираемся спуститься и нам нужна, к примеру, аптека. Но куда именно спускаться? Тем более мы не знаем здешнего языка, то есть не уверены, что знаем его. К счастью, у нас имеется подзорная труба, ею можно воспользоваться, навести фокус на подходящую вывеску, благо их не так уж и много в городе.

Итак, подзорная труба пускается в дело – и вот вскоре местоположение аптеки установлено. Но в процессе поиска выясняется кое-что интересное, и, пожалуй, есть смысл присмотреться к самому всматриванию. Было бы слишком просто, если бы до наведения нужного нам фокуса (Apotheke) все остальное оставалось бы попросту не в фокусе. Но это далеко не так. В ходе приближения к аптеке мы посещаем несколько миров. Сначала город слегка выступает из дымки, и мы обретаем его чарующую панораму, вдохновляющий вид средневекового городка. Ее вполне мог бы выбрать художник и не идти дальше, ничего больше не крутить. Потом эта панорама теряется, и мы видим дом. Видим очень хорошо, и даже жаль, что целью нашего наблюдения не является установление количества этажей в нем. Есть и симпатичная желто-зеленая вывеска, но, чтобы прочитать ее, требуется следующий фокус – а вот и он: “Аптека”! Мы, конечно, могли бы укрупнять масштаб и дальше, выяснить, какими красками написана буква «а», как наложены мазки, а затем идти и дальше «вглубь», добравшись до эффективных теорий физики и перелистывая их.

Но важно и интересно для нас сейчас иное: выясняется, что и на далеких подступах к квантовой реальности мир уже и тоже по-своему квантован. Плавное перемещение регулятора проходит через зоны неразличимости, размытости – и вдруг высвечивается фокус, некая картинка в состоянии данности сразу. При дальнейшем уточнении и «расточнении» картинка вновь размывается и исчезает, но через некоторое время выскакивает следующая картинка, и опять в состоянии данности сразу. При этом картинки не узнают друг друга, как, в общем-то, и их свидетели-зрители, о чем как раз и свидетельствуют трудности в идентификации щетки, в которую воткнута палка.

Да, мы можем сосредоточить внимание на дистанции проскока, на зоне неразличимости, можем расчистить и поднять какое-нибудь свернутое измерение. Для этого следует выбрать путь (метод) «умного электрона», и Фрейд с Юнгом не единственные пользовавшиеся этим приемом. Мы также можем представить себе, что на высоком холме сидит художник и ему не особо нужна аптека. Общая панорама городка заинтересовала его несколько больше, но он понимает, что где-то уже такое видел. Но вот вдруг в ходе очередного уточнения, когда картинка вроде бы была и не в фокусе, какое-то ни то ни сё: странная крыша, слишком большая для одного дома, стая птиц не в фокусе, почти неотличимая от листвы деревьев, солнечные зайчики и блики, почему-то видимые буквально повсюду… И художник сказал: «Стоп. Это оно. Это пропавшее измерение живописности мира, я хочу поднять и развернуть его».

И если такое получится у художника, некий мир может выйти из невидимости, переместиться на устойчивую орбиту, так что стая птиц, больше похожая на листву, если смотреть издалека и сверху, не потребует теперь неуклюжего описания вроде щетки, в которую воткнута палка, эта экспрессия, возможно, получит его персональное имя или то имя, которое даст миру увидевший его так. Сказанное в полной мере относится и к поэту, и к музыканту: демиургия искусства создает пробные миры, скромно именуемые проектами. В этой сфере чистой проективности, затейливости миражей, художник не завидует даже Богу, поскольку понимает, что преимущество Бога состоит в полноте воплощенности, в сущности, в материи, в том, что все, что однажды было сфокусировано, будет и впредь существовать и возобновляться, если оно сфокусировано Богом.

Бог никогда не держал в руках швабры Витгенштейна, это не его инструмент. Что же касается художника, то и для него уклонение в чистую химерность, в общем, бесперспективно; скорее, он должен действительно отыскать ракурс одного из закатившихся миров и в общем случае держаться поближе к одной из хороших данностей. И буквально не выпускать из рук щеточку: работа дополнительного прояснения никогда не бывает излишней даже на стационарной орбите, где повышенная обитаемость неизбежно вносит собственные искажения.

Построения химерологии, образцом которых остается сон Ивана Федоровича Шпоньки, представлены отчасти в фантастике, но прежде всего в литературе и театре абсурда. Их общая черта – краткосрочность и в силу этого неминуемая периферийность в искусстве. Уже приходилось отмечать[32], что тексты абсурда суть по определению короткие тексты – в противном случае в них непременно возникают элементы сюжетности и психологического реализма.

Таким образом, квантовый характер восприятия, сознания, эффективных теорий и эффективных практик является некой непреложностью, благодаря чему его строгая квантованность легко теряется из виду. Но о ней всегда можно напомнить, обратившись, например, к просьбе Витгенштейна: «Принеси мне палку и щетку, в которую она воткнута». Это подходящая формула для пресечения всякой незаконной химерологии, спонтанного расфокусирования той или иной «хорошей данности». Чаньские и дзенские наставники, несомненно, одобрили бы подобное применение, поскольку можно просто огреть палкой по спине, а можно заставить мысленно воткнуть эту палку в щетку и принести требуемый объект – эффект, в сущности, будет тем же.

Следует также заметить, что археологические раскопки «на руинах Рима», то есть в межквантовых проемах свернутых и свернувшихся измерений, требуют не только наличия определенных инструментов (швабры Витгенштейна, бритвы Оккама и др.), но и отсутствия, точнее отключения, некоторых стандартных установок сознания. Должна быть, например, отключена установка на фактичность в позитивистском смысле. Дело в том, что с позиций этой установки о виртуальных частицах, собственно, нечего сказать: «Они не то что бы есть», – заметил один физик[33], добавив, что и отрицать их нет никаких оснований. Ну а вот что писал Фрейд, автор самого успешного проекта реставрации:

«И вот поразительно то, что эти инфантильные сцены не всегда верны. Да-да, в большинстве случаев они не верны, а в некоторых отдельных случаях находятся в прямой противоположности к исторической правде. Вы видите, что это открытие, как никакое другое, способно дискредитировать или анализ, приведший к такому результату, или больных, на высказываниях которых построен анализ, как и все понимание неврозов. А кроме того, есть еще нечто весьма смущающее. Если бы вскрытые анализом инфантильные переживания были бы всегда реальными, у нас было бы чувство, что мы стоим на твердой почве, если бы они всегда оказывались поддельными, разоблачались бы как вымыслы, фантазии больных, то нам нужно было бы покинуть эту колеблющуюся почву и искать спасения на другой. Но ни то ни другое не соответствует истине, а положение дел таково, что сконструированные или восстановленные в воспоминаниях при анализе детские переживания один раз бесспорно лживы, другой раз столь же несомненно правильны…»[34]

Столь честное признание нечасто встретишь в гуманитарных дисциплинах, тем более что оно и вправду принадлежит лучшему реставратору свернутых измерений. Теперь опять к сравнениям. Гоголь, обладатель абсолютного инферноскопического зрения, не ставил себе задачи систематизировать и «взаимно упорядочить» обнаруживаемую повсюду чертовщину. Зато он установил знак принципиального инфернального равенства между той нечистью, что водится на хуторе близ Диканьки, и той, что встречается на Невском проспекте, – подобное не удалось даже Кафке, тоже обладателю отменного инферноскопического зрения. Зигмунд Фрейд, можно сказать, заглянул в ту же расщелину, но провел целенаправленную выборочную реставрацию – именно поэтому проявленная честность самоотчета дорогого стоит.

Честный физик сказал бы, что в облаке виртуальных частиц или в межорбитальном пространстве атома нет ничего фактического; кое-где можно говорить о распределении вероятностей, кое-где предположение о существовании может быть полезным для той или иной эффективной теории – хотя чаще всего оно является безразличным. Ну а Фрейд? Вот еще одна цитата из того же произведения:

«Мы готовы уже оскорбиться тем, что больной занимал нас вымышленными историями. Действительность кажется нам чем-то бесконечно отличным от вымысла и заслуживающим совершенно иной оценки. Впрочем, такой же точки зрения в своем нормальном мышлении придерживается и больной. Когда он приводит материал, который идет от симптомов к ситуациям желания, построенным по образцу детских переживаний, мы сначала, правда, сомневаемся, идет ли речь о действительности или о фантазии. Позднее на основании определенных признаков мы можем принять решение по этому поводу и перед нами встанет задача ознакомить с ним и больного. При этом дело никогда не обходится без затруднений. Если мы с самого начала открываем ему, что теперь он собирается показать фантазии, которыми окутал свою историю детства как всякий народ сказаниями свой забытый доисторический период, то мы замечаем, что у него нежелательным образом вдруг понижается интерес к продолжению темы. Он тоже хочет знать действительность и презирает всякие “фантазии”. Если же мы до окончания этой части работы предоставим ему верить, что заняты изучением реальных событий его детских лет, то рискуем, что позднее он упрекнет нас в ошибке и высмеет за наше кажущееся легковерие. Он долго не может понять наше предложение поставить наравне фантазию и действительность и не заботиться сначала о том, представляют ли собой детские переживания, которые нужно выяснить, то или другое. И все-таки это, очевидно, единственно правильная точка зрения на эти душевные продукты. И они имеют характер реальности; остается факт, что больной создает себе такие фантазии, и этот факт имеет для его невроза вряд ли меньшее значение, чем если бы он действительно пережил содержание этих фантазий»[35].

Жаль, что Фрейд не развил свое вполне справедливое наблюдение, суть которого в том, что «фантазия», если она является архетипической, не то чтобы более реальна (в смысле фактичности), чем просыпавшийся в щель психический мусор, но уж точно намного более вразумительна. И способна выступить в роли магнитика, притягивающего стружки, обладающие хоть каким-то избирательным сродством. Первый, самый непосредственный материал сновидения, в отличие от феноменологии Гуссерля, всегда отвечает на вопрос «Черт-те что?», поэтому образцом самой чистой феноменологии сновидения (или онейрической феноменологии) как раз и является инферноскопическая запись Гоголя – отсылаю к приведенной цитате. В норме еще до всякой цензуры срабатывает тройное преломление: опознать, что это, вспомнить, что это было, и облечь в слова, коль скоро сон рассказывается (и все же Гоголь каким-то высшим пилотажем добирается до чистой феноменологии). Но и после этого перед нами все равно достаточно бессвязный сон, и если только еще поработать щеточкой, кисточкой и магнитиком, то тогда, глядишь, колокольня предстанет в виде очевидного фаллического символа, а что значат при этом «прыжки на одной ноге», тоже долго думать не придется. После чего представителям аналитического сообщества останется только спорить, реализует ли сновидение затянувшееся желание жениться или, напротив, желание засунуть жену куда-нибудь в карман и трахнуть тетушку…

Отрывочные детские воспоминания (отрывочность в данном случае очень важная характеристика) извлекаются из того же пространства, откуда и сновидения. Там, в бессознательном, они репрессированы, находятся под давлением, и Фрейд обычно описывает дело так, что именно бессознательное оказывает давление, пытаясь сдвинуть и убрать перегородки я и сверх-я. Иногда, впрочем, он говорит о реактивной природе давления бессознательного, что больше похоже на правду и с чем скорее согласились бы физики, описывая причины свертывания тех или иных измерений. Платформы хороших данностей прилегают друг к другу почти без стыковочных швов, в идеале как ваза к двум профилям, как устойчивые электронные орбиты внутри атома друг к другу. Но все дело в этом почти: гипотетический «разумный электрон» или наблюдательный психоаналитик могут все же заметить эту межквантовую «щебенку», разнородную «звездную пыль», заметить и попытаться провести реставрационные работы. И тогда придется привлекать для опознания одну из ближайших платформ «хороших данностей», она тогда выступает в качестве архетипической фантазии, без которой добиться членораздельности, ясности и отчетливости невозможно. Именно таково происхождение подходящих элементов для составления картинки.

«Имеются они в реальности – хорошо; если реальность отказывает в них, то они составляются из намеков и дополняются фантазией. Результат один и тот же, и до настоящего времени нам не удалось доказать различия в последствиях в зависимости от того, принимает в этих детских событиях большее участие фантазия или реальность. Здесь опять-таки имеется одно из так часто упоминавшихся дополнительных отношений; это, правда, одно из самых странных, известных нам»[36].

Отчасти «фантазия» также играет роль картинки, которую нужно собрать из осколочков, тщательно выметенных щеткой Витгенштейна; важно то, что эти причудливо перемешанные осколки – из разных миров, и собираться они будут (если будут) в соответствии с имеющейся «картинкой». Как мы помним, у Юнга она, например, не такая как у Фрейда, однако при надлежащих реставрационных усилиях вполне может быть собрана и она. А метод сличения необходим в любом случае, всегда приходится сопоставлять результат с ближайшей (или просто избранной) хорошей данностью для обретения членораздельности. Эта операция, собственно, и называется художественным вымыслом, физики ею не располагают, и потому могут только завидовать реставраторам семиозиса (хотя для вида, конечно, презрительно морщатся).

Далее следует обратить внимание еще на один не менее важный и таинственный эффект, обнаруживаемый посредством швабры Витгенштейна, – это эффект высвечивания целого. Если идентифицирована, поставлена на место странная деталь, то в мире тут же обнаруживается полное для нее соответствие, как будто бы вся орбита сразу открывается и дается в придачу, как только ты обрел причастность к ней.

Сопоставим еще раз два состояния. Сначала посредством провокации субъект как бы отбрасывается в межорбитальное пространство: «Принеси мне палку и щетку, в которую она воткнута!» И вот субъект озадачен: «Что бы это могло быть?» Мучительная неопределенность словно бы воспроизводит атмосферу сна Ивана Федоровича Шпоньки – хоть заглядывай в собственную шляпу! Но вот выясняется, что имеется в виду швабра, и тут же все предметы приобрели привычные очертания и определенное назначение: и лыжи в том же углу, и комнатная антенна, и вешалки в шкафу, и даже юла под диваном. А ведь и они были приведены в замешательство (если можно так выразиться) в тот момент, когда приведен в замешательство был адресат странной просьбы.

Это, если угодно, другое описание принципа интенциональности сознания, и таким образом задача познания разделяется на два практически независимых друг от друга этапа:

1. Обретение картинки (фиксация «хорошей данности»).

2. Ее внимательное рассмотрение и тщательное описание.

Заметим, что на втором этапе ученому всегда есть что делать, и благодаря этому и существует наука. Но если он не решил вопрос, что же это за щетка, в которую воткнута палка, то и делать ему дальше будет нечего.

Деятельность в развернутом пространстве в рамках заданного диапазона точности тем не менее не подчиняется раз и навсегда данной тематизации. Допустим, смысловые связи прекрасно налажены и за смыслами из ближайших окрестностей все равно приходится приходить сюда, сюда же приводят сновидения и оговорки. Казалось бы, что еще надо: есть платформа, пригодная для восприятия, эффективная практика, пригодная для проживания, вокруг членораздельность и вразумительность, допускающие уточнение неясных деталей. И все же в какой-то момент любование вазой и уточнение ее краев прекращается, и мы вылетаем к двум профилям. То есть совершаем трансцендирование, обмениваем одну эффективную теорию на другую. Есть такой русский обычай – «Махнем не глядя», то есть совершим обмен, не зная, что получим взамен. Обычай может показаться довольно странным, но при этом он довольно точно описывает принцип интенциональности сознания: неизбежно наступает такой момент времени, когда центр присутствия смещается, точнее, переносится или даже перебрасывается на другую платформу – как бы ни были милы и привычны эти два профиля. По Гуссерлю дело происходит так: нечто, пребывающее среди «неактуальностей», заступает на вахту интенциональности, и никакие прошлые заслуги не помогут продержаться актуальности, уступающей свое место.

Таким образом, мы вновь получаем расширенный принцип Гуссерля, который теперь гласит: «Сознание интенционально в соответствии с принципом “Махнем не глядя”». Для смены не существует особых причин, во всяком случае таких, которые укладывались бы в особый порядок инопричинения (детерминизма). Внутренние скрепы очередного настоящего на порядок важнее всех посылов из прошлого. Юнг относил такое положение вещей даже к неврозу:

«Истинная причина невроза лежит в “сегодня”, поскольку невроз существует в настоящем. Не скелеты в шкафу и не хватка прошлого (a caput mortuum) определяют его: он ежедневно подкармливается и возникает заново. И только в сегодняшнем дне, а не в дне вчерашнем невроз может быть исцелен (cured). И поскольку невротический конфликт преследует нас сегодня, любая историческая девиация промахивается в определении его сути, если не сказать попадает пальцем в небо (a going astray)»[37].

Как раз насчет невроза можно высказать некоторые сомнения, поскольку его реальность не полностью совпадает с платформой «хорошей данности». Но изрядная доля истины есть и в утверждении Юнга. Важно, что всякое состояние, определяемое как нормальное, представлено в своем «сегодня».

И это позволяет расширить идею «хорошей данности», включить в нее платформу, именуемую «настоящее». Переключения происходят не только в настоящем, но и само настоящее переключается – и оно имеет в своем распоряжении определенный набор платформ. Тогда следует признать, что настоящее настоящему рознь. Быть может и в этом смысле случаи раздаются для проживания, как карты из колоды: карт много, ты не знаешь, что тебе выпадет, – но все же их ограниченное количество. Обрывки газет и бесчисленные рекламные буклеты картами не считаются. Если принять эту метафору, то выпавшая тебе комбинация карт и есть твое настоящее, на фоне которого вращается калейдоскоп восприятия, где одна данность сменяется другой по мере ее оскучнения. И вращается многогранник сознания, каждая грань которого есть как минимум особая интенциональность, никогда не единственная.

Проблема в том, что комбинация карт крайне редко сразу выдается в руки, чуть ли не каждую платформу настоящего приходится извлекать из каких-то тюков и рулонов, а иногда и буквально выхватывать, когда тебе ее протягивают из окна мчащегося поезда. И увы, даже опознав и составив игровую комбинацию, в конце концов приходится убеждаться, что она заведомо проигрышна… Но это все же лучше, чем возиться с обрывками газет, со знаменитой рифмой Незнайки, которая является непревзойденным конспектом человеческого, слишком человеческого удела:

Пакля – рвакля.

Если же укрупнить масштаб времени и подняться над краткосрочностью бытия индивидов, то реальными картами настоящего могут оказаться некоторые эпохи и микроэпохи – в отличие от поддельных и крапленых карт, которыми, кстати, преимущественно и играет история. Но это уже другая тема.

Это не хухры-мухры!

Удивительное и в высшей степени загадочное выражение «Это не хухры-мухры», или «Это вам не хухры-мухры», с детства притягивало меня. Я хотел увидеть хухры-мухры воочию, но ни определения, ни самих объектов не мог предъявить никто. Иногда пытались объяснить, что такое не хухры-мухры и выглядело это примерно так. Предъявлялась вещь неопределенного назначения и сомнительного достоинства и объяснялось, для чего она может быть использована: например, в качестве мухобойки или незаменимого грузила при рыбалке. После чего следовал вывод в одной той же формулировке: «Так что это тебе не хухры-мухры!»

Чуть позже начались поиски в словарях, но и они ничего не дали; лучшее, что я нашел, – в какой-то детской энциклопедии было негативное определение феномена «не хухры-мухры» как речевого оборота. Энциклопедия сообщала, что так говорят о некой полезной вещи, достоинство которой не сразу бросается в глаза; примерно то же, что мне уже было известно из примеров с мухобойкой и грузилом. Ничего в этом отношении не изменило и появление «Википедии»: «…Этимология не установлена, речевой оборот применяется…» и так далее.

Между тем загадка и вправду казалась мне нешуточной: увидеть бы эти самые хухры-мухры, прикоснуться бы к ним… А уже на студенческой скамье я в порыве вдохновения написал поэму, содержавшую минимум десяток страниц. Речь в ней шла об изучающих русский язык и русскую культуру иностранцах, которые отправились в СССР с целью во что бы то ни стало найти хухры-мухры, об их неустанных поисках, их приключениях и разочарованиях. Поэма давно утеряна, и жалеть об этом совершенно не приходится, правда, кое-что неожиданно осталось в памяти. Вот уцелевшие в памяти фрагменты, вполне дающие представление о целом:

Нам поставили задачу:

Полагаясь на удачу,

Хоть полмира обойти,

Но хухры-мухры найти.

………………………

Мы искали там и тут:

Их нигде не продают!

Что-то странное у елки,

Что-то длинное на полке —

Вот хухры-мухры, я вижу!

Отвечают: «Это лыжи…

Чтоб зимой нестись с горы —

Это не хухры-мухры!»

…………………………

Видим щепки и бумажки —

Здесь уж точно нет промашки.

Мы полсвета обошли,

Мы их все-таки нашли!

Но хозяин отвечает,

Нас в отчаянье ввергает:

«Не советую смеяться,

Щепки завтра пригодятся —

Будем разжигать костры:

Это не хухры-мухры!»

В общем, ясно, что по итогам поэмы наши искатели сокровищ потерпели полное фиаско. Но и такой исход тоже не хухры-мухры, потому что есть о чем задуматься – да и поиск может быть теперь переведен на иной уровень. Ведь кое-что все-таки выяснилось. Несмотря на то что прямая идентификация не удалась ни разу, хухры-мухры не обнаружились (или не обнаружилось), пояснение «почему нет» всякий раз инициировалось и предоставляло свой убедительный вывод.

Сам прекрасный термин «хухры-мухры», тем не менее, остается свободным, можно смело объявлять тендер на его заполнение смыслом и определенностью, достаточно лишь, чтобы итоговая предложенная версия не противоречила тому, что уже установлено: а именно, чтобы она действительно помогла нам сличать с образцом находки в просторах и залежах, где разбросаны всяческие хухры-мухры. Они, конечно, могут оказаться чем угодно, но не самими собой. Быть может, мы даже не поймем чего-то; и все же будем вправе сказать: «Это вам не хухры-мухры».

И тут мне что-то подсказывает, что хухры-мухры следует искать в направлении паразитарного ветвления миров. А каким образом можно описать такое ветвление, если исходить из произвольной точки? Для этого служат так называемые марковские цепи или цепи Маркова. Это расходящиеся миры, где основание перехода не сохраняется дальше одного шага. Цепочку перехода посредством марковских цепей можно считать до-причинной: каузальность здесь выводится как удерживаемое основание более чем одного перехода. Здесь, пожалуй, понадобится небольшой экскурс.

Природа и дух: еще одно расследование

Рассматривая протуберанцы времени и имея в виду прорыв в мир Тигра или другого тотемного животного, а тем самым и установление диктатуры символического в акте духа и сознания, мы сталкиваемся с двумя противоположными тенденциями и даже способами объяснения.

Первая тенденция исходит из того, что дух – это, по сути, порыв духа, а значит, иллюминация отбрасываемых (и поглощаемых) протуберанцев есть достаточно хорошая иллюстрация присутствия духа, который, как известно, дышит где хочет. И тут такие вещи, как дистанция отрыва, амплитуда работающей диалектики, сценарий контр-естественного (и в форме сверхъестественного в том числе), будут важными инструментами описания.

С другой стороны, дух как логос есть универсальное, упорядочивающее начало, и его резюме давно известно: торжество порядка над хаосом. Без уяснения соотношения этих тенденций понимание духа и духовного производства невозможно.

Стало быть, роль детерминизма в упорядочивании мира должна быть рассмотрена, отталкиваясь от общей идеи хронопоэзиса: что есть временение в режиме причинения? Как соотносится выработка (намывание) пространства с установлением причинной связи? Что еще можно извлечь из водораздела между последовательными и одновременными, то есть развернутыми в пространство и развернутыми в пространстве множествами? Лишь после этого можно будет вернуться к невернувшимся протуберанцам, включая и тотемный мир. В свое время интересную попытку рассмотреть онтологию на основе теории множеств предпринял Ален Бадью («Бытие и событие») Присмотримся к одному из рассуждений:

«Так бытие, понимаемое как physis, есть стабильность удерживаемого пребывания, постоянство, равновесие того, что сохраняет себя, выходя за свои пределы (opening forth of its limits). Если мы принимаем такое понятие натуры-природы-фюзиса, мы можем сказать, что чистая множественность “натуральна”, если она сохраняет в самой форме множественности свою особенную со-стоятельность (con-sistensy), специфическую манеру удержания в совместности. Натуральное множество есть высшая форма внутреннего соприсутствия многообразного»[38].

Бадью описывает хронопоэзис, при котором различенное не покидает сферы соприсутствия с тем, от чего оно отличено; конечно, в «Науке логики» Гегеля это сделано более внятно и развернуто.

Специфическая манера удержания в совместности есть, в сущности, субстанция каузальности, попытка вписать детерминизм в континуум временения наряду с пространством и прошлым как препятствиями для полного поглощения протуберанцев времени. А как соотносится детерминизм с логической импликацией типа «Если А, то В»? И еще: если он есть высшее проявление порядка в природе, то каким образом он присутствует в построениях логоса? Бадью, среди прочего, пишет:

«Натуральная представленная множественность (обычная ситуация) есть рекуррентная форма специального равновесия между принадлежностью и включением, структурой и метаструктурой. Лишь это равновесие обеспечивает и возобновляет постоянство множественного. Натуральность есть встроенная нормальность ситуации»[39].

Далее Бадью разъясняет, что условием натурального множества является такой способ вхождения в него в качестве элемента, который одновременно является включением в качестве подмножества. Тем самым выполняется правило континуума: элементы никуда не исчезают и всегда могут быть обнаружены на месте и вместе с местом – это, согласно Бадью, и есть нормальная ситуация. Допустим, что так, но каковы тогда иные возможные ситуации? Что значит, если «равновесие того, что сохраняет себя, выходя за свои пределы» нарушено или совсем не установлено?

Тогда возможно что угодно, например разворачивание линии хронопоззиса по принципу марковских цепей. Лучшая модель такого ветвления представлена в детском стишке:

Ехал трамвайчик,

В трамвайчике зайчик.

Трамвайчик как дернет,

А зайчик как пе…

Петр Иванович, пока вы тут спали,

Вас мухи чуть не обо…

Небо сразу потемнело,

На море началась качка,

У матросов началась сра…

Сразу вызвали врача.

Пришел врач в черном фраке,

Пуговицы на самой сра…

Сразу видно – интеллигентный человек!

Таким образом, задано странное множество, в котором фигурируют зайчик в трамвайчике, Петр Иванович, летающие мухи, матросы на палубе перед грозой и черт знает что еще. Каждый отдельный ближайший переход хоть чем-то мотивирован, в данном случае рифмой или ее обрывом: но если мы опустим первое звено, мы никогда не сможем установить, откуда взялся Петр Иванович, точно так же, как не знаем, откуда взялся зайчик.

При всей кажущейся экзотичности именно такие многообразия и окружают нас со всех сторон; сама текущая жизнь есть многообразие, составленное по принципу цепей Маркова. И если спросить себя, где же истоки всех микрособытий и происшествий, складывающихся в цепочки повседневности, то придется признать: там же, где родина Петра Ивановича. А согласно нашей модели, этого не знает даже сам зайчик… В сущности, если исходить из точности и честности самоотчета, то многие смертные на вопрос «Почему ты прожил именно такую жизнь?» могут сослаться на эту же причину, на какой-нибудь внезапный поворот марковского ветвления.

В общем разрезе хронопоэзиса это стадия недостаточной консолидированности универсума. Или речь идет о фоновых процессах, сопровождающих все закономерное и детерминированное, о чем-то вроде выбросов-флуктуаций виртуальных частиц. Природа-фюзис, напротив, есть среда, прошедшая всестороннюю обработку временем.

Но прервем эту марковскую цепь, связывающую протуберанцы времени до упрочения причинной связи, позволяющей не терять из виду однажды включенные в эту связь элементы. Отметим лишь еще раз, что описанный здесь способ связи – скорее даже способы, поскольку цепи Маркова не исчерпывают этого химерного многообразия появляющихся и исчезающих протуберанцев, – это зависшее и над событийностью, и над причинной связью марево, есть нечто более рутинное и повсеместное, чем прошитая каузальными нитями природа-фюзис. Это типичные, но никогда не принимаемые во внимание хухры-мухры. Просто мы обладаем неучтенной Кантом способностью не замечать непрерывно возникающие ветвления, игнорировать их.

Речь, однако, идет о спонтанной деятельности сознания или, быть может, психики. Поскольку непрерывно возникающие ассоциативные цепочки не считываются ни познанием, ни деятельностью сознания вообще, именно негативное умение не поддаваться такому ветвлению может считаться добродетелью мыслителя.

Самопроизвольное склеивание ассоциаций, имеющее в данном случае особое имя – расфокусирование воображения, – и состыковка мысли из интенциональностей не рассматривались в аспекте своего родства и совместного генезиса, но они, конечно, имеют аналоги в сфере фюзиса. Например, игнорирование, неразличение, забвение непрерывных кульбитов в природе происходит потому, что для них нет пространства (вспомним основополагающий тезис квантовой механики о невозможности точной локализации частиц: где находится электрон, когда он между разрешенными уровнями-орбитами? Он, так сказать, в провале памяти материи, его словно бы и нет).

А где Петр Иванович? Откуда он возник и куда исчез? А ведь весь фюзис окутан такими виртуальными облаками, но сами облака не принадлежат к природе прежде всего потому, что для них нет места, нет пространства.

Такова параллель. Марковские цепи, фоновые ветвления игнорируются сознанием и восприятием, как бы не существуют, потому что не удерживаются в существовании как памяти (в длительности). Для образуемых таким образом последовательных множеств нет памяти.

Аналогичные последовательные множества в природе не удерживаются, поскольку для них нет пространства. Нет закрепленного за ними пространства, которое удерживало бы их как хорошая память, так что эти протуберанцы, успев или не успев образовать узор иллюминации, исчезают и возникают вновь, вот только принципиально неясно, возникают те же самые или другие… Работа времени еще только должна снабдить их двойной зацепкой – пространством и причинной связью, и прочность этих зацепок уже на порядок выше, чем защелкивание в суперпозицию, чем квантовая нелокальность или произвольный участок марковской цепи.

Таков смысл естества, или «обычной ситуации», по Бадью; ее обычность обусловлена априорной негативной установкой трансцендентального субъекта: прежде всего не реагировать и не замечать. Или так: не реагировать на помехи и во всем искать причину; искать причину для всего и во всем – отличный девиз. Но хорошо бы при этом иметь в виду: то, для чего причина будет найдена и может быть найдена, – это далеко не все сущее и происходящее. Вкрапления мультиверсума в универсум не входят в зону детерминизма, натуральное множество не включает в себя мнимые величины. Выражаясь несколько коряво, если «все» должно иметь свою причину, то не всего в мире окажется гораздо больше, чем всего, и это при том, что ясному сознанию элементы, явления мира действительно представлены как имеющие свою причину, даже если таковая еще не найдена или не установлена. В этом смысле видимость очень избирательна и перебивающие ее вкрапления – то зайчик в трамвайчике, то спящий Петр Иванович – в норме выведены за горизонт видимости как никому не нужные хухры-мухры.

Они доступны лишь в некоторых измененных состояниях сознания. Каким образом мир может предстать в таком аспекте и в соответствующем ракурсе ИСС, пожалуй, лучше всего представлено в романе Лема «Расследование». Здесь казус возникает из плетения цепей Маркова, возникает как «случай в квадрате», и поэтому все находится за пределами здравого смысла, за пределами «нормы» и за горизонтом обычной видимости – зато становится ясно, как проявляет себя не все в мире, где все имеет свою причину.

Внутри фюзиса-универсума устойчивые экземплярности, натуральные множества, состоящие из стабильных элементов, успешно противостоят тому, что погружено в беспамятство и, так сказать, в беспространство. Не это ли вызывает удивление у Хайдеггера, заставляя его задаваться вопросом «Почему есть сущее, а не наоборот, ничто?».

И на это можно дать только один, уже знакомый нам ответ: «За имением времени». Работа времени – вот что выводит природу из беспространства, а дух из беспамятства. Мои рассуждения здесь, конечно, идут по кругу, имея, однако, цель отслоить виток за витком, разделить этапы хронопоэзиса в их последовательности и тем самым понять время.

Понимание требует и более детального градуирования, и градуирования с учетом развилок. А также принципиального разделения «видов множеств» в их последовательности, так что приходится примерять, как это работает, имея в виду работу объяснения. Как причинная связь наследует путем захвата и схватывания более раннюю «связь» в виде суперпозиций и цепей Маркова? Она ведь не может являться просто результатом более упорной повторяемости и, так сказать, спокойной монотонности, ибо тавтология за работой есть простейшее темпоральное, она указывает лишь на то, что время завелось и пока не требует для своего бытия ни пространства, ни удержания различного иного: выполняется только «А есть А». Перед нами простейшее последовательное множество; возможно, ему соответствуют феномены квантовой флуктуации и осцилляции, возможно, какой-нибудь еще более архаический процесс, о физической природе которого мы пока ничего не знаем.

Далее. Установление причинных связей, константного инопричинения, в отличие от защелкивания в суперпозицию и связывания по принципу цепей Маркова, может иметь общую первопричину, что-то вроде захвата соответствующего ритмоводителя или захвата таким ритмоводителем. Феноменологически это предположение будет звучать так: данное явление имеет причину прежде всего потому, что у вообще-явления есть вообще-причина, то есть поскольку в мире уже установлена причинная связь. А если отключить эту общую настройку, каузальные связи распадутся.

Обращение к семиозису, к типовому синтезу восприятия подтверждает это предположение. Уже упоминавшаяся базисная настройка сознания, как бы мы ее ни назвали, ego cogito или просто «внимание», – это установка пробуждения и бодрствования в мире, где у всего есть причины, неважно, найдены они или нет. В более жестком варианте метафизики эта установка имеет и оценочное измерение: причина больше, сильнее, могущественнее своего следствия. Вот и Спиноза, так любящий доскональность и имплицитность, исходит из этой явно посторонней ценностной установки, не задаваясь вопросом, почему, собственно, причина и важнее, и благороднее проистекающего из нее следствия.

Но теперь мы спрашиваем: «А почему, собственно, пердение зайчика должно быть благороднее, чем сон Петра Ивановича?» Просто потому, что в случайном фрагменте марковского ветвления они так выстроены.

Но мало ли таких обрывков в химерном многообразии мира, не подчиненного общей каузальной настройке? «Other rooms, other voices», как пишет Трумэн Капоте…

Ну и так далее.

Можно считать эти фрагменты марковских цепочек равноценными. И ясно, что пробегающая между эпизодами цепная связь едва ли может считаться причинной. Каков же должен быть характер привилегированности, чтобы каузальное поле могло отклонить в свою сторону все близлежащие марковские цепи и обрести структуру, высвечиваемую посредством lumen naturalis?

Среди необходимых для этого хроноопераций сразу следует указать на принципиальную поляризацию свойств и их носителей – операцию, которая начиная с Аристотеля считалась предзаданной:

«…Это невозможно, так как ни по определению, ни по времени, ни по возникновению, свойства не могут быть первее сущности; иначе они существовали бы отдельно»[40].

Теперь-то мы знаем, что мир, где различие между свойствами-качествами и их носителями не выражено, очень даже представим как внутри фюзиса (таков вообще мир за неимением времени), так и в семиозисе, например в сновидениях, – на чем, собственно, толкование сновидений и основывается. И все же главное – учредительный акт развертывания пространства, в силу чего близкодействие (в самом общем смысле слова) получает приоритет над дальнодействием, которое остается доминировать скорее в прорехах пространства (квантовая нелокальность), так же, как соответствующее дальнодействие психических эффектов доминирует в своих прорехах – в сновидениях и игре воображения.

Кажется, незапоминаемость снов (большинства из них), неопознаваемость событий, лишенных причинных связей в обе стороны (и с прошлым, и с будущим), тоже должны быть сопоставлены с непространственностью квантовых флуктуаций. И еще параллель, уже с другой стороны. Один из эффективных мнемотехнических приемов состоит в том, чтобы расположить запоминаемый материал в пространстве, закрепить за ним место, даже если это потребует дополнительных операций, что означает: запоминать придется больше. То есть для лучшего запоминания необходимо прибавить к запоминаемому еще кое-что…

И наконец, чтобы обрести автономию духа, нужно вырваться из пространства фюзиса, а чтобы завоевать независимость и определенную самодостаточность, необходимо учредить себе новое пространство…

* * *

Теперь вернемся непосредственно к нашей теме. Хухры-мухры следует искать где-то за горизонтом ветвления, где в общем виде мы имеем дело с проявлениями хаоса и невразумительности. Интересующие нас хухры-мухры как таковые должны быть отличены от других проявлений хаоса, несмотря на то, что по определению одни проявления хаоса неотличимы от других. Ведь хаос – это прежде всего дефицит различий, доходящий до их полного отсутствия. В то же время хухры-мухры как бы находятся в постоянном процессе сопоставления и окончательно конституируются лишь после того, как такое сопоставление или разыскание проделано. Дело обстоит так, как если бы вдоль марковской цепи в произвольном направлении шел некий наблюдатель – ему и принадлежало бы последнее слово в этом вопросе. Тогда к сфере хухры-мухры относилось бы незамеченное и отбракованное нашим наблюдателем. Или так: цепи Маркова могут завести куда угодно, но и среди зайчиков в трамвайчике может обнаружиться что-то, что может быть выхвачено и сохранено. Почему? Да потому что это вам не хухры-мухры!

Так мы приближаемся ко все более точной локализации интересующего нас феномена, к тому, что не просто беспорядочно разбросано в поле ветвления в виде постоянно открывающихся и пробивающихся гейзеров контрэманации хаоса, но образуется в результате вынесения вердикта, причем как его побочное следствие. Хухры-мухры есть то, что не попало во вторичную выборку.

Вспомним вновь сон Ивана Федоровича Шпоньки, поскольку лучшей иллюстрации для контрэманации хаоса и не найти. Предположим, что его обсуждают два психоаналитика, не зная поначалу, к чему тут можно прицепиться. Но вот одного из них посещает озарение: «Подпрыгивает на одной ноге… глядь, и это не жена, а колокольня. Гм. Подождите-подождите, жена-колокольня – это вам не хухры-мухры, это очевидный фаллический символ, который, да еще в таком контексте, отсылает нас сами знаете куда!» И второй соглашается: «Да, это вам не хухры-мухры!»

Следовательно, на долю хухры-мухры останется все то, что не было отмечено высокоучеными коллегами. Здесь, кстати, примечательна сама затрудненность грамматического согласования: останется на долю чего? «Хухров-мухров»? «Хухр-мухр»? Или все-таки на долю хухры-мухры? Трудность грамматического согласования отлично подчеркивает ту неопределенность, которая и должна быть ухвачена и удержана в содержании термина. Ее, эту неопределенность, возможно, стоит оставить, позволив каждому склонять хухры-мухры как ему вздумается – до тех пор, пока не будет вынесен вердикт: «Это вам не хухры-мухры!»

Таким образом, вроде вырисовывается определение: хухры-мухры есть то, мимо чего ты просто проходишь, и до тех пор, пока ты проходишь мимо. Но полагаю, что подчеркнутая субъективность недостаточна для внятного определения. Лучше сказать так: хухры-мухры есть то, мимо чего проходят все, и до тех пор, пока хоть кто-нибудь не докажет, что «это не хухры-мухры» И тем не менее мир переполнен хухрами-мухрами (или хухрой-мухрой) как… как чем? Возникает соображение: как вторичными отходами познания. Почему, собственно, познание, производство понятий и смыслов должно быть безотходным производством? А если какие-то отходы все же образуются, то им прямая дорога в отвалы хухры-мухры. Вот ведь и жизнь в целом имеет свои отходы, их называют отложениями, ископаемыми и даже полезными ископаемыми. Шеллинг утверждал, что в природе вообще нет ничего изначально мертвого, все мертвое представляет собой следы угасшей жизни[41]. Почему же разум должен быть исключением? Опять вспоминается проницательное наблюдение М. Мамардашвили: «Для того, чтобы что-то понимать, нужно чего-то и не понимать». И быть может, в тот момент, когда мы провозглашаем: «Ага, да это вам не хухры-мухры!», нечто иное, находящееся совсем рядом и потенциально доступное для умопостигаемости, стремительно «хухрится». Тогда хухры-мухры предстают как обломки и осколки, осыпающиеся вдоль всей траектории познания. Всякое познание сопровождается такими опилками, и следует полагать, что их залежи в мире стремительно пополняются.

Такое предположение открывает любопытную перспективу переоценки. Так, добыча полезных ископаемых оставляет после себя заброшенные штольни. Не происходит ли чего-то подобного и при добыче знаний? Совсем не обязательно, можем ответить мы. Арифметика, применимая к яблокам и другим счетным единицам-экземлярностям, неприменима к понятиям: вот ты поделился яблоками, и у тебя их стало меньше, а если поделиться знаниями, то с твоим багажом знаний ничего не случится, многие полагают, что он даже возрастет.

Этот парадокс до сих пор пользуется неизменным успехом – и все же он не о том. Знания, пригодные для передачи друг другу, уже состоят из неистребимых кубиков. Это относится даже к более простым вещам, например к генетической передаче признаков. Если ты передал ген своему сыну, то ты его при этом вовсе не лишился, в каком-то смысле ты его приумножил. Ген, как и понятие, передается путем копирования, а не путем изъятия, как яблоко.

Но если мы посмотрим на дело с другой стороны, мы все же обнаружим, как пополняются отвалы хухры-мухры. Подойдем к делу так. До того как ты обрел знание, которое сообщил тебе учитель или учебник, чем ты располагал? Быть может, ничем – тогда знание просто записывается на tabula rasa. Но возможно, у тебя были какие-то смутные предположения и при этом то в одну сторону, то в другую простирались цепочки марковского ветвления. Перемещаясь по ним вдоль и поперек, присматриваясь, ты, быть может, уже готов был воскликнуть: «Да это вам не хухры-мухры!» Но вот пришло готовое знание, которое ты не в состоянии опровергнуть, и цепи ушли в свой химерный мир паразитарного ветвления, ушли в отвалы хухры-мухры.

Тем не менее отходы познания, среди которых может оказаться и то, что достойно восклицания «Это вам не хухры-мухры!», должны быть рассмотрены в более общем ключе. Ясно, что это нечто «просыпавшееся в щели» эффективных теорий в смысле Л. Краусса или в щели между эффективными практиками или осмысленными действиями в житейском мире. Допустим, мы открываем чулан и все это там видим: какие-то стружки, обломки, разрозненные левые ботинки, одинокая лыжная палка и прочая, и прочая – среди прочего и непонятная щетка, в которую почему-то воткнута палка. Допустим, мы никогда ее прежде не видели, так что она разделяет всеобщую невеселую участь обитателей межорбитального пространства, затесавшихся между разрешенными состояниями. Она, эта материализованная химера среди химер, пребудет там до тех пор, пока кто-нибудь не воскликнет: «А ведь это вам не хухры-мухры! Это швабра!» А кто-то другой, быть может, тщательно расфасует по мешочкам щепочки для разжигания костров…

И сразу вспоминается «Пикник на обочине» – не экранизация Тарковского, а именно текст Стругацких. Там рассыпанные крошки с пикника иной цивилизации, что-нибудь выплеснутое и забродившее[42], какой-нибудь «ведьмин студень» или «чертов сустав», могут найти самое неожиданное применение, после чего наверняка доведется услышать: «Это вам не хухры-мухры, это чертов сустав, он возвращает нас из неправильного выбора снова к развилке», – ну или что-нибудь в этом духе.

Тем самым территория хухры-мухры слегка очерчивается в дымке, отправленные на поиск следопыты уже могут выписать себе в блокнотик ключевые слова: отбросы, мусор, цепи Маркова, межзвездная пыль, продукция сновидений (если она не удостоилась внимания психоаналитика), полезные и бесполезные ископаемые. Подумав, кто-нибудь из них впишет сюда еще и ведьмин студень. Такой список – это уже не хухры-мухры, но какого-то решающего хода еще не хватает. И на помощь вновь может прийти квантовая физика, по крайней мере одна из ее версий. Она достаточна спекулятивна, во всяком случае в той версии, которая для нас здесь интересна.

В качестве отправной реальности берется мультиверсум в смысле Эверетта – Дойча: непрерывное ветвление миров, в котором нельзя даже выделить и хоть как-то отследить простейшие цепи Маркова. Тем самым мы имеем дело с хаосом и остается только сказать, что хаос – это вам не хухры-мухры. Но вот отдельные цепочки Маркова начинают вырисовываться как прожилки, образуются и первые комплектации, позволяющие наконец хоть на мгновение ввести различие того и этого. Таков важнейший шаг на пути от мультиверсума к универсуму.

Этот пробный способ комплектации может быть описан как защелкивание в суперпозицию, если понимать суперпозицию в более широком ключе, чем это принято в современной физике. Так образуются странные единства, выхваченные тем не менее из ветвления миров и имеющие следующий общий вид [в огороде бузина, в Киеве дядька][43]. Физика пока еще не выяснила причины защелкивания (замыкания) в суперпозицию, и главным образом потому, что на этом уровне причинное отношение еще не задано. Мы ведь здесь имеем дело с пробными, или первыми попавшимися, единствами, потому и остаются безответными вопросы типа «Почему образуется то, а не это?», «Почему ветвление не уходит в дурную бесконечность?», «Почему наряду с суперпозициями существуют также стандартные, классические объекты?», «имеет ли тут значение период полураспада?». Ну и наконец, где же здесь хухры-мухры? Именно этот вопрос для нас сейчас наиболее важен, но вразумительного ответа на него не получить без надлежащего упорядочивания всех сопутствующих вопросов.

Кое-каким заделом мы уже располагаем: растущие отвалы хухры-мухры мы обнаруживаем среди отходов познания, среди образовавшихся опилок и стружек, после того как была проведена тематизация и выделен предмет. Регион непознаваемого и непознанного тем самым исключается из рассмотрения, ибо относительно подобных вещей, например времени, мы, конечно, не знаем, что они суть, но точно знаем, что это не хухры-мухры; стало быть, такого рода знание предшествует интенциональности, но все-таки является уже-знанием или, если угодно, предчувствием его. Не хухры-мухры подстерегают нас на подступах к интенциональности, хотя возможно, что предмет науки так и не будет обретен. Но якорь будет брошен, дежурное судно флотилии познания будет стоять на якоре до востребования. И лишь когда оно покинет заводь, с уловом или без, в заводи останутся тина да пена морская как кандидаты на несомненное хухры-мухры, как камни, отброшенные строителями. Хотя мы знаем, что и эти отброшенные камни отброшены не навеки…

Стало быть, есть первично бессмысленный сон, в котором конь психоанализа еще даже и не валялся, а есть и те отброшенные, не прижившиеся, не отобранные ассоциации – вот претенденты на это не слишком почетное звание хухры-мухры. А если теперь вернуться к суперпозициям, то хухры-мухры следует искать не среди предшествующего ветвления миров, расходящихся марковских цепочек. Нужно обратить внимание на результаты декогеренции, но не на «позитивные» результаты, дающие нам в итоге полноценный объект, а на те, которые не прошли подтверждения-удвоения и растворились где-то среди бросовых отвалов, среди всяческой хухры-мухры.

Возьмем всеми любимый квантовый объект – кота Шредингера. Он, как известно, существует в суперпозиции (или в комплектации) следующего вида [кот жив, кот мертв]. Вроде бы ни то ни се, но любой физик скажет, что это вам не хухры-мухры – это уникальная комплектация квантового объекта. Отсюда, с этой площадки, всегда открыт путь: нужно просто взглянуть и тем самым подтвердить один из исходов. Подобная операция как раз и называется декогеренцией (Гегель использовал выражение «соотношение с самим собой») – и как только декогеренция выполнена, мы приходим к определенности. Вот он, живой котик! Или: «Ах, бедное тельце, бедный трупик». Суперпозиция расцеплена, мы обрели тот или иной определенный объект и одновременно подошли к тому, что же такое хухры-мухры. Это вторая составляющая суперпозиции, которая и была как бы отцеплена, отброшена при переходе от суперпозиции к объекту обычной комплектации. То есть это возможность быть мертвым котом в тот момент, когда оказалось, что кот жив (или наоборот). Эта возможность теперь больше не рассматривается, она не отвечает ни на вопрос «Кто?», ни на вопрос «Что?». Теперь эту отлетевшую возможность уместно сопоставить с такими реалиями, как «прошлогодний снег», «выеденное яйцо» или «от мертвого осла уши». В отвалах хухры-мухры подобные сущности обнаруживаются сплошь и рядом, среди прочего отброшенного из других миров, среди остатков пикника на обочине. Важно отметить, что степень неоднородности этих отвалов в каком-то смысле не уступает многообразию самого наличного сущего. Уже говорилось о межорбитальном пространстве в атоме и о такой локализации как «Где-то между полюсами суперпозиции»; вот и отвалы хухры-мухры расположены где-то между «ничто» и «нечто». Сказке такая локализация известна лучше, чем метафизике: «Поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что», «В тридевятом царстве, тридесятом государстве», и любая попытка уточнения локализации лишь развоплощает панораму тех отвалов, где приблизительно расположены хухры-мухры. Неудивительно, что наши иностранцы столь долго и безуспешно пытались добраться до желаемого: нелегкая это работа отыскивать что-то между «ничто» и «нечто». В «Науке логики» Гегеля, где описывается восходящая траектория понятия, фигурируют бытие, ничто и становление. Отвалы хухры-мухры пропущены – в разделе о становлении о них нет ни слова, нечто похожее упоминается лишь тогда, когда автору случается отбросить какую-нибудь ерунду. Например, дурную бесконечность или то якобы действительное, которое оказывается совершенно неразумным, а следовательно, и недействительным – сор, пыль, обрезки ногтей, – то, что можно смело не принимать во внимание. Увы, процесс «спонтанного хухрения», образования отходов познания, остатков прежних суперпозиций, служащих своеобразным налогом на восхождение восходящего понятия, – все это пропущено и в философии Гегеля, и в европейской метафизике в целом.

Имеется что-то вроде условных отсылок. Так, у Хайдеггера в «Истоке художественного творения», где речь идет о вещах и о вещи, вопрос, интересующий философа, звучит так: «Что есть вещь в своей истине?» Художественное творение есть сокровенная истина вещи – таков ответ философа. «Но и творение тоже вещь», – говорит Хайдеггер. И придорожный камень – вещь. Быть вещью – это не так уж и мало, и отсюда поневоле возникает вопрос: а чем может быть сущее, которое даже не вещь? От определения Хайдеггер уклонился, но иногда можно понять, что в раздел «Даже не вещь» попадают какие-нибудь пластиковые стаканчики и прочая «штамповка». На них не останавливается взгляд, к ним не цепляются слова текущей речи.

Если исходить из некой слегка мистической позиции, можно отметить, что нам, людям, ведущим борьбу за признанность, за право быть личностью, субъектом, за то, чтобы нас не спутали с кем-то другим, чтобы не обходились с нами как с вещью, трудно представима борьба за право быть вещью – и все же мы можем представить некоторое напряжение внутри самого сущего, связанное с соисканием этого статуса. Вспоминается, конечно, борьба голодных духов за овладение хоть какой-нибудь плотью, борьба нашего зайчика в трамвайчике за то, чтобы хоть немного задержаться в присутствии, не быть поглощенным Петром Ивановичем… Цель всей этой борьбы – доказать, что ты и твое существование – это не хухры-мухры. И кажется, что все дальнейшие повышения в ранге признанности суть сравнительно незначительная прибавка к тому, что ты не хухры-мухры, то есть к статусу чего-то внятного и отчетливого, к статусу вещи. Только отталкиваясь от этого чудом отвоеванного пространства, можно проявить и волю к власти в смысле Ницше.

Вернемся в эту то бездонную, то совсем ничтожную (но всегда едва заметную) пропасть между «ничто» и «нечто». Что еще можно поведать о ней, кроме единственного, время от времени раздающегося возгласа, что это вам не хухры-мухры?

Вот перед нами ошметки суперпозиций, преимущественным образом отвалы хухры-мухры. Здесь вполне могут оказаться диковинные штуковины вроде упоминавшегося ведьмина студня. Откуда они берутся – всех случаев не перечислишь. Но один из путей описан Шредингером: мы открыли ящик, и живой кот приветливо замяукал. Ясно, что его возможность оказаться мертвым, прежде входившая в суперпозицию, в единство полной комплектации, превратилась теперь в какие-то хухры-мухры. Сейчас, даже если наш кот и умрет, эта смерть не будет иметь никакого отношения к мертвому коту, входившему в прежнюю комплектацию. После воображаемой декогеренции, перед нами нормальный, самый обычный кот – а это вам не хухры-мухры!

Но предположим, открыв ящик, мы обнаружили дохлого кота, вероятность такого исхода, как известно, пятьдесят процентов. Тогда его второй полюс, входивший в комплектацию, отлетел в те же отвалы. А это было не что иное, как возможность оказаться живым, возможность, которая сейчас не более актуальна, чем прошлогодний снег. Однако почему-то кажется, что в этом случае отброшенная в результате декогеренции половинка представляет собой нечто более интересное, чем несостоявшийся отскок дохлой кошки. В сущности, это живой кот-без-кота, а ведь он тоже оказался среди отвалов хухры-мухры, где (кто знает?)повстречался с отлетевшим Чеширским котом, от которого здесь, в явленности, тоже осталась одна улыбка…

К идее прошлогоднего снега можно подойти, конечно, и с иной стороны.

Прошлогодний снег: к идее пропущенных миров

Ничто не мешает тому, чтобы наряду с творцом первообразцов существовал и демиург-трикстер. Неделю назад мы ехали на автобусе из Финляндии, и гид обратила внимание пассажиров на снежную лыжню, идущую параллельно дороге. Она сказала: «Этот снег сохранен с прошлой зимы, и он обладает большой ценностью. Ведь лыжники уже соскучились, они хотят потренироваться, а когда выпадет свежий снег – неизвестно…»

Ну а дальше мысль пошла своей колеей. Во-первых, известное русское выражение, символ ненужности и бессмысленности «как прошлогодний снег», оказалось опровергнутым. Ибо, как выяснилось, существуют миры, в которых прошлогодний снег может приносить прибыль, где он представляет ценность, на что обращают внимание даже экскурсоводы. Похоже, что в Финляндии даже наладилось что-то вроде индустрии по заготовке и хранению прошлогоднего снега. И это точка, отталкиваясь от которой может разворачиваться мир демиурга-трикстера, поскольку лишь он может получить удовольствие от творчества; благо есть с чем соотноситься.

Представим себе, что владельцы прошлогоднего снега выстраиваются в некую новую иерархию: у большинства снег просто прошлогодний, а кто-то счастливый обладатель снега десятилетней давности. И этот снег в большой цене, он для истинных знатоков и гурманов, для настоящих ценителей – как вина многолетней выдержки.

И далее вокруг прошлогоднего снега начинает разворачиваться мир буквализованных метафор, такой финно-угорский русский мир. К нарастающей ценности прошлогоднего снега подверстывается и выеденное яйцо: ведь то, что интересует нас как прошлогодний снег, не стоит и выеденного яйца.

А если задержаться здесь и подумать? Ведь яичная скорлупа – прекрасный экологически чистый отделочный материал. Из него можно делать вазочки, солонки, панно и прочие арт-объекты, можно вручать ежегодную премию «Виртуозу выеденного яйца», причем в нескольких номинациях. Но эту скорлупу нужно ведь будет откуда-то брать – вот и неплохая работа для мигрантов и гастарбайтеров: выедать яйца и предоставлять в качестве готового продукта выеденное яйцо (добавленная стоимость), которое можно затем использовать самыми различными способами.

Далее уже типичный ход в сторону марковского ветвления. Самоназвание финнов – suomi – переводится как «люди рыбьей чешуи»: когда-то финно-угры делали из рыбьей чешуи даже одежду. В мире прошлогоднего снега и выеденного яйца вполне можно возродить эту практику и вернуть столь же экологически чистую рыбью чешую в производство одежды, украшений и тех же облицовочных материалов; дом, отделанный рыбьей чешуей, – это что-то! Опять же гастарбайтеры могли бы заниматься производством дорогостоящей рыбьей чешуи экологически приемлемым способом, например выедая остальную рыбу, – все при деле и все довольны.

Ну и вывод, нуждающийся, конечно, в проверке: если поменять хоть одну настройку, задать путь буквализации метафор – как скоро мы окажемся людьми не от мира сего?

* * *

Что ж, тем самым, пожалуй, определена неплохая локализация для хухры-мухры: это бескрайние просторы, раскинувшиеся между выеденным яйцом и прошлогодним снегом. Человечество обладает навыком не замечать их, и этот навык не следует недооценивать. Как представишь себе существо, которое вынуждено продираться сквозь отвалы хухры-мухры, через обрывающиеся и неожиданно вновь возобновляющиеся марковские ветвления, в которых сам черт ногу сломит, порой подумаешь: «А не я ли это собственной персоной?» Однако наше сознание интенционально, мы живем по орбитальным линиям, мы без труда игнорируем, в упор не видим «хухристые» и «мухристые» края любого события – этим и спасаемся.

Можно ведь и самому попасть в затягивающую воронку рухлядизации, где «мухрятся» уже не только края, но и содержимое: стоит заглянуть в чулан какой-нибудь старушки, пополняемый обломками вещей, в серую дыру, которая способна втягивать не только объекты, но и воспоминания, восприятие, мысли. Как всегда, лучшее описание таких странных локализаций мы находим у Гоголя: параллельно сну Ивана Федоровича Шпоньки это и жилище Плюшкина; нашим иностранцам – искателям хухры-мухры можно было бы прямиком отправиться туда, если бы удалось пересечь линию горизонта fiction.

И тем не мене территория хухры-мухры усеяна не только серыми дырами, она воистину многомерна и совсем не исследована. Как уже отмечалось, там можно встретить все кончики отлетевших суперпозиций: и несостоявшегося мертвого кота, и девятую кошачью жизнь, оказавшуюся невостребованной в момент открытия ящика. Но холодный огонек этой отлетевшей жизни все же не совсем ничто (хотя так нам было бы спокойнее) – благодаря ему не тает окончательно прошлогодний снег, а источники мертвой и живой воды не замерзают.

Из отвалов хухры-мухры иногда восстают миры, восстановленные как усилиями археологов, которые отправляются туда со швабрами Витгенштейна наперевес, так порой и спонтанно. Феноменология мусора как единственной неподдельной реальности – это особая тема[44]. Тема мусора, однако, хоть и пересекается, но не совпадает с полевым определителем хухры-мухры. Ведь это обиталище в равной мере принадлежит и обломкам отработанного времени, и неприкаянным голодным духам. Именно поэтому археологи, работающие в отвалах, иногда слышат возглас: «Это вам не хухры-мухры!», не только оглядываясь при этом друг на друга, но и осторожно осматриваясь вокруг.

Досадно, конечно, что отдельные археологические экспедиции не контактируют друг с другом. Психоаналитики, исследователи квантовых нелокальностей и межорбитальных пространств, художники, создающие литературу и театр абсурда, увы, пребывают в разрозненности, практически ничего не зная друг о друге. Им вполне мог бы помочь обмен находками, и особенно приемами поиска. Так что есть смутная надежда, что эти записки, если вдруг попадут в руки заинтересованных лиц, могут посодействовать взаимному опознанию усилий при всем различии направлений продвижения. И если такое как-нибудь случится, то и о данном тексте вполне можно будет сказать: «Это вам не хухры-мухры!»

Вылетело из головы

(Вариации на тему одного симптома)

* * *

Вот легко узнаваемое состояние: что-то вылетело из головы, какой-то пустяк, фамилия, название города, термин, деталь механизма – да, в сущности, любое слово. И человек испытывает легкую досаду, как бы внутренне пожимает плечами или качает головой. Или более сильную досаду, или вообще ничего не испытывает. Но человек все равно задается вопросом «Почему?» – относительно любой ситуации, в том числе и той, когда слово вдруг вылетело из головы. Почему вообще такое случается?

На вопрос в первой, конкретной форме существует, как кажется, единственная попытка ответа, предложенная Фрейдом и в целом психоанализом, она так и называется – «забывание по Фрейду». Для более общей формы вопроса внятного ответа нет, говорят о «нарушении памяти» (оперативной, долгосрочной или той и другой) при воспроизведении ранее известных слов, то есть нарушения памяти объясняются нарушениями памяти. Есть, правда, еще ответ Мандельштама: «Я слово позабыл, что я хотел сказать, слепая ласточка в чертог теней вернется» – ответ дан от имени поэзии с надлежащей мерой поэтической точности, и потому ответом в повседневной игре в почемучку не считается.

Так что обратимся сначала к версии Фрейда. Согласно общим представлениям психоанализа забывание вызвано конфликтом между сознанием и бессознательным: вербальная память, находящаяся в распоряжении сознания, блокирует края и ассоциативные линии, чтобы избежать возвращения вытесненного и попытаться сделать бывшее не бывшим, потому что оно травматично.

В общем случае, согласно Фрейду, попытка оказывается безуспешной, ибо не устраняет причину фрустрации и скорее сама является симптомом прогрессирующего невроза. Кроме того, поощряя детективный азарт аналитика, для самого пациента (или потенциального пациента) такая трактовка может выполнять роль шлагбаума: к чему ворошить прошлое, которое еще не остыло и вновь способно обжечь?

* * *

Сейчас мы понимаем, что Фрейд был слишком «либидоцентричен» и одновременно излишне оптимистичен. Психоанализ выявил лишь одно из событийных сгущений, общее имя которых – «забвение на уровне вербального представительства», то есть, говоря попросту, «забывание слов». Что же оно в действительности означает и о чем свидетельствует? Постановка этого вопроса напоминает другую проблему: ни один конкретный человек непосредственно от старости не умер, в каждом случае найдется определенная причина – и все же люди умирают от старости (обобщая дальше, можно сказать, что они умирают от самой смерти). И все же: почему именно это слово вылетело из головы? Вполне ведь может случиться так, что время от времени объяснение Фрейда окажется верным, – и все же хотелось бы рассмотреть более общий случай, приблизиться к пониманию феномена как такового.

Интересным мне видится следующий ход, представляющий собой неочевидное сопоставление. Когда нарушена целостность тела и работа органов, человек испытывает боль, а когда происходит сбой памяти и нарушается ее целостность – легкую досаду. Эта досада, стало быть, является аналогом боли, региональной валютой психических процессов, в которую боль можно конвертировать по определенному курсу. Весь вопрос в том, почему эта досада от забывания настолько слаба (таким вопросом ведь мог бы задаться и Фрейд). Можно было бы предположить, что душевные муки (к которым все же относится и эта досада на вылетевшее из головы слово) заведомо слабее, чем физические, однако в других случаях душевные страдания не уступают по своей интенсивности физическим – вспомним смерть близких, предательство, любовь. Тут бушуют страсти, и нет никакой анестезии. Так что нашу досаду уместнее сравнить с легким физическим недомоганием, с комплексом неприятных ощущений и уже после переходить к различию в последствиях.

Всякое недомогание можно переждать и перетерпеть, многие физические расстройства проходят сами собой, и этот удивительный, но непреложный факт органической жизни почему-то не удостоился сколько-нибудь серьезного анализа. Акцент ставится на том, что боль, пусть даже вполне терпимая, и недомогание не обязательно пройдут сами – и, стало быть, есть смысл пойти к врачу, в общем, принять меры. Боль не появляется сама по себе, она свидетельствует о неполадках, она есть сигнал, с которым нужно считаться. Одним словом, выполняется принцип «Если что-то болит, то с этим надо что-то делать». Этот же принцип актуализуется и в случае душевной боли: необходимо искать способ избавления от страданий. Правда, тут же возникает и универсальный совет: «Все пройдет, ибо время лечит». Но в отношении интересующей нас смутной досады дело, похоже, обстоит иначе. Тут уже никто не говорит, что время лечит или исправляет, большинство, напротив, провозглашают (про себя, конечно): «То ли еще будет!» И тем не менее продолжают игнорировать сигнал, в связи с чем возникает ряд вопросов. Не потому ли сигнализация так слаба, что сообщает, в сущности, о пустяках? А если бы возникающий дискомфорт был сопоставим с болью от телесных и душевных ран, то какие меры можно было бы принять? И существуют ли тут меры противодействия вообще? Что тут может соответствовать профилактике и лечению?

* * *

Теперь подойдем к вопросу с другого конца. Все психическое и сама психика в целом прежде всего представляют собой объекты странной комплектации. Говоря совершенно коротко, это означает, что не существует одного-единственного алфавита, в котором мог бы исчерпывающим образом быть записан квант сознания. Ткань психического не может быть представлена в виде скатерти, и нет такого стола, даже воображаемого, на котором она могла бы быть расстелена. Все психическое, не говоря уже о сознании, обладает неустранимой многомерностью и есть тождество трансцендентных друг другу событийностей: состояний нейронных цепочек, графических символов, органики двойного назначения и всей совокупности сделанного. Каждый образ, каждый пси-объект обладает подобной многомерной комплектацией, и именно в этом его суть и специфика. Одна-единственная плоскость никак не подойдет для репрезентации действующего психического, каким бы богатством связей она ни обладала.

Само отождествление при этом является примером дальнодействия (нелокальности). Остальные взаимодействия макромира осуществляются в пределах пространства, тогда как комплектация сознания и психических объектов не может быть описана в терминах близости – удаленности, каузальности, сходства и различия. Так, между графическими символами текста и констелляциями нейронов мозга не существует ни сходств, ни различий – только тождество, операция принятия за единицу, за одно и то же…

Между объектами, заданными в одном пространстве, возможна коммуникация и множество взаимодействий. Между ипостасями субъекта и его взаимно-трансцендентными проекциями все же есть что-то вроде протокоммуникации, ее можно назвать реакцией на разрыв.

Как говорил Ленин, революция только тогда чего-нибудь стоит, когда она умеет защищаться, – эти слова пригодны и для психики как целого. Архаические объекты странной комплектации, например суперпозиции в самом широком смысле слова, хрупки и пугливы, любое вмешательство наблюдателя или прибора разрушает их. Однако сознание и вообще все психические объекты, комплектуемые подобным же образом, не столь беззащитны – и в этом их главное отличие от исходных суперпозиций. Попутно можно сказать, что первые формы комплектации совершенно лишены иммунитета, даже простейшего, – способности устоять в присутствии чужого, не исчезнуть, будучи зарегистрированными. То есть пройти процедуру esse percipi. Из-за отсутствия какого-либо иммунного ответа в таких случаях гибнут коты Шредингера, некоторые психические объекты, можно сказать самые трепетные существа внутреннего мира, гибнут по этой же причине. Однако стабильные пси-объекты и само сознание соответствующим иммунитетом, безусловно, обладают.

Попытка нарушить комплектацию вызывает боль: это сигнал со стороны органической материи. Та же боль, обогащенная нюансами, сопровождает и порывы души, угрожающие разрывом; смысл каждого такого сообщения, в сущности, прост – необходимо исцелить, восстановить целое. Почему же разрывы и ранки, сопровождающие выбывание смысловых ассоциативных фрагментов из внутреннего мира, такой боли не вызывают? Кажется, что этого не объяснить ничем иным, кроме странного несовершенства, упущения природы, которое, впрочем, может быть компенсировано сознанием, причем подобная задача для сознания представляется исключительно важной, ибо действительные последствия «вылетания из головы» можно без преувеличения назвать роковыми. Тем не менее отсутствие реакции на спонтанное забывание того, что только что было под рукой, можно смело отнеси к числу очень странных вещей этого мира, таких, например, как повсеместные и совершенно «бесстыдные» признания в собственной усталости или готовность стариков (и особенно старушек) принимать любую помощь и опеку, хотя все подобные вещи относятся к числу фатальных стратегий, проанализированных Бодрийяром, и представляют собой пусковые механизмы дряхления и смерти. Но даже и на их фоне беспечность по отношению к стремительному выбыванию из памяти живых клеточек смысла вызывает удивление. Почему же взамен вылетевших из головы фрагментов туда, в голову, не приходит тревожная мысль: «С этим надо что-то делать!» Что именно, быть может, не сразу понятно, но если бы сигнал был сопоставим с болью, нашлись бы какие-нибудь действенные средстваисцеления, тем более что подсказка содержится в самом термине: «исцеление» ведь и есть восстановление целого путем возможной замены порушенных фрагментов.

* * *

Но сначала несколько наблюдений относительно судьбы вылетевшего из головы и относительно судьбы самой головы. Во-первых, любопытно, что беспокойство, связанное с «вылетанием», и без того не слишком серьезное, со временем, по мере прогрессии забвения, еще и убывает… Вот ускользнувшее слово или словосочетание, оно пребывает в состоянии нехватки. Только что все было под рукой, однако вот понадобилось и, как выяснилось, исчезло. И далее, если ничего специально не делать, запускается кумулятивный процесс: он начинается с расширения площади забываемого и образования «серых дыр», а заканчивается тем, что не удается припомнить уже и самих попыток припоминания…

В психоаналитическом смысле это было бы скорее излечением, в общемедицинском – глубокой анестезией, причем наступающей спонтанно, с отключением сопротивления, с утерей чувства того, что надо припоминать. Поразительным образом в этой прогрессии забвения отсутствуют даже фантомные боли, благодаря чему мы имеем дело с неуклонно расширяющимся зазором между внутренними и внешними свидетельствами. Для внешнего наблюдателя начиная с определенного момента очевиден сигнал SOS, но утопающего, увы, никак не спасти, в том числе и потому, что внутренняя сигнализация о бедствии, и прежде бывшая слабенькой, совершенно прекращается.

Таким образом, старость дает о себе знать в виде морщин, седых волос и прочих следов деградации поверхности. Раньше принято было разводить руками: «Ну, тут ничего не поделаешь». Теперь, однако, меры предпринимаются, и определенные успехи в создании благообразной упаковки для стариков и старушек налицо. Внешние следы старения подчищаются, и разглаженные лица сохраняют некую едва различимую общность выражения. Возможно, когда-нибудь эта общность разглаженных лиц получит имя, например – «Типичное лицо маразматика», ибо с сущностными проявлениями маразма ничего не происходит.

* * *

Что же, однако, можно сделать для предотвращения этого спонтанного забывания, самопроизвольного распада архива, когда выпадают целые файлы или уничтожаются их названия, что делает содержание файла недоступным, раз уж мы признаем этот безобидный с виду процесс столь значимым и даже трагичным?

Ну, прежде всего, коль скоро сигнализация слаба и явно недостаточна, можно усилить боль или чувство, ее заменяющее: сделать дискомфорт ощутимым, тревожным, пугающим. Как в случае, например, проблем с мужской потенцией: сама по себе эта проблема не доставляет боли, но вызывает нешуточную тревогу и, безусловно, заставляет принимать меры. Допустим, на помощь приходит виагра, которую еще нужно было найти, а этого не случилось бы, не будь соответствующий вопрос сформулирован со всем возможным отчаянием. Спонтанное забвение остро нуждается в своей «виагре», и если бы чувство дискомфорта было усилено, пусть даже и не до такой остроты, возможно, что-то вроде виагры для памяти уже было бы найдено. Причем совсем не обязательно это должен быть нейролептик, помощь может прийти из самой неожиданной сферы.

Тут опять возникает очередное попутное соображение. Если можно было бы как-нибудь перераспределить естественные (или давно ставшие естественными) ресурсы стыда, подводя их к тем участкам человеческой деятельности, которые признаны важными, мы бы уже далеко продвинулись в направлении, указанном Ницше: человек есть то, что должно превзойти. Но стыд не распространяется, например, на усталость – наоборот, жалоба на усталость есть самая распространенная форма жалобы вообще. И рядом, бок о бок с этой жалобой, идет другая: «Что-то я стал забывать слова».

И остается лишь горько сожалеть о досадной недоработке природы и имеющейся социальности: стоило бы только усилить сигнализацию стыда, страха или боли, и мы могли бы избавиться от колоссального неликвидного балласта усталости, а заодно и продлить срок разумной жизни в очень даже чувствительном диапазоне.

Что ж, попробуем проанализировать напрашивающиеся меры против забвения. Так, имеется солидный список лекарств для «улучшения памяти», и он, увы, характеризует фармакологию не лучшим образом: на этом фоне разработанная даосской медициной пилюля бессмертия не выглядит шарлатанской. Всего, что мы до сих пор знаем о нейрофизиологических основах памяти, достаточно лишь для того, чтобы действовать наугад.

Но мы знаем также о многомерной комплектации любого психического объекта и тем более сознания, что очень важно в нашем случае. Потому что всегда можно перенести центр тяжести со слабого, вернее ослабевшего, звена на соседнее или даже вновь синтезированное, с нейронной подкладки на бумажную (книжную), или электронную, или еще какую-нибудь, возможно, что с точки зрения разрешимости целого мы ничего не потеряем. Вот что говорит профессор Чандрасекар из раннего романа Лема «Астронавты»:

«Подобно тому как настоящую прекрасную музыку может извлечь из инструмента только виртуоз, так только математик может полностью использовать хоть и ограниченные, но очень большие возможности “Миракса” <гигантской ЭВМ>. Часто, когда я ночью сижу здесь и работаю, происходит странная вещь: мне кажется, будто исчезает граница между мной и “Мираксом”. Иногда я ищу ответы на заданные вопросы в собственной голове, иногда пробегаю пальцами по клавишам и читаю ответы на экранах – я не чувствую существенной разницы. И то, и другое – одно и то же, собственно говоря»[45].

Деятельность припоминания могла бы проходить примерно так же, ведь припоминание нужного есть неотъемлемая часть творческого процесса; все дело в том, чтобы наладить, автоматизировать процесс перехода: можно шевелить извилинами, а можно шевелить (пробегать) пальцами по клавишам. Как справедливо замечает профессор Чандрасекар, «и то, и другое – одно и то же, собственно говоря». И слабое звено не фатально, а вот что действительно фатально, в смысле фатальных стратегий Бодрийяра, так это отсутствие побуждения перейти с одного алфавита на другой, в результате чего в какой-то момент процесс «вылетания из головы» становится необратимым. Ибо одно дело, когда ты забыл нужную формулировку, выражение, слово, и другое, когда даже сам факт забвения уже не регистрируется. Настоящий маразматик – это тот, кто забыл о своей забывчивости.

Так мы получаем намек в отношении известного проклятого вопроса «Что делать?». Пользующийся всей полнотой комплектации понимает, что различные грани сознания в какой-то момент способны представлять все сознание (разум как таковой), но не могут представлять его всегда: следует непременно переходить от площадки к площадке, потому что в них действительно представлено одно и то же – но в разных ракурсах. Помимо казуса Чандрасекара, совсем не такого уж фантастического, хотя он и заимствован из фантастического романа, существуют и массовые архаические практики, на которые здесь можно сослаться.

Таковы, например, матрицы трансперсональной памяти, существовавшие параллельно нейронным хранилищам. Благодаря им рапсоды, акыны и ашуги могли петь свои песни и сказывать сказания часами, не испытывая никаких опасений по поводу того, что что-нибудь вдруг вылетит из головы. Они не испытывали опасений потому, что там, внутри черепной коробки, «ничего такого» и не было, поскольку задействовалась иная площадка – особым образом организованное пространство, как бы развернутое поверх пространства физического и географического. Это трансперсональное хранилище памяти могло состоять в отдаленном родстве с памятью металлов и памятью воды, но могло и не состоять. Среди реперов такого пространства можно отметить способ расположения аудитории (внимающих), привычные интерьеры многократной рецепции и, наверное, еще целый ряд факторов, которые никому не приходило в голову учитывать – да и сейчас не приходит. Простой факт состоит в том, что этой площадкой (точнее, площадками) можно было пользоваться как свободным и обширным ресурсом памяти, для чего, очевидно, требовалась некоторая подготовка – но не сложнее той, которая потребовалась профессору Чандрасекару как персонажу фантастического романа и его вполне реальным коллегам (например, Шеннону и Бриллюэну). Может быть, поэтому мы не знаем ни одной истории о забывчивом, дряхлом рапсоде – только истории о вещем Бояне или о старце Гомере, никогда не забывавшем ни строчки из своих гекзаметров.

Итак, суть совета уже понятна – перенос центра тяжести присутствия: пусть чистая нейрофизиология постоит под паром, пока работает память пространства. Это поле под паром может заменить дневник и даже сам навык его ведения – и сохранность практики чтения отнюдь не оказывается здесь лишней. Книги с закладками ловят то, что вылетело из головы, ловят и возвращают на место, при этом, собственно, нагрузка на нейронные сети, включая и нагрузку хранения, снижается. Но эта поверхность, на которую тоже опирается сознание (в некоторые моменты данная сфера, находящаяся под напряжением и есть все сознание), состоит не только из книг – открытых, закрытых, с закладками и без: в нее включены также записи, конспекты, собственно дневники, и сохраняет она не только вылетающее из головы, но также и навык ученичества, нечто, являющееся абсолютной ценностью для бытия познающего индивида как модуса бытия вообще. Без задействования, а лучше сказать, без настоящей включенности этой проекции само сознание фрагментарно, краткосрочно и мимолетно.

Сюда же относится и память вещей, привычно организованного рабочего места, четко очерченного поля задач. Это поле образуется вещами и их ансамблями и в совокупности составляет то, что Хайдеггер обозначил термином «подручное» (Zuhanden). Подручное не может вылететь из головы и «отбиться от рук», последнее означало бы непоправимую катастрофу, либо внешнюю (грандиозный естественный катаклизм, безжалостная война, особенно гражданская), либо внутреннюю – утерю вменяемости, безумие. Поэтому там, где подручное приходит на помощь нейрофизиологическому и в значительной мере замещает его, проявления маразма встречаются несравненно реже. Отчасти в силу лучшей слышимости сигнализации и эффективности обратной связи. Одно дело, когда вылетело из головы название столицы Коста-Рики и определение энтелехии, и совсем другое, когда вылетел топор, сорвавшись с топорища. Топор необходимо вернуть на место, восстановив многоуровневый ансамбль подручного. Из этого очевидного положения напрашивается любопытный вывод: если бы такая же или подобная насущность существовала в отношении энтелехии или, к примеру, географического знания, человечество могло бы прибавить десятилетия к интеллектуальному долголетию. Увы, мы видим лишь легкую досаду, и всеобщая взаимопростительность в этом отношении как раз и приводит к тем печальным последствиям, которые мы имеем.

Что же касается подручности и стабильности рабочего места, то их роль скорее амбивалентна: это своеобразные раковины, в которых сознание сохраняется в бурю и непогоду, и все же это не само сознание.

* * *

Стало быть, книги, дневники и электронные идентификаторы личности суть центры, обеспечивающие компенсацию в случае истощения дефицитных краткосрочных ресурсов нейрофизиологии.

Дневник и вообще привычка к периодической записи мыслей и состояний души по отношению к сознанию есть не просто сберегающая технология, но и процесс расширенного воспроизводства, так что «быть умным своими записями» отнюдь не фигура речи, а такая же констатация, как и «полагаться на свои извилины», – если эти записи не являются однажды раз и навсегда написанным, законченным произведением, а находятся в состоянии систематической востребованности, если они пополняются, перечитываются и корректируются. Тогда перед нами внятное описание того, что, собственно, и значит мыслить.

Ну и наконец, поисковики как неотъемлемые системы электронной личности – фактически второго сознания. Кому, как не им, возвращать вылетевшее из головы – ведь там хранится и то, что в голову никогда и не влетало и не влетит, и уже выросло целое поколение, способное нажимать нужные кнопочки с большей скоростью, чем это позволяет архаическая процедура припоминания-восстановления. Казалось бы, все в порядке, рукотворный поэзис памяти возмещает естественные дыры и обветшавшие поверхности. Однако проблема комплектации возникает теперь с другой стороны. Классическая память располагает не только логически упорядоченными локализациями, но и ассоциациями. Среди них, конечно, немало избыточных и паразитарных. Но на избыточных ассоциациях основывается и вся поэзия со своей сущностной стороны(«сопряжение далековатых идей», как говорит Ломоносов). Спонтанное срабатывание таких ассоциаций можно определить как фоновый творческий процесс, так что замена гнезда в памяти на гнездо в сети поисковиков неэквивалентна.

И все же недооценивать новые возможности было бы несправедливо. Уже сейчас нельзя не признать, что последнее вступившее во взрослую жизнь поколение лучше подготовлено к борьбе с подступающей деменцией, хотя мой знакомый заявил, что большая защищенность от маразма объясняется тем, что электронная эрудиция изначально «маразматического типа». Действительное решение лежит в рамках общей проблемы сознания, суть которой в том, что сознание непременно должно перебрасываться, переключаться с одной площадки (ипостаси) на другую. Алфавит нейросетей должен перекодироваться в алфавит фонем и, соответственно, в письмо (и чтение), а затем в интерьер вещей, являющихся алфавитом праксиса, – и в соматориум как ассортимент тел и самочувствий. Электронные регистраторы эрудиции образуют новую площадку, включенную в «круговорот сознания» (лучшее сказать, «в круговорот-сознание»). Площадки должны устояться в этом круговороте, примелькаться, войти в калейдоскоп замещения, и тогда, быть может, для вылетевшего из головы достаточно будет легкой досады.

О последней недоговоренности

Последняя недоговоренность всегда важнее, чем стремление высказаться до конца.

Андрей Битов

* * *

Пора расставить точки над i – внести полную ясность. Необходимо избавиться от малейшей двусмысленности. К чему призывают эти и множество подобных призывов? Возможный ответ таков: они призывают к обретению истины. Но есть нотка сомнения. С одной стороны, истина и вправду должна быть ясной и отчетливой – этот тезис Декарта еще никто не оспорил. Но с другой стороны, оценка «Не так все просто» то и дело встречается на пути к истине; вопрос в том, входит ли она в саму конструкцию истины как результат. Действительно ли истина может быть представлена как результат поиска, откровения, исполнившегося пророчества? А как же тщательно продуманный и не раз озвученный тезис Гегеля «истина есть результат вместе с процессом»?

А тут еще всплывают простые истины, прописные истины, очевидность как нечто само собой разумеющееся и как эталон всякой ясности. Но если это так, почему же столь трудным оказался ответ на вопрос Пилата «Что есть истина?». Почему Сын Человеческий не ответил?

Да, еще и марксизм с его принципом «Абстрактной истины нет, истина всегда конкретна» – разве своим молчанием не подтверждает это Иисус, как бы вводя в определение истины ее адресацию: где, когда, кому? И даже легкого сбоя адресации достаточно для того, чтобы превратить немеркнущую истину в кимвал бряцающий и водопад шумящий – а то и вовсе в прямую ложь. Ведь внимающим ему Иисус говорит совсем иное: «Я есть истина и жизнь», – и это предельно ясно слушающим. Но такой же ответ, достигший ушей римского наместника, уже ни грана истины в себе не содержал бы.

Итак, является ли истина эталоном ясности и отчетливости или в самом деле не все так просто? Расследование, стало быть, необходимо; возможно, оно займет несколько кругов и потребует нескольких заходов.

* * *

Зайдем сначала со стороны ясности и однозначности. Аристотель во «Второй аналитике» пишет:

«И как в доказательствах необходимо выведение заключений, так и в определениях – ясность. А она будет, если на основании сказанного о каждом в отдельности дается отдельно определение того, что относится к общему роду. Например, определяя сходное, берут не всякое сходное, а сходное по цвету и очертаниям… И таким именно образом следует идти дальше к общему им, стараясь избегать одноименного. И если при рассуждении не следует прибегать к иносказаниям, то ясно, что нельзя ни давать определений с помощью иносказаний, ни давать определения того, что выражено иносказаниями. Иначе было бы необходимо при рассуждениях пользоваться иносказаниями»[46].

К иносказаниям еще придется вернуться. Требования ясности или, скорее, отчетливости, определяются «на основании сказанного о каждом в отдельности». В негативном смысле это означает устранение смешения и путаницы. Всякая остаточная неопределенность понимается как препятствие для ясности и, следовательно, для истины. Что ж, данное положение Аристотеля стало идеалом науки – и что тут можно возразить? В версии Декарта оно приобрело еще более широкий, в каком-то отношении предельный смысл: ego cogito это, среди прочего, еще и памятник истине как ясному и отчетливому.

Что же делает Декарт, которому мы и обязаны в действительности такими атрибутами истины как clare et distincte? Он устанавливает привилегированную систему отсчета, получившую имя ego cogito и такую же славу в философии, какую Декартова система координат получила в математике. Я мыслю, следовательно, я существую. Но как долго я существую? Пока мыслю. Покуда я мыслю, я сам себя сохраняю, но если я сплю или по другим причинам отсутствую в ego cogito, то почему я вновь возвращаюсь к себе? Почему таким же образом не возобновляется сновидение и опыт сновидений не накапливается, тогда как биографический и автобиографический опыт накапливается, несмотря на такие же перерывы? Я бодрствующее и мыслящее сохраняется после продолжительного отсутствия, а я спящее и видящее сны после такого же продолжительного отсутствия не сохраняется – почему? Потому что Бог меня хранит, когда я не мыслю.

Но мы не будем сейчас вникать в цепочку доказательств Декарта, цепочку, которую и вправду можно назвать цепью самоудостоверивания разума. Сейчас нас интересует другое – пределы ясного и отчетливого, и оказывается, что пределы эти очень невелики, они очерчиваются чуть ли не на расстоянии вытянутой руки. И сам автор доказательства ego cogito предельно честен в этом вопросе:

«…Можно, пожалуй, принять за общее правило: верно все то, что я предельно ясно и определенно (раздельно) понимаю. Тем не менее множество вещей, которые, как я допускал ранее, были предельно верны и несомненны, впоследствии дали мне повод сомневаться в себе. Но какого рода были эти вещи? А это были земля и небо, и звезды, и все остальное, что я освоил с помощью чувств. Что же я понял ясного в отношении этих вещей? А то, собственно, что это только представления или приходящие мне в голову мысли о них. С тем, что такие представления заложены во мне, я теперь уже спорить не стану. Утверждал я и нечто другое, легковерно считая, что понимаю это, в то время как на самом деле не имел об этом ни малейшего представления, а именно то, что вне меня существуют некие вещи, от которых идут названные представления и которые совершенно с ними сходны. Как раз здесь я и ошибался, а если и не ошибался, то не в силу правильного понимания»[47].

Стало быть, ответ на вопрос «Что я могу знать?» – знать достоверно, ясно и отчетливо – таков: «Немногое». Я достоверно знаю, что я существую и существует Бог. Пока я мыслю, я сам себя сохраняю в существовании, а если не мыслю – меня сохраняет Бог. Эти два тезиса, переплетенные друг с другом и друг из друга вытекающие, непрерывно подвергаются работе сомнения, но всякий раз выходят из проверки с честью. От ego cogito и исходит естественный свет разума, светильник воистину негасимый: собственно, действующая подсветка lumen naturalis и определяет действительные сроки человеческой жизни в отличие от жизни организма – но почему же он, этот светильник, такой маломощный? Неужели и вправду ничего достоверного больше не высвечивается? Последующая феноменология так и не смогла с этим смириться, Гуссерль, например, продолжил кропотливую работу под фонарем lumen naturalis и обнаружил интенциональность мышления – честь ему и хвала. Но какое при этом неимоверное количество пустой породы было выброшено на поверхность! Все возможные ретенции и протенции, презентации и протопрезентации, бесчисленные одноразовые синтезы… Есть подозрение, что Декарт все это предвидел:

«Удивительное дело: то, что я сам признаю сомнительным, неизвестным, чуждым мне, познается яснее чем верное, известное, чем, наконец, я сам. Но я вижу, отчего это происходит. Моему уму нравится ошибаться»[48].

Декарт также не раз подчеркивает, что при возвращении к однажды обретенной площадке достоверности всякий раз приходится совершать энумерацию, чтобы определиться на местности. Определить, как далеко я отошел от ясного и отчетливого, от истины – так что обратный путь не всегда оказывается возможным. Опыт последующей метафизики подтвердил открытие Декарта, что и резюмирует Хайдеггер:

«Однако со времени Декарта новейшая философия считает – насколько правильно, вопрос открытый, – что прямое доверие к якобы достоверному познанию вещей оказывается потрясенным (онтически). Ясно, что в смысле безусловной несомненности дано только Я (ego), но это Я как “Я мыслю” теперь есть то, что будучи в целом сущего пред-ставляет (vor-stellt). Так, представляя, оно охватывает возможное целое сущего – то, что доступно в познании»[49].

Правильный вывод при этом нуждается в дальнейшем продумывании. Допустим, данность сущего как целого пребывает в том же ранге достоверности, что и данность самому себе, ego cogito. Однако эта данность остается terra incognita, и все, что мы можем сказать, руководствуясь той же исходной достоверностью, совпадает с выводом Фихте: эта целостность сущего есть не-я. То есть осуществляемое полагание, не предполагающее никакой различенности в себе. Вот предметами нашего внимания становятся земля, звезды, луна и все многообразное содержание подлунного мира. Увы, прежняя ясность и отчетливость при этом исчезает, никак не удается установить связь с первоисточником подсветки lumen naturalis.

И все же отчаиваться рано. Вспомним многозначительные слова Декарта относительно блуждания в потемках: «А если (я) и не ошибался, то не в силу правильного понимания». Отсюда можно сделать несколько неожиданный вывод. Да, ego cogito есть привилегированная система отсчета, это естественное и неизбежное проявление субъектоцентризма. Тем не менее данная система отсчета (система координат) не единственная и не единственно доступная. Время от времени мы обнаруживаем возможности понимания (не говоря уже о применении познавательных операций) и на других площадках, даже не зная, откуда эти площадки берутся, почему именно они обладают собственной разрешимостью и как связаны друг с другом их, вероятно, независимые подсветки.

* * *

На помощь опять приходит идея относительно точности, уже рассмотренная в работе «Швабра Витгенштейна». Если проанализировать ее под несколько иным углом зрения, получается, ясность и отчетливость истины зависят от того, будет ли в процессе пробной фокусировки найдено такое положение (позиция), с которой соответствующая картинка будет просматриваться как на ладони.

Зона действия отчетливости ego cogito ограничена, что, однако, вовсе не означает полной беспомощности разума за пределами этой зоны: как и в случае с фокусировкой подзорной трубы здесь тоже обнаруживаются и иные, порой весьма неожиданные площадки собственной точности. Аналогия с подзорной трубой достаточно условна, поскольку там используется стационарный объект наведения, наше же поле обзора должно еще перемещаться, чтобы обрести где-нибудь внезапную площадку альтернативной точности. И мы, таким образом, можем добавить новые нюансы в знаменитое утверждение Эйнштейна «Самое непонятное в этом мире то, что он понятен». Из кантовской критики следовало, например, что мир понятен не во всем своем объеме, а есть некая особая поверхность умопостигаемого (континуум явлений), перемещаясь вдоль которой, мы обретаем знание. Теперь мы понимаем, что такой гладкой непрерывной поверхности нет, но существуют отдельные участки собственной точности, топография которых неясна, а взаимная локализация загадочна.

Сколько их, этих площадок, снабженных независимыми системами отсчета, отсчета истины? Если отладить методику поиска и идентификации, окажется, что их достаточно много – но повсюду и без всяких методик сразу же выделяются две: ego cogito и фюзис (природа). Первая, несомненно, самая интенсивная, именно привилегированная система отсчета. Она при этом не слишком велика по объему (размаху), и зону ego cogito нередко связывали с яркой светящейся точкой – «точкой сознания». Все самобытные процедуры приведения к истине здесь как бы работают на расстоянии вытянутой руки, а дальше лучи lumen naturalis преломляются и начинается разгул разума, которому, как известно, «нравится ошибаться». Регион, в который попадают преломленные и рассеянные лучи, – это фюзис, и он имеет собственную зону ясного и отчетливого, имя которой математика. Математическая интуиция столь же очевидна, как и ego cogito, при этом она, с одной стороны, не так интенсивна (не столь глубоко затрагивает чувственное), а с другой – несравненно обширнее по охвату и пригодна для многообразной дедукции. Мир, ухваченный в математической понятности, – это территориально весь мир, но стоит слегка изменить настройки, и все снова в тумане. Для нас важно сейчас отметить, что каждая из площадок имеет собственные средства экспликации и определенного доступа к достоверности. Люди понимают друг друга на математической почве настолько ясно и отчетливо, что эти фигуры согласия именуются истинами.

Осмотримся, где еще имеются площадки, избавленные от двусмысленности. Ну конечно же, на расстоянии вытянутой руки. Здесь декларируется очевидность, хотя речь идет не только о визуальности, но и, например, о слышании и об осязании. Требование Фомы вложить персты свои в раны Христовы есть классическая процедура удостоверивания, если речь идет о расстоянии вытянутой руки. Важно отметить, что фюзис обладает как бы послойной очевидностью, так что, увеличивая или уменьшая разрешение, мы приходим к очевидности иного порядка – но вопрос о необходимости «вращать подзорную трубу» остается открытым. Возможно, имеются аномалии в виде черных дыр, но они, конечно, слишком сомнительные аномалии, чтобы претендовать на статус собственной системы отсчета истины.

Фактически истина фюзиса имеет две системы отсчета, именуемые, соответственно, классической и квантовой реальностью. Внутри классической реальности существуют уровни материи, подотчетные отдельным наукам (например, химии, коллоидной химии, физике твердого тела и др.), однако эти смещения могут быть рассмотрены как результат укрупнения масштаба или, напротив, его «обобщения». Система отсчета истины (как и математический аппарат) при этом одна и та же, а вот реальность квантового мира подчинена другой системе отсчета, так что соответствующий ей мир достоин отдельного имени, хотя по инерции продолжает называться фюзисом-природой. Он при этом тоже понятен, но другим пониманием, которое, постигая квантовые явления (феномены), время от времени догадывается, что должны быть и квантовые ноумены, некие не подлежащие познанию из этой системы отсчета окрестности и глубины…

Таким образом, природа в целом уложена в пирог с послойной очевидностью. Какой произвольный кусочек пирога ни вырежи, найдешь примерно те же слои. Иначе устроены сенсориум и семиозис, здесь взаимная ориентация полей ясности особенно запутана.

* * *

Мы начали с пробного выделения двух полей ясного и отчетливого, в каждом из которых прописана собственная истина, опирающаяся на независимые от соседних полей процедуры. Это поле ego cogito и поле матезиса (математического схватывания мира). Далее мы выделили «макромир» и квантовую реальность – каждый из них, несомненно, располагает собственной ясностью и отчетливостью. Пробным образом ввели также «реальность на расстоянии вытянутой руки», хотя она, скорее, относится к сенсориуму и, стало быть, к человеческому.

Это площадки дистанционного взаимодействия с объектами внешнего мира; в качестве взаимно однородных они должны быть опознаны. Такая процедура иногда называется тематизацией, то есть правильным принятием за единицу и последующим строгим соблюдением дискретности и счетности. С таким же успехом можно прибегнуть и к термину «фокусировка», в результате которой вдруг открывается внятная картина мира. Без надлежащей фокусировки и тематизации никакая процедура истинного постижения применена быть не может. Скажем, физиологическая фокусировка и тематизация Аристотеля наряду с водой и воздухом включает в себя и «мясо» (см. «О частях животных» и «Метеорологика»), и такое разделение казалось ясным и отчетливым. Но прошло более двух тысяч лет, за это время пришлось не раз наводить фокус, так что вместо «мяса» в кадре оказались сначала «мышцы», потом «гладкая и поперечно-полосатая мускулатура», потом, наконец, различные белки и АТФ – и все это в рамках уточнения собственной точности физиологии. С тех пор итоговая картинка далеко разошлась с данностью «на расстоянии вытянутой руки».

Несмотря на такое смещение фокуса, все основополагающие процедуры удостоверивания остались в пределах науки.

Другое дело поле собственной точности, расположенное где-то вроде бы рядом, но без взаимной локализации. Дадим ему имя «подручное» (Zuhanden) в честь Мартина Хайдеггера, первооткрывателя этого поля. Как охарактеризовать его, имея в виду сопоставимость с ego cogito и полем математической ясности? Надежность, дельность прочность, проба на убыль, подтверждающая состояние вещества вместе с формой, – такова истина вещей, подробно описанная Хайдеггером в «Истоке художественного творения». В интересующем нас аспекте это будет выглядеть так. Вот вещи – изношенные, недоделанные, не подогнанные, какая-нибудь скрипящая дверь или половица, чашка с отбитым краешком, расческа с выломанным зубом, покосившейся сарайчик, еще что-нибудь покосившееся, если продолжать дальше, выйдет как в поговорке: «Месиво и крошево – ничего хорошего…»

Но если не экстраполировать, то речь идет о чем-то самом обычном, о слишком человеческом, когда ясность и отчетливость скрыта за торжествующим сопроматом мира. Любопытно, что для общей характеристики такого наличного незатейливого хозяйства используется термин «скарб», «утварь», которые в русском языке несут едва уловимый оттенок легкого презрения или пренебрежения. И совсем иное дело – подручное, выведенное изразмытости, из простого «Пойдет и так» и приведенное к истине вещей.

Тут есть определенная параллель с полем ясности ego cogito, где в окрестностях довольствуются приблизительностью представлений о Боге, о статусе существования, о подлинности я-присутствия. Но вот приходит Декарт и наводит порядок – так и должен поступать мыслитель, и нельзя сказать, что усилия поиска истины в этом направлении вовсе не предпринимаются – их предпринимает каждый добивающийся ясности здесь, на этой ключевой площадке. Так же и на площадке Zuhanden подручное может быть приведено в порядок подобно аргументам относительно достоверности существования мира и собственного существования. Образцовая ойкономия, «золотые руки» – и вот перед нами развернута истина вещей, пусть даже и не с таким пафосом, как ее описывает Хайдеггер. Важно, что и на этой площадке мы обретаем свое собственное ясное и отчетливое. И похоже, что все площадки окружены легким туманом смутного и не слишком членораздельного сущего.

Что дальше? Предстоит пополнить список и топографию площадок, окруженных туманом. Попытаемся сопоставить их размеры и, так сказать, интенсивности свечения и определить, действительно ли ясность, отчетливость и окончательность являются непременными атрибутами истины. Это потребует дальнейших и поначалу, быть может, хаотичных движений между площадками.

* * *

Стало быть, обратимся вновь к lumen naturalis сознания, к экзистенциальной системе отсчета Декарта. Мы помним, что ее изобретатель или первооткрыватель сразу предлагает «краш-тест» в виде жесткой вибрации сомнений. Уцелевшее после идеального шторма сомнений должно по справедливости получить имя несомненного. Нечто подобное можно обнаружить и на площадке дисциплинарной науки, где для зачисления в разряд достоверных или доказанных гипотеза тоже должна пройти свой «краш-тест», пока в наиболее полном виде сформулированный как критерий фальсификационизма Поппера. Речь идет об особой экспериментальной проверке, устраняющей сомнения по правилам.

Но вот мы стоим на образцовой платформе ego cigito. Усилия прояснения дались нам нелегко, кроме того, согласно Декарту, сомнения должны время от времени возобновляться. По мере удаления от этой площадки-платформы происходит быстрое падение ясности и отчетливости, что свидетельствует об одном: мы уклоняемся от истины. Окрестности в тумане, но совершать туда экскурсии приходится постоянно – важно то, что теперь мы больше не рассчитываем обрести там эталонный ранг достоверности.

Правда, тут же, по соседству, обнаруживается такое, на чем следовало бы задержаться. Это озарения, просветления и галлюцинации (наваждения), их общей чертой является предельная ясность и отчетливость – в сущности, та же или такая же, как и у ego cogito. Друг от друга озарения и наваждения отличаются обратным знаком, но уж никак не степенью ясности. Что же, готовы ли мы и для них выделить отдельную площадку собственной точности наряду с ego cogito, Zuhanden, математической очевидностью и назвать ее каким-нибудь словом, например «дивинация», понимая, что галлюцинации будут присутствовать там же, где и просветления? Ведь ничто не видится так яснои отчетливо, как картинка онейрического, как навязчивый персик в отсутствие персика, – это просто эталон принудительной очевидности[50].

И тут, наконец, наступает время усомниться в самом факте несомненности. Действительно ли полная ясность и отчетливость, расставленность всех точек над i является атрибутом истины? Но как же иначе? Ведь тогда придется допустить и смутность и что-то такое еще – недоговоренность, невразумительность, некий явный сбой собственной точности.

Но почему бы, собственно, такого сбоя и не допустить? Важно только разобраться, что же это может означать. Скажем, Гегель неоднократно писал, что «истина есть результат вместе с процессом». А как насчет такой вариации: «Истина есть площадка собственной точности вместе с ее ближайшими окрестностями»?

Если все точки расставлены, действительно ли торжествует истинность целого? Быть может, некоторые точки должны быть стерты, а некоторые заменены знаками неопределенности… Вернемся к нашим площадкам и начнем теперь с Zuhanden, с истины вещей. Поначалу мы решили, несколько сбавив хайдеггеровский пафос, остановиться на таких определенностях, как «пригнанность», «надежность» и соотнесенность всех конструкций и устройств подручного. У мастера все спорится, на рабочем месте нет ничего лишнего. У него в доме не скрипят половицы, ножи и ножницы наточены, обувь исправна – можно и дальше радоваться такому повсеместному устроению. Но с какого-то момента возникает странное чувство, и оно начинает усиливаться: и это истина? Именно это истина? А что же тогда педантизм? А маниакальность?

Ну ладно, маниакальность не отсюда. И все же безупречная ясность и отчетливость, несомненно, уводят нас в сторону от этой региональной истины человеческого бытия. Зато мы можем теперь поставить диагноз: истины нет там, где превышена собственная мера точности. И при всей парадоксальности эта констатация очень важна. К этой теме раз за разом обращается Витгенштейн:

«Можно сказать, что понятие “игры” понятие с расплывчатыми границами. “Но является ли расплывчатое понятие понятием вообще?” Является ли нечеткая фотография вообще изображением человека? Всегда ли целесообразно заменять нечеткое изображение четким? Разве неотчетливое не является часто как раз тем, что нам нужно?»[51]

Когда что-то «слишком неточно» или «чересчур приблизительно», об истине, конечно, речи не идет, но вот оказывается, что иногда можно и «переточнить» примерно в том же смысле, что и «пересолить», и тогда происходит падение событийной вместимости, если угодно, выпадение мерности, и, несмотря на всю ясность и отчетливость имеющихся сочленений, истина улетучивается.

Здесь мы должны обратить внимание на некоторую небрежность внутри всякого истинного совершенства, небрежность или беспечность, без которой совершенство парадоксальным образом недостижимо, а вместо него имеется в лучшем случае виртуозность с неизбежным оттенком занудства.

Еще раз: вот подручное и бытие в подручности. Ты владеешь своими инструментами, иногда давая им как бы проявлять самостоятельность, быть не только ведомыми, но и ведущими – таков один из критериев мастерства. Но ни инструментам, ни производимым посредством них вещам ты не поклоняешься, это не соответствовало бы истине. Согласно Хайдеггеру, вещи домашнего обихода должны пройти пробу на убыль. Это глубокое замечание: пристреленное ружье и разношенная обувь предпочтительнее новеньких артефактов. Но дело не только в этом. «Потертость» какой-то вещи, будь то ремешок от часов, или клетка для щегла, или, скажем, настенное зеркало в оправе, может, конечно, свидетельствовать об общей защищенности подручного бытия – но только наряду с другими свидетельствами. Эта же потертость, и тогда ей подобает имя «притертость», может свидетельствовать и о многом другом.

1) О том, что эта вещь имеет определенные заслуги. Она служила мне верой и правдой немалый срок, а может, и не только мне, но и моему деду. Она, несомненно, знавала и лучшие времена в смысле функциональности, но в силу ее заслуг по мемориальным причинам я готов сохранять ее такой, какова она сегодня.

2) Вещь, конечно, могла бы быть доведена до блеска – но она ведь всего лишь вещица, нечто из состава подручного, и внимания ей должно быть уделено столько, сколько она заслуживает. Допустим, ее поддержание в идеальном состоянии требовало бы десяти минут в день. Но мне жаль этих десяти минут, а в идеальном состоянии эта вещица устраивает меня ничуть не больше, чем в приемлемом состоянии. То есть превышение уровня собственной точности нежелательно.

3) Поскольку вещь даже в своем несовершенстве притерлась, ее замена другой, лучшей в индивидуально-экземплярном смысле, может нарушить общую «притертость» и пригнанность. И тогда мелкое, даже мелочное усовершенствование повредит совершенству более высокого ранга.

И это далеко не все возможные выводы из свидетельства потертости тех или иных объектов из сферы Zuhanden. Стало быть, сам формат отчетливости и полной однозначности получает здесь некие онтологические возражения, суть которых в том, что тотальная «зачистка окрестностей» не обязательно способствует установлению истины в том или ином онтологическом или онтическом регионе. Пока мы убедились в этом лишь на площадке Zuhanden и еще предстоит посмотреть, как обстоит дело с ясностью и отчетливостью в окрестностях ego cogito, а также со строгостью математической процедуры и другими региональными истинами, которые тоже, возможно, придется привлечь к рассмотрению. Пока для нас важен диапазон собственной точности, искусство фокусировки или притирки, выполняемой щеточкой Витгенштейна.

Конечно, почти всегда основная задача состоит в том, чтобы навести порядок, и она почти совпадает с формулировкой «Навести четкий фокус». Но именно почти. Если безоглядно усердствовать, то рано или поздно можно и переточнить. Поневоле вновь вспоминается известный афоризм: «Ничто так не вредит хорошему человеку, как желание казаться еще лучше». Педантизм из этой же серии и, возможно, представляет не меньшую опасность для мастера подручного, чем нетребовательность. Вспоминается и другая поговорка: «В нашем деле мелочей не бывает», и она как раз требует уточнения, в данном случае продолжения: мелочей не бывает, бывает неправильная фокусировка.

Что ж, оставим пока ясность и отчетливость подручного; возможно, к этой данности, претендующей на собственную точность и истинность, еще придется вернуться.

* * *

Теперь опять ego cogito и окрестности: пора провести ревизию формата ясного и отчетливого в его собственном логове. Скажем сразу: сомнение есть интеллектуальная добродетель, и оно очень важно. Но не менее важен и способ устранения сомнения. Обратимся к Бергсону, одному из самых внимательных читателей Декарта: «Всякое деление материи на независимые тела с абсолютно определенными контурами есть деление искусственное»[52].

Можно сказать, это прямой выпад против ясности и отчетливости, и далее Бергсон пишет:

«Нам дана подвижная непрерывность, где все одновременно и изменяется, и пребывает. Почему же мы разделяем эти два элемента, непрерывность и изменение, и представляем непрерывности в виде тел, а изменения в виде однородных движений в пространстве? <…> Откуда же возникает непреодолимое стремление построить прерывистую материальную вселенную с четко очерченными телами, которые меняют <только> место, то есть взаимное отношение?»[53]

Здесь можно прочитать и запрос на корпускулярно-волновой дуализм, но прежде всего перед нами переосмысление ясного и отчетливого в качестве атрибутов истины. Не является ли это стремление к ясности и отчетливости следствием чего-то совсем другого? С точки зрения Бергсона дело обстоит именно так: «Наши потребности – это, таким образом, пучок света, направленный на непрерывность чувственных качеств и очерчивающий там отдельные тела»[54].

Чрезмерная отдельность отдельных тел описывается здесь как следствие нашей потребности. Но разве это не потребность прояснить, и разве она не направлена на истину? Ведь не может истина быть всякий раз данной просто по факту? Откуда бы тогда взялась столь высокая ценность ее поиска и обретения?

И мы вновь в нелегкой ситуации, когда требуется балансировка (и фокусировка, разумеется) между необходимостью прояснения с одной стороны и, так сказать, манией дискретности и отчетливости с другой?

И слово «мания» здесь употреблено не случайно. Если мы обратимся теперь к зоне одержимости, к нашему онейрическому персику-несмотря-ни-на-что, мы, как уже отмечалось, именно там и обнаружим эталон яркости и отчетливости. Однако ясное сознание отвергает эту отчетливость, отказывает ей в статусе реальности. Почему? Получается, что как раз из-за чрезмерной, маниакальной ясности. Ее же, эту самую «абсолютную очевидность», мы обнаруживаем и в девиациях, в тех вкраплениях мыслительного дискурса, в которых обычная осторожность и осмотрительность покидают мыслителя, подобное нередко случается и в философии, где идея фикс продвигается под прикрытием «маскировочной аргументации», а иногда и напрямую. Внимательный и соответствующим образом настроенный читатель может отыскать эти аномалии внутренней очевидности и в аргументах Сократа – Платона о бессмертии души («Федон»), и в идее аристотелевского перводвигателя, который «разумно движет, оставаясь неподвижным», и в вечном возвращении Ницше – здесь везде перед нами нечто самое дорогое и важное для автора, но при этом не слишком убедительное и, главное, слабовато аргументированное для беспристрастного читателя. Кажется, щетка Витгенштейна когда-то прошлась именно по этому стыку, являющемуся, по сути, нестыковкой. Мы помним, что одно дело, когда человек просто говорит: «Моего соседа зовут Джон» – кто стал бы подвергать эти простые слова сомнению? Если он скажет: «Я абсолютно уверен, что моего соседа зовут Джон», мы, возможно, несколько насторожимся. Но если он будет продолжать настаивать и, наконец, с блеском в глазах решительно заявит: «Ничто в мире не убедит меня в противоположном! Этот факт для меня основа любого познания. Я откажусь от другого, но не от этого»[55] – мы, в свою очередь, обретем уверенность, что тут что-то не так. Все внутренние аномалии очевидности, кажется, из этой же серии. Но поставим вопрос напрямую: а как же насчет cogito? Не является ли и эта площадка некой аномалией очевидности?

Между тем трудно обвинить Декарта в недостаточности аргументов относительно cogito ergo sum хотя бы даже в том смысле, в каком эта недостаточность обнаруживается в вечном возвращении Ницше, свидетельствуя о ранимости и уязвимости, прикрываемой как раз описанной Витгенштейном защитой «Ничто в мире не убедит меня в противоположном». Декарт не просто декларирует сомнение как руководящий принцип, он действительно готов к обсуждению. Разве не очевидным образом существую я, сомневающийся? Я сомневаюсь в существовании тел? Имею право. Тела, даже при всей их телесности и несдвигаемости, могут оказаться иллюзией, я допускаю это. Вскоре и Беркли высказал свои доказательства иллюзорности тел, доказательства, которые в основных чертах содержатся уже в «Размышлениях о первой философии» самого Декарта. Поддельной может оказаться вне-находимость любого предмета, в этом направлении работают также аргументы Фихте и Гуссерля. Если я полагает не-я как собственную достоверность («Наукоучение»), если сознание полагает и обнаруживает собственную интенциональность, внутреннюю предметность в качестве принципа, то ведь и внешняя предметность точно так же может быть положена неким сознанием, например сознанием Бога или несравненно превосходящего меня в могуществе Коварного Обманщика.

Ничего этого мое сомнение не исключает, я-то тем временем существую независимо от судьбы предметов и вещей. Ведь я, во всяком случае, сомневаюсь, именно этим свидетельствуя о достоверности собственного существования (свидетельствуя самим фактом сомнения, заметим, а отнюдь не его результатом). Вот вещи – они не сомневаются, и именно поэтому сомнительны в своем действительном независимом существовании. «Вещи иллюзорны, они совсем не то, чем они кажутся», – скажет кто-нибудь, например Кант. Иллюзорны вещи или нет, конечно, важно для вещей, ведь в одном случае они существуют, а в другом их нет вовсе. Но я-то застрахован от несуществования в обоих случаях, ведь я сомневаюсь и продолжаю это делать, и для существования я этого довольно. Но что же получается в плане следствий, которые тоже можно было бы сформулировать в дополнение к тем выводам, которые делает Декарт? Получается, что дар мысли, которым одарен венец творения, это не только нечто высшее, нечто невиданное и неслыханное, как аленький цветочек, но одновременно также нечто исходное и первое; мышление, в том числе и в модусе сомнения, есть гарантия существования, причем такая гарантия, какой само простое, голое существование не обладает. Ибо в нем, существовании, можно усомниться, а оно не может усомниться в ответ ни в существовании усомнившегося, ни в собственном существовании. И поэтому бытие не обосновано в себе и не может компенсировать эту беззащитность никаким заполнением безбрежного пространства или, как выражается современная физика, никаким инфляционным раздуванием. А вот мышление обосновано в себе в акте ego cogito и в статусе я-присутствия, и похоже, что никакой более низкий статус не дает подобного обоснования. Мыслю есть акт causa sui, что и подчеркивает Декарт: «Мыслю – следовательно, существую». И спрашивает: «Но как долго? Очевидно, пока мыслю, ибо возможно, что, когда я буду лишен всякого мышления, именно тогда я и вовсе прекращу существовать»[56].

Пока я мыслю, я сам себя сохраняю. Но мыслю я далеко не всегда, я бываю рассеянным, невнимательным, бываю захвачен чем-то далеким, например персиком в отсутствие персика. В конце концов, я считаю деньги, которых у меня нет, просто сплю или меня посещают грезы наяву. И тогда самообоснование прекращается, тогда только Бог меня сохраняет. Он сохраняет меня в великом терпении, пока я вновь не заступлю на вахту causa sui и ego cogito. Тогда он сохраняет меня как простое сущее, как все остальное – все же не совсем так.

Когда я бодрствую и мыслю, Бог вновь отпускает меня. Этого он не может позволить себе по отношению к прочему сущему. Стало быть, из акта cogito следует не только вывод о существовании меня и Бога, ибо Бог подхватывает меня за пределами ego cogito, но зато, когда я мыслю, я даю Богу передышку. Это напрямую следует из рассуждений Декарта, хотя философ акцентирует момент хранимости свыше, а не тот момент, который ему предшествует, и не тот, который следует за ним:

«Ведь все время жизни может быть разделено на бесчисленные отдельные части, из которых одни никоим образом от других не зависят. Так, из того, что я был незадолго до этого момента, не следует, что я должен быть сейчас, если только некая причина не сотворит меня как бы заново в данный момент или иначе – не сохранит меня. Если мы обратим внимание на природу времени, то представляется совершенно наглядным то обстоятельство, что для сохранения предмета в отдельные моменты его временной протяженности требуются такая же точно сила и такое же действие, которые необходимы для создания его заново, как если бы он еще не существовал»[57].

Отсюда следует, что вещи не дают Богу никакой передышки, – если речь идет о вещах протяженных. Но есть еще вещь мыслящая, res cogitans, и она позволяет Богу праздновать свою субботу. Когда я мыслю, я, несомненно, существую – но также даю Богу краткую передышку от его неустанной заботы о творении, и утверждение это представляется столь же отчетливым, как и другие взаимосвязанные параметры истины.

Интересен в этом отношении подход Ханны Арендт, разделяющей хранимость сущего с одной стороны и человеческую свободу и инициативу с другой: «Поскольку всякий человек по причине своей рожденности есть initium, некое начало и пришелец в мире, люди могут брать на себя инициативу, становиться начинателями и приводить в движение новое»[58]. И далее Арендт говорит о человеке как о существе, освобождающем Бога от тотального соприсутсвия:

«…Его сотворение не есть начало чего-то, что, будучи однажды сотворено, присутствует в своем существе, развивается, длится или уходит, оно начало существа, самого обладающего способностью начинать: это начало начала или самого начинания. С созданием человека принцип начала, остававшийся при сотворении мира как бы еще в руках Бога и тем самым вне мира, появляется в самом мире и останется ему присущ, пока существует человек; что в конечном счете означает лишь, что человек есть тот Некто, с чьим сотворением совпадает сотворение свободы»[59].

Таким же необходимым параметром оказывается и само сомнение. Чистая несомненность, изъятая из процедуры сомнения, не может дать того, что дает сомнение, подвергающее риску всякое существование, кроме существования сомневающегося.

Но ведь сомнение есть что-то вроде непрерывной фокусировки, подгонки под образец максимальной яркости. Эта метафора работает, но имеет свои пределы. Например, если мы пожелаем представить процедуру сомнения как строительные леса истины, которые могут быть демонтированы потом, после того как сияющая истина будет возведена в своей несомненности, мы ошибемся. Строительные леса сомнения убрать не удастся без того, чтобы конструкция истины не обрушилась. Еще важнее, что несомненность в качестве готового результата, не подлежащего ни объяснению, ни оспариванию, сохраняя видимость истины, эталонный характер ясности и отчетливости, может при этом оказаться противоположностью истины. Или, что еще интереснее, ее диким предком.

На этом стоит задержаться. Образцом ясного и отчетливого может служить галлюцинация, онейрическое явление персика в отсутствие персика – наваждение, от которого никак не избавиться, никакие «эмпирические помехи» не могут воспрепятствовать бесперебойной трансляции ясного и отчетливого. В идеальном наваждении нет ничего сомнительного. Просматривается и некоторая аналогия с площадкой Zuhanden – если там нет «абсолютно ничего лишнего», то перед нами не что иное, как педантизм с уклоном в маниакальность, некое вещественное наваждение, которое, наверное, могло бы быть зафиксировано психиатром соответствующего профиля, если бы таковой существовал. Но почему-то анализ крови, мочи и сновидений давно и с успехом используется в психиатрии, а «рабочее место» и «жилое помещение» остаются в полном небрежении, хотя определенный, вызывающий доверие диагноз, здесь можно было бы поставить, и житейский здравый смысл, в отличие от клинической психиатрии и научной психологии, этим довольно успешно пользуется. Виртуозную диалектику такого рода демонстрируют и тексты Гоголя. Нам, однако, важен сам факт параллелизма, тот факт, что существуют не только различные регионы истины с неустановленной взаимной локализацией, но и различные проявления наваждения (одержимости), позволяющие, например, сказать, что вот этот конкретный письменный стол – симптом воспаленного авторствования. А этот шкаф – вещественная проекция комплекса неполноценности. А эта мастерская вместе с кладовкой могла бы свидетельствовать истину мастера, но она чересчур идеальна и потому, скорее, является застывшей галлюцинацией.

Следует ли отсюда, что легкая небрежность в зоне Zuhanden служит аналогом всегда возможного сомнения там, где речь идет об установленной истине? Это, конечно, не факт. Но то, что легитимность и даже необходимость сомнения прописаны в поле истины, – факт. При этом сомнения, представляющие собой некую цепочку возражений и аргументов, совсем не обязательно должны носить строго логический характер, а цепочка аргументов, в свою очередь, не в каждом своем сочленении высвечивает истину. И аргументированные сомнения могут и не привести к истине. Но «истина», не допускающая сомнений, в качестве истины заведомо дискредитирована. Вот и получается, что пути познающих проложены среди бесплодных сомнений и миражей, каковыми являются идеи фикс, то есть несомненности, снабженные лишь кодом индивидуального доступа, персональным сезамом.

Возникает предположение, что эти одержимости являются реликтами, дикими предками тех площадок истины, которые занимают это место сегодня. Кроме того, часть этих реликтов сохранена в статусе откровений – как правило, важнейших истин (или таинств) той или иной веры. Потоки сомнений обтекают их стороной. Другим повезло меньше, они существуют в статусе фигур бреда и индивидуальных идей фикс. Ну а некоторые зоны собственной точности суть сегодня признанные истины – и таковы они благодаря сомнениям и другим процедурам, учреждающим всеобщий, а не персональный код доступа.

Предположение о сворачивании онейрического и партикуляризации онейрического подкрепляется и другими источниками. Так, сновидения можно рассматривать как обезвреженные наваждения, лишенные доступа к моторике и вообще к действию и затопленные в океане сновидений[60]. Начиная с некоторого условно-исторического момента, прямая трансляция онейрического возможна только под гипнозом. Неизвестно, случится ли кому-нибудь когда-нибудь подвергнуться гипнозу, но известно, когда-то, в некий счастливый час, мы все были от него отключены, избавлены от непрерывной или накатывающей волнами принудительной трансляции. Она, эта архаическая безальтернативная трансляция, осуществлявшаяся через тотемные подключения и другие действующие реакторы по производству души, выполнила свою великую миссию по преобразованию естества. После чего это развернутое над планетой небо, где высвечивались сменяющие друг друга истины, было свернуто в рулон и куда-то задвинуто. Вероятно, онейрическое небо пришлось отдирать от его основы, так что многочисленные блестки остались, но остались именно в виде индивидуальных идей фикс с сугубо персональным кодом доступа. Те же участки трансляции, которые вошли в новый формат истины, оказались привязанными к процедурам сомнения, аргументации, доказательства и другим противовесам, без которых самая ясная истина теперь обретает характер галлюцинации.

* * *

Своеобразным свидетельством здесь является и поэзия. Ее можно рассматривать как избирательный и неизвестно по каким причинам сохранившийся канал трансляции идей фикс. Поэзия завораживает без доказательств, ничего не разъясняя, не доказывая и не до-показывая. Образ просто предъявляется и срабатывает, если срабатывает, демонстрируя тем самым архаические черты. Это по другому поводу отмечает Агамбен:

«Иными словами, стихотворение – это поле напряжений, пересекаемое двумя потоками – armonia austere и armonia glaphyra, чьи предельные полюса представлены с одной стороны гимном, воспевающим имя, а с другой – элегией, то есть стенанием о невозможности произнесения божественных имен»[61].

Можно сказать, что трансляция поэтического образа имеет сугубо локальные последствия, но она тем не менее возможна в отличие от трансляции других идей фикс, так что поэзия остается исключением из общего апартеида галлюцинаций, а поэт более всего сохраняет сходство с прорицателем и пророком. При этом поэтические образы все равно обесточены, как сновидения и грезы, хотя и не в такой степени, и остается только гадать, какая участь постигла бы человека, если бы непреложная истина воздействовала на него по способу поэзии. Приходится констатировать, чтобы обезвреженность вещего слова оказалась условием sine qua non для нового режима истины, а стало быть, и для метафизики, и для науки. Но и поэзия обрела свою сокровенную силу тоже благодаря этому великому акту герметизации. Это событие – цимцум, или первый кенозис, предшествовало боговоплощению: творческие глаголы лишились (или были лишены) непосредственной директивности для всего сущего и обрели формат человеческой речи. Но конечно, не всякой речи, а привилегированного порядка слов, точнее, порядков, один из которых – поэзия, а другой – аргументация, доказательство. Оба эти строя, или порядка слов, содержат встроенные операторы обновления. В случае поэзии это очевидно: речь идет об инаугурации ракурса (поэзия и эпигонство несовместимы), но и в процедуру доказательства, как свидетельствует история науки (и история философии), время от времени вносятся обновления.

* * *

Пора, пожалуй, присмотреться и к математике. Эта площадка собственной, ясной и отчетливой истины была обнаружена Декартом неподалеку от зоны cogito, но обнаружена как самостоятельная территориальность. Понятно, что она охватывала лишь определенный, количественный аспект мира, но зато казалось, что мир, взятый в математическом ключе, един, а степень убедительности доказательств соответствует убедительности пророчеств пророческой эпохи. Периодически возникали даже утопии о возможности золотого сечения, например, в морали, что позволило бы расширить эту зону собственной точности мира и в некотором смысле обрести рай на земле. Однако прав, скорее, Паскаль, который полагал, что мы способны достичь удивительной точности в том, что нам, в сущности, не нужно, но довольствуемся крайней расплывчатостью в самом главном.

Тем не менее mathesis universalis все равно представал чем-то наподобие сплошного покрытия вроде «сквозной умопостигаемости мира», на которую претендовала европейская метафизика, прежде всего идеализм. Претензии метафизики, однако, оставались, как это ни странно, претензиями отдельных мыслителей, отнюдь не склонных соглашаться друг с другом, так что никакого общего тезауруса метафизика не обрела. А вот математика в какой-то момент обрела: казалось, что подзорная труба математики может быть наведена и настроена с любого из холмов – и все наблюдатели при этом получат одну и ту же картинку.

Но последнюю сотню лет математикам так уже больше не кажется. Вот характерный оборот из современного научного дискурса: я провел исследования режима активности светлячков и получил интересные результаты. Для публикации не хватало только математического аппарата, а математики, к которым я обращался, увы, лишь отмахивались от меня. Наконец, я пришел к своему старому товарищу по университету. Ознакомившись с материалом, он согласился и вскоре разработал мне прекрасный математический аппарат. Открытие состоялось![62]

Поневоле представляешь себе математика в роли специалиста широкого профиля, своеобразного «решателя проблем», причем проблем очень разнородных. Он может открыть захлопнувшуюся дверь, разрулить пробку на перекрестке, починить компьютер и диагностировать множество вещей на свете, хотя, конечно, не все. На каждый случай у него имеется свой математический инструментарий, так сказать, подходящая математика. И вот этого широкопрофильного специалиста приглашают для устранения проблемы или для экспертной оценки, которая в любом случае будет необходима. Математик приходит, рассматривает конфигурацию проблемы в общематематическом ключе, а далее возможны варианты.

1) Он открывает чемоданчик, извлекает нужные модули и датчики, прикрепляет их куда нужно, соединяет друг с другом – и проблема решена или оценка готова.

2) Математик осматривает конфигурацию, покачивает головой, роется в своем чемоданчике и говорит: «Мои инструменты тут не подходят. Но кое-что могу сделать: дать самую общую оценку, устранить излишнюю многозначность». Если клиент соглашается, маэстро так и делает.

3) Маэстро сразу пожимает плечами и говорит: «Ну нет, тут нужен совсем другой чемоданчик. Совсем другой, я таким не располагаю».

4) Маэстро улыбается и говорит: «Увы, к этой проблеме математика ни в каком виде не приложима. Обратитесь к другому специалисту. Например, к священнику».

Для нас тут важны два аспекта. Во-первых, допустим, что мы располагаем множеством разнородных объектов. Среди них – бильярдный стол с шарами, популяция светлячков с не очень понятной активностью свечения, явление интерференции света, а также война, мода и счастье. Те из объектов, которые пребывают в зоне математической ответственности, потребуют тем не менее особого комплекта инструментов каждый – так сказать, собственного чемоданчика. Некоторые из объектов в зоне mathesis universalis вообще никак не фокусируются, что значит, что они принадлежат региону иной точности и подзорную трубу необходимо переместить и переменить, после чего подыскать правильное уточнение, которое в каждом конкретном случае вполне может оказаться и «расточнением», переходом к более общему плану.

Во-вторых, параметры ясности и отчетливости не фиксированы раз и навсегда. Подобно тому как в освещенной зоне cogito требуется поправка сомнения, а в мире истинных вещей мастера, в зоне Zuhanden, должна присутствовать некоторая небрежность и беспечность, чтобы избежать подмены истины одержимостью, в зоне универсальной математики требуется обновление комплектации чемоданчиков, постоянная ревизия математического инструментария в зависимости от найденного объекта.

Но продолжим картографические изыскания зон суверенной истины, руководствуясь шваброй Витгенштейна и флюгером Гамлета («Я безумен только в норд-норд-вест»).

* * *

Если речь идет о картографии, о нанесении на карту обнаруженных земель вкупе с попыткой их первичного описания, то «материк явлений» смело можно рассматривать как открытие Канта, совершенное по всем правилам навигации, и неважно, что примененные методологические инструменты (критический метод) были сформулированы одновременно с самим открытием или даже постфактум.

До Канта явление, видимость (Shein) традиционно противопоставлялось сущности и рассматривалось как что-то вроде уловки, маскировки, к которой почему-то прибегает истина – вполне в духе изречения Гераклита, любимого Аристотелем: «Природа любит скрываться». Соответственно, существенная часть теории познания строилась как расшифровка (или изобличение) видимости и иновидимости.

Посыл Канта иной, его тоже можно предварить строчкой поэта: «Сидя на высоком холме». Так вот, обозревая картину данности и представленности мира, неподалеку от освещенной площадки cogito Кант замечает куда более обширную освещенную территорию, не совпадающую при этом с mathesis universalis, некую зону собственной явленности, для которой философ как первооткрыватель пробует различные имена: «совокупность явлений», «опыт», «природа», «вещи для нас», «совокупность феноменов» – и приступает к подробному картографированию открытого континента. Прежде всего Кант подчеркивает, что речь вовсе не идет о схватывании мира в его собственной имманентности – об этом бытии вещей самих по себе мы не можем сказать ничего внятного. Но случилось так, что мы можем усмотреть их в определенном ракурсе, и в этом ракурсе они связываются, хоть и не сразу, в целостную картину – в совокупность опыта. Опыт содержит знание о вещах, поскольку они явления. Выход в это поле опыта осуществляется через актуализацию трансцендентального субъекта; эта сборка доступна каждому мыслящему и описывается Кантом как трансцендентальное единство апперцепции. Значит, согласие в этом регионе явлений достижимо, мы можем прийти к общим выводам, а значит, региональная истина явлений и в самом деле существует. Удивительнее всего то, что совершаемые в пределах круга явлений или опыта операции меняют мир и позволяют на него целесообразно и эффективно воздействовать. А ведь этого могло бы и не случиться, площадка собственной точности могла бы быть вполне независимой по отношению к «прочему миру». Одна такая площадка была обследована Кантом как раз по соседству с кругом явлений, и результаты такого обследования представлены в третьей «критике». Здесь определения вкуса тоже согласуются друг с другом, хотя и по иной, более сложной схеме, для которой Кант предложил свое знаменитое определение «целесообразность без цели».

Такое определение может показаться – и до сих пор кажется – чарующе-странным, но в действительности оно не более странно, чем предустановленная гармония, в силу которой тот или иной порядок идей совпадает с порядком вещей, порядком самого сущего, да при этом еще и содержит правила внутренней согласованности для всех входящих. Не как трансцендентальное единство апперцепции (для познающего круг явлений), а как одно из эмпирических единств апперцепции, которое, впрочем, может стать абсолютным для своей собственной системы отсчета, если ее удастся монополизировать.

И вот у нас получается некая карта регионов собственной истины или по крайней мере заготовка такой карты. В ней нет единой системы отсчета, не сохранено и единство критериев, объединяющих выхваченные объекты в фокус собственно точности.

EGO COGITO

СОВОКУПНОСТЬ ЯВЛЕНИЙ (ОПЫТ)

МАТЕМАТИКА

ZUHANDEN (СФЕРА ПОДРУЧНОГО)

ЦЕЛЕСООБРАЗНОСТЬ БЕЗ ЦЕЛИ (ИСКУССТВО)

ГАЛЛЮЦИНАЦИИ И ОДЕРЖИМОСТИ

ПРОРОЧЕСТВА И ПРОРИЦАНИЯ

Предполагается, что обозначенные на этой карте земли суверенны, хотя среди них и острова, и целые континенты, и коралловые рифы, и действительный суверенитет в большинстве случаев под вопросом. Например, действительно ли одержимости и идеи фикс с одной стороны и пророчества с другой образуют зоны собственной независимой юрисдикции? Тут, во всяком случае, нужны аргументы.

Вообще, неопределенностей здесь более чем достаточно. «Регионы собственной точности» расположены на разной высоте или глубине друг относительно друга, и в любом случае их взаимная локализация крайне проблематична. Все «земли» должны быть изображены с размытыми краями, и это принципиально важно. Более того, зазоры, как прожилки, проникают и внутрь, где они представлены в качестве многообразных неоднородностей, неких систематических помех для ясности и отчетливости.

Вспомним: в зоне cogito это сомнение, причем неуклонно возобновляемое сомнение – даже если работа сомнения проделана, к ней необходимо вернуться вновь, иначе истина померкнет в ходе нарастающей банализации или окончится галлюцинацией, по отношению к которой сомнение действительно отключено. В зоне подручного – некоторая небрежность, которая у Хайдеггера предстает как «износ» или «проба на убыль», в математике – вариативность математического инструментария, а здесь, в мире опыта (круга явлений), – это то, что Кант назвал природной смекалкой (Mutterwitz). В терминах Бадью речь идет о принятии за единицу, или «принятии за одно». Вопрос о том, что именно считать явлением, где прочертить внешние и внутренние границы, оказывается неформализуемым, и среди понятий, которыми оперирует рассудок, то и дело встречаются пустые «понятия без предмета» (Кант) и не слишком убедительные «единицы», при том что избыточное уточнение легко уводит в сторону, поскольку феномен покидает пределы собственной точности, а значит, и диапазон истины.

Тут годится любой пример, скажем порция мороженого. На первый взгляд все ясно: мороженое и есть мороженое, какие могут быть проблемы? Их, в общем-то, и не возникает, но стоит присмотреться почему. Итак, порция мороженого: что же в нее входит? Только сам шарик мороженого или вазочка тоже? Альтернатива в виде вафельного стаканчика изменит ли что-нибудь в этой понятийной единице, в порции мороженого? А если в вазочке будет два шарика, пойдет ли речь о двойной порции или о двух порциях? Ведь покупатель может взять две порции, а затем переложить оба шарика в одну вазочку. Ну а если клиент скажет: «Мне, пожалуйста, вафельный стаканчик, я их очень люблю, но туда добавлять ничего не надо, я заплачу как за порцию» – будет ли считаться, что он взял порцию мороженого? При желании можно придираться и дальше, добиваясь исчерпывающей точности и однозначности. Мы этого не делаем, и потому не имеем проблем с порцией мороженого. Но то или иное ситуативное уточнение всегда возможно, его возможность как раз и является условием эффективности соответствующей практики.

Недоразумения, похожие на те, что связаны с порцией мороженого, сплошь и рядом встречаются в науке – и примерно так же игнорируются. В физике и в математике для этого применяется прекрасная формулировка – «Можно пренебречь». Занимаясь механикой бильярдных шаров и другими дисциплинами классической физики, ученый охотно добавит, что в данном случае «волновой функцией можно пренебречь». На самом же деле ею нужно пренебречь, поскольку это настройка из другого региона собственной точности.

«Порция мороженого» относится к классу ситуаций, доминирующих в сфере житейского здравого смысла, ситуаций, для которых уточнение не требуется. А вот «прорыв к расточнению», переход к более общему плану, нередко случается и в подобных ситуациях. Так, порция мороженого может быть включена в иное стилистическое единство – в стратегию ухаживания, в «субботний вечер». Или по аналогии с «Бостонским чаепитием» может возникнуть какое-нибудь «Замоскворецкое мороженое», где ритуальная порция мороженого в вазочке будет означать, например, охлаждение политических амбиций и возвращение смысла и полноты проживания в простую повседневность. Тогда слова «Мне порцию мороженого» могут быть произнесены и с парламентской трибуны.

В науке преобладает другой класс ситуаций, даже если понимать науку как континуум операций в круге явлений. Здесь предметный состав той или иной дисциплины или парадигмы зачастую определяется как раз инерцией, некой свершившейся раскадровкой, в результате которой появился набор мнимых, хотя и ставших привычными экземплярностей. Концепты вроде флогистона или эфира в изобилии попадаются на каждом историческом срезе и представляются в этот период логичными и естественными. Это как если бы порция мороженого рассматривалась в виде сложного конструкта, раскладывающегося на общепонятные элементы, а именно: две половинки шарика, вазочка без ножки и прикрепляемая к ней по случаю ножка. Тогда порция мороженого предстала бы как результат соединения этих первичных неделимых элементов – как один из результатов. Иными словами, в житейских мирах «палка и щетка, в которую она воткнута», благополучно именуется шваброй, но в развивающейся науке, во многих ее компактных областях, такое положение дел все еще является идеалом.

Сейчас нам важно отметить, что обнаруженная Кантом светлая зона – совокупность явлений, континуум вещей для нас, где, стало быть, возможна и истина для нас – обладает своей собственной недоговоренностью, несколькими процедурами, которые должны быть приложены для сохранения ясного и отчетливого. Это прежде всего как раз пресловутая практическая смекалка, определяющая, что именно следует «подвести под явление», как правильно выделить «порции мороженого», чтобы трансцендентальный субъект мог оперировать с ними как с прочими явлениями, мог совершать как аналитические суждения, так и синтетические суждения априори. При этом остаточная недоговоренность спокойно позволяет совершать все операции – или, лучше сказать, почти все, а вот стремление непременно расставить точки над i блокирует работу трансцендентального субъекта, провоцирует многочисленные зависания, как это всегда и бывает при попытках превысить меру собственной точности.

Что касается незаконного, трансцендентного, выходящего за пределы опыта применения процедур рассудка, то и такая опасность, разумеется, существует, и как раз ей Кант уделяет много внимания. Но здесь он продолжает линию Декарта и детализирует его предостережения, связанные с тем, что нашему разуму «нравится ошибаться». Так или иначе, сфера явлений тоже оказалась с неким загадочным изъяном, с крошечной мушкой, застрявшей в прозрачном янтаре, но с той разницей, что мушка эта иногда жужжит и машет крыльями и тогда янтарь слегка замутняется и волнуется волнами, после чего становится прозрачнее и ярче прежнего. А если совсем нет мушки и никакого такого вкрапления, то поверхность истины тускнеет и в конечном итоге получает другое имя – банальность. Или же переводится в модальность наваждения. А переходя от янтаря к кристаллам, например к горному хрусталю, придется признать, что кристалл истины непременно содержит оптическую анизотропность, как настоящая поэзия непременно содержит в себе «прозы пристальной крупицы» (Пастернак).

* * *

Теперь зайдем со стороны последней недоговоренности, на которой держится этика ближнего круга. Тут, пожалуй, уместно спросить о следующем: а нет ли чего-нибудь общего между сомнением Декарта, житейской сметкой (Mutterwitz) Канта, легкой небрежности мастера в Zuhanden – ну и теми самыми кристалликами прозы, без которых поэтическое озарение не выйдет из рамок идеи фикс и, таким образом, останется озарением лишь в голове визионера. Есть ли имя у того единства, которому, быть может, принадлежат все эти вкрапления?

Имени нет, поскольку и сам перечень в таком ключе еще не составлен. Но если присмотреться, то все эти меры или процедуры практики, входящие в любое поле истины, должны получить какое-то противоречивое имя. Дело в том, что, с одной стороны, это ограничения. Сомнение ограничивает претензию на истину любого дискурсивного высказывания, комплектация подходящего инструментария – претензию на математическую всеобщность, вообще анизотропность ограничивает прозрачность и сквозную проницаемость и так далее. Поразительным образом там, где таких ограничений нет, сама истинность оказывается недействительной – как в случае онейрических состояний.

Но с другой стороны, все эти ограничения предстают как проявления свободы, без учета которой предписания истины неистинны. Как это понимать? Как оспаривание тотальной предопределенности и как принципиальное наличие люфта. И это никоим образом не приблизительность, это именно мера собственной точности, способная вместить в себя клинамены, легкие отклонения – что, если угодно, как раз и является свидетельством мощи. Шаг вправо, шаг влево – и ты все равно остаешься при истине: ты даже должен иметь право сделать эти шаги. Но несколько шагов в сторону – и ты уже с истиной разминулся: кажется, нечто подобное имел в виду Декарт, говоря об энумерации.

Клинамен – вот имя, которое подошло бы для всех этих практик, подрывающих однозначность ясного и отчетливого, подошло бы, если бы Эпикур уже не использовал его в несколько ином ключе, хотя и удивительно близком значении. Я все же оставил бы это имя в списке пробных: «клинамен», «люфт», «допуск» – а может, и «внутреннее беспокойство понятия», о котором говорит Гегель. Годится и «пульсация», подчеркивающая диалектический момент, хотя «люфт» указывает на этот момент в возможности. Годится ли тогда вот такая иллюстрация: поле истины есть удерживаемая картинка, где сохранено остаточное ветвление миров как не полностью истребленный стохастический шлейф версий?

Такое пояснение справедливо, но лишь частично. Процедура, применяемая для того, чтобы ясное и отчетливое могло иметь характер истины, сама по себе трансцендентна наличному вещественному составу и не может быть вписана через запятую в один ряд с имеющимися дискретными единицами. Это достаточно очевидно, когда мы указываем на люфт или клинамен во всяком совершенстве, но само сомнение как бы остается по ту сторону достигнутых результатов и в то же время в арсенале истины.

Перед нами опять ситуация Рассела – Геделя, в соответствии с которой класс стульев включает в себя все стулья мира, но исключает все, что стулом не является. Среди исключенного и объект под названием «класс стульев», он ведь стулом не является. Статус сомнения среди всех установленных в результате устранения сомнения вещей примерно того же рода. «Само сомнение является несомненной вещью», и в этом не приходится сомневаться, равно как и в том, что само сомнение несомненной вещью не является. И мы, таким образом, имеем дело с недоговоренностью, которая присутствует во всяком поле истины. Этой недоговоренностью порой необходимо пренебречь, сохранив лишь ясное и отчетливое – подобное, однако, возможно далеко не всегда, в таких случаях мы имеем дело не с самой истиной, а с ее проекцией на плоскость.

В случае логоса подобная проекция именуется логикой, и она хорошо работает для некоторого класса ситуаций, как раз для тех, где клинамен можно отключить и пренебречь разнородными поправками, которые, как правило, невозможно оговорить заранее: дело обстоит так, как с порцией мороженого. Вернемся к нашим стульям. Помимо того, что «класс стульев» не входит в класс стульев, поскольку он не стул, есть и другие недоговоренности, никак не претендующие на ясность и отчетливость.

Допустим, все стулья в зале оказались заняты, но несколько человек нашли выход: кто-то уселся на подоконник, кто-то использовал деревянный ящик, придвинув его вплотную к другим стульям, кто-то обошелся чемоданчиком. Будут ли эти приспособления стульями, ведь в данной ситуации на них можно сидеть? С другой стороны, будет ли стулом стул, ничем не отличимый от прочих, за исключением того, что его ножки достигают в высоту десять метров? А пустующий трон императора в качестве высшего символа империи и имперской власти (Дж. Агамбен) – входит ли он в класс стульев?

Вопросы такого рода можно задавать и дальше, но важно отметить, что действующая истина не зависит от определенного решения какого-то частного вопроса (как бы терпима по отношению к нему), а вот ее проекция на плоскость запросто может рухнуть, если все же попытаться расставить все точки над i. Так, споры между логикой и софистикой показали, что некоторые вещи, которые не из этой проекции, лучше не затрагивать, и подобных «вещей», от апорий Зенона до парадоксов Рассела, накопилось достаточно. Вот и работа Аристотеля «О софистических опровержениях» методом от противного доказывает, что важнейшим необходимым условием истины, условием sine qua non, является добрая воля к истине. Мы бы добавили сюда теперь и наличие надежного люфта: способности всей конструкции противостоять малым возмущениям – и даже на эти противодействия опираться. Ну и никто не отменял ясного усмотрения, соединяющего в себе ясную очевидность с наградой за проделанную работу сомнения и за риск застрять в разборках по поводу точного определения порции мороженого.

* * *

И опять последняя недоговоренность, о ней все еще недосказано самое главное. Когда точки над i напрашивались, когда все можно было расставить по своим местам, подготовить предельно четкие основания для экзистенциального выбора – и все же это не было сделано. Не из-за нехватки проницательности – но тогда почему? Параллельно этому следует и такой вопрос: что есть эта недоговоренность, где все ясное и отчетливое смазано, причем смазано словно бы специально на самых подступах к решительному «да» и «нет»? Ведь никто не отменял евангельского пояснения насчет того, что от лукавого: оправдания и уловки, в сущности, ничего не спасают. Это совершенно справедливо по отношению к любой попытке заболтать, но речь о том, что оказалось на самых подступах к «да» или «нет» и относится не к заболтанности, а именно к недоговоренности, к еще не. Оно-то, быть может, и от Бога – и вопрос это принципиальный и далеко не простой. Французские философы, подготовившие Просвещение – от Декарта до Паскаля и Лабрюйера, – рассматривали переход от сфер автономного разума, от математики и метафизики к кругу слишком человеческого, как печальную, хотя и необходимую уступку. В традиции моралистики все консенсусы слишком человеческого рассматривались как поправки на грехопадение и как важнейшая часть совокупного «сопромата мира» – даже Ницше отдал должное такому подходу. С другой стороны, начиная с Просвещения, такое уклоняющееся от всякой ясности и отчетливости бытие трактовалось как «недействительность», против которой человек прогрессивный, избравший линию прогресса, должен выступать со всей решительностью. Эта позиция, берущая начало у просветителей, прошла через ипостаси позитивизма, нигилизма (тех же русских нигилистов), воинствующего бихевиоризма, и общей чертой здесь до сих пор является как раз отрицание недоговоренности, решительное устремление к однозначности, ясности и отчетливости.

Но практическим следствием явилось, разумеется, великое упрощение, потеря мерности во имя плоской проекции истины – и среди прочего страх перед той неизбежной контрэманацией хаоса, без которой немыслима внутренняя свобода. Таким образом, противостояние этих линий можно рассматривать как конфликт между цинизмом и одержимостью, и история слишком человеческого устроена так, что одно сменяет другое. Теперь мы, однако, можем выделить и третью линию, если поймем, что некоторая неопределенность – это не только угроза помех и сбоев, но и прежде всего квота свободы, которую способен выдержать дух. В понимании этого важнейшего обстоятельства были едины и Гегель, и Ницше. Понятно, что такая выдержка требует бесстрашия, но она дает и собственный выигрыш, который ближайшим образом можно описать как глубину взаимопонимания. Этот вопрос особенно интересовал Достоевского, можно сказать, и создавшего теорию трансцендентальной снисходительности[63]. Такие герои, как князь Мышкин и Алеша Карамазов, выступают в качестве мастеров последней недоговоренности; потому они и проникают во все круги социума: собеседником князя оказывается и Парфен Рогожин, и пьяный солдатик, и Настасья Филипповна, и Аглая, которая, кстати, упрекает князя в том, что он «все угадал», указывая тем самым на несовершенство даже такого мастера. Тем не менее у Достоевского реализуется идея великого собеседника, владеющего всей диалектикой явленного и скрытого. Не все сокрытое подлежит разоблачению – некоторым вещам, в том числе и важнейшим человеческим вещам, надлежит пребывать в иновидимости и сокрытости, лишь в этом случае может быть обеспечена высокая мерность человеческого в человеке. От искусства недоговоренности неотделима и любовь: обольщение и соблазн неразрывны с иновидимостью скрытого.

Иновидимость и недоговоренность складываются в социально-психологические композиции, расцвечивая унылый ландшафт слишком человеческого. Одна из таких композиций может быть названа интимьером, и это тоже своего рода шедевр сублимации, сложившийся в эпоху Возрождения одновременно и параллельно с таким феноменом, как европейское искусство. На этой параллели есть смысл кратко остановиться. «Интимьер» развернут в пространстве взаимной аттракции, включает в себя удивительное разнообразие интерьеров и контекстов – от балов и великосветских салонов Франции XVII века до советских дискотек и санаториев, где стратегии взаимного обольщения сложились в роскошные композиции, несмотря на сравнительную бедность собственно интерьеров.

На протяжении нескольких столетий над планетой был развернут затейливый мираж, или лучше, наверное, сказать, иллюзион высшей пробы, в который оказались равно вовлечены и тело, и душа, и древнейшие инстинкты в меру их сохранности, и высшие интенции, включая устремления нового искусства, получившие эротическое обналичивание.

Итак, в плане сравнения с герметичным искусством Нового времени на поверхность выведена линия чистой изобразительности, или «истинной видимости» (Гегель). Но она является истинной именно потому, что сквозь нее просвечивает иновидимость. Через образ Девы Марии на полотне просвечивает вещая сила христианства, и харизма священнослужителя тоже частично передается художнику – и уже он доставляет ее зрителю. Но моделью могла послужить реальная женщина, и черты портретного сходства никого не смущали, скорее даже послужили дополнительным измерением для многомерного восприятия. Они войдут в недоговоренность, в условность, как крупицы прозы в поэзию; здесь важна наша готовность предоставить простор для действия чар.

И эта готовность что-то очень напоминает. Что же? А напоминает она добрую волю к истине, разумеется, на свой лад. Речь идет о полноте явленности, предполагающей сложную многоярусную топологию, когда через явления просвечивает не только сущность, но также иновидимость. Осмотримся еще раз.

В случае трансцендентальной снисходительности, воспетой Достоевским, собеседнику, человеку, с которым мы говорим, предоставляется возможность «сказать последнюю правду о себе» (Бахтин) или возможность продемонстрировать собственную сверхзадачу, которая изрядно потускнела, но теперь, после того как была озвучена, вновь обрела открытую жизнь. Кроме того, в широком диапазоне востребуется диапазон языковых игр: накопившиеся разговоры, требующие проговаривания и ожидающие трансцендентальной снисходительности, – что называется, поговорить по душам.

Насыщение жизни иновидимостью и явленность «интимьера», если отодвинуть в сторону характерный и унылый моральный пафос, предстает как роскошное произведение эроса, в котором светятся и поэзия, и музыка, и острота мысли, поскольку они вовлекаемы в обольщение, и театр тела, и готовность к обещанию, и гостеприимство прекрасной видимости. Все это возможно, если не расставлять точки над i, если что-то иметь в виду, а что-то другое – в невидимости; при этом деликатность и тактичность будут лишь фоновыми условиями, а для того чтобы на фоне появилась и фигура, необходимо еще и желание достаточной степени интенсивности.

* * *

И здесь пора подключить к истине параметр истории, рассмотреть тезис марксизма об общественно-историческом характере истины. Расцвет искусства и «интимьера» как грандиозных иллюзионов свидетельствует о том, что исторические предпочтения относительно характера истины хоть и долгосрочны, но все же не вечны. Когда-то воссияла, а затем померкла истина пророчества, и жертвенный кризис можно рассматривать как утрату особого рода достоверности, даже непреложности. Ясность и отчетливость померкли в этих очагах, но, можно сказать, воспламенились в зоне cogito и в очаге фактичности.

Странно даже, что в мире, где написано и отслежено столько историй, где есть история любой страны и каждой церкви, существует история костюма, металлургии и даже история безумия (Фуко), почему-то нет истории истины – для нее, для истины, сделано непонятное исключение. То есть исторический характер истины как достоверности знания может даже и признаваться – но без сущностной привязки к эпохе. Опять-таки некоторые взгляды охотно объявляются истинными для своего времени (но не для нашего), однако дело так и не доходит до выяснения историчности самой истины как формата и процедуры. Между тем исторический срез той или иной эпохи, несомненно, характеризуется собственной топографией истины: где именно высветятся площадки высшей достоверности и сколько их будет – как раз это решающим образом характеризует содержание эпохи.

Так, на рубеже Возрождения и Нового времени произошла грандиозная смена формата истины. Частично померкла, частично отступила на второй план экспериментальная истина веры, основанная на стигматах, чудотворных мощах, паломничествах и невестах Христовых. «Опытная вера», основанная на достоверности собственного тела, уступила место опытной науке, основанной на свидетельстве внешних, физических тел. Отступила и основанная на теоцентризме истина средневекового мастера – та, что позволяла наносить фигурную насечку и чеканку на детали, расположенные в глубине корпуса часов, а монахам-переплетчикам украшать рисунком внутреннюю сторону переплета, укрытую от человеческого взора. Не долго просуществовали и процедуры «искусства памяти» (Ф. Йейтс).

Зато, можно сказать, воссияла звезда cogito, позволившая обрести доказательство собственного существования и бытия causa sui, а также истинная видимость, явленная как Галилеева наука, как живопись и герметичное искусство в целом. Ну и обширное поле иновидимости, проводником и носителем которого стал «интимьер». Внутри всех этих полей была явлена необычная свобода трактовки, уникальная конфигурация иновидимости и недосказанности.

* * *

При желании можно было бы отыскать и другие площадки с собственной достоверностью и убедиться, что большинство из них демонстрируют свою собственную целесообразность без цели. Их корреляции друг с другом и, так сказать, «остальным миром» иногда может быть описана в причинно-следственном ключе, иногда как предустановленная гармония. Но интуиция и опыт подсказывают, что чаще всего имеет место непредустановленная гармония как возникшая в результате случайного совпадения настроек. Далее можно сопоставлять параметры ясности и дискретности, сопоставлять по степени интенсивности усмотрения (тут неважно, идет ли речь о восприятии или об умозрении), но в любом случае скандалом остается факт региональности истины, факт, который всплывает при любом внимательном и честном самоотчете. Далеко не все мыслители констатировали это так же честно, как Декарт, чаще встречается избыточный и не слишком обоснованный оптимизм – характерный пример тут Фихте с его абсолютным я в качестве первоначала.

В то же время многие течения современной философии рассматривают «неустранимую контингентность» в качестве добродетели как для сознания, так и для самого бытия; странно, что при этом они все же не отказываются от самого понятия истины. И все же немецкая классическая философия приложила наибольшие усилия в поисках имманентного единого начала. В рамках интересующей нас конструкции наиболее значим подход Гегеля. У него речь идет о развивающемся понятии, которое начинает свой путь к многообразию всего сущего с единой линии, впоследствии разветвляющейся и образующей несколько в свою очередь ветвящихся развилок. Самая известная из них – ответвление природы, или ответвление в природу («Природа есть инобытие идеи»), одна из следующих развилок отделяет произведения объективного духа (такие, например, как «право» и «государство») и поступь понятия, пробивающегося в индивидуальное сознание, где удерживается торжество самости и субстанции.

Развитие начинается с простейшего соотношения с самим собой, которое, собственно, и конституирует материю; сегодня в пользу такого взгляда на происхождение материи все более решительно выступает и физика. Согласно струнной теории колебания суперструн (те же соотношения с самим собой) образуют частицы, просто являющиеся наиболее устойчивыми модами колебаний (Б. Грин). Сторонники так называемой стандартной модели говорят о квантовых флуктуациях и виртуальных частицах, предшествующих «плотной материи» или, собственно, веществу. Важно, что биение пульса не успокаивается в «консолидации вещества» и разворачивании пространства, заряд негативности сохраняется и восстанавливается, понятие безостановочно совершает работу, пробиваясь к форме в себе и для себя.

Линии развития далеко расходятся друг от друга, но не теряют возможности опознать себя как свое иное. И подобное опознание в качестве объяснения, например, познаваемости мира выглядит менее мистично, чем предустановленная гармония, хотя, возможно, в каком-то смысле является ее разновидностью. Вот что пишет Бергсон, отталкиваясь от схожей интуиции:

«Если наша гипотеза имеет основания, если причины, действующие на этих различных путях, являются психологическими по своей природе, то, несмотря на дивергенцию их следствий, они должны сохранить нечто общее, подобно тому, как давно расставшиеся товарищи хранят одни и те же воспоминания детства. Сколько бы ни было раздвоений, сколько бы ни открывалось боковых путей, на которых независимо друг от друга развивались разъединенные элементы, все же это движение частей продолжается в силу первичного порыва целого»[64].

Определение причин как «психологических» скорее направляет нас на ложный путь, перспективнее было бы определить эту пульсацию как время, точнее, хронопоэзис или времнение времени. В этом временении, идущем по разным развилкам, безусловно, преобладают несовпадения и, так сказать, обознатушки. Но встречаются и совпадения, опознание – одно из них. Вот что пишет Гегель в письме к Дюбоку:

«Речь идет о том, что истинное бытие истинно само по себе и не нуждается в представлении как в своем предварительном условии. Человеческое же представление, наоборот, предполагает независимый предмет и знает истину только в качестве относительного совпадения с собой. <…> Истинность же бытия самого по себе, наоборот, есть абсолютное совпадение бытия с самим собой»[65].

Познание есть как бы частный случай совпадения – это частичное совпадение, но и другие возможные и даже непременные встречи-совпадения тоже частичны:

«Так как мы подошли к этому вопросу, то я хотел бы сделать следующее замечание: когда о бытии говорят, что оно есть совпадение с самим собой, а затем, что оно есть нечто непознанное и непознаваемое, то при этом высказывается противоположное тому, что ранее говорилось. Ибо когда мы определяем бытие как совпадение с самим собой, то мы даем ему мыслительное определение, а это значит, что тем самым бытие мыслится и постольку познается»[66].

Когда бытие мыслится, совпадая с самим собой, оно приобретает ясность и отчетливость за счет устранения несовпадений. Но и когда нечто осуществляется, мы имеем дело со множеством соотношений и исход может быть различным; истинным же будет тот, где расхождение между должным и сущим минимально. Это касается и инобытия идеи. Как тут не вспомнить замечательную «критику природы» того же Гегеля и Поля Валери, и полей истины в человеческом мире, каковые, опять же, не сводятся только к познанию:

«Те истины, которые касаются рассудка или разума, должны приниматься как таковые рассудком и разумом; истины же, содержащие предписания для нашей воли, должны приниматься волею…»[67]

Так объясняется региональность истины – как следствие ее сквозного характера, как изохрония ветвей времени. Истина, стало быть, есть фаза хронопоэзиса, но не в своей отдельности, а именно в случае совпадения по фазе – в этом едва ли не главная трудность для познания. Тем важнее обращать внимание на истины, которые должны приниматься «нашей волей», включая то удивительное единство, которое Кант определил как целесообразность без цели. Так искусство, и в частности поэзия, воспроизводит реальность раннего мира и действительность пробных миров[68]. Такой демиургии нет соответствия в наличной раскладке мира де-факто, но альтернативная материя искусства способна продуцировать версии, обладающие сквозной изохронией. Имя им – поэтические озарения, и они суть своего рода истины, то есть площадки взаимной светимости.

Истины познания вроде cogito или контролируемых трансцендентальным субъектом построений чистого разума, безусловно, входят в этот список и востребуются в первую очередь, но список ими не исчерпывается: и Гегель, и Маркс совершенно правы в том, что, помимо истины высказывания (и даже истины познания), есть еще и истина самого бытия. Более того, эта истина возникает в результате совпадения своего иного со своим собственным и является истиной до тех пор, пока такое совпадение длится.

Отсюда следуют странные выводы, которые, однако, эмпирически вполне подтверждаются. Первый из них, впрочем, не особенно странный, и в формулировке классиков марксизма он гласит: «Абстрактной истины нет, истина всегда конкретна». Но если этот справедливый тезис продумать дальше, то мы получим, что истина – во времени, а точнее, что время не фон для той или иной истины, а ее суть. Время может быть истинным или нет в том же смысле, в каком оно может быть настоящим, прошлым или будущим.

Второй вывод состоит в том, что истина есть как минимум двухместный предикат (в своей логической форме): там, где истина, там есть и свое иное, точнее, иное, опознанное как свое. Тут напрашивается тезис, что истина обладает своей интенциональностью и является истиной чего-то, а не «просто так истиной». Это верно, но лишь в диалектической завершенности тезиса: если мы имеем дело с истиной чего-то, то это «что-то» в том же самом соотношении представляет истину нас самих. В гегелевской терминологии это «взаимная светимость друг в друге», а если отступить от паноптической метафоры, то истина есть изохрония потоков собственного времени, если угодно – совпадение биения сердец. Ритмоводители внутреннего круга кровообращения входят в резонанс друг с другом и с великим внешним кругом, от которого они когда-то дистанцировались и оторвались – они успешно сбежавшие протуберанцы, которых когда-то не настигла погоня, но зато теперь настиг резонанс.

Пространственная привязка конкретной истины тогда будет частным случаем, как и само пространство есть частный случай и результат «временения» времени.

Ну и третий вывод, действительно странный, гласит: истина не обязательно должна включать в себя познавательную составляющую. Поскольку, однако, не совсем понятно, что же все-таки считать познавательной составляющей, можно сказать, что истина может быть обретена и тогда, когда трансцендентальный субъект отдыхает. Явления обеспечивают светимость иного, выходя на горизонт истинной видимости, однако не откликаются на операции, которые принято называть познавательными действиями, на те, что описаны Кантом и Гуссерлем.

«Интимьер» как иллюзион эроса относится как раз к этому разряду. Перед нами здесь, конечно, поле Лейбница, но глубоко модифицированное и обогащенное. Это не искусственная прозрачность вращающегося колесика, а что-то вроде великого альтернативного кино, находящегося одновременно в состоянии съемки и просмотра. В этом многоместном предикате, или многомерном схождении, мы обнаруживаем и зов плоти, вырвавшейся из-под репрессий, но отнюдь не оставшийся на простом физиологическом уровне «репродуктивного поведения», и, разумеется, ярмарку тщеславия. Но ведь нельзя сказать, «неприкрытого тщеславия» – именно что прикрытого, встроенного в пределы допусков. Здесь же мы обнаруживаем и блеск ума или, скорее, остроумия, направленный не на научную задачу, а на производство истины как истинной видимости в смысле Гегеля, и атмосферу всеобщей состязательности fair play…

Но властвует в мире интимьера именно просвет, взаимная светимость желаний, смыслов и символических репрезентаций в друг друге. В зависимости от установки «интимьер» можно описать по-разному, чаще всего для описания феномена используется логика соблазна – от Марселино Фичино до Лакана и Бодрийяра, и если современные аналитики описывают эффекты обольщения через игру означающих и означаемых, то эпоха Возрождения проводит прямые параллели между колдовскими чарами и чарами прелестницы[69]. Но проникновение в детали не входит сейчас в нашу задачу, нам нужно осмыслить вот что. Кинематограф «интимьера» стал сферой истинной видимости, взошедшей над горизонтом в начале Нового времени и продержавшейся несколько столетий. Начиналось все как модификация куртуазной любви, но затем истинная видимость «интимьера» сменила множество ипостасей: она была эйдосом иновидимости французской салонной культуры, составив часть всемирной притягательности Парижа. Явленность «интимьера» была тем скрытым, но удивительно мощным силовым полем, топографию которого так и не раскрыл психоанализ, несмотря на весь свой культ проницательности и отслеживания первичных сцен. Среди прочих ипостасей истинной видимости «интимьера» достойны упоминания и Голливуд, и Америка «Великого Гэтсби», и условный «Амаркорд» и советский флирт, едва ли не самый интересный феномен поздней советской эпохи.

Эта «истина своего времени», намытая однажды хронопотоком и воссиявшая на долгие времена, была в конце концов смыта или, лучше сказать, окна взаимной светимости захлопнулись и свое иное перестало просвечивать сквозь свое собственное.

Следующее же время оказалось небогатым на истины. Или мы, быть может, просто ждем, когда растает сахар.

* * *

Вместе с «интимьером», являвшим целую панораму взаимной светимости и прихотливой иновидимости, взошла когда-то и сфера ренессансного искусства. В ней объединились или, лучше сказать, соотнеслись, отчасти те же, отчасти соседние хронопотоки, образовав изохронную фигуру. То, что явлено в «интимьере» и в европейской живописи, мы смело можем назвать близкородственными истинами, имеющими общие корни и общие ветви. Сюда же примыкает и кинематограф, присоединившийся позднее.

Близкородственный иллюзион вошел в состав Галилеевой науки, хотя наука в целом как общеевропейский феномен, как плоть от плоти фаустовской цивилизации, не сводится к этому важному компоненту; для понимания такой уникальной, исторически меняющейся композиции, как европейская наука, требуются многие разнородные компоненты синтеза.

Сейчас нас непосредственно интересует исследование истины, ее топологии и ее горизонтов, и, стало быть, следующие вопросы: «Какими истинами насыщено то или иное время? Как и насколько реальность времени определяется этими имеющимися совпадениями? Насколько экзистенциальное измерение задается именно истинами времени? Что предшествовало и сопутствовало этим взошедшим на рубеже Нового времени изохронным фигурам взаимной светимости? Каков их полный список? И, конечно же, что с ними происходило и происходит сейчас?»

И все это своего рода пролегомены к одному из самых драматических вопросов человеческого разума: «Что есть истина?» Обратимся еще раз к тому, что уже было высказано в надежде на дальнейшее прояснение интуиции. Так, была развоплощена обладавшая ясностью и отчетливостью истина стигматов: резонатор собственного тела был как бы выведен из-под необходимых совпадений – это если говорить о мучительной стороне телесности. Тут центр тяжести был перемещен на взаимодействие физических тел. Ницше мимоходом и без точной привязки ко времени отмечал это обстоятельство, говоря о «фестивалях праздничной жестокости, задуманных, вероятно, для богов, поскольку они катастрофически избыточны и тем самым недостоверны для смертных». Отказ от собственного тела как испытательного стенда истины сказался и в том, что соответствующие испытания (пытки) были выведены из состава обычной юридической процедуры: например, исчезло из состава обычной юридической процедуры опускание руки в кипяток, но стигматические реликты истины сохраняются. Тут уместно вспомнить роман Владимира Богомолова «В августе сорок четвертого», известный также под названием «Момент истины», где этот самый момент четко вписан в последовательность пыток. Истина веры в результате изрядно пострадала, но истина опытной науки (не будем забывать, что «опыт» и «пытка» слова однокоренные) отлично прижилась после перенесения страдательного воздействия на тела «не-человеков» (Б. Латур) и на мертвые тела. Успехи естествознания напрямую связаны с вивисекцией, препарированием и вообще методом in vitro. Сегодня этот метод стыдливо выведен в тень, но если задуматься над тем, что же представляет собой сегодня современная экспериментальная установка, то перед нами окажется все та же дыба, пыточная камера – только для элементарных частиц, например коллайдер, а в общем случае – циклотрон. Там частицы разгоняются до субсветовых скоростей и расшибаются о специальный экран или друг о друга, после чего наступает момент истины. Им-то и пользуются ученые, поскольку их истина совпадает с этим моментом (это называется «Опираться на экспериментальное подтверждение»).

Еще раз: собственное тело при этом выведено из опыта, но только в части стигматов, вивисекций и прямых физических мук. Что же касается Lust-органики, то истины Нового времени, напротив, куда более решительно опираются на принцип наслаждения, прежде всего на дистантные рецепции, на зрение, слух и общее чувство соразмерности. Все это мы видим и в «интимьере», и в музыке, и в живописи, и в поэзии. Да и поле cogito, будучи одной из истин, воссиявших как раз в Новое время, характеризуется сопричастностью гомеопатической чувственности – стоит лишь внимательнее почитать Декарта, его размышления о мучительных сомнениях, достигающих иногда эффекта физических пыток:

«Другие мысли имеют еще и какое-то другие формы. Так, например, когда я желаю, боюсь, когда я утверждаю и когда отрицаю, я всегда при этом воспринимаю некий предмет как субъект (основу) мыслительной деятельности. Но при этом в моем сознании возникает нечто большее, чем одно только изображение этого предмета. Из таких мыслей назовем одни желаниями, или аффектами, другие – суждениями»[70].

Свой аффект имеет сомнение, но также и истина, хотя, конечно, назвать эти чувственные составляющие аффектами было бы явным преувеличением, достаточно сказать, что чувственное здесь также привлечено в общую изохронную фигуру, хотя и нельзя отрицать, что специфическое чувство истины cogito значительно выдохлось за истекшие столетия. И все же эти фигуры – и ego cogito с приоритетом ясного и отчетливого, и композиции истинной видимости, – в которых условность, столь органично внедрена в естество, стали шедеврами символического, и они могут быть рассмотрены прежде всего как производные времени, как сущностные темпоральные параметры самого Нового времени, в которых и была явлена истина взаимной светимости в отличие от множества случайных совпадений, составляющих фоновый шум истории, ее всегда отклоняющуюся от истины повседневность.

Трудность отслеживания и надлежащей оценки фигур сквозной изохронии, подлинность которых неотделима от их темпоральности, состоит в том, что являемые здесь события и воспроизводимые артефакты легко входят в иные контексты и даже кажется, что они остаются самими собой, хотя это, конечно, иллюзия – именно самотождественность они теряют при подобных перемещениях в первую очередь. За пределами истины своего времени вещи и становятся безгласными артефактами, сырьем для иного отождествления – если, конечно, не становятся помехами для новых истин.

Как раз на это обращает внимание Латур, подчеркивая, что возможность «поговорить» с актантами, выслушать их, привязана к определенному времени. Вот наблюдение, с которым следует согласиться:

«Когда кирпичная стена уже построена, ей не вымолвить ни слова, хотя рабочие продолжают разговаривать и вся поверхность стены покрыта граффити. <…> Объекты по самой природе своих отношений с людьми из посредников быстро превращаются в проводников и оцениваются как единица или вообще ничто, вне зависимости от того, насколько они внутренне сложны. Вот почему необходимы специальные приемы, чтобы заставить их говорить, то есть предлагать описания самих себя, представлять сценарии того, что они заставляют делать других акторов – людей и не-людей. <…> Но разница все-таки есть: людей, снова ставших посредниками, трудно остановить. Бесконечный поток данных все льется и льется, тогда как объекты, вне зависимости от их возможной значимости, влияния, центрального положения и нужности, так и норовят быстрее отойти на задний план… и чем важнее объекты, тем быстрее они исчезают <в качестве возможных собеседников, посредников>»[71].

В интересующем нас контексте истины как произведения времени отход тех или иных предметов на задний план, в зону абсолютного молчания, означает, что они выходят из фигуры изохронии и больше не высвечиваются в поле ясного и отчетливого. Впрочем, сама реальность времени преимущественно и заключается в появлении и исчезновении таких мерцающих фигур. Понимание этого обстоятельства может избавить нас от навязчивой идеи, что истина должна непременно быть истиной познания, суть, однако, в том, что даже те отношения, в которых субъект участвует как познающий (но не как трансцендентальный субъект), совсем необязательно должны содержать какую-нибудь специфическую процедуру удостоверивания вроде энумерации, верификации, фальсификационизма (Поппер) или решающего эксперимента, то есть они могут быть «своего рода истинами». Это тем более относится и к тем схождениям и соотношениям, в которых субъект участвует не как познающий, а как любящий и любимый, дающий обещания или просто идущий по улице и покупающий цветы без определенной цели, просто от избытка чувств. Сохранить ли имя истины за теми конфигурациями и соотношениями, в которых субъект непосредственно не участвует вообще? Например, за перспективными темпоральными фигурами раннего мира, которые Гегель описывает в восходящей ветви от бытия к понятию? За избранными формами природы как определенной идеи, например за трепетной ланью, которой удалось своим бегом очаровать охотника и он в итоге опустил ружье. Что же касается «сделанного», вещей, в производстве которых поэзис как бы подражает генезису, то они уже опознаны и поименованы как воистину вещи. Но они, будучи гарантами человеческой подлинности, входят в комплектацию субъекта. Даже если мы откажемся говорить об истине там, где речь напрямую не идет о человеке, нам все равно необходимо отследить линии избирательного сродства, иначе мы не поймем чего-то самого главного о человеке. Этот момент неустанно подчеркивал Хайдеггер:

«Тем самым проблема метафизики Dasein проясняется для нас. Одновременно раскрывается внутренняя связь вопроса о том, что есть человек, с вопросом о бытии. И тогда вопрос антропологический и вопрос метафизический связываются с глубочайшим существом бытия и времени. И только теперь мы понимаем то, что происходит в истории метафизики. И в развертывании проблемы сущего как такового на самом деле всегда обязательно спрашивалось о человеке. Но не потому, что рядом с растением и животным наличествовал и человек, а потому, что вопрос о бытии сущего вообще невозможно поставить, если не задан вопрос о человеке»[72].

Здесь упоминается о «глубочайшем существе бытия и времени». Время же предстает как совокупность хронопотоков и, конечно, соотношений между ними, среди которых есть и рассогласования и согласования, а среди последних и истина. Если отделить истину от согласования, в котором присутствует взаимная светимость, от нее останется только ярлычок. Еще раз обратимся к Хайдеггеру:

«Всякая философия есть то, что она есть, только тогда, когда это философия своего времени, т. е. не тогда, когда она творит ничтожную волю современников. Философия должна быть философией “своего времени”, а это значит, что она должна быть так, чтобы было время для нее»[73].

Как тут не вспомнить Ницше: «Мне нет дела до тех времен, у которых нет времени для Заратустры». И если твой трактат называется «Бытие и время», он должен содержать раздел «Истина и время» или «Истина как время» – возможно, это будет завершающий раздел.

* * *

Дело вовсе не в том, чтобы сказать дежурную банальность типа «У каждого времени своя истина». Вместо этого следует осмыслить такое утверждение: «Времена как эпохи, обладающие некоторым единством, обладают и различным мироизмещением, иными словами, как раз количеством и объемом тех истин, которые в них и через них явлены». Богатое, содержательное, роскошное и просторное время богато в первую очередь как раз своими истинами. Ну или теми фигурами, которыми это свято место заполнено.

Эта мысль прослежена Владимиром Мартыновым в его книге «Конец времени композиторов» и в последующих работах. Мартынов показывает, что востребованность музыки, и тем более ее так-востребованность, не может быть объяснена изнутри самой музыки, из ее, так сказать, имманентных выразительных возможностей. Звучащая музыка как соотношение тонов есть реверберация метамузыки, неких неслышимых соотношений – неслышимых, но тем не менее явленных в полноте (или скудости) их времени.

Две вещи вытекают отсюда: одна касается времени, другая истины. Время в совокупности своих потоков характеризуется мироизмещением примерно так же, как элементарная частица спином, характеризуется тем, какие соотношения с самим собой и соотношения с другим явлены в том или ином мире в качестве стабильных и доступных. Какие темпоральные фигуры проступают в сгущениях событий, будучи их собственными истинами, – это то, что в первую очередь следовало бы знать об истории.

Элементарная частица считается выявленной, зарегистрированной или открытой, если установлены такие ее параметры, как спин, масса и заряд. Физика пока мало что знает о сущностном отношении этих параметров, об их соотношениях со скоростью и взаимной локализацией – подобное соотношение даже выглядит несовместимым (корпускулярно-волновой дуализм).

Что же касается понимания времени и тем более истории, то здесь до сих пор непонятно, что можно считать базисным параметром. И вот мы можем ввести «мироизмещение» как один из таких параметров в применении к историческому единству, будь оно эпохой, микроэпохой или той или иной современностью. Говоря упрощенно, мироизмещение – это объем взаимных светимостей, истин, взошедших над горизонтом повседневности. Разумеется, критически важны при этом и другие базисные параметры вроде заряда и массы, то есть общий статус прошлого, наличие господствующей одержимости или ее отсутствие, что, в свою очередь, может как повышать мироизмещение определенного сущего, так и указывать на надвигающуюся мерзость запустения. Ну и собственно содержательные характеристики: фактичность, важнейшие сингулярности, без которых историческое в истории будет просто отсутствовать.

Но вернемся к мироизмещению, руководствуясь уже установленной топографией истины, и применим критерий мироизмещения к такой формации, как Новое время. Итак, еще раз: Новое время развоплотило истину стигматов, собственное тело было выведено из-под пресса глубокого воздействия. В новые фигуры вошли тела-заместители: расходные тела животных (вивисекция) и расходные физические тела (их «расходование» до сих пор является непременным условием физического эксперимента). При этом человеческая телесность была вовлечена в иные соотношения, которые осуществлялись гомеопатическим и симпатическим способом, посредством задействования принципа наслаждения и дистантного восприятия. Новое время допустило и включило в свои истины дальнодействующие силы человеческой экзистенции. В сетке новых соотношений человеческая телесность стала прозрачной, она была подключена к процессу познания и к массиву совокупного символического. Тем самым эпоха, а вместе с ней и мир обрел истины выборочной телесности в том смысле, что акупунктурная данность тела оказалась задействованной во всех иллюзионах истинной видимости от живописи до кино.

Если брать более узкие темпоральные окна, то сюда вошла и misica ficta, символом которой может считаться свадебный марш без свадьбы. Тем самым было достигнуто беспрецедентное мироизмещение определенной исторической эпохи. Подчеркнем еще раз: речь идет не о пополнении «архива» посредством линейного накопления и непрерывного суммирования артефактов, в этом смысле архивы продолжают пополняться, – но о роскоши вхождений, о полноформатности бытия, которую не обеспечивали ни Средние века, ни современная эпоха, в значительной мере уже утерявшая «истинную видимость» искусства, телесную акупунктуру глубокой мысли и иллюзион «интимьера».

Мироизмещение Нового времени удерживало и собственную полярность: ясная и отчетливая истина науки с одной стороны и фигуры взаимной светимости как истины бытия – с другой. Не все они идентифицированы в качестве долгосрочных ритмоводителей, если уж рассматривать работу времени в этом ключе. Во многих случаях работа времени направлена на устранение помех, прежде всего на элиминацию избыточных, паразитарных включений, так что момент принудительности играет здесь решающую роль. Именно такие страшилки, направленные на зачистку общего мироизмещения, Фуко рассматривает в качестве эпистем. Не всякая эпистема, однако, имеет статус истины.

По мере того как Новое время исчерпывало себя, мы наблюдаем – и наблюдаем до сих пор – сворачивание и распад темпоральных фигур полноты присутствия. Мироизмещение времени понизилось и продолжает понижаться – такой бесстрастный вердикт легко может быть вынесен с любой трансцендентной позицией, то есть за пределами координат добра и зла.

Утрачивает достоверность «бескорыстный разговор», в котором так легко сходились множество линий. Тут даже нет нужды вспоминать князя Мышкина, подойдут и бесчисленные разговоры в коммунальных кухнях как одно из любимых занятий советских шестидесятников. Или споры новых левых в Париже шестьдесят восьмого, по-своему столь же горячие и способные к совмещению многих линий. Все это казалось тогда чем-то естественным и само собой разумеющимся – простыми человеческими разговорами. Но выяснилось, что истина следующей, уже наступившей эпохи, как сейчас любят говорить, «этот формат не поддерживает», как и множество других иносказательных фигур истинной видимости и особой явленности сокрытого и сокровенного.

Находится ли в стадии угасания та «истинная видимость», на создание которой были направлены основные усилия новоевропейского искусства? Тут трудно ответить так, чтобы твой ответ не показался простым проявлением метафизического ворчания. Но тот факт, что современное актуальное искусство противоположно иллюзиону и высокому иллюзионизму во всех своих проявлениях, все же говорит сам за себя. Свидетельства зачарованности находятся сегодня в основном в архивах искусства хранимого, а в спектре искусства творимого они, безусловно, маргинальны. Опусы современного искусства пишутся (или создаются) прямым текстом, допустимы лишь аллегории, как раз вроде тех, которые были когда-то с презрением отвергнуты искусством истинной видимости, иносказания и полунамека. Но теперь все эти штучки больше не работают, они неуместны в таком, например, важном деле, как обличение расизма, гомофобии, архаичной бинарной идентификации, и обработке других мишеней, предоставленных актуальному искусству для бомбардировки.

Не вошла в список истин современности и многоярусная истинная видимость «интимьера» со всеми ее неотразимыми намеками и прекрасными недосказанностями, с роскошными, не уступающими греческому симпозиону совместными произведениями логоса, эроса и бахуса. Сейчас все эти фигуры обольщения и соблазна, где обольстительным был не только объект, но и само обольщение, утрачивают достоверность, и цензоры новой инквизиции уже расставили свои фильтры, как юридические (преступное домогательство), так и морально-идеологические, впрочем, не встречающие особого сопротивления.

Множество других интересных соотношений, мерцающих изохронных фигур, точно так же не прошли через фильтры современности, либо они уже развоплощены и утратили достоверность, либо им это еще предстоит. Отсюда, однако, еще не следует напрямую никакой обличительный вывод вроде приговора о деградации и всеобщем упадке. Если мы находимся на некой трансцендентной позиции, откуда различные эпохи как бы видимы сразу, мы просто можем сказать, что Новое время есть эпоха максимального мироизмещения, когда совпало наибольшее количество изохронных линий, а фигуры явленности и взаимной признанности образовали самый затейливый узор.

Эталоны истины, те, которые есть сегодня, и те, которые сейчас формируются, принадлежат своему времени, и время будет спрашивать о точности соответствия имеющимся эталонам, а не тем, которые утрачены. Пожалуй, что с точки зрения ясности и отчетливости (и однозначности) новые эталоны могут и превзойти прежние фигуры взаимной светимости соотносящегося, но катастрофическое падение мироизмещения времени налицо.

И тут, подводя черту, мы наконец можем сказать, что последняя недоговоренность и вправду важнее одержимости расставить все точки над i. А то, что мы назвали «люфтом» и «допуском», есть также пространство свободы. И истина, которая не предоставляет нам свободы выбираться из заблуждения с нашей собственной скоростью, пожалуй, не заслуживает своего имени.

Часть 2

Феноменология волка

1

Феноменологию мы будем понимать как простой самоотчет сознания начиная с того места, где его (сознание) заклинило или заклинило меня самого. Если меня заклинило как познающее устройство (допустим, как трансцендентальный субъект), я передаю репортаж прямо с этого места и тогда в моем распоряжении достаточно подробный архив. Я познающий, если пожелаю определиться на местности, располагаю достаточно подробной картой, и все же мне есть о чем поведать: неразведанных мест еще хватает.

Но если заклинило иначе, если я вдруг влюбился без памяти или ударился оземь и обратился в серого волка – что тогда делать? Я ведь по-прежнему есть, хотя и совершенно иным образом; могу ли я теперь предоставить опыт самосознания, дать краткий феноменологический отчет? Ответить на этот вопрос не так просто, собственно, этот текст и представляет собой такую попытку.

Рассмотрим имеющийся задел. Он не так уж и мал, если знаешь, что ищешь. Вот фольклорные тексты, прежде всего сказки, и они демонстрируют двоякую возможность. В сказках первого типа прекращается репортаж из внутреннего мира героя после его трансформации (превращения) и дается описание событий извне. Вольга ударился оземь, и теперь перед нами серый волк. Волк бежит, уходит от преследования или преследует, воет на луну – однако мир глазами волка нам не дан, равно как и опыт волчьего самосознания. Так, будучи человеком, Вольга «кручинился», влюблялся, переживал, теперь же он просто мчится в рамках определенной фазы задания. Или царевна-лягушка: в качестве царевны она прозрачна для рассказчика, а в качестве лягушки нет.

С другой стороны, литературные и детские сказки обеспечивают легкое проникновение в самоотчет того, в кого ты превращен или превратился (например, сказки Гауфа как образец, где персонажи, ставшие аистами, продолжают вести себя как ни в чем ни бывало). Детские сказки о животных похожи на детские игрушки тем, что они обезврежены: лисичка-сестричка из народной детской сказки так же отличается от женщины-лисы из китайской демонологической традиции, как детский пластмассовый меч от настоящего боевого меча. Опыт бытия волком или бытия лисой для детской литературы заблокирован так же, как и порнография, и примерно на тех же основаниях (ввиду несомненной опасности для детской психики, еще не готовой к инициации), но сам принцип отождествления с животным, вхождения в то или иное тело сохранен. Причина в том, что это необходимое звено на пути к бытию человеком: если не станешь на минуточку волком из детской сказки, то и человеком тебе не стать, тебе не откроется ни одна из его ипостасей вплоть до трансцендентального субъекта.

Вспомним нашу сказочную царевну: мы не знаем, каково это, быть лягушкой, но видим, как это важно, – сказка доносит до нас горе Василисы. Лишившись шкурки, она не может теперь оставаться и царевной, ей теперь для этого не хватает душевных сил, а точнее, мерности бытия. Поэтому сказки первого типа, подчеркивая способность к тотемным перемещениям, трансформациям и идентификациям, сохраняют в основном «сухой протокол» соответствующих отлучек и вхождений. Как открывается опыт оборотничества изнутри, что, например, значит, быть лисой-оборотнем в ипостаси лисы, сказка нам не сообщает. Следует, конечно, разобраться, почему это так: быть может, не хватает соответствующей литературной техники, или ограничения тут более принципиальные, но из сказок первого типа (а это мифы и все волшебные сказки) можно извлечь еще кое-что важное.

2

Итак, нас интересует причина горьких слез царевны, у которой бросили в огонь и сожгли ее лягушачью шкурку. Мне, помнится, с детства не давал покоя вопрос: «Почему же она так плачет?» Впоследствии я нашел для себя ответ, хотя его, конечно, вряд ли можно считать исчерпывающим. Тем не менее я решил, что стоит разыскать и другие сказки, где героиня или герой сокрушаются по сходному поводу. И долго искать не пришлось, на помощь пришла «Курочка Ряба», одна из древнейших сказок, несомненно относящихся к первому типу, – вот она.

«Жили-были дед с бабой. И была у них Курочка Ряба. Снесла раз курочка яичко, да не простое, а золотое. Дед бил-бил – не разбил. Баба била-била – не разбила. А мышка бежала, хвостиком махнула, яичко упало и разбилось.

Плачет дед, плачет баба, а Курочка Ряба им и говорит: “Не плачь, дед, не плачь, баба, – я снова снесу вам яичко”. Да и снесла, да уж не золотое, а простое»[74].

Давно уже замечено, что это одна из самых мистических сказок в славянском сказочном фольклоре[75]. Действительно, зачем с таким упорством дед и баба пытались разбить золотое яйцо? Почему они стали безутешно рыдать, когда это удалось сделать мышке? И утешила ли их Курочка Ряба своим новым предложением?

Но главное, в чем же мораль этой сказки? А она, на мой взгляд, такова. Дед с бабкой ударяют золотое яйцо примерно с той же целью, с какой Вольга ударяется оземь. Он делал это, чтобы обернуться серым волком или быстрой утицей – чтобы открыть горизонты тотемных идентификаций, войти в пласты иной жизни. Для этого требуется некое соприкосновение, соударение, встряска – как иначе ты можешь вырваться из континуума рутинного существования? Вот и бабка с дедом, и они засиделись в своей постылой избе, им бы сейчас куда-нибудь в юные, хищные тела, не так даже важно, человекообразные или зооморфные. А дальше стихия полета, преследования, прорыв, например, в дионисийскую оргию, куда-нибудь туда, где, по словам поэта, «красное дыханье, гибкий смех» (О. Мандельштам). Они знают, как туда попасть, они наверняка имели такой опыт: если не удариться оземь, то ударить о стол золотое яйцо – и портал откроется, коридор распахнется, одномерная приземленность их бытия останется позади.

Вот почему дед бил-бил – не разбил, баба била-била – не разбила. Ничего не открылось. А тут мышка бежала, хвостиком махнула, и разбилось золотое яйцо, и вдребезги разбились их надежды. Что напоминают эти скорлупки? Да разве что пепел от сожженной лягушачьей кожи…

Плачет дед.

Плачет баба.

Плакал бы и Вольга, если бы земля закрылась перед ним, сокрыв навеки свою вещую силу метаморфозы, и раскрылась бы, только чтобы принять его скорлупки-останки, да и то когда махнет мышка хвостиком или смерть косой.

Вот почему так безутешны дед с бабкой. И что может сказать им их курица? «Не плачьте, снесу вам простое яйцо»? Да ведь примерно то же, наверное, говорил суженый своей Василисе: «Не плачь, красавица, ты будешь теперь нормальной женщиной, нормальной царицей – зачем тебе эта лягушачья участь»? Она потому и плачет, что знает: будет теперь самой обычной женщиной, перестав быть лягушкой, она не будет и царицей. И ничем уже, в сущности, не будет отличаться от своих служанок. Так что предложение Курочки Рябы снести простое яичко она тоже истолковала бы правильно: жизнь твоя больше не будет стоить и выеденного яйца; впрочем, и бабка с дедом, как видно из сказки, отнюдь не обольщались на этот счет…

Вообще, «Курочка Ряба» одна из самых трагических сказок, она настолько страшна, что ее можно рассказывать только детям. А один из ее персонажей (точнее, одна) должен быть помещен среди самых безжалостных чудовищ мира. Что там драконы, Змеи Горынычи, какие-нибудь тролли – их можно победить. А тут мелькнула маленькая серая мышка и одним движением хвостика разбила все надежды. Ее приговор: «Вам теперь только стариковать и старушествовать» – чем он отличается от вечного проклятия? Пожалуй, страшнее мышки только Курочка: это ведь она вручила золотое яйцо надежды, прекрасно зная, чем дело кончится. И можно представить себе, как она издевательски кудахтала, пока дед с бабкой пытались совершить трансформацию, поверив в чудо.

3

В сказках всех народов мы находим подтверждение всеобщности тотемизма как стадии антропогенеза и социогенеза. В некоторых из них, то ли особенно мудрых, то ли чудом сохранившихся, в таких как «Курочка Ряба», мы обнаруживаем вердикт, пусть и слишком краткий для подведения итогов: золотое яйцо разбилось окончательно. Достоверность вхождений в волка, в тигра, в лису или в серую утицу осталась в прошлом – но вопросы никуда не делись.

1) Этот неминуемый этап очеловечивания не мог пройти бесследно: во что трансформировались тотемные идентификации?

2) Хотелось бы получить хоть какой-нибудь достоверный фрагмент самоотчета. Иначе как возможна феноменология волка, если она вообще возможна?

Эти два вопроса, конечно, являются рабочими формулировками вопросов более классических: «Как устроено сознание?» и «Что такое человек?». Но также и вопроса «Какова природа искусства?».

О роли тотемизма как первой идентификации не через естество, а через трансцендирование уже приходилось писать, хотя проследить тотемное наследие во всех последующих вхождениях вплоть до трансцендентального субъекта не просто[76]. Я познающий и, например, я-художник могут заимствовать свою достоверность только от первой невероятной очевидности: «Я – волк». Почему же от этой очевидности так мало осталось? Ведь наверняка кое-где в литературе, вообще в искусстве, будь то жанр, конкретный текст или опус, может отыскаться нечто максимально приближающееся к тотемному опыту. Но как это определить, каким способом опознать такую близость? И почему столь мало в этом отношении дает древнейший жанр – сказка? А миф – как быть с ним, ведь в каком-то смысле миф и тотем близнецы и братья? Что, как не миф, должно обеспечивать прямой доступ к этому участку очеловечивания?

Все верно, если речь идет о мифе в полноте его измерений, а не о его дискурсивной схеме, не о проекции на вербальную плоскость, в соответствии с которой миф есть то, что может быть рассказано, услышано и записано. В этом качестве он почти не отличается от сказки, разве что в мифе больше «нерастворенных остатков». Но «Курочка Ряба», можно сказать, и есть сплошной нерастворенный остаток. В целом сказка, как правило, лучше разжевана, и чем она новее, тем более удобоварима, так что можно выстроить некую прогрессию от «Курочки Рябы» до «Гарри Поттера», где, несмотря на все превращения, на все «crucio!» и «accio!», выдержан идеальный безопасный дизайн детской игрушки. Эта сказка (о Гарри Поттере) настолько обезврежена, что ее можно рассказывать даже взрослым, ведь ее Волан-де-Морт лишь жалкая тень той мышки, которая своим гибким хвостиком, внезапно вырвавшись из дискурсивности, может подвести итог и твоей жизни хоть завтра…

То есть с мифом нужно иметь дело как с мифом, а не как с его дискурсивной проекцией, которая по недоразумению носит то же имя. Со сказкой дело обстоит не так: ее дискурсивная проекция и есть сама сказка. Полнота представления сказки зависит прежде всего от искусности рассказа и еще, конечно, от настроя слушателей. Играет роль и наличный ассортимент: озвучиваются те сказки, которые есть, чем, кстати, можно объяснить наличие и реликтовых сказок вроде «Колобка», той же «Курочки Рябы» и даже отдельных «реликтовых» эпизодов в литературно обработанных сказках.

Что ж, fiction подчинен законам дискурсивности по определению. Но обратимся к такому феномену, как любовь. Кто бы усомнился, что она имеет собственную дискурсивную проекцию: значительная часть всей литературы и поэзии мира – о любви. И все же этот «феномен» не тождественен рассказу о нем.

Допустим, прозвучало предложение: «А не заняться ли нам сказками?» Собеседник принимает это предложение, удобно устраивается на диване и слышит: «В некотором царстве, некотором государстве» – и можно сказать, что все происходящее соответствует ожиданиям. Люди именно так отдают должное сказкам.

В следующий раз прозвучало предложение: «А не заняться ли нам любовью?» И собеседница, предположим, не без трепета согласилась. И тоже расположилась на диване. После чего она слышит:

Любовь с хорошей песней схожа,

А песню нелегко сложить.

И далее в том же духе – губы-яхонты, ленты-бантики. Можно смело предположить, что происходящее в этом случае не соответствует ее ожиданиям: люди отдают должное любви иным образом, притом, что история о ней возможна и всегда найдет отклик.

Теперь для сравнения возьмем еще такой феномен, как мороженое. Мама сначала спрашивает сына: «Хочешь сказку?» А тот отрицательно качает головой. Тогда она спрашивает: «А что тебе? Хочешь мороженое?»

Малыш соглашается на мороженое, устраивается на диване и к своему удивлению слышит:

– Есть вазочка, а в ней два прекрасных шарика мороженого: один шоколадный шарик, а другой фисташковый. У тебя в руках ложечка, и ты ею откалываешь маленький фисташковый кусочек и отчасти слизываешь его, а отчасти откусываешь. Потом можно отколоть второй кусочек для закрепления вкуса, а можно для разнообразия обратиться к шоколадному шарику…

Но тут малыш, заподозрив, что презентация мороженого и дальше продолжится в том же духе, выразит громкий, хотя и не очень членораздельный протест против незаконного отождествления феномена с его собственной дискурсивной проекцией.

И понятно, какой теперь должен последовать вопрос: «А миф как феномен ближе к какому из рассмотренных случаев: к сказке, к любви или к мороженому?» Пожалуй, что пытливый ум тут будет колебаться между любовью и сказкой – но тем самым ошибется. Ибо миф как целостный феномен противостоит всем трем перечисленным случаям, хотя в ином отношении миф и любовь имеют общую составляющую – оргиастическое, дионисийское начало, как раз менее всего поддающееся вербальному описанию. Тем не менее в сущностном водоразделе модусов бытия миф и его презентации, включая речь, окажутся по одну сторону, а сказка и повседневность – по другую. И уж тем более каким-то ускользающим и даже недостижимым оказывается опыт первичной тотемной идентификации, всегда заданный внутри действующего мифа.

Достаточно оценить вот что. Речь о любви, разумеется, не то же самое, что сама любовь. И все же слова могут рассказать о любви и, безусловно, могут быть ее проявлением. Более того, только то чувство, которое включает в себя речь и преобразует говорящего и слушающего, достойно именоваться любовью. Иногда говорят, что любовь слепа, и для такого утверждения есть некоторые основания: собственная видимость, иллюминация любви, перекрывает тусклую трансляцию повседневности. Но никто не скажет, что любовь нема; напротив, она красноречива, она говорит о себе, и словами, и дарами, и поступками, так что дискурсивная составляющая тут вовсе не является проекцией на плоскость, она пронизывает насквозь всю событийность любви и в каком-то смысле пронизывает всю стихию речи, как бы далеко она ни отклонялась (это можно назвать и сублимацией, но в более широком контексте, чем у Фрейда).

Наконец, мороженое: почему речь о нем все-таки ближе к сути феномена (самого мороженого), чем речь о мифе, то есть миф как простой рассказ? Едва ли не единственной причиной, которую тут можно указать, является удивительная сила слова. Шарики, лежащие в вазочке, в креманке, слегка подтаявшие снизу, но кое-где покрытые легким инеем… Тут можно перебросить мостик к дискурсу любовных речей:

Она была холодна, как мороженое,

И так же легко таяла…

Или вот персик, сочный, влажный персик: он пригоден как символ чувственной одержимости. Персик в отсутствие персика – так можно охарактеризовать навязчивость, перекрывающую всякую сорную видимость. Вкус и желанность этого воображаемого персика вполне могут превосходить желание реального персика, которого, быть может, не так уж и хочется, как хочется его поэтичного описания, вдохновенной речи о нем.

Так вот миф. По способу его аутентичного бытия – в ритуале, в тотемных отождествлениях, в акте жертвоприношения – он не поддается описанию и вербальной репрезентации не только в качестве сказки, но даже и в том ключе, в каком вербальной репрезентации поддаются мороженое и персик. Дело в том, что слова, если они не заклинания и не проклятия, не составляют магической формулы непосредственного действия, а, например, складываются в некую историю, то уже одно это является, по сути своей, нейтрализацией, если угодно, процедурой обезвреживания.

Как деяние жертвоприношения (deed of killing в терминологии Гигериха) есть именно деяние, затрагивающее и пронизывающее все существо, всю живую плоть, деяние, учреждающее душу и всякий раз вновь учреждающее ее, так и тотемная идентификация, которая нас сейчас интересует, бытие волком или бытие вороном, есть пронизывающее деяние, прыжок в пропасть или в затягивающую воронку, то есть нечто по преимуществу нерефлексивное, не оглядывающееся на себя в режиме возможной коррекции. Первичные идентификации суть чистые состояния, максимально далекие от рессентимента и всех последующих «осложнений». В своей книге «Душа-насилие» Вольфганг Гигерих пишет:

«Мы сегодня можем понять архетипические образы намного лучше тех, кто их учредил и практиковал (performed and established). Юнг, после того как обнаружил в Африке племя, ни один из членов которого не мог объяснить ему, почему практикуется тот или иной ритуал и что он значит, понял, что исходный архетип опыта реализуется как действие и отнюдь не начинается с понимания, с некоего предварительного смысла: “Я понял, что в действительности они осознавали лишь то, что делали это, а не то, что они делали. Сами они не усматривали какого-то отдельного от акций их смыла”. Задолго до Юнга, уже в античности, было сформулировано соответствующее прозрение “Major pars populi facit quod cur faciat ignorant” (“Большая часть народа творит то, что творит, не зная, почему делает это” – Сенека). Смысл всецело содержится в самом деянии (тем более когда речь идет о кровавых жертвоприношениях) – и это подлинный смысл, собственно, и составляющий саму жизнь. Напротив, тот факт, что смысл должен быть понят, его субстанция выражена в словах или в эмоциональной экспрессии, указывает на свершившееся затемнение смысла, на то, что символ мертв»[77].

Даже любовь и слова о любви иногда обнаруживают подобный аспект альтернативности, хотя в целом единство любви насыщено словами в их нерасторжимом единстве с волнением плоти. И совершенно очевидно, что архаический экстазис, будь то deed of killing или бытие волком, не содержит отдельного от деяния вербально выраженного смысла; переход к такой иновидимости как раз и означает нейтрализацию, обезвреживание экстазиса.

4

Рассказанная история производит множество перемен в мире. Она чудесным образом сохраняет фактуру сущего, избавляя от скуки и невыносимости повторений, от неопределенной затянутости большинства экспозиций и чрезмерной беглости и неразборчивости некоторых из них. В словах могут быть представлены и любовь, и мороженое, и лес, каждый из этих феноменов может быть опознан: «Да, это он, дремучий лес – и не надо продираться сквозь чащу, терять массу времени и царапать кожу. А это сочный персик, я узнаю его вкус, и вовсе не нужно тащиться в супермаркет, тем более что там нет таких вкусных персиков». Из целой гирлянды подобных чудес возникает ощущение, а правильнее будет сказать, кредо: все перемены в мире, происходящие в результате рассказанной истории, суть перемены к лучшему. А осознание еще ничему не повредило, ни одной вещи, которая была осознана.

Тезис, конечно, привлекательный, но я не готов под ним подписаться. Существует класс видеологических поверхностей, которым суждено оставаться в невидимости, для некоторых глубинных феноменов это норма[78]. Да, можно пересказать любовь, лес, персик, мороженое, можно, опять же, спорить, насколько такой пересказ будет близок к тексту. Но мы видим, что в ряде случаев он нас устроит, а в некоторых случаях окажется даже предпочтительнее вещественного предъявления. Что ж, и любовь и мороженое могут быть пересказаны, но существуют реальности, которые в этот список точно не входят. На ум сразу же приходит феномен бессознательного, удел которого – оставаться в невысказанности.

Будем считать, что эти реальности обладают разной глубиной залегания, и с этой точки зрения можно выделить по крайней мере два различных уровня. Ближе к поверхности, в том числе и к уровню высказывания, к стихии речи, находится бессознательное в смысле Фрейда, состоящее в том числе и из индивидуальных, даже индивидуализирующих, первичных сцен, которые погружаются в бессознательное, в оно, и исчезают из окон самоотчета. Это, например, перверсии раннего сексуального импринтинга, которые принципиально не включаются в любовь-речь, однако на саму любовь в ее тотальности безусловно оказывают влияние. Фрейд рассматривал такое влияние как исключительно негативное, но, пожалуй, достаточно будет считать его негативным по преимуществу. Никакой неизбежности здесь нет, и моменты трогательности, беззащитности, связанные со сбоями сексуального импринтинга, могут оказаться и созидательными для любви, поскольку, подобно истине, нет и абстрактной любви – любовь всегда конкретна. Но для нас очень важен момент, который иногда обозначается как «Дать слово бессознательному». Тогда слепая ласточка Мандельштама[79] вырвется из чертога теней, и тут все зависит от того, с каких позиций оценивать это событие. С позиций субъекта прорыв можно считать исцеляющим, рассматривать его как избывание или, как говорят психоаналитики, отреагирование. Но с позиций ласточки дело обстоит иначе: обретая зрение (то есть речь, если раскрыть поэтическую метафору), слепая ласточка становится видимой. Она при этом воплощается как птичка-невеличка и развоплощается в качестве грозной хищницы.

И все же персональное бессознательное взаимодействует с инстанцией речи, хотя и не напрямую. Оно хоть и не говорит, но проговаривается: анализ оговорок, очиток, обознатушек проделан Фрейдом достаточно тщательно. Еще более важны отклонения, обусловленные глубинной гравитацией бессознательного, они дают довольно пеструю картину и рассмотрены Фрейдом как вытеснения, сублимации, рационализации, хотя в целом эта сфера иновидимости и иносказания глубоко проработана психологической прозой мира.

Порождения или производные индивидуального бессознательного скрыты от прямого называния и ближайшего самоотчета, но при этом они могут быть достоверно и узнаваемо представлены в иновидимости. С фигурами трансперсонального бессознательного дело обстоит не так; они, как архетипы Юнга, так и тотемные идентификации, если можно так выразиться, по-иному альтернативны по отношению к опыту вербализации. Согласно Фрейду, как, впрочем, и практическому опыту психоанализа, взаимодействие с речью в формате полного самоотчета вызывает эффект отреагирования (катарсиса). Травматический опыт перестает быть травматичным, когда первичная сцена вписывается в рассказ рассказываемых историй. Как вариант, она, эта сцена, развоплощается и благополучно погружается в забвение. Таким образом, психоаналитическая история, хотя и не является такой же спонтанной во всеобщем обменнике, как история приключенческая, все же доступна – и как история обо мне, и как история, в которую я могу вжиться.

Коллективное бессознательное тоже альтернативно речи, но это совсем иного рода альтернативность. Допустим, нас интересует именно тотемное отождествление, представленное как оборотничество или как одержимость. Обсудить их не получится даже в том смысле, в каком пациент может обсудить свои тревоги и страхи с аналитиком.

– Каково это, быть волком? – спрашивает любознательный собеседник у своего приятеля-оборотня. – Ты можешь поделиться опытом? – спрашивает он далее и садится на диван, приготовившись слушать.

– Ну, как тебе сказать… Трудно это выразить.

– Понимаю. Травматический опыт. Но уж так мне хотелось бы знать, каково это, быть в шкуре волка.

Приятель начинает рассказывать, пытаясь подобрать слова, чтобы поведать, каково это… Ничего, однако, не выходит. И не потому, что «травматический опыт» в результате самоотчета все же не перестает быть травматичным, а потому, что в попытке вербализации он перестает быть опытом. То есть оказывается и неузнаваемым, и непередаваемым. Вспомним: даже женщина, устроившаяся на диване в ожидании исполнения обещания «Сейчас будет любовь» и услышавшая слова, слова, слова, все же может получить представление о любви – тут многое зависит от порядка слов и их точного выбора. Но ожидающий, что ему откроется бытие волком, не получит даже этого. Не получит вообще ничего. Причина как раз в альтернативной чужеродности, поскольку в случае индивидуального бессознательного сообщение травматично, а в случае трансперсонального бессознательного соответствующее бытие несообщаемо.

Но несообщаемо оно дискурсивно, посредством рассказа, посредством истории об этом. Приятель-оборотень, особенно если он близкий приятель, мог бы выйти из положения, он мог бы сказать:

– Есть возможность преподнести тебе феноменологию волка. Вставай-ка с дивана и пойдем на улицу, в поле. Сейчас как раз полнолуние.

– Откуда ты знаешь?

– Я это чувствую. Так вот, пойдем в поле и ударимся оземь, сначала я, потом ты. И помчимся мы с тобой, и понесутся наши волчьи тела и волчьи души.

5

Таким образом, мы приходим к положению, нуждающемуся во всестороннем обдумывании: состояние бытия волком сообщаемо, но не с помощью слов. И здесь вырисовываются по крайней мере два направления для последующего рассмотрения. Одно из них предполагает постановку вопроса об экспрессивных возможностях языка. Да, не так-то просто дать отчет о состоянии одержимости изнутри самой одержимости, реальность тут всячески ускользает от нас. Но ведь и феноменологический отчет о ноэмо-ноэтических актах и синтезах восприятия требовал немалых усилий, особенно в первый раз. А поэту, ему разве легко? Тогда суть вопроса в том, как именно воспользоваться речью. И здесь вполне уместно высказать некоторые соображения.

Но сначала обратимся к другому направлению мысли: что может означать невербализуемость фигур и состояний коллективного бессознательного? По крайней мере некоторых из них – тотемных отождествлений и других быстрых допсихологических трансформаций? И это при том, что вовлечь другого в состояние одержимости можно, тотем есть именно фигура коллективного бессознательного, так что совместное пребывание в шкуре тигра или в душе волка является, скорее, правилом – похоже, что такие состояния как раз и достигаются посредством быстрой, волнообразной взаимоиндукции.

Вот верный друг-оборотень и говорит: «Раз уж тебе так хочется быть волком – идем в чистое поле. Нас примет полная луна, и мы нырнем в эту воронку…» Вот и Алиса, если бы отчет о Стране чудес предоставили ей, а не рассказчику, могла бы сказать: «Ты хочешь узнать, на что похожа Страна чудес, Зазеркалье? Что ж, тут неподалеку есть колодец, пойдем и прыгнем в него». Следует еще добавить, что рассказ Кэрролла Алиса могла бы и не опознать вовсе, как и калиф, побывавший аистом, выслушал бы сказку Гауфа о калифе-аисте ровно с теми же чувствами, что и прочие слушатели: опознать себя у него не было бы шансов.

Такой исход мы можем прежде всего оценить как неудачу сообщения и при-общения, как фундаментальный сбой коммуникации. Возможен вывод, идущий еще дальше. Язык принято рассматривать как средство коммуникации: если хотите что-то сообщить, сделать это достоянием другого и других – пользуйтесь речью. И если при этом не удалось сделать ваш опыт общим достоянием (что и значит со-общить), то пеняйте на себя, а не на язык, попробуйте найти более подходящие средства выражения. Даже если бы мы могли танцевать в воздухе как пчелы и посредством такого языка передавать некоторые сообщения, все равно то же самое мы могли бы передать и словами, а также и многое другое, что висящие в воздухе танцы не передадут.

Но что же тогда означает наша принципиальная неудача передачи феноменологического опыта бытия волком, особенно на фоне того, что совместный выход в чисто поле позволяет передать опыт, сообщить его и приобщить к нему? Тут у нас впервые может возникнуть подозрение или, если угодно, озарение: «А что если коммуникация и человеческая речь как самая совершенная коммуникация не только соединяет включенные в нее устройства, но и предварительно отсоединяет их, изолирует от той среды или стихии, в которой они пребывают? Вдоль по коммуникационной сети циркулирует сообщение, но для того чтобы подготовить эту сеть к работе, нужно сначала инициировать разобщение.

Что если и речь, которая, конечно же, сообщает, притом ни много ни мало, а почти весь совокупный человеческий опыт, кое-что при этом все-таки раз-общает, и этот акт разобщения, выдергивания из неодолимой поглощающей стихии есть коммуникативный акт номер один, непременное условие всякого возможного дальнейшего сообщения.

Уже в случае с индивидуальным бессознательным мы видим эту очистительную функцию речи. Перевод в слова, в историю и признание разобщает связь агента бессознательного, укрывшегося в невидимости, и прежде всего в невысказанности, с целостностью поведения – с психикой или душой. Этим и объясняется сопротивление бессознательного проговариванию, самоотчету. Но психоанализ подтверждает: это преодолимое сопротивление. Он даже провозглашает: там, где было оно, должно стать я; и надо признать, что эта цель иногда достигается. Что касается бытия волком и других тотемных идентификаций, а также некоторых иных коллективных одержимостей, то речь просто прерывает их: если она вообще включена, она отключает, аннигилирует эти модусы бытия. Хорошей иллюстрацией такого перескока является, например, классическая зрительная иллюзия «Ваза и два профиля» (рис. 5), о которой, впрочем, уже шла речь.

Рис. 5. Ваза и два профиля

Когда мы имеем дело с вазой, профили ни при чем, и наоборот. Профили, быть может, что-то говорят друг другу, они общаются, удерживаясь на расстоянии, их со-общение заключается в передаче слов. Но вот сменяется фокус или поворачивается калейдоскоп, отдельные профили в своей разобщенности исчезают – и перед нами инаугурация вазы. Она скорее похожа на бездонную воронку, в которой отдельные профили (индивиды) находят новое единение, которое в действительности является как раз старым, архаическим и первоначальным. Оно будет бушевать и свирепствовать вплоть до выгорания исходных (и расходных) материалов или до того момента, как прозвучат обращенные друг к другу слова – прозвучат и будут расслышаны как речь. Эти слова должны быть не просто заклинаниями, вещими реверберациями совокупного действия, они должны сложиться в разговор или в историю. Тогда ваза-воронка развоплощается, перед нами снова оказываются два профиля и весь спектр возможной коммуникации – все, что может быть сообщено без инаугурации вазы.

Вспомним вкратце космологические и антропологические условия этого выхода в высший континуум человеческого присутствия. С точки зрения общего хронопоэзиса (космологически) именно здесь происходит обретение прошлого или даже его производство: ведь повествование выборочно удерживает некоторые события без привлечения «ветхой материи» и плотного тела времени, как бы зачищая архаическое, всегда заполненное, загроможденное настоящее. Повествование, рассказ, пересказ некоторым образом пересоздают прежнее загроможденное настоящее в новой легкой материи; этот повествовательный пласт именуется и непосредственно является прошлым. В интересующем нас сейчас контексте прошлое – это способ избавиться от неотвратимости и абсолютной принудительности настоящего; событие, предъявленное в качестве рассказа, а не в качестве затягивания в воронку-вазу, от такой принудительности как раз и освобождает, сохраняя в новой синтетической материи знаков многое и важное, но, конечно, далеко не все.

Антропологическая развертка, иллюстрируемая картинкой с вазой и профилями, вкратце такова. Исходной данностью для старта антропогенеза служат имитативные волны, исследованные в этом качестве Б. Ф. Поршневым[80]. Неодолимость имитации принуждает попавший в эту зону организм быть по образу и подобию иного тела (или подходящего образца), а не своего собственного, причем «иное тело» совсем не обязательно является ответственным за инициацию процесса повальной имитации. Тотемное вхождение на этом фоне может быть рассмотрено как первая определенность, освобождающая от неконтролируемого подражания первому попавшемуся агенту: тигр так тигр, волк так волк, лягушка так лягушка – но зато с возможностью освоить этот модус и закрепиться в нем, с возможностью встретить там таких же, как ты, только объединенных не словами, а чем-то вроде совместного «ударения оземь» и движением вдоль силовых линий волчьего или лисьего бытия. Психологические реликты этой стадии сохраняются у детей, и исследования такого рода неплохо представлены в современной детской психологии:

«В одном из исследований дошкольники наблюдали, как взрослый открывает прозрачную пластиковую коробку и достает из нее игрушку. Некоторые действия при этом были действительно необходимы (к примеру, нужно было открыть дверцу на передней стороне коробки), другие смысла не имели (к примеру, поднять палку, лежащую на крышке коробки). Такое поведение присуще исключительно человеку. Посмотрев, что делает взрослый, дети копировали и нужные, и ненужные движения, тогда как шимпанзе копировали только те действия, которые были действительно необходимы для решения задачи. Приматы делали все необходимое для получения награды; у детей же цель была другая – как можно точнее скопировать действия взрослого. Но для чего детям перебарщивать с копированием и повторять бессмысленные действия?»[81]

Брюс Гуд усматривает в этом что-то вроде физиологической основы ритуализации, присущей только человеку: «Сами ритуалы, как правило, таинственны и никак не обоснованны. В них нет внутренней логики. В этом смысле к ним не применимы законы причин и следствий. Но если вы не подчиняетесь правилам, ритуал нарушается, а силу ему придает именно правильное выполнение. Аналогично Лагар показала, что дети четырех-шести лет с большей вероятностью будут пошагово копировать поведение взрослого, если в нем не будет очевидного смысла, чем если такой смысл будет. Делая это, ребенок, возможно, начинает понимать, что у взрослых существуют особые занятия, которые вроде бы не имеют цели, но при этом, должно быть, очень важны – именно потому, что не служат никакой очевидной цели»[82].

Подобное бытие можно охарактеризовать как безоглядное и нерефлексивное. И все же оно представляет собой вторую степень отрыва: вначале отрыв от биологической телесности, выброс в стихию повальной имитации, а затем блокировка неконтролируемой имитации избранной динамической формой, тотемной идентификацией. В рамках такой идентификации слова отнюдь не исключены, но это слова, не адресованные друг другу в качестве историй. Это вещие слова, которые в широком смысле можно назвать заклинаниями прямого действия, в отличие от историй и привязанных к ним самоотчетов, осуществляющих, так сказать, зачарованность непрямого действия.

Элементы и стыковые узлы бытия волком (любого тотемного вхождения) не фиксируются в виде контакта, по отношению к этому свершившемуся событию бесполезно спрашивать «Где сценарий?» или «Где либретто?». Все, что остается в качестве аксессуаров, как раз и представляет собой лягушачью кожу, медвежий клык или разбитые скорлупки, не золотые, а простые. И тогда нужно ждать, пока курица снесет следующее золотое яйцо, и можно будет ударить им об стол или о заветный угол печи. И это при том, что великое множество событий может быть пересказано, включая сюда мысли по поводу и без повода, вспыхнувшие чувства… А тут вместо слов только лягушачья шкурка да еще амулет, если он отдельно от шкурки. И как тут выстроить феноменологию волка или любого другого тотемного вхождения?

Правда, эти атрибуты можно использовать для представления – но словно бы в другой жизни и в другом мире. В сундучке бродячего кукольника вполне могут оказаться соответствующие атрибуты: и фигурка волка, например кукла, надеваемая на руку; такая же фигурка зайца или поросят; ткань для драпировки и даже лягушачья шкурка, почему бы и нет. Кукольник спрячется за драпировку, выставит своих кукол – и пошло-поехало. Все дело, однако, в том, что он сможет «представить представление», но не сможет броситься в воронку трансформации, в тот тоннель, колодец, в какой прыгала лягушка и откуда затем выпрыгивала в самом непристойном виде, чтобы через мгновение-другое стать величественной царевной, так что о доступной ей ипостаси будет свидетельствовать только особый блеск в глазах да еще неотразимые чары, перед которыми не может устоять ни один царевич.

Если угодно, в таких случаях мы сталкиваемся с особенностями работы вербального транспорта. Этот транспорт позволяет нам передавать смыслы, некоторые смыслы и выборочные чувства. Универсальным способом перемещения и передачи является метафора, что не укрылось от внимания Гигериха:

«Греческая metaphora означает “трансфер” или “транспорт” – она и является транспортом в том смысле, в котором переносит за пределы границ жизни-смерти, в центр жизни, фактически преобразуя порядок бытия»[83]. Метафора и вправду надежный скоростной транспорт языка. Это она перемещает зрителя вслед за передвижным кукольным театром, вслед за определенным порядком слов, сочетающим функции мостика и транспортного средства. Но похоже, что этот надежный транспорт доставляет все-таки не во все точки присутствия. Не всякий опыт можно погрузить на легкую транспортную ленту метафоры. Очевидно, что этот транспорт непригоден для перевозки самой ветхой материи со всеми ее физическими кондициями, включая тяжесть и развернутое пространство фюзиса. Вот и фигуры иноприсутсвия в звериных телах слишком тяжелы! Полный опыт тотемной идентификации тоже не передается посредством метафоры, не перемещается путем рассказанной истории.

Тотемное вхождение – не единственная реальность, которую не удалось взять с собой, покидая ветхий мир. Это же можно сказать о важнейших элементах трансгрессий, сатурналий и жертвоприношений в целом – не то чтобы они не использовались в качестве метафор, просто пригодные для передачи элементы не отражают их суть, а сущностные настройки жертвенной практики скорее блокируются и развоплощаются рассказываемой историей и попыткой осмысления. Тут опять хочется процитировать содержательную книгу Гигериха «Душа-насилие»:

«Греки говорили о ta drometa (то, что сделано, т. е. свершенное жертвоприношение) и ta legomena (то, что сказано,т. е. миф). Вместе они образуют религию. Психология, конечно, не боится жестоких мотивов, например мотивов Медеи, убивающей своих детей из-за мести, – в той мере, в какой эти жертвы ограничены семантикой мифов (Осирис, Дионис, Медея) или внутренним опытом современных сновидений. И все они остаются упакованными в логико-синтетическую безвредность простых архетипов, они никоим образом не рассматриваются как деяние во плоти и крови. И это означает, что ta drometa полностью подчинена ta legomena. Кровь не то чтобы вообще смыта, она видима – но так, как кровь на экране или в жестких компьютерных играх»[84].

Само психологическое объяснение выступает чем-то вроде заклинания, например как ссылка на фетиш и вообще на мотив, но заклинания бессильного, во всяком случае для самого «заклинаемого». Иное дело рассказываемая история – она выводит из одержимости, если, конечно, срабатывает зачарованность второго порядка.

Однако последовательность слов, складывающихся в историю, может и не сработать. И следует отметить, что между «классической» одержимостью и той, что обусловлена воздействием повествования-рассказа, расположен модус прорицания и пророчествования.

6

Пророк и есть тот, кто ничего не слышит, кроме собственного вещания на избранной частоте, на той, к которой он подключен. Вроде бы вещающего пророка можно сблизить с вдохновенным поэтом – и все же именно пророческая речь по своей модальности ближе всего к феноменологии волка. Она принципиально лишена обратной связи, и пророк впадает в режим вещания почти так же, как ударяются оземь. Не исключено, что пересказать собственное пророчество не легче, чем вспомнить пробег в шкуре волка.

Кликушество вполне может соседствовать с другими формами одержимости – и все же модус пророчествования сохранен и удержан на высших этажах коммуникации. Да, пророк ничего не слышит и пророка нельзя перебивать. Мы знаем, что истина транслируется иначе, в режиме вопрошания, иначе рассказывается и хорошая история, поскольку принимает во внимание возможные недоразумения читателя-слушателя. Пророку же до этого нет дела, как токующему тетереву нет дела до маневров охотника.

Далее. Прямая трансляция из волчьей шкуры заблокирована. При этом мы знаем, что опыт тотемизма учтен, без него мы никто и звать нас никак – но каким образом учтен этот опыт? Лисичка-сестричка из детской сказки нисколько не похожа на женщину-лису, на оборотня, обитающего в оборотном мире. Однако эта лисичка из букваря, из сказочки, делает свое дело и оказывается проводником в мир идентификаций. Как уже не раз отмечалось, дети учатся быть людьми по зверям – надо лишь иметь в виду, что это адаптированный и обезвреженный опыт. Сквозь сито адаптации просочилась «Курочка Ряба» и еще несколько подобных прямых фиксаций тотемизма, и тут нет ничего страшного по сравнению с нависающей цензурой, тотальной чисткой фольклора современной социальной инженерией, уже захватившей власть над колыбелью.

Так или иначе, но опыт тотемных идентификаций после его блокировки и отторжения стихией рассказа (континуумом историй) все же не уничтожен полностью и даже не стал абсолютно герметичным анклавом, некоторые настройки были сохранены и перекомпонованы в новые единства. Эти настройки являются основными реперами пространства fiction и, например, условиями возможности театра. А вот развилка, ведущая к магическому театру, так волновавшему многих писателей от Гете до Германа Гессе и Джона Фаулза, надежно перекрыта. Сегодня она, увы, ведет в палату для буйнопомешанных.

Профетический опыт, разумеется, тоже удержан и включен в континуум, причем более крупными порциями, но все же именно порциями, вкраплениями – таков способ вхождения пророческой одержимости в структуры очарованности второго порядка. Можно было бы сказать, что за передачу пророческой одержимости (в отличие от чистой феноменологии волка) отвечает именно поэтическая составляющая искусства; вроде бы и сравнение пророка с поэтом есть общее место. Но все-таки, если присмотреться, то можно увидеть, что в основе лежит смещение, некий параллакс, перенаправление луча прожектора в режим поэтического озарения.

Встречаются, даже у больших поэтов, прямые обличительно-пророческие инвективы. Но они сугубо периферийны и в случае поэзии отражают обычно злободневность и ангажированность, которым поэт в соответствии с социальным заказом пытается придать общую форму. Ну, например:

И вы не смоете всей вашей черной кровью

Поэта праведную кровь!

(М. Лермонтов)

Здесь перед нами, конечно, изначально политический жест, поскольку и политика кое-что экспроприировала из пророческого экстазиса. Правда, это «кое-что» обычно именуется бесноватостью, но в политическом поле такое заимствование работает. Однако с точки зрения имманентной, аутентичной поэзии мы здесь видим явный перебор пафоса, и в очередной раз приходится признать, что поэтическое визионерство принципиально иного рода. Оно предполагает не просто смещение, а по меньшей мере двойной параллакс. Во-первых, истина поэзии удерживается по ту сторону добра и зла, что соответствует настоящим тотемным вхождениям, включая, разумеется, феноменологию волка. Гектор как соперник Ахилла может быть политическим противником (со всеми характерными эпитетами), но в поэтической дивинации он такой же герой, как и сам Ахилл. Так что пророк, если он следует завету Заратустры («Не для того пришел я, чтобы предостерегать от карманных воров») и не пытается вклиниться туда, где одни лжецы обвиняют других лжецов во лжи[85], если локальные координаты добра и зла не задают границ его вдохновенной речи – то перед нами, возможно, поэт.

Возможно, поскольку есть еще и во-вторых. Пророческая речь поэта не обязана следовать никаким ожиданиям. Зачарованность свободно смещается с несправедливости людей и богов на застывшего перед прыжком кузнечика и улитку, ползущую куда-то ввысь…

Таким образом, двойной параллакс отделяет поэтическую версию мира (и тихую зачарованность как ее итог) от пророчествования в кликушеском смысле. И это еще при том, что одержимость словом есть нечто иное, чем оборотничество (тотемная идентификация). Это событие в несколько иных терминах и в ином ключе уже приходилось описывать как затопление онейрического океаном сновидений[86] – тогда фигуры одержимости, терроризировавшие индивидов, оказались «под водой», откуда тихо светятся по ночам. Впрочем, затопленным оказался не весь «континент» и не сразу. На сегодняшний день остались островки и атоллы – те самые вкрапления, о которых сейчас и идет речь. Подобно тому как всякая поэзия должна содержать «прозы кристальной крупицы», так и наоборот – всякое искусство или искусство в целом содержит вкрапления онейрического, включая дионисийский опыт и все гомеопатические добавки или «присадки» одержимостей, притом что одержимости в качестве самодостаточных целостностей заблокированы и отменены.

Если теперь вернуться к идее радиоактивной магической руды, применяемой при синтезе искусства, то можно переосмыслить принцип дозировки и дать обоснование утверждению, что искусство есть некая гомеопатия. Получится примерно следующая картинка.

Искусство получает в свое распоряжение изначальную магическую руду (ее вполне можно сравнить с разлетевшимися обломками взорвавшихся реакторов) и работает с ней таким образом, чтобы каждый опус содержал соответствующую изюминку. В этом смысле можно говорить и о вкраплениях разного рода одержимостей, включая и пророческий дар, и тотемные идентификации, прорывы в оргиастическую стихию и в дионисийские мотивы. Речевые жанры повседневности требуют более глубокой очистки, можно также сказать, что дисциплинарные науки (научный дискурс как таковой) суть продукты особо жесткой фильтрации, хотя по крайней мере один вид одержимости – одержимость истиной – сохраняется в науке как ее внутренний стержень. Остальные служебные дискурсы тоже сохраняют собственные квоты и вкрапления в достаточно слабой, хотя порой и весьма токсичной концентрации.

Но искусство использует обогащенную магическую руду и владеет собственными приемами ее обогащения. Концентрация «вкраплений» здесь заведомо выше, опыт пророка, пифии, шамана, танцующего дервиша некоторым образом представлен в искусстве, но именно некоторым образом. Процесс обогащения радиоактивной руды не должен пересекать опасной черты (критической массы), за которой начинается неуправляемая реакция деления или, наоборот, термоядерного синтеза. Здесь эти аналогии неплохо работают.

То есть взорвавшиеся или заглушенные реакторы восстановлению не подлежат; в частности, бескомпромиссные тотемные вхождения рассматриваются сегодня по ведомству психиатрии, и тем самым проблема дозировки фармакона, о которой любил писать Деррида, выходит на первый план: можно даже выделить особый вектор эволюции искусства, направленный на понижение содержания магической руды (и вкраплений одержимости), что допускает рассмотрение и в каждом отдельном случае, и в текущей продукции искусства в целом.

Кроме того, вкрапления одержимости можно представить как добавку катализаторов в производство легкого символического, с той поправкой, что это утверждение требует и инверсии: искусство началось с того, что в быстрые трансформации, в трансперсональные матрицы, втягивающие в себя весь наличный опыт присутствия, вносятся замедлители и ингибиторы, а внесение катализаторов есть уже вторичный процесс.

Так активируется роль вторичной зачарованности, так все это работает, и среди прочего, а может быть и в первую очередь, обретение подобной дистанции указывает на появление пространства свободы. Через это пространство проходят избранные состояния души и избранные вещи мира; в результате получается, что наша жизнь складывается не из реалий остаточных биологических программ и не из одержимостей, размыкающих природу (хотя и из них, конечно, тоже), а из тех вещей, для которых хорошим проводником является речь. Она первично разобщает, отделяя сознание от одержимостей – впрочем, так же как и от повторений, банальностей, перечисления наличного; для множества реалий и (про)явлений ветхой материи речь является надежным изолятором. Но затем она же и со-общает, обеспечивая навигацию в поле новой чувственности.

7

Феноменология волка, несомненно, относится к тем вещам, которые ставят перед искусством непреодолимый барьер, ее это касается едва ли не в первую очередь. Однако топология вербализованного и вербализуемого опыта неоднородна; это же относится и к карте самоотчета, которая, следовательно, должна быть представлена в двух версиях: в плоской версии явленного и в рельефной сокрытого. При этом вторая карта как уже содержащая в себе элементы рефлексии будет более самостоятельной, чем первая. Так, мы уже видели различие пластов по глубине залегания; одно дело блокировка индивидуального травматического опыта и другое – недостижимость феноменологии волка. В первом случае речь идет о совершенствовании самоотчета, и здесь речевая изоляция феномена преодолима и даже должна быть преодолена, можно лишь заметить, что травматический опыт и преодолевается травматически, на что не уставал обращать внимание и сам Фрейд.

Что же касается опыта одержимости, то здесь возникает альтернатива более жесткая: либо «опыт», либо самоотчет и любопытная пограничная ситуация пророчества-кликушества, которая, будучи формой речи, является в то же время и формой одержимости. И, как уже отмечалось, в состав нормальной, внятной речи входят лишь отдельные ее вкрапления. Вообще, идентификация вкраплений сразу обнаруживает, что вся субстанция речи мозаична; это, однако, отнюдь не бросается в глаза в актах ее свободного применения, но требует дополнительного «спектрального анализа», сверки с картой.

Нас интересуют самые глубокие осколки онейрического, которые все же проходят сквозь изоляцию, сохраняя некое «наноприсутствие» в легитимной речи и куда более обширное иноприсутствие. Но прежде следует окинуть взором и иные репрессированные области. Это, к примеру, то, что можно назвать регистрацией наличного: если ты на ходу перечисляешь своему собеседнику все предметы, которые он тоже видит, ты недолго останешься в числе его собеседников. В более общем виде можно выразиться так: ветхая материя перенасыщена повторениями и паразитарными длительностями. Новая, альтернативная материя, синтезируемая посредством разговоров и рассказываемых историй, опускает все эти отягощения, но принцип здесь иной, не тот, что в случае блокировки опыта оборотничества. Вместо разного рода строгих и строжайших запретов используются изоляторы скуки, по-своему не менее эффективные. Ну и далее, по убыванию императивности, следуют изоляторы банальности и повтора (запрет на повтор-плагиат, действующий для всякой речи и формально конституированный в науке). Так или иначе, банальные и скучные собеседники репрессируются. Кроме того, в той или иной форме имеются запреты на мат, на «чувствительную тему», действует также запрет по принципу исключенного второго: о присутствующих не сплетничают, но при этом приветствуется включенность третьего (отсутствующего), незаменимого в качестве объекта сплетен – и так далее. Все это уже внутренние различия в рамках допустимого порядка слов, идеальные запреты, которые сплошь и рядом нарушаются. В норме нет особых проблем для того, чтобы передать, а то и навязать и банальность, и скуку, и нетактичность, для всех этих «феноменов» речь сама по себе достаточно хороший проводник, а запреты остаются обходимыми.

8

Так мы продвигаемся к ответу на вопрос «Как возможна феноменология волка?». Полученная группировка обходимых запретов сможет нам в этом помочь. Давно понятно, что в культуре и, так сказать, в человеческом образе жизни запрет запрету рознь, и если иерархия целей не раз подвергалась рассмотрению, то вот иерархия запретов до сих пор обходится без серьезной инвентаризации. Различия между табу и юридически оформленными нормами, между смертным грехом и прочими «несмертными» грехами составляют некий смутно очерченный диапазон от оповещения «под страхом смерти» до изящной формулировки Жванецкого «Если нельзя, но очень хочется, то можно». С одной стороны табу инцеста и другие описанные Фрейдом табу, которые задают первичную разметку человеческого, с другой – едва заметные косвенные запреты, умение считывать которые совпадает с интеллигентностью и тактичностью. В случае речи иерархия запретов выглядит особенно изощренной и причудливой. Так, передача опыта одержимости или трансляция феноменологии волка могла бы рассматриваться как абсолютный запрет, табу – но таковым она является лишь в сфере поведения, в отношении речи скорее задана несовместимость и простая альтернативность: либо ты что-то рассказываешь, и это значит, что одержимость преодолена, что она отступила или отступает по мере того, как идет речь; либо ты все же ударился оземь, и тогда этот удар чудовищной силы в первую очередь отшибает способность слушать и рассказывать – нарративную функцию речи, притом что некоторые группировки вещих слов включены в соответствующие состояния изнутри, возможно, что это особая разновидность быстрых трансформационных заклинаний.

Одержимости и трансперсональные состояния, как уже отмечалось, невербализуемы по определению, поскольку их настоящее (способ предъявления к проживанию) не поддается конспектированию, ибо оно ему уже не поддалось. Тем самым, как уже отмечалось, этот запрет радикальнее не только барьеров скуки и морально-юридических ограничений вроде запрета на нецензурную брань. Похоже, что и сопротивление пациента, блокирующее рассказ о первичной сцене, тоже не столь радикально и эффективно, как запрет на феноменологию волка.

И все же остается искусство, для его существования нужны необходимые условия и обходимые запреты. Поразительным образом речь, в сущности, идет о тех же самых реалиях, только взятых в разных фазах динамического развертывания. Так, развоплощение жертвенных практик и блокировка жесткого символического в целом оставляет на плаву лишь слабые гомеопатические связи – но именно их новое, вторичное упорядочивание консолидирует феномен и вычерчивает всеобщий контур искусства.

Говорят, что вода камень точит. Так и легкое символическое, просачиваясь сквозь оставленные в его распоряжении каналы-капилляры, реализует некоторые возможности, такие как соединение красок на холсте, связь созвучий и, конечно, порядок слов, самый гибкий и практически ничем, кроме грамматики, не ограниченный способ трансляции легкого символического. Сквозь эти имеющиеся (оставленные) капилляры просачивается и онейрическое. Прорывается лимитированная чувственность – как в более прямом потоке исповедальной традиции от Августина до Эдуарда Лимонова, так и через искусство обходимых запретов; тут стоит вспомнить, например, насыщенную эротизмом атмосферу произведений Бунина. Фрэнк Вильчек в одной из своих книг цитирует изречение Питера Хейна: «Влюбленные в прозе и в рифме в тысячный раз пытаются выразить то, что легче сделать, чем сказать»[87] – и надо признать, что это пытаются делать не только влюбленные, таково вообще одно из необходимых условий для преодоления обходимых запретов. Цензура как составляющая политики вообще и культурной политики в частности может быть рассмотрена в духе беспрерывных, но беспорядочных попыток законопатить щели – она скорее лишь повышает азарт на противоположном полюсе. В целом литература предстает как языковая игра, глубинная задача которой состоит в том, чтобы обойти запреты, кажущиеся не-обходимыми, но в действительности являющиеся просто еще не обойденными. Об этом есть у Андрея Вознесенского:

Он задумал такую картину,

Чтоб висела она без гвоздя.

Выразить невыразимое, ухватить ускользающее, опознать аленький цветочек, добыть то, сам не знаю что – причем пользуясь лишь имеющимися гомеопатическими связями и постоянно сталкиваясь с альтернативностью, когда некоторые феномены оказываются несовместимыми с их собственной вербальной проекцией (или символической репрезентацией)[88]. Для преодоления несовместимости используется транспорт метафор, весь арсенал хюбриса, но картина, даже сама выразительная, падает без гвоздя, оказываясь не в силах выразить невыразимое, например феноменологию волка. Да и всю совокупность жертвенных начал бытия. И все же кажется, что картины падают с разной скоростью, а некоторые из них зависают в воздухе на несколько мгновений…

9

Не все обходимые запреты и изощренные способы их обхода нас сейчас интересуют, хотя философию искусства стоило бы осмыслить заново с учетом этого решающего обстоятельства. Но нас интересует архипелаг онейрического до его затопления в океане сновидений и после этого события, интересует жертвенный аутопоэзис, обеспечивший диктатуру символического – и, конечно, судьба прямых тотемных идентификаций. Стоит отметить еще раз, что погружение архипелага онейрического в глубины психики, во «внутренний мир», сделало возможным искусство со всеми его эффектами вторичной зачарованности. И, впрочем, обусловило саму психологию как особую формацию человеческой чувственности. Если что-то и должно отделять варварство от цивилизации, то именно этот разлом. И вновь обратимся к Гигериху:

«На Западе институт ритуального жертвоприношения прекратил свое существование примерно две тысячи лет назад. С отменой животной жертвы доступ к трансцендентному закрылся: граница на замке. Но это еще не все. С этим упразднением душа тоже потеряла прямой доступ к реальности. С тех пор западное человечество только доживает запасы, остаточные ресурсы, накопленные за предшествующие тысячелетия, когда жертвоприношения свершались и возобновлялись. Жертвоприношения – и как sacrum facere, soul-making, реальности производства души, и как способа восполнить расходуемые ресурсы – больше нет»[89].

Так что отчаянные попытки искусства «достучаться», попробовать запустить заглушенные реакторы, объяснимы, несмотря даже на то, что, если бы эта несбыточная идея вдруг удалась, искусство с его слабым (хотя и дальнодействующим) силовым полем исчезло бы тут же. Такое глубинное противоречие свойственно всем важнейшим человеческим феноменам, всем подлинным проявлениям духа (Гегель). По этим законам искусство и совершает свой восходящий слалом, восходя к глубинам трансперсонального, обходя кажущиеся не-обходимыми запреты, виртуозно изыскивая для этого пути.

Каковы же эти пути? В каком-то смысле они действительно неисповедимы. Как передать не только отблески жертвенного костра, но и его жар и запах паленой шерсти? Как передать хотя бы введение в это жертвенное состояние, иррадиация которого, быть может, по-разному настигает его участников? Литературе не следует тут сразу опускать руки, можно вдохновиться примером Библии, примером той великий ветхозаветной истории о жертвоприношении Авраама.

Литература, как теологическая, так и художественная, многократно обращалась к опыту этой истории, и прежде всего вспоминается Кьеркегор, самый чуткий теолог двух последних столетий[90]. Но по большей части перед нами возникает даже не столько отстраненный, сколько отстраняющий рассказ. И слова о преданности Авраама, о его многолетнем ожидании наследника, о вере в то, что Господь пребудет с ним всегда, сами по себе не нарушают защищенную дистанцию. Долгое шествие в землю Мориа, на гору Елеонскую, чувства, испытываемые при этом Авраамом, его сыном и Тем, кто потребовал этой жертвы, – мы следим за всеми перипетиями, удерживая подобающую нарративную дистанцию. Суть ее в том, что Авраам был там и тогда, а мы – здесь и сейчас. Подключение к жертвенной ситуации изнутри в таком случае исключено. Но вот отец и сын уже взошли на вершину горы и между ними состоялся диалог, точнее обмен репликами, после которого ситуацию там и тогда мы наконец можем перевести в здесь и сейчас. Исаак, видя, что путь закончен, обращается к Аврааму:

– А где же агнец для всесожжения?

И отец отвечает сыну:

– Господь усмотрит себе агнца для всесожжения, – и заносит над сыном жертвенный нож.

Мы, конечно, уже знаем, что в последний момент Бог отвел руку Авраама и буквально подсунул ему настоящего ягненка. И даже зная это, мы вдруг ощущаем, что запрет прямой трансляции на мгновение обойден, удивительная вибрация аффекта и смысла вбрасывает нас в жертвенный поэзис.

Ведь абсолютно искренне спрашивает Исаак: «Папа, где же ягненок», – любой ребенок спросил бы примерно так. Он не ноет, не молит отца о пощаде – и не ждет никакого подвоха. Ту же цельность и искренность демонстрирует и Авраам, и он не ждет никакого подвоха от своего Бога.

И Бог без колебаний принимает жертву, просто заменив одного агнца другим. Все происходит по ту сторону добра и зла, и лишь таким образом приоткрывается доступ к одному из самых изначальных модусов бытия, к жертвенной реальности, давно потерявшей свою достоверность. Стало быть, перед нами образец успешного опыта по преодолению непреодолимого, и настоящий образец для литературы, которая здесь может сделать по крайней мере негативный вывод: всякое прямое описание чистых состояний трансперсональной архетипической реальности есть последовательная замена, которую вполне можно сравнить с «заменой мороженого»: и там тщательно описывается рельеф вкусных шариков, то, как они подтаивают в местах соприкосновения, как изящно изогнутая ложечка входит в тело шарика. И вот, после того, как перевод феномена из ветхой материи в новую легкую материю завершится, писатель-перекодировщик с гордостью произносит: «Вот мороженое!», примерно с той же уверенностью, с какой мажордом когда-то объявлял: «Кушать подано!»

Да, замена неизбежна, и все же замена замене рознь. Принципиальное различие, если угодно, в самой природе обходимых запретов. «Прямой» опыт вкушения мороженого никуда не исчезает, что, конечно, не отменяет искусной работы иллюзиониста слова, высшей наградой за которую будет предпочтение мороженого, приготовленного из легкой материи слов (или красок) обычному эмпирическому мороженому – мы знаем, что такое возможно. Отметим еще раз, что и описание любви не только не отменяет чувственный опыт в полноте воплощенности, но напротив, полнота воплощенности должна включать в себя компоненты легкой материи или она не заслуживает своего имени. Искусство в немалой степени представляет собой феноменологию любви, так что художник здесь своего рода маг и жрец, только здесь он располагает теперь вещими словами. Но, как и прежние жрецы вещего слова, художник должен считаться со своенравностью невербальной стихии.

Однако опыт диктатуры символического, опыт жертвенного поэзиса и тотемных идентификаций (оборотничества, одержимости), как уже отмечалось, принципиально иной, его мощные силовые поля совсем иного рода: они блокируют слабые, но зато дальнодействующие и долгодействующие излучения и речь, прежде всего, как поле вторичной очарованности, а значит, и собственно искусство. И наоборот, индукция этого поля и выстраиваемых в нем фигур выступает в качестве анестезии для архаической чувственности; такова строгая топологическая альтернативность, в силу которой искусство и можно назвать трансляцией избранных состояний на фоне тотальной блокировки онейрического.

Значит, здесь преодоление непреодолимого может предстать лишь как выборочная и притом кратковременная разгерметизация, как неожиданная сквозная пробоина, из которой внезапно повеет нездешним ужасом – или чем-то иным нездешним, как при наивном и невинном вопросе Исаака. Такова мимолетная презентация того, что изначально, когда реактор по производству души был включен на максимальные обороты, было дано в непрерывности и всеобъемлемости – и это чудо искусства. Разгерметизация может произойти и случайно – как в детских сказочках, в отличие от сказок литературных, и тогда она обычно не дает эффекта сразу. Но зачастую возникает роковая пробоина хроноизоляции[91], крошечное отверстие, в которое может проникнуть сначала всего лишь недоумение (но не всегда и не у всех), и лишь затем мы вдруг догадываемся, почему же сокрушаются дед с бабкой или просто смутно что-то подозреваем, и возникает сквознячок нездешнего чувства.

Так же, в сущности, обстоит дело и с одержимостями, проходящими по ведомству психиатрии: подавляющее большинство триллеров и исповедей маньяков мало чем отличаются от прочих произведений fiction и отфильтрованных детских сказок, их точно так же отличает «затейливость», «занятность» и «изобретательность», а вовсе не сквознячок нездешнего. Не составляют исключения, увы, и пересказы собственного клинического опыта; скажем, содержательная книга Ханса Модроу[92] лишь подчеркивает топологическую альтернативность опыта пребывания в одержимости и рассказа (повествования) о нем.

Но тропки обходимых и обойденных запретов высвечиваются в искусстве, его самые высокие волны суть картины, зависшие без гвоздя и медленно скользящие вниз. И достоверность передачи опыта маньяка встречается, тут хочется отметить текст Марата Басырова «Изолофобия». По мне, так это одно из самых достоверных приближений к феноменологии волка, порой Басыров выступает просто как собственный Гуссерль одержимого сознания.

Приоткрывание доступа к аутентичному опыту оборотничества тоже встречается в анналах искусства. Если иметь в виду литературу, эталоном, конечно, окажется инферноскопическое зрение Гоголя, ну а из современных авторов, безусловно, заслуживает внимания Павел Крусанов. Обходной маневр, предпринятый им в романе «Мертвый язык», удивительным образом преодолевает запрет проникновения. Задача все та же: как удариться оземь и все же остаться на связи, сделать так, чтобы маячок не отключился?

Для этого требуется основательная предварительная экспозиция: важно, чтобы читатель успел сжиться с героями – с Егором, Настей, Катенькой, – обжить их повседневные психологические ипостаси, и тогда внезапный сигнал какой-нибудь сквозной синхронизации (полнолуние, совпадение стрелок и случайно отыскавшихся вещих слов вроде «Раз, два, три, “Зенитушка”, дави!») произведет переброс в иную трансцендентную локализацию, где все успевшие стать привычными ожидания мгновенно обнуляются:

«Мир был молод, полон открытий и радостных происшествий.

Настя смотрела на мурашей и моргала. Потом, взмахнув рыжим хвостом, побежала к своему дереву, под корнями которого рыла нору. Нырнула в логово и, поерзав, удобно устроилась на боку – так, чтобы перед носом оказалась желтоватая глыба. Выждав, когда желание разрастется в глубине ее глотки, выплеснется за край и зальет все ее существо, Настя лизнула прохладный камень, и соль в ответ, чуть помедлив, обожгла язык. Иголочки необычного удовольствия кольнули Настю за ушами, и дрожь от этих уколов побежала на загривок. Она лизнула еще и нежно тявкнула. Звук вышел из горла сам собой, словно внутри Насти тявкнул кто-то другой, разбуженный то ли вылившимся за край желанием, то ли вкусом камня. Лизнула еще и снова тявкнула. Потом еще и еще… Это было чудесно»[93].

Увлеченный читатель, прочитавший первые триста страниц, не может не почувствовать внешнюю инвольтацию силовых линий стремительно углубляющейся воронки, где уже исчезли в иных телах и Катенька, и Настя, и Егор, и Тарарам. Еще расходятся круги по воде, но вот две-три страницы – и книга заканчивается:

– Чит-чит-чит.

– Тяв-тяв.

– Цить-цить-цить.

– Киа-кья-киа[94].

Такое бывает, после чего волны смыкаются, успокаиваются, и искусство вновь переходит к своему прямому назначению, к трансляции избранных состояний души, к созиданию мира, избавленного от примесей ветхой материи.

И все же прорыв в феноменологию волка остается далекой трансцендентной настройкой искусства наряду с сокровенным желанием Художника написать картину, чтоб висела она без гвоздя.

Вторичное упрощение как способ обретения первоначала

Очерк 1

1

Два обстоятельства могут инициировать соответствующее исследование. Во-первых, неожиданное обретение чистоты и самостоятельности существования элементов как достаточно позднего эффекта развития. И во-вторых, явная непроясненность того, что происходит в ходе самоисчерпания, и тогда возникает вопрос: существует ли «диалектика деградации», которая могла бы выделить общие черты всего деградирующего по аналогии и в противовес привычной диалектике развития?

И уже в ходе сопоставления двух этих обстоятельств мы понимаем, что упрощение упрощению рознь, и хотелось бы иметь надежный навигатор, который позволял бы отдельный пройденный участок познания или бытия во времени соотносить с целым, с кругом событий или феноменов, единство которых удерживается в ходе продолжающегося хронопоэзиса. Уместно провести несколько рассмотрений, пока не связывая их друг с другом и руководствуясь задачей выяснить, какие вообще бывают упрощения и что при этом происходит.

Начнем с краткого экскурса в неотению, представляющую собой, несомненно, революционный участок всякого развития, включая, разумеется, и развитие общества, – и тем не менее несущую в себе ярко выраженные черты упрощения.

Неотения есть нечто иное и нечто большее, чем обособление отдельного сущего, чем рождение нового или его репликация. Это ретроспективное движение, которое содержит все перечисленные возможности и уберегает шансы-возможности от растраты.

Ведь неотения выступает и как противоположность предустановленной гармонии, она есть антирепликация, принципиальное игнорирование ожидаемой реплики, в каком-то смысле безответность и безответственность. Неотения задает иную, новую разметку сущего и происходящего, и эту операцию мы можем выделить наряду с откладыванием-депонированием в качестве важнейшего способа описания того, как работает машина времени. Сбой ритма – и при этом все же наследование темы с вбрасыванием эпифании, неотеническая ревизия наследия – вот великая инновация, превосходящая и следование традиции, и похищение традиции путем ее инсталлирования в более мощную хрономатрицу.

Через эту онтологическую операцию высвечивается и новое определение самого возможного. Возможное – это то, что неизбежно последовало бы в соответствии с ритмом понятий (или приговором судьбы), но теперь, вследствие неотении, это «в прошлом неизбежное» становится «только возможным». «Только» означает не понижение, а изменение статуса, и неотения предстает как резервуар возможностей.

По мере того как возможности исключаются – в том смысле, что реализуется определенный выбор, – время движется к концу. Оно, конечно, по-прежнему воспроизводит свои мелодии и темы путем вовлечения неопределившихся носителей, но репликации и репродукции не проторяют новых коридоров происходящего – они подобны распечаткам одного и того же текста.

Неотения как биологический феномен имеет еще одну чрезвычайно любопытную особенность: принудительную благосклонность предковых форм к своим неотеническим потомкам – даже тогда, когда эти потомки давно уже превосходят их по своему могуществу. Для Виктора Тена эта особенность служит одним из главных доказательств происхождения человеческой ветви от акродельфидов, от их общего предка с дельфинами[95]. Дельфины никогда не нападают на человека, более того, они оказывают помощь, и, по справедливому утверждению Тена, так животные могут вести себя только по отношению к детенышам: люди напоминают им «мальков», а значит, когда-то мальки акродельфидов вступили в цикл размножения, не дожидаясь созревания и обретения взрослой спецификации (зародыши самих дельфинов первоначально очень похожие на человеческие, «одельфиниваются» уже в утробе). В данном конкретном случае помощь дельфинов оказалась не слишком важна, но на заре антропогенеза, в самом начале неотенической революции акродельфиды принесли себя в жертву восставшим детенышам, сохранившим охранную детскость. Тут, опять же, можно вспомнить эффект желторотой машины, которым, бесспорно, пользуется и уходящее в отрыв поколение.

А наука, воспользовалась ли она эффектом принудительного покровительства со стороны свергаемого сословия представителей предшествующей мудрости? Несмотря на множество осложняющих факторов, ответ «да». Маги, алхимики, чернокнижники, разумеется, видели в лице стремительно нарождающегося сообщества опасных конкурентов. Но ведь эти самонадеянные естествоиспытатели и философы-рационалисты тоже воспринимались как заигравшиеся дети, как желторотые юнцы, отказавшиеся вдруг посещать выпускной класс. Древний закон покровительства запрещал магам-алхимикам вести настоящую непримиримую борьбу с обнаглевшими юнцами. Юнцы же не были связаны никакими запретами.

Неотения обнаруживает близость и даже преемственность по отношению к негативной диалектике и онтологии ничто, в рамках которой сама неотения выглядит достаточно органично. Ведь в отличие от знаменитого гегелевского zu Grunde gehen речь идет об одновременном отсечении и телоса, и основания. Первое отсечение характеризуется определением «сбиться с курса», или, другими словами, оборвать путеводную нить – но эта нить Ариадны, которая откуда-то исходила и к чему-то притягивала, обрывается сразу в двух местах (поэтому и не происходит отбрасывания к стартовой точке, нет никакой инволюции), обнаруживается другое основанное, которое вынуждено искать себе другое основание. Результат неотении оказывается непредопределенным ни по отношению к будущему, ни по отношению к прошлому, и то и другое обретает характер возможного.

Любопытная теория неотении излагается в некоторых сказках. Там какой-нибудь морской царь, выступающий в роли полномочного представителя судьбы, говорит уверенному в себе суверену: «Отдай то, чего сам в своем царстве не знаешь». Суверен соглашается, и вот ему предъявляют это незнаемое знание, которое является тем не менее настолько очевидным, что застигнутый врасплох теряет свою суверенность.

Неотеническое – это не просто проявление инфантилизма, скорее наоборот, экспонируя преходящее в рамках некой самодостаточной и даже принудительной экспозиции, неотения визуализирует и удерживает те черты преходящего, которые не имеют никакой самостоятельности и вообще не имеют никакой иной явленности, кроме той, которая обусловливалась подсветкой из будущего, не имеют самостоятельного бытия, не соотнесенного с точкой предназначения. Все, выявленное таким образом (посредством неотенической революции), уже было – но то, что оно было, можно уяснить лишь постфактум.

Общей чертой всех неотенических актов можно считать всплеск агрессивности или, лучше сказать, «победительности», поскольку в стихии происходящего в этих случаях всегда обособляется полюс беззащитности. Беззащитность – оборотная сторона покровительства акродельфидов к своим странным потомкам, и это покровительство, надо полагать, не осталось безнаказанным, «вырвавшиеся»; несомненно, утилизировали его в своих интересах, и если бы они этого не сделали, о неотенической революции в антропогенезе вряд ли можно было бы говорить вообще. Такова же агрессия ученых по отношению к чернокнижникам как к их условной предковой форме.

Если теперь использовать усовершенствованную, реформированную диалектику как методологию, можно предсказать стратегию неотразимой неотенической атаки. В сущности, подобная идея, точнее говоря, ее возможность, содержится в романе братьев Стругацких «Гадкие лебеди». Там неизвестно откуда взявшиеся не-люди, именуемые мокрецами, не располагают никакой особой мощью, за исключением педагогических технологий. К педагогической диверсии они и приступают: все дети, посещающие школу в маленьком городке, в котором объявились пришельцы, становятся вундеркиндами. Одновременно они приобретают равнодушие и даже неприязнь ко всем взрослым, включая своих родных. К сожалению, ни Стругацкие, ни Константин Лопушанский, режиссер одноименного фильма, не смогли продумать идею по-настоящему. По сюжету город уничтожают, а детей эвакуируют и изолируют. Затем посредством интенсивной терапии (то есть транквилизаторов) детей приводят в нормальное состояние, фактически уничтожая их личность.

Гораздо убедительнее был бы другой ход: инициированные мокрецами дети-вундеркинды образуют неотенический авангард. Исключительно одаренные, блистательные и немного грустные детишки обезоруживают, то есть они вызывают умиление, провоцируют сильнейший покровительственный рефлекс. И, разумеется, безжалостно пользуются своим преимуществом, как это всегда и было во время неотенических революций. Взрослым приходится пребывать в положении дельфинов (или акродельфидов) – они приносят себя в жертву, будучи не в силах преступить неумолимые законы неотении. Ведь даже и один ребенок-вундеркинд проходит сквозь взрослые ряды как нож сквозь масло, а неотенический авангард был бы и вовсе неостановим…

При всем многообразии философских направлений отыскать новый прием мысли или, скажем, новый закон диалектики удается крайне редко, пару раз в столетие. Деконструкция Деррида, double bind Бейтсона, рессентимент Ницше и забвение бытия Хайдеггера – почти весь список недавних примеров.

Особняком здесь стоит Альтюссер. Пытаясь эксплицировать методологическую новацию Маркса, марксистский вклад в диалектику, Альтюссер фактически тематизирует принцип неотении:

«Подобно этому <простому труду> и индивидуальный производитель или индивид как элементарный субъект производства, которого мифы XVIII столетия помещали у истока экономического развития общества, это экономическое “cogito” в самой своей “видимости” появляется лишь в развитом капиталистическом обществе, т. е. в обществе, которое довело до наибольшего развития общественный характер производства. Точно так же и обмен, простое всеобщее par excellence, “во всей интенсивности исторически появляется только в наиболее развитых состояниях общества. (Эта категория) отнюдь не является господствующей при всех экономических отношениях”. Таким образом, простота не является изначальной: напротив, именно структурированное целое придает смысл простой категории и именно оно в результате долгого процесса и в исключительных обстоятельствах способно произвести экономическое существование определенных простых категорий»[96].

Речь, по сути, идет о том, что самостоятельное существование некоторых простых форм становится возможным лишь при их выдергивании из метаморфоза, то есть неотении. Напрямую Альтюссер так не говорит, но имеет в виду именно эту модификацию, внесенную Марксом в гегелевскую диалектику:

«“Введение” <Маркса> – это одно долгое доказательство следующего тезиса: простое всегда существует только в сложной структуре; всеобщее существование простой категории никогда не является изначальным, оно появляется только в результате долгого исторического процесса, как продукт чрезвычайно дифференцированной общественной структуры; поэтому в реальности мы никогда не имеем дела с чистым существованием простоты… но лишь с существованием “конкретного”, т. е. сложных, структурированных вещей и процессов. Именно этот фундаментальный принцип совершенно несовместим с гегелевской матрицей противоречия»[97].

Итак, обмена товара на товар в чистом виде как единичного, но регулярно возобновляемого акта не существует. Это же применимо к простому атомарному производителю как субъекту чистой экономики. Конечно, утверждение, что простое всегда существует только в сложной структуре и вообще существование «простого» никогда не является изначальным, довольно опрометчиво, но вот разделить исходную простоту и «вторичную простоту» – это действительно важный методологический ход, ибо многие, а может, даже и наиболее существенные вещи человеческого мира появляются на свет благодаря вторичному упрощению, однако не путем редукции, а путем неотении.

То же простое товарное производство является, конечно, простым элементом, который может быть извлечен путем деконструкции из феномена товаропроизводящей экономики, но оно не является исторически первичным. Неразвитость товарного производства есть прежде всего знак его несамостоятельности, а не его простоты. Тут можно вспомнить тотальный поэзис как первичную форму производства вещей, неотделимых от их символической составляющей и от принадлежности к универсуму социума, когда производимые вещи достаточно скупо и дозированно поступали в товарообмен, притом что главные вещи вообще не подлежали отчуждению, повинуясь собственному неспешному метаболизму, как и в последующую эпоху эйкономии. Наконец, можно обратиться к типичному для Средневековья субъекту хозяйствования, к монастырю. Ведь натуральное хозяйство предполагало и фрагментарный товарообмен, который, разумеется, отнюдь не был простым и универсальным, а, напротив, зависел от превышающего его размерность целого, когда труд мог выступать как разновидность аскезы и послушания. Производство простых товаров, действительно не отягощенных ничем внеэкономическим, становится реальностью лишь в условиях развитой диверсифицированной экономики – и влияние денег на вторичную упрощенность становится решающим.

Аналогичным образом дело обстоит и с гомогенным простым государством, ведь и оно как бы кристаллизуется путем избавления от бесчисленных осложнений и разнородностей, то есть гомогенное, контрактное государство является таковым потому, что оно гомогенизировано, приведено к общему знаменателю и может теперь – только теперь – быть разложено на простые элементы, например на отдельные ветви власти, соотношение которых подчиняется социально-политической рациональности. Наконец, само линейное дисциплинарное время есть наиболее яркий образец вторичной, ретроспективной простоты и всеобщности. Синтез однородного времени не только предшествовал синтезу гомогенного государства, но и всей сумме дисциплинарных практик, в частности экономике и технике. Но одно дело образование абстрактно-всеобщего внутри конкретного – такое всеобщее может все равно оставаться лишь чем-то гипотетическим в качестве самостоятельной реальности, – и другое дело неотеническая революция, приостанавливающая развертку имманентности и предоставляющая полноту бытия различенному, но прежде несамостоятельному моменту.

2

К приведенным образцам вторичного упрощения мы еще вернемся, теперь же следует добавить сюда еще кое-что. Следующий пример вторичного упрощения совсем из другой оперы: это получившая распространение и прочно закрепившаяся так называемая эстетика ми-ми-ми, символом которой все еще можно считать котят в корзинке. На эту роль также претендуют стильно подстриженные собачки, еноты-енотики, Тимур и Амур (неразлучные друзья козел и тигр, о которых, правда, уже подзабыли). Но сюда же относятся и «подстриженные» пейзажи, все трогательное, умиляющее, обезвреженное, но при этом простое как три копейки.

Именно это обстоятельство для нас наиболее важно. Не причастность к китчу, достаточно очевидная, а регрессия или возврат к азбуке эмоций. К некоторым чувственным квантам, из которых можно сочинить собачий вальс умиления и трогательности. Вспомним опять нашу любимую предысторию: дети учатся быть людьми по зверям, подобно тому как читать учатся по слогам. В детских книжках и букварях присутствуют лисичка-сестричка, зайчишка-зайчик серенький, мишка косолапый и так вплоть до ослика Иа-Иа, который являет собой воплощенный квант философского умонастроения, тоже общепонятный и трогательный. Но заканчивается эмоциональная азбука букварей, начальная школа эмоций, и люди вступают в мир рессентимента, двойного дна, double bind, в мир затейливых психологических фигур и неустранимой амбивалентности. В известном смысле искусство и занималось освоением этого мира: подвиг художника, если можно так выразиться, был неразрывно связан с психологическим мастерством, многозначностью и многоплановостью. Устремленность в этом направлении и знаменовала собой путь высокого искусства.

Взрослые, конечно, всегда скучали по этим простым эмоциональным кубикам, по азбучным истинам чувства, и время от времени возвращались к ним – но не напрямую, а используя ребенка как посредника. Однако любое претендующее на подлинность искусство и всякая настоящая мысль были достойны своего имени лишь постольку, поскольку не ограничивались азбучными истинами.

Эстетика ми-ми-ми ознаменовала решительный возврат к букварю и азбуке, правда, без признания этого факта. Но зато выпала важная спектральная составляющая – чувство, заставлявшее прежде стыдиться подобных предпочтений, предаваться им тайком, а публично заявлять о своем интересе к Шенбергу и Паулю Клее. И кто только ни разоблачал это лицемерное прикрытие! И вот, кажется, оно практически исчезло, чему, несомненно, способствовала открытость соцсетей, когда утаивать искренние предпочтения, в сущности, бесполезно.

Естественно, возникает вопрос: «Как оценить эту планетарную регрессию? Можно ли оценить ее в духе неотении, возращения к первоначалам, в ходе которого осложнения были преодолены как помехи?» В список шумов и осложнений, понятное дело, попадают и Шенберг, и Поль Валери, и Гегель – все они, конечно, сохраняют своих адептов, но им, этим адептам, никто уже больше не собирается отдавать честь, записывать их в рыцарей высокого искусства – пусть тусуются в своих клубах по интересам…

Не расценить ли тогда фиксацию эстетики ми-ми-ми в духе впадения в детство, нарастающего маразма или продолжающегося дрейфа к краям остывающей Вселенной Духа, когда энергии одухотворения только и хватает, что на детский лепет? Поразительным образом дать убедительный ответ исходя из анализа чистого дискретного случая не представляется возможным, о чем не раз писал, например, создатель тектологии Александр Богданов, анализируя схематически тождественные случаи, которые могут оказаться свидетельством прямо противоположных процессов:

«Что из этого следует? То, что ход дезорганизационного процесса в схеме таков же, как и организационного. Другими словами, в схему не приходится обязательно вносить идею тектологического прогресса. Как системные дифференциации, так и последующая консолидация могут быть моментами тектологического регресса. Например, в инфекционной болезни выработка соответственных “антитоксинов”, противоядий организма, есть весьма типичная схема дифференциации; но она в иных случаях может идти за счет нарушения равновесий живого целого. Смерть и затем разложение тела являются тогда весьма естественным продолжением такой дифференциации; а завершается весь процесс тем, что на месте нарушенных органических равновесий окажутся новые и в известном смысле гораздо более устойчивые – “неорганические”. Переход в “мертвую” материю здесь также есть консолидация, хотя и на низшем тектологическом уровне»[98].

Это значит, что принципиально важны сопутствующие обстоятельства и границы хроноизмещения интересующего нас феномена.

С позиций восходящей формации капитализма выделение самостоятельных квантов-первоначал было безусловным прорывом, без которого ни рост производительности труда, ни индустриализация не имели бы места. Но с этим же обстоятельством были связаны и важнейшие проблемы капитализма, его системные противоречия, как раз те, о которых говорил Маркс. Самостоятельность формулы Д – Т – Д, ее неосложненность ничем посторонним как раз и лежит в основе эксплуатации труда капиталом, в основе «чистогана», поскольку чистый, ничем не осложненный акт товарного производства и есть чистоган.

Прибегая к метафоре связанности и развязности, можно сказать, что сдерживающая связка исчезла и валентные элементы образовали новый синтез: произошла ядерная реакция. Производство и обмен, ничем больше не осложненные – ни ограничениями тотального поэзиса, ни практикой кастовых взаимоотношений, ни верой, ни совестью, – набрали надлежащую скорость, как если бы была устранена сила трения; собственно, она-то и была устранена. Эта прибавка скорости в политэкономии получила название «Рост производительности труда», но она может быть выражена и напрямую как скорость дистрибуции вещей. Стыковка производства и обмена без отягчающих обстоятельств выделила новое универсальное топливо – деньги, поначалу чисто имманентное, так сказать, топливо для внутреннего сгорания. Деньги оказались неоценимым катализатором, без применения которого дистрибуция вещей не может достичь той скорости и интенсивности, которая получила имя производящей экономики. В известном смысле наличие подобных скоростей есть сущностная характеристика капитализма, поэтому он и немыслим без универсализации денег.

То есть процесс по-настоящему стартовал, когда реагенты были извлечены из многочисленных вхождений и соединений друг с другом. В каком-нибудь из возможных миров с этого могло бы все и начаться, но подлинная универсализация денег была запущена после вторичного упрощения, после чего новая формация приобрела собственные развитые формы. Понятно, что возникает вопрос о дальнейшем упрощении, и для ответа следует всмотреться в последовательность хроноопераций, посредством которых и возник капитализм. Что именно происходило? Деньги прекрасно соединяли товары друг с другом, создавая активный край – запросы на очередной, на следующий товар; при этом они накапливались, словно горючий материал, в узловых точках, как производственных – и тогда речь шла о капитале, – так и в виде «сбережений». И, разумеется, проникали во внутренний мир, где тоже совершали определенную работу по созиданию homo oekonomicus, идеального производственного агента.

Но топливо денег проникло и во внутренний мир агентов, так что идеальный катализатор производства и дистрибуции вещей оказался встроенным в самые глубины человеческой психологии: фермент был включен в метаболизм внутреннего мира субъекта, затронув весь фронт человеческого в человеке. Еще Гоббс рассматривал денежные потоки как кровеносные сосуды внешнего круга кровообращения. Что ж, теперь и внутренний круг жизнеообращения, куда входят циркуляция желаний, планов, замыслов, образов, если угодно, вся совокупная внутренняя рефлексия, – теперь и в этом круге присутствуют деньги наряду с производными эроса (либидо) и воли к бессмертию.

В какой-то мере это стало результатом «вторичного осложнения» после вторичного упрощения. Если тотальная сберегающая экономика вынесла за скобки все примеси и посторонние включения, препятствовавшие производственным актам и актам обмена набрать надлежащую скорость, то она же дала зеленый свет и «избыточным» денежным оборотам на холостом ходу, способствуя тем самым внедрению денежных потоков по всему фронту человеческого в человеке. Тут, однако, возникла интересная проблема, состоящая в том, что в своем новом, бонусном применении деньги вышли за пределы прежней юрисдикции оптимального катализатора экономического в экономике и стали катализатором и регулятором некоторых важнейших побуждений человеческого в человеке. Сколько вердиктов было вынесено на сей счет – не перечесть: от проклятий в адрес «чистогана» до тезисов в духе Монтеня о том, что деньги – это великая вещь, поскольку они сравнивают все неравенства; сюда же примыкает и афоризм Ларошфуко: «То, что достается нам за деньги, обходится нам дешево».

Но почти без внимания осталась другая, не менее, а может быть и более, важная сторона проблемы, заключающаяся в том, что это экзистенциальное расширение, проникновение денег в метаболизм внутреннего мира, вошло в противоречие с принципами максимальной эффективности сберегающей экономики. Присвоение и обобществление денег в качестве языка воображения, казалось бы, должно было побудить к еще большей производственной и вообще экономической самоотдаче – ну или к вселенскому протесту против всевластия денег, ибо казалось, что третьего не дано.

Но в ХХ столетии человечество провело грандиозные эксперименты по редуцированию денег и даже их полной отмене. Советская Россия, СССР, Куба и другие страны соцлагеря лишили деньги всевластия – и результат оказался печальным.

Во-первых, из экономики был изъят проверенный катализатор, что пришлось компенсировать неимоверной накачкой революционной энергии и приливами энтузиазма, напоминавшими закат солнца вручную (поскольку приливы энтузиазма никак не желали следовать регулярности морских приливов, их приходилось заменять вливаниями). В Камбодже времен Пол Пота деньги и вовсе упразднили, акты производства и обмена (то есть собственно экономика) осуществлялись с невероятным скрипом, а уровень несчастья, выпавшего на долю граждан, намного превысил всю несправедливость чистогана…

Пессимистический вывод из этих экспериментов гласит: «Деньги, конечно, зло, но человеческая природа неисправима, в силу чего они просто являются наименьшим злом».

Оптимистический же вывод звучал так: «Просто время еще не пришло отказаться от денег, но когда вопросы материального благополучия будут решены, когда созреют материальные предпосылки для коммунизма – вот тогда деньги можно будет и упразднить. И каждый следующий эксперимент по ограничению их всевластия будет приносить все лучшие результаты».

Увы, оба вывода, как сейчас выясняется, оказались попаданиями пальцем в небо. Зато на горизонте обрисовалось нечто третье, что пока еще не обрело форму отчетливого аргумента. Звучит это подтверждаемое предположение примерно так: «Деньги – надежный регулятор и хороший катализатор дистрибуции вещей, но вполне возможно, что не единственный». Дело, однако, еще в том, что и в качестве нового алфавита воображения данный регулятор тоже не так плох, как принято думать. Дискретные единицы этого алфавита позволяют строить важные фигуры воображения и добиваться многообещающего консенсуса желания и воли. Рассмотрим этот аспект подробнее в специальном приложении.

3

Языки воображения: язык денег

Запрос на речь, адресованную звездам или дверным доводчикам, укоренен в экзистенциальных глубинах наряду с волей к бессмертию, он в действительности является сущностной манифестацией воли жить в осмысленном мире или просто воли к смыслу. Другое дело, насколько состоятельны ответы на этот запрос, в данном случае астрология и АСТ (акторно-сетевая теория). Пока, в общем, состоятельность их примерно одинакова, что, однако, не умаляет ценности этих «дисциплин» в качестве свидетельств о человеке.

Но вот когда мы обращаемся к сновидениям и вообще к территориальности желания, к желающему производству в смысле Делеза – Гваттари, мы видим уже не просто поле деятельности для искусных иллюзионистов вроде Нострадамуса и Латура, но и действительно спровоцированный вторичный язык, феномен, раскрывшийся по способу речи, поскольку речь уже присутствует и присутствовала в мире и породила собственное мощное силовое поле. Одни феномены к этому полю оказались нечувствительными (вопреки заклинаниям АСТ), по крайней мере пока, другие же «заговорили». Глагол поставлен в кавычки, но важно знать, что значат кавычки в каждом отдельном случае, ведь и тут существуют различные градации – от языка пчел до языка танцев. В какой мере эти языки транспонируемы в речь, то есть обращены к конкретному собеседнику и содержат возможность отреагировать на вопрос, что и является сущностным признаком речи.

В качестве наиболее перспективных и развитых в этом отношении языков выделяются два: язык эроса и язык денег. Займемся в очередной раз их сопоставлением, которому предпошлем исходное утверждение, пусть даже оно впоследствии окажется ошибочным (а может быть, и не окажется). А именно: воображение становится ярким и действенным лишь после того, как в мире появляется и некоторое время уже существует его собственная речь – лишь после этого динамические фигуры воображения принимают вид высказываний. До этого воображение представлено только экспозициями, так сказать, аттракторами и стабильными эйдосами онейрического.

Само воображение, точнее его исходную среду, можно представить как спонтанное расфокусирование присутствия, как автоматически генерируемое поле желаний, имеющее стохастический разброс. В этом поле наличествуют центры притяжения разной мощности, некоторые из них константны, другие ситуативны, но не это сейчас важно. Важно то, что как свободные, так и связанные ресурсы поля воображаемого в ряде случаев проходят через упорядоченные флуктуации и образуют язык или, если угодно, «язык». Точнее – языки воображаемого. Их как минимум два, и относятся они к разным языковым семействам, это язык эроса – эротика и язык денег – «баблонавтика»? Баблистика? Гедонистика? Эвдемонистика? Нет пока подходящего термина.

Эротика образует язык «интимьера», в котором есть словарь и грамматика, а есть и фигуры воображения как, собственно, высказывания этого языка. Сама товаропроизводящая экономика может быть интерпретирована как язык денег. Пионером – исследователем словаря и грамматики этого языка был как раз Маркс. Однако и деньги, проникая вглубь человеческого в человеке, формируют воображение неким особым образом, порождая глубинные означаемые, которые и переводят язык денег из состояния als ob в разряд языков, допускающих высказывания о мире в его целостности и открывающих уникальную картину мира, такую раскадровку сущего и происходящего, которая никаким иным образом не могла бы появиться.

Это значит, что нас интересует членораздельность базисных означаемых, то есть флуктуации грез, устроенные на манер языка, как ключевые слова, которыми мы говорим и которые сами могут нам что-то сказать. Это, например, не просто ценники как информационные ярлыки, не корреляты стоимости, номинированные в той или иной валюте, и не оценки меры труда. Это воображаемые деньги, которыми само воображение воображает и, следовательно, разворачивает пространство, раскрывает мир не как волю и представление, а как некую композицию желаемого и одновременно дорожную карту со множеством развилок. Здесь не работает натуральный ряд чисел и прочие правила охлажденной арифметики, здесь властвует сакральная нумерология Мамоны, причем, можно сказать, индивидуальная в каждом отдельном случае.

Индивидуальна, например, собственная зона неразличимости, если в качестве полной шкалы (континуума) мы возьмем сто воображаемых талеров, дабы не удаляться слишком от Канта и Гегеля. Мы без труда обнаружим, что для кого-то зона неразличимости начинается сразу после сорока талеров, другой же способен удерживать в состоянии членораздельности вдвое большую сумму.

За пределами этой суммы дифференциация прекращается, членораздельный язык сворачивается и начинает напоминать волчий вой на луну. Или впадение в детство, поскольку соответствующие речи – Эх-ма, кабы денег тьма!», «Да будь у меня миллион», «Было бы денег немерено» – и вправду похожи на детский лепет. Или, например, задействуется табуированная речь: так, во время сделок, деловых переговоров, высказывания «предложения, от которого вы не сможете отказаться», само высказывание, доходя до края членораздельности, вдруг наталкивается на невидимое табу – в таких случаях сумму пишут на бумажке или выводят на экран мобильника и предъявляют. Подобная картинка то и дело используется в фильмах, что в данном случае свидетельствует о простой наблюдательности. Перед нами типичное проявление табуирования, ведь и там из имманентного речевого потока изымаются имена опасных животных или животных тотемных, бога, дьявола, ракового заболевания – вот и суммы, превышающие предел членораздельности, изымаются подобным же образом. Если для тебя это сорок воображаемых талеров, а речь вдруг заходит о пятидесяти, то и вправду лучше не произносить такое всуе, не озвучивать эту химерную фигуру воображения.

Однако в пределах членораздельности, где речь идет о том, что можно заработать, – там воображаемые талеры фигурируют на равных с имеющимися. Вот, скажем, диапазон от десяти до сорока воображаемых талеров: за низшим пределом крах, банкротство, обнищание, дегуманизация, за верхним – табу и детский лепет, то есть нечто нечленораздельное. Но внутри – вполне дифференцированный мир со множеством означаемых, включенных в реальность человеческой жизни. Некоторые высказывания внутри этого диапазона являются грезами – неудивительно, все же речь идет о языке воображения, тем более что за пределами диапазона грезами являются все высказывания, которые к тому же нечленораздельны. Однако некоторые, и даже большинство, являются не грезами, они, например, предстают как сбережения, накопления и кредиты в действии. То есть кредит как важнейший инструмент экономики входит в определение и капитализма, и капитала. Но в то же время это внятное, членораздельное высказывание на языке определенного воображения.

На языке воображения кредит не является элементарной фигурой, а скорее представляет собой сложное развернутое (а затем и свернутое) высказывание. Всмотримся и попробуем разобраться.

Кредит есть данное самому себе обещание, притом обещание, принятое и зарегистрированное. Со стороны инстанции воли и со стороны воображения ему соответствует некое желание. Это желание принципиально выделяется из общего наплыва грез именно своей членораздельностью. Кредит есть желание в пределах реального лимита воображаемых талеров. Желание, поддающееся оформлению в качестве кредита, – это, по некоторым параметрам, осмысленное высказывание. Его означаемое, его предмет – например, быть владельцем дома, машины, успешного бизнеса – свободно пробегает через поле воображения, желания и исполнения. То есть предметность в данном случае намечена ярче, чем предметность того, что просто есть. Иначе говоря, перед нами означаемое в фокусе, как означаемое самого внятного высказывания. Кредит потому есть важнейший экономический инструмент, что он императив языка денег. Таким императивом не являются ни пустые грезы, ни, например, прибавка к жалованию, будь она воображаемой или действительной.

Сравним соответствующий императив этого языка воображения с другими, с эротическим воображением и воображением творческим, с демиургией художника. Эротические грезы, представленные в качестве наплыва моментов, в принципе столь же беспорядочны, как и грезы на языке денег, но они номинированы в гормональной валюте, относительно которой физиологии много чего известно. С гормональной валютой денежных грез дело обстоит далеко не столь ясно: мы можем сказать лишь, что какой-то соматический коррелят, безусловно, имеется. Мы не знаем, насколько он специфичен и вообще каков он, так что остается лишь удивляться насчет органической подкладки и гормонального (эндокринного) сопровождения данного языка воображения. Смутные творческие грезы, общее имя которым дал Пушкин («И нечто, и туманна даль»), тоже коррелируют с неким легким волнением плоти, и это все, что мы можем сказать по этому поводу.

Более интересная параллель обнаруживается, когда мы переходим к членораздельным фигурам, общее имя которым обещание. Обещание – это слово метаязыка, однако его конкретные манифестации в языках воображения и воли не сведены к метатермину и не сопоставлены друг с другом. В языке денег, алфавит которого составляют сто воображаемых талеров, обещанию четко соответствует кредит. В творческом воображении, в демиургии и авторствовании – проект и опус, и центр тяжести устойчиво смещается к дистанции между ними. Ну а на языке эроса это собственно обещание, которое при этом отчасти и опус, и проект, и кредит.

Влюбленные взаимно кредитуют друг друга своими чувствами и собственно обещанием (признанием), и это предельно интенсивная акция воображения, которая и вправду меняет человека, возвышая его.

В перекличке языков воображения

Сформулируем теперь концепцию, которую предстоит проверить. Среда воображения, изначально оставленная на обочине речи, в дальнейшем делегировала в полноту присутствия по крайней мере три полноценных языка: язык эроса, язык денег и язык опуса. Это значит, что есть фоновое воображение как некая стихия, в ней происходит поэтапное генерирование текущих фигур, которые в целом можно назвать детским лепетом, если использовать речевые характеристики. Но внутри этой стихии сформировались три членораздельных потока, скажем так, разной степени членораздельности.

Важно понимать, что все эти потоки суть новообразования, результаты вторичного прорыва и легитимации онейрического. Это относится и к языку эроса, к темперированному эротическому воображению. Он совсем не похож на прорыв дамбы в виде трансгрессий и сатурналий, сублимированные побуждения органично включены в речь эроса: избранные фрагменты из сферы символического, сакрализация объекта страсти и решимость к собственному преобразованию, необходимому для высокой планки соответствия. Ничего этого не было в сырой плазме эроса, способной лишь на маниакальные фиксации, на персик в отсутствие персика в качестве идеи фикс.

Эротизированный язык воображения прекрасно вписался в полноту присутствия и, можно сказать, достиг максимального расцвета к шестидесятым годам прошлого века, после чего подвергся новым репрессиям. И все же он остается языком, с помощью которого открывается Сезам и покоряются воздушные замки.

Что касается языка денег и творческого воображения (опус-демиургии), то их характер «новояза» (по сравнению с языком эроса) вроде бы не вызывает сомнения, как не вызывает сомнения и важность водораздела между детским лепетом, напоминающим в данном случае клокочущее болото, и членораздельными фразами соответствующего языка, к каковым относится, в частности, и кредит. Еще раз отметим, что и кредит, и объяснение в любви с соответствующим обещанием, даются «на вырост». Они сами выросли и сформировались из мечтаний, грез и смутных надежд, но каждый из этих феноменов в составе своего собственного развитого языка воображения представляет собой даже не просто членораздельное высказывание, а опус, произведение духа, сочетающее в себе и реальное, и воображаемое, и символическое.

Итак, вот перед нами эта триада: обещание (оно же признание в любви), кредит, опус. Все они имеют речевое оформление, то есть прекрасно обмениваются на слова, – и все же перед нами ведомства трех различных языков. Это языки воображения, и они достаточно самостоятельны, так что компаративистика тут напрашивается. И навскидку получается примерно следующее.

а) Со времен Прибрама[99] мы знаем, что единство психики опирается на языки мозга и что их как минимум два: язык медленных градуальных потенциалов и язык быстрых спайковых разрядов. Каждый из них говорит о своем, но психика и даже восприятие есть эффект их взаимопонимания. И «взаимонепонимания» тоже.

Сюда же следует добавить и синестезию – синтез целого посредством совмещения различных сенсорных модальностей. Философия XVII и XVIII веков очень интересовалась этим вопросом, который, однако, не был сформулирован в принципиальном виде. Сенсорные данные могут иметь некое субстратное сходство, например соседство диапазонов акустических колебаний и световых сигналов. Но в феноменологической картине зрительного и акустического (и всех прочих) образов нет никакого сходства, они несоизмеримы и взаимно трансцендентны. Звон бокалов – это одно, их прозрачность – совсем другое, а их твердость или хрупкость – нечто третье. Сенсуализм, а затем и вся принявшая его на вооружение философия углубились в проблему различения первичных и вторичных качеств, в результате чего было упущено главное, а именно тот факт, что отождествление, на основе которого возникает чудо психики и, в частности, чудо восприятия, возникает не в результате кропотливого сопоставления сходного, а как некая спонтанная акция, учреждающая новый имманентный мир. Феноменологически замкнутые картины считывания – визуальная, с ее прозрачностью и радужными оттенками, акустическая, тактильная – должны были просто отождествиться вопреки всему, быть «принятыми за одно» (Бадью). И поскольку для чуда психики этого еще мало, то в итоговую многомерную реальность должно было еще войти имя (знак), в данном случае «бокал», в свою очередь не имеющее ничего общего с другими частичными проекциями нового феномена – ничего общего, за исключением того, что это просто одно и то же. Таково, если угодно, простейшее определение кванта психической реальности.

Вот и наши языки воображения, достаточно независимые благодаря вторичной дифференциации – каково их отношение к своей общей родине? В какой мере возможен синтез?

б) Если каждый из этих языков воображения разворачивает мир под собственной юрисдикцией, что может дать нам изохрония? И что может дать сравнение на уровне метаграмматики?

Насчет взаимной альтернативности и очевидной конкуренции этих языков: не дезавуировать ли нам теперь противопоставление «человек дела» с одной стороны и «прожектер-мечтатель» с другой? И не установить ли такое разграничение: каждый руководствуется языком собственного воображения и преуспевает в зависимости от степени его членораздельности?

в) Каждый язык и, соответственно, навеянный им мир имеет собственный аналог ситуации решающего экзистенциального выбора. Быть или не быть, струсить или не струсить, тварь я дрожащая или право имею? В каждом учрежденном мире имеется аналогичная (или гомологичная) развилка.

г) Готов ли я все сложить к ногам любимой? Разделить с ней жизнь и судьбу? Так формулируется дилемма в членораздельном языке эроса. С той стороны формулировка может звучать так: «Готова ли я пойти за ним на край света?» Результат этой дилеммы отнюдь не предрешен, но ясно, что здесь точка схождения желания, воли и большинства фоновых фигур эротического воображения.

д) Кредит тоже есть точка схождения, поскольку от прочих фоновых грез соответствующего языка он отличается именно преобразующим потенциалом. Как состоявшееся объяснение знаменует вступление в новый мир, где тебе предстоит стать больше себя самого, так и кредит, взятый на решающую инвестицию, в некотором роде делает меня другим человеком.

е) Таков же и опус, и он выступает не только как долгоиграющий аттрактор творческого воображения, но и как универсальное преобразующее начало. Вот что писал Гете, понимавший в этом толк:

«Человек серьезный – да удержит в своей душе образ легкости и веселья, мощный – образ изящества, изящный – образ мощи, и он тем вернее разовьет свою природу, чем дальше, казалось бы, от нее уклонился. Каждое искусство требует всего человека, а наивысшая его ступень – все человечество»[100].

Именно всепоглощающий характер решающей конструкции делает языки воображения в каком-то смысле альтернативными. Внятно воображать что-то еще, когда тебя поглощает одна, но пламенная страсть, по крайней мере «недосуг», и потому альтернативные языки воображения в таких случаях ограничиваются, как правило, детским лепетом.

Но вернемся к языку денег. В нем, помимо кредита, имеется немало разных фигур, есть и собственное семейство прилегающих языковых игр, что, пожалуй, можно даже считать критерием настоящего языка: способность ветвиться на самостоятельные языковые игры.

Вот, например, широко распространенная игра – «Прицениться и поторговаться»; ясно, что в этой игре решающая роль принадлежит деньгам. Эти деньги, однако, в значительной мере относятся как раз к воображаемым талерам, и на сегодняшний день это преимущественно игра в «скидки и акции», особенно близкая женщинам. Играют в нее так: нужно регулярно ходить в универсам, присматриваться к товарам со скидками и покупать их. При этом сэкономленные талеры суммируются в воображении, составляя как бы параллельный доход. Причем в отличие от реального дохода, который в действительности совсем не обязательно соизмерим с затратами труда, этот воображаемый доход рассматривается как прямой результат собственной сообразительности, находчивости и вдобавок еще и удачи. Воображение в данном случае членораздельно как язык, ибо греет душу как раз конкретно сэкономленная сумма.

Следует отметить, что игроки любят преувеличивать рациональность этой игры, сводя ее к бережливости, к экономии, к необходимости жить по средствам, однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что играют в скидки не только те, кто вынужден считать каждую копейку, но и люди вполне состоятельные, те, кто мог бы позволить себе любые покупки в супермаркете.

Далеко не всегда достигается и реальная экономия, поскольку поиск товаров со скидкой требует времени, и большинство покупок при этом явно не относятся к разряду необходимых.

Таким образом, игра «Купи со скидкой» составляет свой собственный компактный мир. В него перекочевали и некоторые другие игры, в частности после соответствующей модификации, и игра в господина и раба, где жизнь на кон больше не ставится, равно как и собственное состояние, но сравнительная удачливость разыгрывается.

В еще большей степени в эту игру переместились протестантские представления о богоизбранности, теперь правило таково: если успешно сэкономил, значит, избран к спасению, и каждое попадание на скидки приносит желанное подтверждение этого. На языке рацио, да и просто здравого смысла такой вывод звучит, конечно, смешно, но на языке инфицированного деньгами воображения он вполне корректен. Нужно еще раз подчеркнуть, что собственно выгода в экономическом смысле чаще всего отсутствует – что, однако, лишь подчеркивает автономность соответствующих игр.

Итак, игра в акции и скидки, пожалуй, самая популярная взрослая игра среднего класса, основанная на способности грезить деньгами. И она в значительной степени альтернативна формату бытия, основанному на эротических грезах.

Как-то много лет назад я был свидетелем одной любопытной сценки. Дело происходило на базарчике в Бишкеке, тогда еще городе Фрунзе, – что-то мне нужно было на этом базарчике купить. К одному из лотков подошла молодая женщина, выбрала персик, пару помидоров и гранат и, не уточняя, что сколько стоит, просто сказала: «Мне вот это».

– Хорошо, – ответил продавец и аккуратно сложил фрукты-овощи в пакетик.

А когда женщина отошла, обращаясь к своему напарнику, продавец назидательно заметил:

– Вот девушка, которую любят!

– Да, – подтвердил напарник и добавил: – И она любит.

Было сразу ясно, что вывод справедлив, а по наблюдательности продавцы не уступали какому-нибудь Ларошфуко. Чем же, однако, отличалась она, эта женщина, от подавляющего большинства клиентов? Тем, что игра «поторговаться» ее совершенно не интересовала, – нечастый, кстати, случай для восточного базара. Язык воображения молодой женщины был, так сказать, вполне заполнен прямыми производными эроса, и игре в скидки-акции(в «поторговаться-прицениться») в нем совершенно не было места.

Между тем у продавца, конечно, имелся целый репертуар игр специально для женщин, у которых с исполнением эротических желаний дело обстояло не столь благополучно и явно.

– Для такой красавицы самый лучший персик, за полцены – совсем даром!

– Дыня сочная и сладкая, как ты сама! Такую бы всю жизнь облизывал и нахваливал!

– И вишенка в подарок, специально для тебя, девушка, берёг!

Эти игры работают, составляя определенную часть удовольствия от покупки, а значит, и немалую часть искусства торговли. Это искусство понимает, что языки воображения не строго альтернативны и имеют общую зону пересечения.

Иными словами, существуют игры со смешанной ставкой, хотя их совсем не так много, как может показаться. Относится ли сюда игра «Лучший персик за полцены»? А игра «Бриллианты – лучшие друзья девушек»? Едва ли, все же языки воображения тяготеют к расхождению. Так, язык рекламы не научился, в сущности, апеллировать к эротическому воображению, он задействует лишь акупунктуру престижа и желание самопрезентации: я рекламирую (или меня рекламируют), значит, я есть. Искусство продавца персиков парадоксальным образом оказывается недоступным классической рекламе.

Этого, пожалуй, не скажешь об игре в скидки-акции. Путем удивительной и необъяснимой превратности язык эротического воображения некоторым образом задействован здесь. Что ж, если уж богоугодность может быть номинирована в состоянии текущего счета, почему бы не обрести подтверждения желанности в волнующей игре скидок?

«Шампиньоны за бесценок, персики – треть цены, а мыло, целая упаковка, десять штук, – просто за бонусы! И ничего, что такая упаковка у меня уже есть. Я зато вон какая сообразительная, какая заводная и удачливая!» Так успешный поход в супермаркет дает гормональное подкрепление с легкой эротической примесью.

Но две вещи следует отметить. Во-первых, то, что соответствующий эффект возможен именно в силу членораздельности укоренившегося в воображении языка денег, в силу того, что воображаемые двадцать два талера совсем не то, что воображаемые двадцать три талера, здесь имеется семантическое различие второго порядка, а значит, всегда возможно осмысленное высказывание (опять же второго порядка либо как коррелят).

И во-вторых, участки пересечения неустойчивы. Воображение, пропитанное аурой денег, самопроизвольно блокирует язык эроса. Это относится и к игре «Бриллианты – лучшие друзья девушек».

Здесь следует вспомнить дар как объективацию эроса. Дарить подарки есть правда чистого холста, некая канва, на которой вышиваются самые прихотливые узоры любви. Сюда, конечно, входит и готовность дарить дорогие вещи – и самые дорогие тоже, в таких случаях денежные грезы решительно подчинены эротическому воображению и основанному на нем языку желаний. Но ясно, что это не стабильное положение вещей. Язык эротического воображения содержит сверхмощные императивы, но возможно, что по своей детализации и членораздельности он уступает языку денег, тогда бриллианты из разряда друзей девушек переходят в разряд поклонников и вскоре становятся наиболее желанными поклонниками – прочим же поклонникам все больше отводится роль транспортного средства по привлечению главных друзей…

Предварительно можно сказать, что, когда языки воображения сходятся, мы имеем дело с чувственно-сверхчувственным резонансом, с феноменом, достойным написания с заглавной буквы. Многое должно сойтись, чтобы воспламенение и восхождение Феномена состоялось. Куда чаще интенсивность достигается противоположным путем, посредством очистки воображения от конкурирующих языков и образов – вплоть до состояния души, описанного поэтом:

Я знал одной лишь думы власть,

Одну – но пламенную страсть…

(М. Лермонтов)

Страсть не такая уж и редкая, и за ней стоит самая архаическая настройка онейрического сознания, уже описанная как персик в отсутствие персика. Чистая мономаниакальность не способна породить оазиса, в котором произрастают цветы счастья.

Поэтому случаи схождения языков воображения более интересны. Самым впечатляющим произведением духа является любовь, способная говорить на всех языках воображения сразу, используя эти языки «то вместе, то поврозь, а то попеременно» (Б. Окуджава).

Итак, языки воображения могут сойтись под знаком любви, в созвездии Эроса. Трудно спорить с тем, что это лучшая человеческая участь, и она ближе всего к идее счастья именно в силу сопряжения разнородного. Эффектнее всего это выразил Сартр, когда заметил, что любовь есть единство самой древней физиологии и самой высокой духовности. Действительно, с одной стороны, древнейшая гладкая мускулатура, не управляемая напрямую центральной нервной системой, с другой – способность высших творческих импульсов создавать эротические представительства[101].

Попробуем описать это более развернуто. Уже само по себе эротическое воображение никак не сводимо к чистой физиологии. Оно предполагает взаимную сдачу на милость другому и взаимное преподнесение в дар того лучшего, чем располагает каждый – любящие беззащитны друг перед другом, и каждый как бы встает на цыпочки: я еще и это могу, и значит, и это твое… При этом женщина сохраняет право на каприз и тайну (может, конечно, им и не пользоваться), мужчина – право на временную неудачу в честной борьбе за признанность. Важно, чтобы не подвергался сомнению принцип «Мы самые лучшие друг для друга».

Итак, собственно эротическое воображение удерживает желанность, насыщенное желанием общение и возобновляемый выбор друг друга. Сюда непременно входит и одаривание, совсем не обязательно увязываемое с языком денег, хотя и этот язык, безусловно, может быть задействован как поддающийся согласованию.

Поскольку взаимный выбор связан с конструкцией лучшего мира, он утопичен и футуристичен в порядке взаимного экзистенциального авансирования – иначе зачем бы он вообще осуществлялся? Но и в нем есть свой аналог кредита, выраженный, например, в русской поговорке «Жить-поживать да добра наживать». Это значит, что мы вдвоем сильнее, чем каждый по отдельности, затрачиваемые взаимные усилия и их подтверждения вновь свободно сублимируются в эротическую составляющую, важно лишь, чтобы она по-прежнему доминировала. Сюда же подверстывается и творческое воображение, причем множеством различных способов. Избранник и избранница доставляют удовольствие друг другу также и своими опусами: это совсем не обязательно должны быть законченные опусы, адресованные urbi et orbi, это могут быть полуфабрикаты из творческой кухни, любые проявления общей одаренности, будь то случайная поэтическая строчка, игра слов, выхваченный взглядом ракурс пейзажа и, конечно, искры остроумия, которые всегда эротически засчитываются.

Любящие ни в коем случае не могут быть здесь объективными критиками друг друга, они должны быть пристрастны в самом исходном значении этого слова; символическое приношение присутствует при их страсти и является ее топливом, хотя столь же верно и обратное: любовь и признанность способны интенсифицировать творческие импульсы.

Величайшее произведение духа, сама любовь, создается или может быть создано под эгидой эротического воображения, то есть если преобладающим языком желания и воображения выступает здесь эрос. Любое другое доминирование ведет либо к мономаниакальности, либо к прекращению высокого одухотворения. Одно дело, когда язык денег напоминает шум прибоя, когда волны прибудути отхлынут, на общем поле бытия оставляя совместную добычу, и принесенное приливом конвертируется в общие мечты и планы, как бы подверстывается к ним. Такое осуществимо, когда любовь преобладает.

Но ведь как и сама душа, высшие произведения духа не знают режима автопилота. Используя фрейдовское словосочетание «влечения и их судьбы», можно говорить и о судьбах шедевров в виде той или иной любви, включающей в себя полноту желаний и, соответственно, представленность всех языков воображения – и характерной судьбой является, увы, постепенная утрата доминирования эроса. Одна из человеческих трагедий состоит в том, что воображаемые талеры вытесняют реальные и воображаемые объятия, и тогда на горизонте появляются мрачные фигуры капиталиста как человекоорудия капитала, фигуры, описанные Марксом и Делезом и Гваттари в «Анти-Эдипе», или образ Плюшкина, созданный Гоголем.

Странно, что мы не имеем в литературе женской версии судьбоносного сбоя в языках желания-воображения. В самой жизни такое, конечно, случается, но символическое ограничивается тут в основном анекдотами вроде следующего:

«Немолодой мужчина приходит в косметический салон и просит подобрать ему парфюм с ароматом, способным привлечь девушек.

– В таком случае, – говорит продавец-консультант, – я рекомендовал бы вам духи, имитирующие запах туго набитого бумажника…»

Но с другой стороны, подобные случаи все же имеют иной статус, чем поглощенное воображаемыми талерами воображение мужчины. Для женщины порабощенность воображаемыми талерами в значительной степени является эффектом невостребованной женственности, тогда как свободная и востребованная женственность, составляющая «суть бытия» в смысле Аристотеля, прочнее привязана к языку воображения, нежели «частичная» в этом смысле мужская сексуальность. Все же ежедневно подтверждаемое чувство собственной желанности и полное сексуальное удовлетворение перебивают чувственный зов туго набитого бумажника, первичность этой настройки входит в само определение женственности.

Другое дело, что жизнь не так часто благоприятствует расцвету роскошного цветка востребованной женственности. И поэтому воображаемые талеры захватывают власть над воображением женщины в порядке компенсации, а не в порядке всегда возможного смещения и отклонения, как в случае желания и воображения мужчины.

Очерк 2

4

Итак, обремененность заботой о деньгах выглядит не столь уж беспросветной. Ясно, что всегда возможен перебор с печальными последствиями, но ведь и чрезмерная «сексуальная озабоченность» в каком-то смысле порабощает человеческую жизнь, и вообще, когда мы вступаем на территорию одержимости, все знаки человеческих интенций меняются на противоположные. Про одержимость властью сказано уже достаточно, хотя эта одержимость, по-видимому, не образует дискретного алфавита воображения – еще Платон в «Государстве» объяснил, почему тиран несчастен, да и топологическое развитие в этом направлении, скажем так, опаснее для окружающих, чем не столь уж массовое, вовсе не эпидемическое появление Гобсеков и Плюшкиных.

Что касается творческой одержимости или воспаленной воли к авторствованию, то ей, безусловно, многое можно простить, но уж очень она далека от идеи человеческого счастья[102].

Метаболизм номинированного в деньгах воображения и целеполагания в целом налажен – и не просто налажен, можно сказать, что по своей масштабности этот круговорот сначала сравнялся, а затем и превзошел ту роль, которую деньги продолжают непосредственно играть в дистрибуции вещей. Между тем условием свободной циркуляции и самовозрастания денег все еще остается такой критерий, как «общественно-необходимые затраты труда», соответственно, рост производительности труда или, если угодно, скорость дистрибуции вещей (а также изделий и услуг) по-прежнему выступает как главный запрос на применение катализатора (тех же денег) и как ожидаемый, желаемый результат такого применения. А тем временем денежные грезы и взаиморасчеты в своем новом, но пока еще пробном континууме все дальше отходят от первичных очагов применения катализатора – и падение скорости дистрибуции вещей-товаров наносит не такой уж и большой ущерб «остальным» денежным расчетам.

Где-то в идеале, вернее в предельном горизонте, маячит такое соображение: возможно, деньги стоило бы оставить на плаву – ведь работают они, что ни говори, – даже если они окончательно потеряют свою роль в качестве экономического (в узком смысле) стимула и катализатора. И здесь возникает новая возможность преобразования денег; к ее реализации мир, собственно и приступает.

В традиционно-экономическом измерении речь идет о постепенном отходе от фетишизма производительности труда: о новом, уже обозначившемся на горизонте упрощении, скорее «третичном», поскольку вторичное уже было. Впрочем, все последующие упрощения удобно называть вторичными.

Каждое из них дает новую ретроспективу первоначал. Если посредством исходного упрощения, породившего капитализм, были отброшены «культурно-экзистенциальные практики», контролировавшие производство вещей – обряды, заклинания, элементы биографического единства, бывшие неотъемлемой составляющей всякого производства еще в эпоху Мастера, все они были смыты очистительной волной, – то что теперь? А теперь новое упрощение стало возможным и даже понадобилось, когда из производственного цикла окончательно выделился сущностный элемент и катализатор – деньги. Его свойства позволяют ускорять производство вещей, а также настраивать и интенсифицировать абстрактную волю – и, быть может, особую энергичность, которая в чистом виде никогда не встречалась. Прежняя воля всегда была интенциональной, была волей к чему-то, но деньги обладают способностью превосходить любую конкретную направленность воли. Сумма денег значима безотносительно к ее конкретной итенциональности, и это учитывается теми душевными порывами, которые направлены на то, чтобы помочь близким тебе людям деньгами. Они для этого очень даже годятся, поскольку могут быть конвертированы в любое частное благо.

И вот тут-то и возникает подспудное ощущение иррациональной несправедливости: ты готов тратить силы, делать то, что умеешь, готов свернуть горы, отдать последнюю рубашку, но, похоже, никому не нужна ни твоя рубашка, ни штаны, а то, что нужно, лишь привходящим образом, как сказал бы Аристотель, зависит от твоей готовности помочь. Требуется еще найти такое место и такое занятие, где максима твоей воли переводится в товарную форму. А такое место, будь оно за углом или где-то за тридевять земель, всегда отдает какой-то странностью: почему-то (почему?) именно там деньги растут как грибы. Ты вроде продираешься сквозь этот густой дремучий лес – и ни одного грибочка. Выходишь к прекрасному лесному озеру – райское место, просто глаз радуется, – и опять ничего. А где-то в неприметном месте все грибы и растут…

5

Что-то это еще напоминает. Мне, например, прямо сейчас это вдруг напомнило «Голубое сало» Сорокина: вроде бы там совсем о другом, но завиток странности очень похож. Где-то в далеком и очень условном будущем клонируют знаменитых писателей и создают им (клонам) все условия для творчества. Вроде бы симпатичная утопия: разве это не прекрасно, обрести новые произведения Толстого, Чехова, Платонова. Но в соответствии с замыслом Сорокина возродили писателей совсем не для приумножения шедевров мировой литературы. Сделали это потому, что во время создания шедевра вырабатывается особое «голубое сало», обладающее универсальной ценностью (в романе оно способствует обретению долголетия и даже бессмертия).

На первый взгляд перед нами весьма экзотический изгиб воображения автора, но если вдуматься, то ведь деньги достаются нам примерно таким же образом. Ты вовлечен в то, что ты умеешь, знаешь и хочешь – но попутно твой продукт обретает еще и товарную форму. Следовательно, приносит деньги! И чем это не «голубое сало», с той разницей, что некоторые (их называют еще иногда воротилами бизнеса) напрямую вовлечены в «сальное производство» – хотя даже они не до конца понимают, почему именно здесь растут грибы… то есть создаются или заводятся деньги. А вот другие – явное большинство человечества – добывают столь необходимое «голубое сало» без сколько-нибудь внятного соотношения со своими способностями, побуждениями, самыми искренними желаниями. Разве что утешают себя: видно, таков уж замысел Бога обо мне.

Таким образом, траектория следующего упрощения, которое уже началось, и понятна, и насущна. На повестке дня отказ от фетишизма производительности труда и устранение все более теряющего адекватность критерия товарной формы. Вспомним, как ставился вопрос когда-то перед первым упрощением: «Если труд есть источник процветания и благополучия, то зачем отвлекаться на всевозможные замещающие операции? Почему бы не оставить в стороне то, что не сказывается на результатах труда непосредственно?» Разрешением вопроса и стало упрощение, обретение чистого товарного производства, клеточки, или кванта капитализма. Теперь вопрос озвучивается несколько более смутно, но примерно так: «Если деньги есть мера моей значимости, и кроме того, это всемирное «голубое сало», которым смазываются все шестеренки этой жизни, включая шестеренки моего собственного воображения, и я готов посвятить свою жизнь тому, чтобы их зарабатывать, то почему же для этого я по непонятным причинам должен идти в какие-то странные места, в которых, собственно, деньги и делаются (зарабатываются)? Почему нигде больше “голубое сало” не капает?»

И надо сказать, что это не просто резонный вопрос – это своего рода крик души: ведь тот, кто мысленно пытается его сформулировать, отнюдь не собирается этим сказать, что хочет получать деньги просто так. Задающий вопрос и вправду намерен приложить все усилия; но почему же прямо здесь, в пределах досягаемости, из него не могут выжать «голубое сало», которое все вокруг так жаждут?

Что ж, мы уже видим некоторое движение в направлении ответа: назревает отмена неправомерной оценки результатов труда частными обстоятельствами конъюнктуры, упрощение неравномерной (анизотропной) топологии производства. Первым на это обстоятельство указал Бодрийяр[103], обратив внимание на то, что явочным порядком капитал уже оплачивает простой факт присутствия на рабочем месте, ссылаясь лишь для виду на необходимость борьбы за прибыль и эффективность. Бодрийяр прав, считая это своего рода трюком, и действительное установление справедливости должно прийти не отсюда. Но направление то же, и факты симптоматичны.

В этом же ключе следует трактовать и появление криптовалют, понятно, что биткоин – это только первая ласточка. Биткоин создается вслепую и слишком косвенно, но заложенный в нем принцип постепенно проясняется: речь идет о том, чтобы учесть и монетизировать не только занятость на определенных площадках, чья локализация и вправду становится все более странной, но и универсальную мобилизованность индивида, готового обменять самые разнородные усилия на эту драгоценную субстанцию, которая теперь является еще и топливом воображения и воли.

Что нужно сделать, или, вернее, так: что должно совпасть, чтобы эмиссия новой валюты – новой в экзистенциальном смысле – состоялась? Как минимум две вещи. Во-первых, должен быть так или иначе утвержден перечень видов общественно необходимого или признанного труда; сегодня гражданский консенсус может сделать это не хуже, чем рынок.

И во-вторых, необходимо установить что-то вроде индивидуального счетчика, для начала способного регистрировать результаты входящего в реестр труда. Как только стыковка проделана, происходит перезапуск, круг дел человеческих запускается заново, накопление основного ресурса – допустим, он по-прежнему называется деньгами – происходит теперь по всему фронту повседневности. Например, задействуется «специальность», в силу чего отрабатывается образование и призвание; но вот надо помочь бабушке, неважно, своей или чужой, нужно обеспечить уход ребенку, решить проблему, с которой ты столкнулся, – да хоть математическую задачу. Почему бы все это не внести в список? Сделал дело – гуляй смело, а попутно делай другое дело, ибо дело пополнения основного ресурса всецело в твоих руках.

Лишь на первый взгляд подобная картина представляется чем-то совершенно несбыточным. Представим, что основным ресурсом, начисляемым за добрые дела, являются не деньги как таковые, а облегчение или отягощение кармы. То есть представим себе поведение верующего буддиста, следующего, например, путем гелугпа. Он вполне может жить в большом современном городе и совершать при этом самые разнообразные поступки: пропустить в очереди того, кто явно торопится, пропустить машину, хотя мог бы этого и не делать, и так далее. При этом он испытывает приятное чувство облегчения будущей кармы – что весьма представимо и нередко именно таким образом и происходит. Но счетчик кармы это, так сказать, коллектор отложенного действия, его нелегко привлечь для детализации повседневности. Поэтому для воли и воображения кармические инвестиции составляют обособленный герметичный коридор. Если это и язык воображения, то не такой, на котором можно разговаривать с другими, воображающими, быть может, иначе. Криптовалюта нового упрощения должна отличаться максимальной конвертируемостью, именно на это и направлен запрос, реализация которого, в сущности, уже началась.

Впрочем, название «криптовалюта» для новых универсальных денег, мягко говоря, неточно. В каком-то смысле дело даже обстоит с точностью до наоборот: требуемый блокчейн, то есть непосредственная, происходящая тут же «чеканка» заслуг и достижений, тяготеет к максимальной прозрачности. Вот перед тобой мир, нуждающийся в помощи, в поддержке, в переделке, в удвоении и увековечивании, ибо сохранить можно только удвоенное. И ты приступаешь к делу прямо сейчас, если у тебя есть силы, если сложилась соответствующая конфигурация воображения, – и сразу параллельно включается и крутится счетчик, ты слышишь его тихое приятное стрекотание. Уже сейчас в этом нет экзистенциальных проблем, проблемы только технические, а значит, решаемые.

Все вполне прозрачно: в то время как приставка «крипто» (crypto) означает тайну, секрет, загадку, и с позиций будущей валюты даже сегодняшние деньги, все эти доллары, йены (да и биткоины) есть какие-то «криптосы», поскольку произрастают и добываются в особых местах, в соответствии с несколько мистическим принципом общественно необходимых затрат рабочего времени, – единицы новой, упрощенной, демистифицированной валюты могут быть названы «кларенсами» и «дистинктами», конечно же, в честь Декарта, определившего максимальную достоверность знания словами «clare et distinctio» – «ясное и отчетливое».

Пока способ обретения кларенсов еще не разработан, и тут возможны некоторые общие черты с обретением биткоина, а именно «негативные» черты: автономность, непривязанность ни к каким банкам и ни к каким «эмиссиям», а исключительно к собственным «кармическим» делам. Постепенно сужается выбор нового, более прозрачного эквивалента, который должен прийти на смену общественно необходимым затратам труда, определяемым посредством рынка. И таким эквивалентом исподволь становятся физиологически очевидные затраты усилий. Или, иными словами, чистая усталость; мир постепенно, но неуклонно идет к тому, что базовой основой заработка станет усталость, зарегистрированная затрата усилий.

Возникает целый ряд интересных вопросов. Какие еще необходимые критерии будут включены в процесс начисления? Смогут ли «кларенсы» в случае их суммирования составить что-то вроде капитала? Ну и конечно, каковы могут быть перемены в экзистенциальном измерении бытия?

6

Некоторые соображения на сей счет высказать можно, но прежде вернемся к другому упомянутому упрощению, происходящему и отчасти уже произошедшему в сфере эстетического. К той самой эстетике ми-ми-ми мы обратимся, чтобы оценить шансы синхронизации. Напомним: триумф этой эстетики представляет собой актуализацию эмоционального букваря, в результате чего все сложные «навороты», произведенные высоким искусством, удалось отодвинуть, для начала уравнять в правах с детским умилением и элементарной восторженностью. И что же? Восхищение забавным котиком и толстым енотом, разве оно не входит в ожидаемое слишком человеческое? Тут имеется подключение к принципу удовольствия в его самом незатейливом, опирающемся на простую чувственность варианте. Примыкающие виды деятельности (занятия) такого непосредственного подключения не имеют, но при этом, безусловно, входят в формат слишком человеческого и являются общепонятными: намерение починить зонтик (исполненное намерение!), покрасить забор, подвезти человека, если ты на машине и если этот человек торопится. Если простая валюта удовольствия здесь не задействована, то почему я не могу рассчитывать услышать приятное жужжание счетчика, означающее, что мне начисляются «кларенсы» и «дистинкты»: ведь я не бездельничал, не вел себя антисоциально, не валял дурака и даже устал к концу дня. Какой вам еще нужен эквивалент общественно полезных затрат труда и присутствия? Да и кстати, что любопытно, эти «кларенсы» – я, пожалуй, больше люблю их не за то, что можно на них купить (приобрести), а за приятное жужжание начисляющего их счетчика.

И вот перед нами встают первоначала нового мира, с которых, если мыслить рационально, следовало бы мир и начинать. Но сколько столетий и даже тысячелетий потребовалось, чтобы подойти к этой простоте! Как выяснилось, даже «элементарная клеточка товарного производства» была вовсе не элементарной с точки зрения более фундаментального производства человеческого в человеке, и лишь теперь, с устранением и сбросом многовековых усложнений, что-то предельно простое и внятное начинает наконец вырисовываться.

Так явным образом происходит очищение удовольствий: больше не нужно вставать на цыпочки и изображать из себя ценителя высокой эстетики Ренессанса. И тратить время на поиск крупиц удовольствия на страницах Джойса и Пинчона. И уши можно больше не утруждать атональной музыкой: вообще вывести из культурного кода Шенберга, Веберна, Ксенакиса и прочих. Ну и в итоге деньги получать за простые и понятные вещи, ведь не зря же теперь денежные единицы носят такое имя – «кларенсы»…

И это еще не все, что-то еще может быть сюда добавлено к этому вторично упрощенному, проступающему из тумана миру. Что-то помимо прояснившегося наконец источника заработка и источника эстетического удовольствия, поскольку теперь нет нужды маскироваться и формировать иновидимость. Теперь следует отметить, что этим двум редукциям предшествует общая социальная транспарация[104]. Какого рода осложнения пытается устранить и уже устранила она? В дополнение к двум упомянутым – экономике, где была отчасти развеяна мистика денег, и эстетике(торжество эстетики ми-ми-ми) – следует упомянуть еще как минимум три: демократизацию сферы публичного (включая публичную политику), демократизацию истины и упрощение этики, связанное с включением ее в состав слишком человеческого. И тогда мы можем выписать эти пункты последовательно и проанализировать их с учетом друг друга. Лишь в этом случае перед нами, возможно, откроется истинный смысл происходящего и можно будет давать общую оценку, отталкиваясь от некоторых метафизических критериев. Вот эти пункты в произвольном порядке:

1) Демистификация экономики.

2) Демократизация эстетики (опускание искусства с небес на землю).

3) Демократизация этики.

4) Демократизация истины с сопутствующим лишением ее нимба.

7

Что ж, рассмотрим обретенные первоначала с учетом друг друга и без поспешности в вынесении вердикта.

Демистификация экономики. Это пока всего лишь тенденция, с некоторым трудом различимая в кредитно-электронных начислениях и платежах, как отмечалось, даже сам термин «криптовалюта» отражает суть дела с точностью до наоборот – и все же привыкание общества и даже рынка к эквивалентной оплате простого, но признанного присутствия (вместо фетишизма рыночной стоимости) говорит о многом.

В идеале опять-таки ты должен быть сам себе кошелек и собственный эмиссионный центр. Весьма неожиданное подтверждение тезиса «Все свое ношу с собой».

Демократизация эстетики. Кошечки и другие кубики эмоционального букваря уже основательно развеяли воспетую Вальтером Беньямином ауру. Тут процесс происходит на уровне буквальной визуализации: аура есть некий возвышенный туман (mist), от которого и происходит термин «мистика». Соответственно, развеивание тумана, даже самого возвышенного, и есть демистификация, что среди прочего означает и уравнение труда художника с прочими видами честного труда, не притязающего на общение с музами и на оседлание крылатого Пегаса. Удачную фотку может сделать всякий, так же как и рассказать свою историю, пусть незамысловатую, – но ведь в стихии «сторителлинга» все истории равны или должны быть равны. Усилия по аннулированию эстетической ауры следует отметить особо: они уже увенчались созданием своеобразной валюты, вытесняющей и замещающий фимиам. На сегодняшний день единицы такой региональной валюты именуются лайками, они простым количественным образом используются для измерения, скажем так, художественной ценности вклада. Все же фимиам, полагающийся поэту, художнику, автору возвышенного, состоит из воскурений, пусть даже символических – а это тоже своего рода туман. Несколько столетий он вполне устраивал художника, относясь к сфере сладчайшего, – в отличие от денег, которые художника не устраивали (правда, исключительно своим количеством).

Но всеобщее развеивание тумана в ходе великого вторичного упрощения затронуло и ауру, и мистику, и фимиам. Все перечисленное замещают теперь (пока) лайки; заодно они замещают такие ненадежные материи, как речи утонченных критиков и молчаливое признание тонких ценителей и знатоков. В каком-то смысле лайки суть те же «кларенсы», а, скажем, просмотры – «дистинкты», и все это суть прямые свидетельства демократизации сферы публичного. Вспоминается недавняя поездка в Самару.

На конференции в Самаре В. А. Конев читал доклад о пьедестале и подиуме, полагая, что современная культура утратила пьедестал, сохранив лишь подиум. В действительности, пожалуй, и пьедестал и подиум постигла одна и та же участь: оба они потеряли свою топологию возвышенности.

Ведь все же и подиум, несмотря на все насмешки со стороны жрецов Логоса, культивировал по-своему не менее строгий отбор, и как раз аскеза вокруг алтаря косметички была последней значимой жертвенной практикой. Да, демонтаж пьедестала в экзистенциальном и психологическом измерении был зафиксирован уже давно, тут даже нечего добавить, разве что смехотворные потуги прижизненной канонизации правильных политических фигур. А вот размывание подиумов есть явление последнего времени. Для выхода на подиум все же требовался безусловно признанный sex appeal – вещь, казавшаяся неподдельной. К этому можно было относиться сколь угодно критически, но все понимали, что это критика дождя за то, что он мокрый. Однако социальные сети изменили все.

В самом общем смысле социальные сети стали сокрушительной критикой достаточного основания, если не в логическом, то уж точно в онтологическом плане. Выяснилось (или вдруг оказалось), например, что для публикации не нужно никакого другого основания, кроме простого желания – собственного желания, если угодно, простой «неленивости». Возможность сделать свой опус потенциально доступным для всех возникла практически сразу с появлением социальных сетей, и прежний механизм достаточного основания для публикации исчез. Но это, пожалуй, относится к разрушению пьедестала, к последним тактам соответствующего низвержения. Вслед за «публикациями», неудержимой волной хлынули, как бы это сказать, частные фотосессии, и они, хотя и не сразу, нанесли по подиуму сокрушительный удар, так что высокий подиум оказался размыт расходящимися волнами визуальности. Знаменитый анекдот «Подумаешь, Карузо! Ничего особенного, мне сосед на кухне напел арию» в данном случае оказался слишком похожим на правду: «Подумаешь, Кардашьян прошлась по подиуму! Моя подружка Ленка тоже устроила шикарную фотосессию, сотни лайков, тысячи просмотров…» В сущности, любой частный эпизод может получить тысячи лайков и всемирную секунду славы, как это было с крошечным видео «Что будет, если пощекотать пингвина».

Уместно спросить: «Насколько существенно это обстоятельство в экзистенциальном измерении? И как его в этом измерении интерпретировать? Что значит редукция достаточных оснований?»

В некотором смысле произошло резкое ослабление тесноты желаний в сфере бытия-в-признанности. Прежние пьедесталы и подиумы были окружены полями жажды и толпами жаждущих, само выражение голодный автор было обиходным, а площадки бытия-в-признанности были обнесены крепостными стенами и снабжены герметичными дверями с непростым кодом доступа. Кодовый набор мог быть довольно разнородным – талант, ум, деньги, хюбрис, – и все это относилось к основаниям, с которыми вынуждены были считаться голодные духи. Теперь же стены демонтированы, кодовый замок снят и напряжение голодных духов упало на порядок. Поскольку речь идето честолюбии, о группе желаний дальнодействия (авторствования), приходится констатировать, что ход вещей в этом направлении перешел на самый низший энергетический уровень. Как относительно пьедестала, так и относительно подиума законы достаточного основания были отменены.

В качестве компенсации, однако, стоит отметить невероятно короткий период полураспада продуктов нового, облегченного авторствования. Поскольку нет никаких оснований для восхождения на подиум и пьедестал, то никаких оснований нет и для сохранения этих признаний.

Бытие, отмеченное, маркированное лайками и «кларенсами», и вправду ни в подиуме, ни в пьедестале не нуждается, оно возвращается к своим первоистокам, точнее, впервые обретает их в качестве возможных элементарных кубиков психики и социальности. Маршрут прошел невероятно кружным путем, вполне в духе изречения Спенсера о том, что человечество может пойти прямо, лишь исчерпав все обходные пути.

Демократизация этики. Ну а что же этика? Каким образом и какие именно первоначала обнаружились в ней? Судя по всему, первоначала в основном все те же, что были озвучены в Нагорной проповеди, отличие в том, как именно они сегодня представлены в пространстве поведения. Как же изменилась нравственная жизнь, ведь вроде бы ничего такого не бросается в глаза?

И тем не менее в области нравственности произошли и происходят перемены, причем в том же направлении вторичного упрощения, что и прочие демократизации. Их суть, если говорить совсем коротко, в том, что императивы становятся очевидностями. Например, императивы равенства – расового, сексуального, этнического, антропологического – по своей заявленной цели, в сущности, не изменились. Но для их исполнения уже нет особой нужды что-то в себе преодолевать, они, эти императивы, наконец вошли во вторую или третью натуру (если считать, что «привычка – вторая натура»), вошли в человеческую природу, по сути, на правах естественной установки, на правах первоначала, почему-то обретенного в самом конце, то есть только сейчас. Само по себе это может вызвать что-то вроде радостного удивления: как же здорово, на наших глазах совершается переход от моральных императивов, адресованных самому себе и обещающих суровую жизнь под игом самопринуждения, к успешной морализации естества и, соответственно, к доместикации нравственности со всеми ее хищными императивами.

Но выносить оценочные суждения пока преждевременно, стоит окинуть взглядом всю картину в более широкой перспективе. Что действительно может означать утрата этикой ее императивного характера? Несомненно, это переход к новому или иному естеству, в котором достигнуто окончательное развоплощение, растворение бессознательного. Сначала позывы бессознательного были просто оттеснены и отброшены туда, в глубину и во тьму внутреннего мира, то есть в оно, для того чтобы их там удерживать, и требовался императивный характер морали, требовалась репрессивная инстанция сверх-я, как иногда выражался Фрейд. Не всегда эта инстанция одерживала победу, поскольку достаточно силен был враг, и ситуация раздвоенности порождала невроз и невротичность; впрочем, согласно Ницше, именно поэтому «человек впервые стал интересным животным». Ницше имел в виду как раз осложненность, собственно психологию, базирующуюся на флуктуациях иновидимости. Опасность же на протяжении тысячелетий – как минимум двух тысячелетий – состояла в том, что случится упрощение, и тогда ничем не сдерживаемая природа зверя возьмет верх. А если и не природа зверя – уж очень далеко от природы ушли эти странные существа, – то по крайней мере цинизм, беспробудный и беспросветный. Вспомним характерную максиму Ларошфуко: «Лицемерие – это та дань, которую порок платит добродетели» – и проблема, как правило, решалась именно так: лучше уж видимость, лицемерие той или иной степени очевидности, чем безраздельный цинизм и диктат прорвавшихся из бессознательного простых мотивов, ибо ничего хорошего в них точно нет. И история время от времени подтверждала оправданность такого решения.

Но случилось иначе – и, быть может, впервые в истории в таком масштабе. В результате последнего радикального упрощения вместо регрессии к естеству и отключения морального законодательства (кого бы это удивило?) произошло нечто прямо противоположное: развоплощению подверглось само бессознательное, исчезли или стали призраками все его достаточно разнородные обитатели – и те, что числились по ведомству либидо, и те, что шли по ведомству глубинного эгоизма, и внутренние агенты воли к власти. И даже те, что так и не получили определенных имен за время своего долгого существования. И тогда императивы сверх-я, требования морального законодательства как на парашютах опустились на оставленную территорию, заняв ее без боя. Именно таким неожиданным образом этика потеряла свой императивный характер. Сегодня среди сочувствующих аутистам (деятельно сочувствующих), встающих на колени и протирающих обувь афроамериканцам, среди непримиримых врагов пластиковых стаканчиков и мясной пищи, среди аплодирующих правильному искусству и читающих правильные книги достаточно много честных людей. Много тех, кто делает это без какого-либо надрыва и внутреннего надлома, просто по зову сердца.

Кажется, и здесь удалось добраться до моральных первоначал, избавившись от осложнений, засыпав пропасти и выровняв дорожки. Правда, в процессе и в результате выхода из сумрака, утрачена императивность самих императивов и, стало быть, энергия преодоления. И значимость этой самой энергии только теперь, после ее утраты, и может быть оценена.

Для полноты картины следует еще остановиться на демократизации истины. Следует предполагать, что и здесь удалось добраться до первоначал, которые прежде были скрыты среди осложнений. Каковы же они?

8

Если истина может подлежать упрощению, она, очевидно, носит сложносоставной характер – возможно ли такое? Ведь тогда должно быть определение, которого, кажется, и добивался Понтий Пилат, напрямую спросивший Иисуса: «Что есть истина?» Господь, как известно, промолчал, не сказал этого Пилату, но евангелистам и миру он дал такое определение: «Я есть истина». На этом утверждении, собственно, и держится христианство.

Но пути вторичного упрощения неисповедимы, как мы это уже видели. И истина подверглась расщеплению, причем процесс шел изохронно с другими редукциями всего спектра. Прекрасное лишилось своей ауры, публичное (бытие-в-признанности) своей харизмы, мистика денег выходит из тумана – вот и истина предстает в своей неожиданной простоте. Наука не смогла (или не захотела) лишить ее сакральности, но простой здравый смысл, синтезированный во всемирной лаборатории социальной инженерии, сделал это. Вспомним, как все это было, восстановим пунктирно важнейшие этапы.

Ученые, конечно, не поверили Спасителю, что он и есть истина, но божественный, трансцендентный статус истины по факту признали. И они, ученые, служили своей истине как христианские священники своему богу. Пока это было так, авторитет науки оставался незыблемым, но экспансия вторичного упрощения упразднила сакральность истины, по крайней мере поставила этот вопрос на повестку дня. Идущую реформу можно расценить как следующий шаг в провозглашенном однажды направлении «Не человек для субботы, а суббота для человека», и вот, заменив «субботу» на «истину», мы достаточно внятно можем описать содержание разворачивающегося на наших глазах этапа.

Итак, первоначала обретены или по крайней мере уже обрисовались на горизонте. Как ни странно, для их характеристики больше всего подходит процедура ego cogito, в ходе которой обретается ясное и отчетливое знание, только требования ясного и отчетливого следует перенести с модуса бытия от первого лица («Я есть!») на состояние сознания и самой социальности, которая теперь и может быть описана как набор дискретных состояний. Единицы новой всеобщей валюты не случайно претендуют на звание «кларенсов» и «дистинктов», ведь эти же имена подходят и для обозначения «состояний истины». И для состояний красоты, если позволено будет так назвать эстетические ценности. И для этических состояний, которые, несомненно, стали более ясными и отчетливыми, хотя при этом их набор никогда еще не был таким произвольным. Ну и состояния признанности – кажется, за них наконец перестала отвечать «молва» (Gerede), признанность, теперь неуклонно идет к тому, чтобы быть номинированной в баллах в рамках прозрачной процедуры начисления баллов.

Отчетливость и ясность позывных сборки человеческого в человеке во многом обусловлена упадком сил противодействия и сворачиванием общей атмосферы агональности. Первоначала утверждаются в мире под своими именами, поскольку способны демонстрировать собственную очевидность, будь то моральные императивы или исторические предпочтения. Но очевидность свойственна тому или иному положению вещей, когда оно уже есть; тогда перед нами самое простое решение с удивительным провалом в памяти, что еще пару десятилетий назад такое решение считалось совершенно несбыточным, а то и вовсе не рассматривалось. Сейчас, напротив, уместно задать вопрос: «А как могло быть иначе? Как можно было полагать, что интеллектуальные способности женщин не дотягивают до уровня мужчин? Как можно было заставлять себя получать удовольствие от текста, требующего усилий, предаваясь своеобразному мазохизму? И мириться с тем, что потоки денег остаются непрозрачными?»

С позиций обновленной, радикально упрощенной вселенной прежний мир и вправду представляется погруженным в туман, кажется каким-то мерцающим и прерывистым, уклоняющимся от всеобщего эквивалента и увлеченным игрой в маскировку, чтобы видимость непременно противоречила сущности, а сами видимости неустанно конкурировали друг с другом. Соответственно, первая реакция какого-нибудь инопланетного существа, посетившего этот новый мир вторичного упрощения после царства рессентимента, такова: «Здесь меньше тумана! Какие отчетливые здесь контуры и какие ясные намерения!» Примерно такой может быть первая реакция до того, как странник присмотрится хорошенько и сообразит, что в этом редуцированном мире избыток ясности образовался из-за дефицита мерности, из-за схлопывания и свертывания измерений. Здесь все столь однозначно и отчетливо из-за того, что перекрыты входы в трансцендентное, задраены порталы, ведущие в тридевятое царство, в тридесятое государство. И отключена энергия преодоления.

9

Кто бы мог предположить, что силы и ухищрения рессентимента когда-нибудь прекратят свое действие? Все наиболее значимые мыслители были уверены, что возвращение к первоэлементам прямой чувственности, к первоначалам невозможно. Пожалуй, в такой оценке были бы вполне единодушны и Руссо, и Ницше, и Хайдеггер. Никто из них, правда, и не опознал бы на площадке вновь обретенной простоты и эквивалентности надстроек того мира, который грезился через миражи забвения, мира, преодолевшего грехопадение и вышедшего из размытости бытия к невиданному прямодушию, так похожему на евангельское «Да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого». Увы, точность отдельных деталей нисколько не способствует опознанию целого. Что тут можно сказать? Что никакое первоначало истории не обнаруживается в состоянии данности сразу? Или что никакое упрощение не приоткроет нам действительного прошлого?

А может быть, то, что первоначала логические никогда не бывают исторически первыми пунктами, в чем как раз и заключается кардинальное различие логического и исторического. Но не проблема опознания интересует нас сейчас, несмотря на всю склонность метафизики к разоблачению обознатушек. Интересны новые побеги, образующиеся перемычки, перезапущенная ритмология понятий или, как говорит Латур, «пересборка социального». В ключевых точках великих упрощений меняется вектор развития, так что всеобщая история начинается как бы с красной строки.

Всмотримся в это еще раз на примере экономики, обращая внимание на изменения в процессах дистрибуции вещей и в характеристиках полей овеществления. Вспомним логический старт капитализма, действительное обретение простейшей клеточки товарного производства. С точки зрения исторической датировки он оказался достаточно размытым, и вектор скорости (быстроты дистрибуции) на этом этапе преобладал в качестве магистральной линии развития. Образ монастырского хозяйства выбран как раз в качестве последнего оплота сопротивления. Здесь базировалась и практиковалась ойкономия, исследованная Агамбеном в близком ключе[105]. После того как оплот пал, осложненная дистрибуция окончательно уступила место чистой экономике с освобожденным от всех ойкономических отягощений регулятором. Имя этому регулятору – производительность труда, а его мера – общественно необходимые затраты времени. Капитализм родился из полного и окончательного «расколдовывания», если, опять же, прибегнуть к термину Макса Вебера.

Однако вскоре откуда-то появились новые колдовские чары, капитализм стал наполняться собственной мистикой. И речь идет не о протестантской формуле веры, ибо дух протестантизма при всей своей созидательной мощи вскоре выветрился сам по себе. Пройдемся по второму кругу рассмотрения, опираясь на уже полученные выводы. Речь о том, что деньги, будучи универсальным катализатором всех вещественно-созидательных процессов, проникли во внутренний мир, где стали одним из языков воображения, сначала всего лишь одним из. Но постепенно в производстве фигур воображения и воли деньги начинают играть ту же роль, что и для «внешнего» товарного производства, при этом возникновение и приумножение денег остается локализованным на отдельных привилегированных площадках. Эти огражденные территории в общем случае называются «рабочие места», почему-то труд должен быть приложен именно здесь, за ограждением. Кроме типовых рабочих мест существуют также храмы Мамоны – биржи, банки и прочие финансовые учреждения: именно там выходящие из центров эмиссии полуфабрикаты получают свое сакральное содержание. Там совершаются определенные ритуальные действия во имя денег, например осуществляется их экономия (вклады), даются и принимаются обещания (хочется сказать «обеты», но они носят другое имя – «кредиты»), осуществляются котировки как денежная номинация некоторых желаний. Несомненно, назревает вопрос: к чему все эти церемонии и ритуалы и почему их так много?

Здесь-то и возникает еретическая мысль, которая вскоре перестанет быть еретической: главный эмиссионный центр должен находиться в душе. Если угодно, в твоем сердце – и тут трудно не заметить сходства с главным требованием Реформации: упростить формат обращения к Богу, вернуться к определению церкви, данному Иисусом: «Где двое или трое соберутся во имя Мое, там и Я среди них». Почему же эти самые «двое или трое» могут составить церковь, но не могут составить эмиссионный центр? Что мешает им заняться взаимным кредитованием, если они готовы приложить усилия, затратить энергию, потрудиться – и готовы сделать это прямо сейчас? Зачем нужно идти в специально огражденные места и тратить усилия там, почему прямо здесь не могут быть эмитированы несколько кларенсов, имеющих хождение повсюду, везде, где двое или трое собираются во имя реального производства, во имя признания и этического одобрения поступка?

Пока не ясны технические детали такой эмиссии, довольно сложной представляется проблема контроля за поступающей в обращение монетой. Зададимся вопросом: имеется ли какой-нибудь исторический прецедент? Напрямую, пожалуй, нет, но кое-что можно привлечь в качестве параллели. Если вспомнить переход от ойкономии к экономике, к чистому товарному производству, а в особенности если сравнить облегченный и ускоренный товарообмен с циркуляцией вещей в тотальном поэзисе, мы можем усмотреть сходную проблему первоначального недоверия. Прежние полноценные вещи были изготовлены по всем стандартам: были сказаны надлежащие слова (например, заклинания), прозвучало что-то вроде сопроводительной вещей песни, гарантировалась ритуальная чистота производства – словом, весь надлежащий объем магической технологии был задействован. Новые облегченные вещи-товары ничего такого не содержали: на их производство был просто затрачен труд. Первоначальное недоверие, естественно, было связано с тем, что в таких вещах-товарах могли остаться неустраненные вредоносные свойства, и наоборот, отсутствие многих полезных свойств, добавляемых посредством магических технологий, делало потребление сомнительным. И все же процесс пошел, пусть и не сразу. Изготовленные по упрощенным технологиям вещи-товары, в общем доказали свою безопасность, так что возвращаться к расширениям тотального поэзиса не пришлось.

Ситуация с «кларенсами» и их автономными эмиссионными центрами может оказаться похожей: если будет запущен пробный оборот новой валюты, «кларенсов» и «дистинктов», и некоторое время они продержатся, то и упрощенные, лишенные магии финансовых учреждений деньги могут разделить судьбу очищенных от магических технологий товаров – очень даже благополучную судьбу.

Представим себе такую картинку: все, что сделано для другого по его просьбе и, допустим, при наличии третьего как свидетеля, тут же запускает автоматическую эмиссию «кларенсов», объем которой, например, прямо пропорционален эксклюзивности; если подобное может сделать каждый, ты получаешь минимум (лишь постольку, поскольку сделал все-таки ты). Если это могут сделать лишь немногие – получаешь значительно больше. Активные расчеты в этой валюте также могут приводить к возврату части израсходованных средств, наверняка наметятся и стратегии капитализации. Предусмотреть заранее возможные операции с клар-валютой нереально, но очевидно, что это будет новым историческим витком демистификации и «расколдовывания».

Таким образом, если Реформация принимается как возвращение к первоосновам (прежде всего ее создателями), в том числе к атомарной церкви в строгом соответствии с Евангелием («Где двое или трое соберутся во имя Мое»), то и переход к клар-валюте уместно будет назвать Реформацией Мамоны, если достаточно трех собравшихся для эмиссии обновленных, демистифицированных денег. Следует отметить, что и там и там, и для церкви Иисуса, и для церкви Мамоны, одного недостаточно – монада веры представляет собой общину, пусть даже общину самую минимальную. Ясно, что и Мамона никогда не согласится на меньшее: самое искреннее «желание бабла себе самому» как следствие воспаленного воображения никогда не получит статуса священной эмиссии; при этом зарегистрированное полезное дело вполне может принести несколько «кларенсов», причем тут же, не отходя от кассы, точнее говоря, даже не подходя к ней.

По аналогии возникает и следующий вопрос. Реформация высвободила благодать, волю божию из непременной циркуляции по каналам громоздкой машины спасения, принцип «Спасение вне церкви невозможно» был поставлен под вопрос. А благодать вместе со всевышний волей была тут же переброшена на ближайший производственный цикл, что, в свою очередь, запустило мирскую аскезу как тип одухотворения, породивший капитализм и долгое время его поддерживавший[106].

Что может произойти в случае новой реформации, если деньги как квинтэссенция предприимчивости, обещания и воли тоже выводятся из-под власти громоздких институций капиталистической машины и государственного контроля и переводятся в режим прямой эмиссии вследствие признания и признанности полезных дел? Куда будет направлена (переброшена) их вещая сила?

Ответ требует дополнительного расследования, предварительно же можно сказать, что один из языков воображения, самый новый из них, получит еще большее преобладание. Нужно, однако, сопоставить назревающую Реформацию-2 с развязками других редукций, где тоже нельзя исключить появления неожиданных осложнений после решительного упрощения.

10

Итак, мы регистрируем обретение первоначал, которые отнюдь не были даны с самого начала, но в логическом движении, во всякой восстановленной логике оказываются безусловными первоначалами, без которых не построить теорию. Эти первоэлементы тем не менее ведут себя затем как свободные радикалы, то есть присоединяют к себе «еще что-нибудь» из внешнего мира, а то и из мира внутреннего, и начинается развитие в ином измерении, при том что квант событийности из этого нового измерения, возможно, выделится лишь впоследствии. В таком ключе развиваются все основные процессы бытия-в-признанности, социализации, да и собственно производства человеческого в человеке, сначала путем вторичного упрощения – восхождение к первофеномену – и уж затем прямая траектория уже в единстве исторического и логического.

А потом и эта зрелость тоже станет в некий час

детством, первыми шагами тех, кто будет после нас…

(Ю. Левитанский)

Свидетели, а быть может и подданные, нового первофеномена сначала обнаруживают его в состоянии путаницы или, лучше сказать, заколдованности. В заколдованном состоянии находился акт самовозрастания стоимости – но в какой-то момент демистификация произошла, после чего началось развитие автономной, имманентной экономики, собственно капитализма.

Однако этот прозрачный и ясный капитализм тут же породил своих критиков, достаточно могущественных критиков, упрекавших его как раз за чистоту «чистогана», за то, что деньги решают все, а погоня за прибылью является единственным действенным стимулом. Но как уже отмечалось, все попытки ограничить всесилие денег провалились. Ибо похоже, что могильщиком этого капиталистического принципа станет не отказ от денег, а резкое усиление их роли, но при этом очищение эмиссии денег от мистического тумана. И если реформация Мамоны состоится, то нынешний критерий чистоты покажется чрезвычайно замутненным, с причудливой локализацией эмиссионных центров, с бесчисленными оговорками типа «Не в деньгах счастье»[107].

Новая, уже высветившаяся на горизонте редукция-реформация должна убрать все оговорки и действительно очистить «чистоган». То есть сделать максимально прозрачной калькуляцию благодарности, помощи – как скорой помощи, так и долгосрочной, – произвести денежную номинацию затрачиваемых усилий независимо от места их приложения. Рубикон эмиссии, скорее всего, пройдет по линии, отделяющей «благие намерения» от «добрых дел», а золотое содержание будет заменено честной усталостью. Ясно, что обретение новейшего первоначала потребует переписать всеобщую историю денег и окончательно дистанцироваться от наивного диаматовского тезиса о том, что развитие происходит от простого к сложному, ибо таков лишь частный случай отдельных веточек в кусте хронопоэзиса, случай, который, возможно, даже не заслуживает имени развития, ему больше подошло бы что-нибудь вроде «прогрессивного ветвления». Что же касается такого хронопоэзиса, как человеческая история, то тут суставы времени отличаются чрезвычайной гибкостью, на что, увы, не обратил внимание Деррида в своей известной работе «Призраки Маркса», сосредоточившись на случаях «вывиха» этих самых суставов. Между тем в истории сплошь и рядом встречаются удивительные петли развития, среди них и те, когда происходит обретение первоначала в результате вторичного упрощения. Зачастую они определяют мейнстрим истории и достойны особого имени – например, ретропричинение – и особого рассмотрения наряду с гегелевским Aufheben. Петля времени, в результате которой собственное основание впервые обнаруживается, разворачивается далее как стремительное перепричинение событий в пользу обретенного наконец основания, первоначала. В этом процессе непременно возникает и какой-нибудь едва заметный, затерявшийся периферийный элемент. Теперь можно смело констатировать, что и он затерялся не навсегда, когда-нибудь, возможно, он будет назван, опознан и привлечен в ходе ретропричинения в качестве первоначала для чего-то иного.

Теперь вновь следует отметить, что первоначала после того, как они опознаны и извлечены из связок, становятся свободными радикалами, то есть обретают способность образовывать новые связи по отношению к континууму или способность конституировать новый континуум. Пример с освободившимся «чистоганом» подходит и здесь: акт элементарного производства и соответствующих обменов образовал континуум сберегающей экономики с имманентными каузальными связями типа «спрос – предложение» или «инвестиция – реклама». Сюда же деньги вошли в качестве катализатора и универсального топлива. Но одновременно замкнулась трансцендентная связь с благодатью, резонансно усилившая производительность труда и обеспечившая тогдашний триумф сберегающей экономики. Отметим, что другие связи, не столь хорошо отслеженные, напротив, порождая различные фетишизмы, препятствовали общей производительности (например, гипербережливость).

Сейчас нас, конечно, интересуют характеристики и параметры новых свободных радикалов, тех экзистенциальных первофеноменов, которые образовались в результате грандиозного расщепления, произведенного в реакторе постиндустриальной цивилизации. Выводы тут пока будут преждевременны, поскольку образовавшиеся частицы-радикалы, они же первофеномены, еще очень неустойчивы, склонны к распаду и мы знаем далеко не все из них. И все же присмотримся к тем активным началам, которые выявлены и пригодны для имманентных и трансцендентных сцеплений. Вот сводный список:

– открытая валюта («кларенсы» – «дистинкты»), эмитируемая во имя капитализации добрых дел и помощи другому;

– этика без преодоления сопротивления бессознательного, без непременной репрессии императивов по отношению к чувственности и вообще к текущей жизни;

– эстетика без ауры (Беньямин), без какой-либо сопричастности сакральной миссии художника;

– признанность без пьедесталов и подиумов, определяемая на обозримой электронной плоскости суммированием просмотров и лайков (на сегодняшний день).

Перед нами, разумеется, далеко не все свободные радикалы нового антропогенеза и социогенеза, но ясно, что они имеют подходящую и активную встречную валентность, что ведет к беспорядочному синтезу летучих соединений, ни одно из которых еще не прошло проверку на устойчивость. При этом рассмотреть некоторые из них вполне уместно, ведь уже сейчас просматриваются мерцающие возможные миры, составляющие в совокупности облако трансгуманизма. Облако это постепенно опускается и проникает в повседневность, в устойчивые монады слишком человеческого. Произойдет ли полное замещение условий человеческого существования (human conditions), это можно будет заметить лишь с некоторой исторической дистанции, однако некоторые сцепления, напротив, доступны для наблюдения только сейчас, их инкорпорация и последующая банализация устранят такую возможность. В этом отношении Латур прав: актанты можно разглядеть, а акторов «разговорить» только в начальной стадии. В регулярностях простого воспроизводства они молчат.

11

Итак, рассмотрим намечаемый вариант соединения (взаимного замыкания разомкнутых в трансцендентное возможностей), в котором некоторые смычки и стыки уже произошли. Начнем описание с этики без императивов и предрассудков, которая оказалась по факту представленной в виде случайного набора надерганных лозунгов, в основном из морального кодекса нигилистов – комиссаров – активистов последних полутора столетий. Здесь немало заимствований из идеи пролетарского интернационализма, но кое-что перешло из других «больших одержимостей» и, конечно же, из современных утопий – из экологического неоязычества и утопического трансгуманизма, над которым так долго и, как выяснилось, довольно успешно работал Голливуд.

Дело, однако, не в содержании. Истины пролетарского интернационализма, например, как минимум столетней давности, и можно вспомнить, как долго и тщетно пытались внедрить их в сознание советского человека. Они уже и тогда казались какими-то противоестественными, с тех пор их противоестественность только возросла. Но одновременно в ходе свершившегося упрощения радикально снизилось сопротивление внедрению, что как раз и означает утрату этикой ее императивного характера и, если угодно, прогресс в одомашнивании этой территориальности. Отметим сразу, что уязвимым моментом здесь оказывается случайность и рассыпчатость этических максим.

Итак, перед нами носители непосредственной нравственности, и это можно было бы рассматривать как великое преображение, если бы им было что превозмогать в процессе своего морального очищения. Однако пещеры индивидуального бессознательного к этому времени были уже замурованы, а пропасти коллективного бессознательного засыпаны. Тем не менее образовавшийся на поверхности активный элемент ищет и без труда находит свою пару, например эстетическую монаду простого удовольствия без ауры. Господствующие эстетические предпочтения характеризуются такой же незамысловатостью, некоторые избранные настройки, определяющие суждения вкуса в полномасштабной, нередуцированной эстетике, такие, например, как «Это хуже, чем ложь, это плохо написано» (О. Уайльд), просто не считываются больше как компоненты возможной эстетической реакции. Другое дело – искреннее восхищение трогательным котиком… Некоторые положения считываются, но вызывают активное отторжение, как, например, замечание Набокова о том, что приговор гению должен выноситься с эстетических, а не с этических позиций. Теперь, после вторичного упрощения, перед нами единство восторженности ми-ми-ми и реакции на правильную художественную политику. Это означает, что предварительный синтез этического и эстетического уже произошел и «неправильная» гражданская позиция художника не только вычеркивает его из списка возможных нобелевских претендентов, но и блокирует возможность эстетического восприятия.

Пока синтез следует считать предварительным, поскольку сама биполярность эстетических восприятий и суждений все еще сохраняется, но результаты впечатляют. Горечь от непостижимости распределения дара понемногу перемещается в прошлое: не то чтобы гениальность теперь можно было заслужить новой политкорректной праведностью, но без подчинения утвержденной художественной политике ее точно заслужить нельзя. При полном стабильном синтезе и эта уступительная форма должна исчезнуть, и утверждения типа «Философия Хайдеггера ничтожна, потому что он поддерживал нацизм» станут чем-то само собой разумеющимся.

Еще раз подчеркнем радикальность свершившегося разрыва: произошло то, о чем когда-то могли только мечтать внедрявшие соцреализм, – как им хотелось, чтобы победитель в соцсоревновании был и самым читаемым писателем, любимым художником и проникновенным поэтом! И усилия были приложены немалые – но тщетно. Получается, что тогда просто время еще не пришло, оно пришло только сейчас, когда обретение первоначал в качестве свободных, несвязанных радикалов наконец состоялось. Но свободные валентности не исчерпаны, и активный синтез социохимер продолжается.

Сюда же, к незанятым валентностям, примыкает и новая признанность без подиумов и пьедесталов. Ясно, что «новая» она как раз в силу вторичных упрощений, прежде такая признанность встречалась только в дружбе, в настоящей дружбе, составляя отчасти ее суть. Теперь этот стержень из дружбы оказался выдернут, и она обмякла и обвисла как сдувшийся воздушный шарик. Ведь в силу новой утвердившейся морали предпочтения не могут быть теперь слишком личными, а признанность стремится к симметрии и прозрачности (никаких пьедесталов и подиумов). Так что правильный эстетический выбор и честные эстетические предпочтения становятся вполне логичными основаниями признанности и самоуважения, есть для них теперь и дискретная контролируемая шкала – одобрение в социальных сетях. И тот факт, что борьба за признанность, о которой так проникновенно писал Гегель, в значительной мере превратилась в борьбу за лайки и просмотры, не должен вызывать особого удивления.

Ну и на подходе новые, честные и прозрачные деньги – как же их сюда не привлечь? Девиз «Честь и хвала», которым традиционно сопровождалось утверждение признанности, постепенно устаревает. Заменивший его было шутливый девиз «Респект и уважуха» оказался недолговечным, и вот на горизонте маячит что-то вроде «дистинкты и кларенсы». И действительно, если уж сходятся эстетические предпочтения с этическим выбором, то и деньгам все труднее удерживать независимую орбиту. И для них валентные связи пригласительно открыты. Для них тоже напрашивается девиз. В предварительной форме – «Деньги – достойным людям!», а в окончательной – «Достойным людям – достойные деньги!».

Тут еще многое неясно: неясно, как будет происходить обналичивание лайков, правильных произведений и непоколебимых убеждений. Но уже и сейчас хорошо заметно, что активисты не бедствуют. Хороший показатель тут – деятельность ученых: ведь за ними принято числить особую проницательность. И они первыми освоили грантовую политику, которую можно рассматривать как авангардную, опережающую пока свое время всеобщую форму дистрибуции денег. То, как ученые при составлении заявок отслеживают тонкие веяния (на то они и ученые, чтобы отслеживать), в недалеком будущем станет доступно и простым смертным, то есть активистам самого широкого профиля.

Но опять же, в зрелой форме, предполагающей реформацию и экспроприацию храмов Мамоны, достойные люди должны обрести право образовывать собственные эмиссионные центры. Если я, принципиальный и честный человек, помогаю другому такому же принципиальному и честному человеку, то за это деяние должны воздать не небеса (они упразднены), а моя совесть, перешедшая наконец из режима угрызения в режим поощрения. А чтобы акция совести имела прочную опору, она должны быть дополнена актом эмиссии: в прекрасном новом мире необходим полный отказ от бессовестных денег.

Таков черновой набросок обретенных первоначал с открытой валентностью. Разумеется, в реакцию могут вступить (и непременно вступят) еще множество неучтенных здесь факторов, и параллельные социохимеры будут конкурировать за право репрезентировать действительность. Уже вмешалось и будет дальше усиливать вмешательство экологическое неоязычество – не только в список ценностей (этических максим), где экологические установки и без того присутствуют на главных позициях, но и в стиль жизни. Своего последнего слова не сказали пока и традиционные религии. Отстоять Бога им, конечно, не удастся, но молитвенные поклоны, омовение ног – все это может быть пристроено на надлежащие места, и кое-какие пробы уже просматриваются. Удивительно, что оговорка «Не может этого быть» в ситуации современности постоянно дает сбой, а это означает, что обретенные первоначала со свободными валентностями способны на производство самых невероятных социохимер. То, что мы сегодня наблюдаем в качестве простых фактов, еще вчера казалось немыслимым: и полиция США, встающая на колени перед погромщиками, и критика расизма в математике и физике, и немалое количество прочих такого же рода инноваций экзистенциального уровня, имеющих, правда, краткосрочный характер.

Пожалуй, наиболее общей характеристикой идущего сегодня турбулентного синтеза социохимер является маргинализация слишком человеческого: то, что Ницше рассматривал когда-то как неисправимое наследие «человеческой породы» и главное препятствие пришествию сверхчеловека, – все это успешно вытеснено теперь на периферию и продолжает дальше вытесняться. Сегодня слишком человеческое это, скорее, социальный аутизм, проникший во все измерения присутствия, и добровольная готовность жить в таком мире, который идеально подходил бы аутистам.

Но проекты неогуманизма и трансгуманизма при всей их «сбыточности» обладают и моментом уязвимости, что как раз и вселяет надежду.

Да, сопротивление требованиям морали, безусловно, уменьшилось: сегодня прогрессивная общественность столь же пунктуальна в вопросах морали, как когда-то европейская аристократия в вопросах чести. Сегодня, например, из академического сообщества Европы и США его члены, вольно или невольно нарушившие неогуманистическую цензуру (правила политкорректности), изгоняются столь же решительно, как лет триста назад становились «нерукопожатыми» те из дворян, кто не проявлял щепетильности в вопросах чести.

Однако господствующие сегодня «принципы», ввиду их полной искусственности, крайне противоречивы. Видно, что операторы социальной инженерии не слишком позаботились даже о минимальной согласованности новейших нравственных максим. С одной стороны – назад к природе, отказ от паразитарных наслоений цивилизации. Но вот человеческая природа: с ней как быть? Разве не логично было бы и в этом случае призвать к возврату природного, естественного, к устранению накопившихся в человеческой природе искажений? Носители новой морали наверняка гневно отвергнут такого «троянского коня» – но возможно, призадумаются, поскольку буквально каждая моральная максима нового гуманизма столь же логически беспомощна. Стало быть, у сторонников экзистенциальной подлинности (и, соответственно, противников социохимер) остается шанс.

Шанс в том, что свод этики сегодня в принципе открыт для новых предложений: это поле, на котором можно сражаться, и ставки очень велики. С одной стороны, новейшие моральные принципы установлены, так сказать, на ровном месте: они равно безумны и для христианских святых, и для Канта, и для Маркса. С другой стороны, они обладают беспрецедентной действенностью, что отчасти объясняется как раз разрушенностью человеческой природы, последнего по счету естества. Сегодня, как некогда прежде, человек напоминает абстрактную схему, обладающую, тем не менее, телом.

Обезумевшим элитам фаустовской цивилизации рано праздновать окончательный успех. Дело в том, что поскольку сфера эстетического, можно сказать, выжжена дотла, от художника следует ожидать конкурентного синтеза этических систем – и такой синтез, в сущности, уже идет.

Его можно охарактеризовать как новое Возрождение, поскольку главной надеждой тут является как раз история. Очистка исторических пластов и, так сказать, реставрация нравственных артефактов при активном содействии искусства – таков способ заполнить свободные валентности и вытеснить наиболее агрессивные и безумные социохимеры. В конце концов не исчерпали себя еще и те ценности, которые не купить за деньги, даже за новейшие, совершенно прозрачные в своем происхождении и распределении деньги.

Репрессии против мертвых

Вспоминаются куплеты времен борьбы с самодержавием:

Царь испугался, издал манифест:

«Мертвым – свобода! Живых – под арест!»

Причина этого неожиданного воспоминания, однако, в том, что свободу мертвых, на которую вроде бы не покушалось даже самодержавие, сегодня на наших глазах сплошь и рядом ограничивают. Более того, как бы это ни казалось невероятным, мало-помалу восстанавливается и табу покойников.

Человеческая история и сама человеческая социальность базируются на интенсивной коммуникации между живыми и мертвыми: от следования заветам предков до чтения классиков – сама полнота человеческого присутствия реализуется именно в этой коммуникации. Она-то в общей логике редукции и денатурации подвергается суровым репрессиям по всему фронту.

Мертвые суть носители лишнего и опасного знания, общаясь с ними, можно, чего доброго, раздобыть шифр для подключения трансперсональных матриц и в любом случае загрузить опасные обременения вроде «исторической миссии», чести, разного рода трансцендентных задач, способных поколебать, а то и разорвать плоский континуум. Кроме того, мертвые ничего не говорят о современной нравственности, и это еще в лучшем случае, ибо из их посланий видно, что они считают ее позором, малодушием, грехом или пошлостью – и как же их после этого ни забанить?

И вот по всему фронту социальной инженерии мы видим развернутую кампанию репрессий против мертвых. В научных публикациях, в квотах цитирования решительно вычеркиваются слишком давние и «устаревшие» ссылки; эта практика добралась наконец и до философских вкладов. В классическом наследии идет массовая зачистка неполиткорректных вкраплений: проявлений расизма, сексизма, патриотизма-империализма, уже разворачивается атака и на бесстыдную гетеросексуальность, в которой сплошь и рядом повинны наши невежественные предки, теперь, увы, мертвые. Те же процессы, разумеется, идут и в кино. Что уж говорить о буквальном разрушении памятников как привилегированных мест для коммуникации с избранными мертвыми…

Но если умершие подвергаются цензуре и изъятию из нового социального проекта самозваных цивилизаторов, то чем это, собственно, оборачивается для живых?

Тут обесточивается один из самых важных каналов трансляции человеческого в человеке, как раз то, чем человеческое существо отличалось от прочих особей: поддержание связи с предками и вообще с умершими.

А живых перемещают в герметичные батискафы, где им предстоит дышать отфильтрованным воздухом, – кажется, они этому почти научились и не испытывают одышки. По каналу коммуникации должны циркулировать отфильтрованные речи и исправленные сообщения: на наших глазах разворачивается беспрецедентная люстрация почты мертвых. У каждого из них найдется что подкорректировать, от приверженности к трансцендентным настройкам, таким, например, как слава, доблесть, отечество, империя, до разнузданной гетеросексуальности, которую эти тогдашние варвары даже не собирались скрывать…

Стремительно трансформируется понятие непристойности: кажется, что с той непристойностью, с которой имел дело прошлый век, у сегодняшней не осталось ничего общего; пожалуй что, образцом непристойной литературы сейчас выглядит «Общее дело» Николая Федорова – и действительно, когда повсюду избавляются от следов присутствия покойников, когда убирают их послания со всех видных мест, этот бесстыжий требует вернуть всех живших назад!

Но зато те немногие, кто еще близко к сердцу принимает его заветы, начинают осознавать важнейшую, быть может, составляющую этого зова. Дело отнюдь не только в глубинной жалости и скорби, дело (воистину общее дело, объявленное как общая тревога) в том, что срочно нужна их помощь. Нужна буквально во всем: в легитимации трансцендентных настроек и чувственных расширений, в удержании всей панорамы контактного проживания, в противодействии сдавливающему схематизму социальной инженерии.

Скоро к ним придется обращаться с сигналом SOS – как это уже проявлялось в жестоком пандемическом эксперименте, в обнаружении и задействовании экстренной линии связи по имени «изоизоляция». Тогда был востребован спонтанно, по зову души, опыт старых мастеров, именно эти послания от уже умерших выполняли роль светлячков живой жизни. Это массовое копирование полотен в виде их «инсценировок» среди прочего продемонстрировало, чего на самом деле стоят «живые», выяснилось, что за наигранным эпатажем актуального искусства скрывается в действительности его санитарно-гигиеническая функция, то есть зачистка всех далеких подключений и излишней сентиментальности по отношению к прежде жившим.

Ситуация с карантином прояснила и дезавуировала довольно хитрый и, разумеется, нечестный прием. Идеологи «игры в скакалочку», аниматоры нового общества, те же актуальные художники, как бы говорят упорным сторонникам исторического измерения: «Да что вы все цепляетесь за прошлое? Там покойники, призраки, тени – оглянитесь лучше вокруг, тут жизнь, живите ею! Выберите что-нибудь актуальное, протестное, животрепещущее». И когда загипнотизированные новой моралью, одураченные обыватели оглянулись, они не увидели ничего: в иллюминаторах были видны лишь тени в масках и, кажется, в саванах. Как раз те, которые так долго притворялись живыми и бодренькими…

Ну и как же воззвание Иисуса, когда-то так решительно поддержанное Ницше: «Я есть Бог живых, а не мертвых». В этом послании содержалась истина: бога интересуют тела и души, а не тени и проекции, его интересуют те, кто холоден или горяч, кто способен жить и не избегает страданий, Ницше прекрасно разобрал это с помощью Заратустры. Но он кое-чего не учел, не разобрался до конца в повадках мертвых и их хитростях. Не учел того, что помимо покойников, есть еще один класс существ – беспокойники, и у них с упоминавшимися великими мертвыми непримиримая вражда. Тут, пожалуй, глубже проник Достоевский, который заметил, что, когда душа уже отлетела, но не воплотилась ни в какую объективацию, остается еще некий заряд активности, точнее анимации, которому писатель дал имя «бобок». И вот получается, что эти беспокойники, аниматоры собственной замаскированной плоти, довольно успешно внедрились в ряды действительно живущих. И это свидетельствует о том, что многомерный мир души может быть подменен работой простой анимации, и пользующихся подменой, имитируемой душой, не всегда можно сразу отличить.

А что, интересно, тут сказал бы Заратустра, неустанно обличавший тех, живущих в склепах, добровольных пленников духа тяжести? Тех, уставших от жизни еще до своего рождения? Тех, кто так заботился о мощах и останках, что и свое тело готов был воспринимать как потенциальные мощи? Не задумался ли бы он о великой теме неравенства мертвых, по сравнению с которым все неравенство живущих пребывает в довольно узком диапазоне?

Можно призадуматься, а чего потребовал бы, например, Бог мертвых от своих подданных? Разве не покоя потребовал бы он от них, разве не призвал бы подданных своих быть достойными покойниками? Придерживаться надлежащего покойнику чина? Неизвестно, считал бы этот бог своими праведниками тех, кто прижизненно живет в склепах, но беспокойников, отвергающих свое надлежащее место, он точно считал бы еретиками. Действительно, если царство его день за днем прибывает и мы все там будем, зачем богу-хранителю нарушать порядок прибытия и отпускать своих подданных туда, где они ведут борьбу с посмертием и разрушают каналы коммуникации? То есть, в сущности, подрывают его царство.

Стало быть, то, что мы видим сегодня, – это торжество двойной ереси. Против бога мертвых и праведников его развернулась беспрецедентная за всю человеческую историю травля: их изгоняют из памяти и пытаются стереть все следы их присутствия. Но от этого никакой интенсификации жизни на Земле не происходит. Беспокойники и аниматоры всех мастей способны запустить лишь тот или иной двигательный автоматизм: примитивный видеоряд в искусстве, выхолощенный разговор, в котором практически нет иносказаний, хотя страх ляпнуть что-нибудь не то достиг невероятных пределов, скукоживание философии, примитивизм желаний… Хотя как это? Разве прежние перверсивные желания не признаны теперь повсеместно? Разве они теперь не узаконены, не возведены в ранг неотчуждаемых прав человека?

Так да не так. Они лишены как раз перверсивности и сгруппированы в несколько автоматизированных рядов. Каждый ряд определяет особую половую идентификацию, только и всего, и в рамках легитимированного ряда нет ничего перверсивного.

Так становится ясной главная причина отказа мертвым в коммуникации: чтобы не смущали. Вот модифицированное человечество, включающее в себя поколение хуматонов, получает рассказанные истории и помысленные мысли – в целом поводов испытать свое превосходство предостаточно. А момент смущения – опасного смущения – состоит в прогрессирующей неясности того, что же они, эти представители нового человечества, в себе преодолевали – ведь как раз с этим преодолеваемым и были связаны моменты триумфа очеловечивания.

Ну, скажем, честь, патриотизм, имперские настройки можно дезавуировать в качестве предрассудков, хотя и здесь может возникнуть некоторое беспокойство: «Почему же у меня совсем этого нет?» И даже непонятно, что же тут, собственно, преодолевать… Главной проблемой, однако, оказывается как раз любовь – возникает подозрение, что книги Стриндберга, Мопассана, даже «Красное и черное» Стендаля рискуют вскоре оказаться в ряду самых непонятных книг: о чем они так тосковали, сокрушались и чему так радовались? Откуда столько путаности и нечеткости? Не разобравшись как следует в своемгендере (скажем, если у тебя гендер № 14, зачем стремиться к совершенно неподходящим тебе отношениям?), без надлежащей фармакологической корректировки, вступив на территорию какой-то сплошной нечестности и непрозрачности, зачем обрекать себя на муки? Да еще и быть убежденным, что это и есть жизнь?

Для аниматоров, разумеется, все эти глубины закрыты как китайская грамота. Как просторы объема для обитателей Флатландии. Они, конечно, живчики и через скакалочки могут прыгать неустанно, но при этом способны имитировать лишь внешнюю экспрессию (то, что на плоскости), да и то с некоторой неуверенностью насчет ее соответствия тем или иным внутренним состояниям, которые для них суть по большей части состояния черного ящика. Живчики-аниматоры уверены, что пространство сообщений, передаваемых мертвыми, сплошь и рядом заполнено этими черными ящиками, от Медеи до Грушеньки из «Братьев Карамазовых», от юного Вертера до совсем уж странного Рогожина.

Опять вспоминается рассказ А. М. о ее сыне-аутисте, который никак не мог угадать, над какими ситуациями «эти взрослые» смеются, а над какими скорбят. Однажды, услышав по радио сообщение об автомобильной аварии, в которой оказались разбиты десятки машин, он на свой страх и риск засмеялся – но на всякий случай оглянулся на маму, угадал ли он на этот раз с выбором экспрессии…

Что-то подсказывает, что таких «внедрившихся разведчиков» все больше среди нас.

То, что современность может быть рассмотрена в типажах беспокойников, аниматоров и внедренцев, по-своему подтверждает и Деррида, характеризуя – надо отдать ему должное – самое начало процесса:

«Теперь как никогда прежде мы ощущаем потребность мыслить виртуализацию пространства и времени, возможность виртуальных событий, движение и скорость которых отныне запрещают нам (запрещают в большей степени и иначе, чем когда-либо прежде, потому что все это не является чем-то абсолютно новым) противопоставлять присутствие его репрезентации, “реальное время” – “времени отложенному”, действительность – ее симулякру, живое – неживому, словом, живое – мертво-живому его призраков»[108].

Это мертво-живое (или живо-мертвое), о котором говорит Деррида, и вправду неуклонно повышает свое присутствие в структурах современной социальности, так что аналитика в терминах призраков, фантомов, привидений и беспокойников буквально напрашивается и по-своему многое объясняет. В частности и даже прежде всего – обрушение бинарных оппозиций с их колоссальными запасами потенциальной энергии: господин и раб, сакральное и профанное, мужское и женское, наконец, живое и мертвое. Так, трансгуманизм и акторно-сетевая теория могут быть рассмотрены как участки фронта, на которых сейчас с тяжелыми потерями отступают эшелоны исторического, жертвенного, человеческого и даже слишком человеческого. Их потери – это то, что не вписывается в новый континуум, все, что препятствует затухающим колебаниям маятника души.

Среди прочего это и отсечение сложившейся иерархии мертвых: подвергаются тотальным репрессиям их способы присутствия через опус, включая и опусы памяти. В этом присутствии они всегда были привилегированными собеседниками, неважно, именовались ли при этом предками или, например, классиками. И тут следует напомнить, что сама культура устроена так, что некоторые вещи, при том важнейшие, могут быть транслированы только через классику.

Вспоминается название журнала, издаваемого Екатериной II, – «Почта духов». У этого названия на самом деле есть простой синоним: классика. Ведь классика и есть почта мертвых: ты находишь адресованное тебе сообщение, распаковываешь посылку и вдумываешься, принимаешь к сведению содержание сообщения. Почему непременно принимаешь к сведению? Как раз потому, что почта мертвых (или почта духов) является привилегированной, послания живых считываются совсем не так, в ином режиме, актуализуя при этом совсем другие чувства и реакции. То есть в многоуровневом канале коммуникации связь с мертвыми является хоть и не самой срочной, но в каком-то смысле самой авторитетной. Что как раз и входит в понятие классики.

В этой почте мертвых обычно очень разборчиво указан обратный адрес – от кого пришла посылка. А вот с адресом назначения все не так ясно, в отличие от почты живых. Откуда я могу знать, что послание адресовано мне? Тут возможны варианты: оно, например, входит в школьную программу, или в университетскую, или в программу моего самосовершенствования. Быть может, я узнал себя, понял, что эта история обо мне. Или мне для чего-то очень нужен весомый аргумент, а таковой может дать только классика, почта мертвых.

Так или иначе, но в течение нескольких столетий привилегированный канал связи обеспечивал и культурный багаж, и некоторые нравственные нормы. И важные параметры совместного человеческого самосознания. Термин «классика» стал другим именем для того, что прежде обозначалось как «заветы предков».

Неудивительно, что развернувшиеся массовые репрессии против мертвых едва ли не в первую очередь приняли форму борьбы с классикой. Как никогда актуальным (и при этом лукавым) стал призыв «Предоставьте мертвым погребать своих мертвецов», ибо то, чего лишаются живущие с перекрытием почты мертвых, – это как раз трансляция глубинных форм жизни. Все написанное и созданное слишком давно – например, целых тридцать лет назад – безнадежно устарело. Поэтому почта теперь тщательно люстрируется, и совсем не важно, кто ты, Шекспир или Кант, само наследие благодаря поисковикам фрагментируется, рассыпается на мелкие составляющие.

Стремительно исчезает и престиж, связанный с близостью к наследию: благодаря соцсетям и, так сказать, «малым СМИ» внедряется убеждение, что одна история не хуже другой, но предпочтение следует отдавать истории еще живущих…

Тем самым, если мы все же продолжаем удивляться, почему современному трансгуманизму столь победоносно удалось то, что категорически не получилось у советской власти – созидание нового человека, то есть фактически синтез социального гомункулуса, – стоит обратить внимание на этот ключевой факт: социальная инженерия нащупала наконец направление главного удара и провела успешную войну против мертвых. Придется констатировать, что первый загробный поход увенчался успехом: удалось заблокировать несколько важнейших каналов связи с потусторонним миром.

Часть 3

Тезисы о книге

1

В отношении книги вполне применим ход Хайдеггера, сокрушающегося о забвении бытия. Забвение, да еще и прогрессирующее, отнюдь не повод для радости, но именно оно дает возможность сделать бытие предметом мысли, постигнуть его как нечто целое, увидеть в нем не только уже утраченное подлинное, но и некие неиспользованные возможности, увидеть то, что могло бы быть при отсутствии забвения, в восходящей стволовой жизни, которая еще не зацепилась окончательно ни за одну из веток, обреченных на отсыхание и опадание когда-нибудь в будущем.

Забвение бытия пробуждает воспоминание, обладающее собственной плодотворностью: что стали бы мы вспоминать, если бы ничего не забыли? Но без работы памяти невозможно постижение бытия как целого и бытия как единого.

Вот и книга лишь после сдачи всех своих господствующих позиций может быть схвачена в своей сути, как то, чем она была и чем, в сущности, является.

2

Если пространство книги и пространство смысла, разворачиваемое посредством чтения книги, мы определим как библиосферу, как населенный, обитаемый и когда-то непрерывно расширявшийся мир, и возьмем его акме, состояние расцвета, – то есть XIX и большую часть XX века, мы увидим, что бытие этого мира определялось силами внутренней дифференциации, проще говоря, некими очевидностями вроде «Книга книге рознь» или «Скажи мне, что ты читаешь, и я скажу, кто ты». Книги умные, весомые, ученые, развлекательные, увлекательные, непонятные, безумные – они точно относились к разным мирам и лишь по какому-то формальному признаку имели общее имя. Книга в такой библиосфере является представительством автора, а между авторами может и не быть больше ничего общего: тот написал книгу там и тогда, этот – здесь и сейчас. Тот про бузину в огороде, этот – про дядьку в Киеве. А уж читатели? Они бывают чуткие, взыскательные, суровые, благодарные, увлекающиеся, но есть и похожие на Петрушку из «Мертвых душ»: что попало в руки, то и будут читать.

Собственно, что не так? Что изменилось в этом отношении, когда наступила эпоха забвения книги? Что нового может дать, например, ретроспективный взгляд, брошенный на угасающую библиосферу? То, что удивительным образом все книги не так уж и далеки друг от друга, если это книжные книги; не так далеки, как это казалось тогда, когда о забвении бытия речь не шла и перспектива взгляда на библиосферу извне была туманной.

Теперь мы понимаем, что книга в руках, книга как предмет обихода, есть уже определенное свидетельство жизни. Может, и написано в ней не бог весть что: о приключениях сыщика или о полезных свойствах растений и сама она случайно взята с полки или с подоконника – но коль скоро это случилось, то вслед за ней может быть взята и другая книга, и третья. Значит, существует обыкновение брать ту или иную книгу и уделять ей время. Если сейчас окинуть взглядом с какой-нибудь трансцендентной, вынесенной вовне точки большой зал, например зал ожидания на вокзале, и зарегистрировать нескольких человек, не уткнувшихся в телефон или иной гаджет, а читающих книгу, то можно будет сделать вывод: эти люди чем-то друг другу близки независимо от содержания читаемых ими книг. Близки тем, что они читатели! Они еще живут в библиосфере, а те, другие-остальные-прочие, они уже из своего мира и суть не читатели, а пользователи, пусть даже некоторые из них очень продвинутые пользователи.

3

Так в чем же отличие, если тот же самый текст не напечатан на бумаге, а загружен в ноутбук? Что ж, ответим: в ином способе взаимодействия со временем и в ином характере погруженности в смысл. Для отслеживания и описания этого фундаментального различия требуется феноменологическая собранность. Допустим, мы читаем какой-нибудь роман в гаджете, в том же ноутбуке. В этот открытый сейчас файл мы перешли из чего-то другого, и это другое – бегущая строка новостей, галерея, лента, какая-нибудь имеющаяся наготове игра, всегда способная отвлечь нас. Из электронного текста может вытолкнуть встретившаяся трудность, внутренний таймер, с готовностью сообщающий о возможных событиях на других фронтах. Сам этот электронный текст существует как бы в облаке альтернатив, и эта облачность плохо влияет на ясность смысла.

Впрочем, поспешные оценки только вредят сравнительному анализу двух миров. Вынося за скобки оценочный аспект, просто заметим, что способ вхождения на электронное пастбище и пребывания в нем провоцирует спонтанные перемещения: то тут пощипать, то там… Внутренний коммутатор все время побуждает к перемещениям: новости-текст-лента (соцсети) – картинки – текст – лента – фотки – СМС – звонок – текст – и так далее. Происходит непрерывная миграция внимания, основные параметры которой были заданы уже медиасредой.

В классической библиосфере дело обстоит иначе – мы не случайно говорим: «Погрузиться в чтение». Или: «Погрузился в книгу так, что впору постучать по обложке, если хочешь привлечь внимание собеседника». Книжная книга требует определенной полноты внимания, что особенно очевидно при сравнении с мигрирующим вниманием пользователей. Вспомним характерные эпитеты: книга пленяет, захватывает, не отпускает от себя – таковы, по сути, рабочие состояния обитателей библиосферы, тогда как по электронному пастбищу тебя скорее что-то гонит, тебя подстерегает нешуточный страх зависания, незнакомый завсегдатаям библиосферы.

4

Но ведь кино тоже захватывает. И музыка, и по-своему каждый из видов искусства, так что данное обстоятельство требует ограничить библиосферу с другой стороны, прочертив границу, существовавшую и до забвения книги. Как захватывает кино? Оно вводит в оборот собственное сжатое время, требующее посмотреть фильм в один присест. Это требование, разумеется, можно отвергнуть, что успешно проделано посредством сериалов и рекламных разбивок. Тем самым кино было успешно экспроприировано медиасредой, сохранив при этом прежнее имя: не подчинились только киноманы старой закалки, продолжающие настаивать на некой непрерывности просмотра кинозрелища. Но зато все согласны относительно виртуального облака визуальности, составляющего как раз общий пейзаж электронных пастбищ.

А музыка, если она Музыка, обладает еще большей внутренней принудительностью, ее вообще невозможно слушать урывками… Книга пленяет принципиально иначе. Портал книги всегда открыт – как этой, конкретной, читаемой сейчас, так и Книги вообще. Прекращение чтения в данный момент не обрывает связи с текстом, и, как уже приходилось писать, существует даже эмбриогенез чтения[109]: плод смысла и впечатления неспешно растет, меняет формы, и ты как читатель следишь за ним, пребывая в работе чтения, скорость которого регулируется произвольно и свободно в отличие от встроенной принудительности музыки, кино или театра. Такова преисполненная благосклонности атмосфера вселенной Книги, ярко отличающаяся от общей фоновой фрустрации электронных пастбищ.

5

Теперь вновь сместим фокус внимания к моменту непосредственной вовлеченности. Электронная книга как опция постоянно прерывается побочными предложениями, встречными ловушками и прочими помехами. Книга из библиосферы в момент контакта поглощает внимание целиком, причем воздействие проникает во внутренний мир и в память на разную глубину, обеспечивая в конечном итоге дрейф от книги к книге.

Простой эмпирический опыт показывает различие режимов вовлеченности в случае классического чтения с одной стороны и бытия онлайн, в котором представлены электронные тексты для пользователей, с другой. С пользователем в этот момент, в принципе, можно контактировать. Он способен поддерживать простой разговор, реагировать на включенный телевизор, кое-что принимать к сведению и при этом продолжать присутствие в ленте и в других параллельных потоках. Таким способом многоканального присутствия уже сейчас очень неплохо владеет юное поколение, и даже уже не только оно. Казалось бы, вот еще совсем недавно меня удивляла младшая дочь, когда она, не теряя нити разговора, правда самого простого, кому-то еще отвечала в чате (а то и в нескольких), ела свой обед и успевала погладить проходящую мимо кошку. Теперь, пожалуй, все это можно охарактеризовать как обыкновенное пользовательское…

Представить себе, чтобы на такую виртуозность был способен читающий книгу, невозможно: в библиосфере настройка фонового чтения не задана. И что же? Не сделать ли из этого вывод, что человечество наконец-то и как-то совсем незаметно совершило прорыв от эксклюзивной полноты присутствия, сосредоточенности на чем-то одном, к умению присутствовать сразу на нескольких частотах и в нескольких диапазонах. Стоит ли тогда сожалеть о закате библиосферы, если взамен открываются такие сверхчеловеческие возможности?

Но продолжим сопоставление. При ближайшем рассмотрении обретенные сверхспособности утрачивают часть своей ауры, даваемое ими преимущество что-то уж очень напоминает. Ах да, афоризм Станислава Ежи Леца: «Преимущество плоских мыслей в том, что их много помещается в голове»… Все площадки приема расположены, в сущности, на одной поверхности или плоскости, которая кое-где проходит через полость внутреннего мира, но большей частью остается вовне. Многофокусный прием напоминает жонглирование семью тарелочками сразу, немало зрителей залюбуются: «Как это жонглеру так удается?» Но вскоре те же самые зрители скажут: «Нет, все-таки любая вещица Боттичелли или Шекспира будет иллюзионом куда более высокого порядка».

Но главное, вовлеченность в книгу совсем не так герметична, как может показаться. Из всех носителей (или видов транспорта), пригодных для размещения посланий символического, книга в плане ее многополярности является самым совершенным. Произвольная скорость чтения, скорее даже набор скоростей, предоставляет свободу распредмечивания послания, недостижимую ни для какого другого транспорта символического (еще раз сопоставим с принудительностью кино или театрального спектакля). Далее. Читаемая книга актуализует и другие книги, причем самыми различными способами: вот высвечивается что-то прочитанное в детстве, вот кое-что «по теме», что-то по мере чтения забрасывается в будущее, как якорь, высвечиваются и другие штрих-пунктирные траектории в библиосфере. Мостик перебрасывается и к потоку собственных размышлений, причем хронопотоки могут взаимно пересекаться или существовать одновременно и параллельно; по сравнению с этой многогранной фигурой восприятия и памяти, вращающейся на орбите сознания, возможности селектора онлайн ничтожны. К тому же этот спектр полностью зависит от зоны вайфая в самом широком смысле. А многомерная сфера библиокосмоса имеет собственную автономную подсветку, которую Декарт назвал lumen naturalis – естественный свет разума.

Книга, взятая в чтение, ведет себя как живой светлячок, который не перестает светиться и тогда, когда мы на него не смотрим; вот и книга продолжает свой эмбриогенез в промежутках межу фазами активного чтения, обеспечивая, так сказать, мыслительную повестку целого дня или нескольких дней. Разумеется, можно читать одновременно и несколько книг – и тогда они будут перекликаться друг с другом в одной темпоральности. В общем, тарелочки циркового жонглера отдыхают перед удивительными эффектами библиосферы.

6

Возможно, опять возразят: «И все же чего такого не хватает электронной книге? Ну нет в ней бумажных страниц, ну и что? Ведь и бумажная книга может быть напечатана различным шрифтом, в разном оформлении…» И если мы скажем: «Было бы представлено содержание, а остальное приложится» – в чем лукавство такого тезиса? Оно видно не сразу, но его можно пояснить с помощью примера. Допустим, мы переворачиваем самую обычную книгу вверх ногами и пытаемся читать. Сначала это не удается или удается с большим трудом: все время хочется вернуть книгу в исходное положение. Но при некоторой тренировке дело можно освоить. Помню, как в школе мы соревновались в том, кто быстрее и без ошибок прочтет страницу учебника вверх ногами. И у нас был свой чемпион, который, однако, не значился среди лучших учеников. Двое из класса могли читать и в зеркальном отражении – ими восхищались, пожалуй, не меньше чем цирковым жонглером.

К чему это сравнение? К тому, что, разумеется, можно читать книгу и в электронном виде. Если бы вдруг бумажные книги исчезли – например, из-за всеобщего воспламенения бумаги, – а электронные носители остались бы, то, смирившись с некоторой спецификой, можно было бы просто читать книги. Проблема не в смене носителей как таковых, после чего остается скорее ностальгический драйв.

Проблема в том, что теперь книга становится опцией иного континуума. Ее ближайшей отсылкой выступает теперь не другая книга и не библиосфера в целом, а набор возможностей девайса: бегущая строка, лента, всплывающее окно и так далее. Герметичность книги как канала вхождения в особый мир непоправимо нарушена, и входящий в чтение через другой канал заворожен собственными жонглерскими тарелочками – его внимание непременно будет похищено и переформатировано. В сущности, наблюдаемый нами закат библиосферы в значительной мере связан именно с этим. Разные настройки вроде бы и могли спокойно сосуществовать, каждая для своей надобности, но дело как раз в этой неразрешенной (и неизвестно как разрешимой) конфликтности. Так, если книга является одной из опций электронного устройства, она будет непременно испытывать влияние соседних опций, причем в определенном направлении. Резко сокращается время «монопольной» экспозиции текста, в связи с чем сокращается и сам текст. Пока это относится к вновь создаваемым файлам, но запрос на ретроспективное сокращение также существует. Кроме того, всплывающие окна пересекают длинные связи, а быстрые переключения в рамках многофигурного восприятия легко блокируют вертикальные ссылки. Эти вертикальные подключения, «сопряжение далековатых идей», как называл их Ломоносов, быть может, не слишком важны для итоговой картины. И все же еще раз о том, что важно для нас. Читатель первого дня отличается от читателя второго, третьего дня, и все они отличаются от наконец прочитавшего. Эта имманентная длительность и является эмбриогенезом чтения, и именно она разрушается в первую очередь. Подключенность к вайфаю среди прочего устраняет долгосрочные эффекты иных миров, рассматривая их как зависание, а между тем важнейшие связи библиосферы, ее внутренние дороги и тропинки возможны лишь в случае достаточно продолжительной погруженности, которую не спугнуть непрерывно всплывающими окнами.

7

Мы все еще находимся на стыке эпох и цивилизаций и можем пользоваться обоими порталами. Процесс, который мы наблюдаем сейчас, – это именно процесс расхождения между ними. Целый континент духа под названием «библиосфера» дрейфует в направлении ретро. Мало кто полагает, что он совсем исчезнет из виду, но некоторые сравнения настораживают.

Возьмем, как кажется, близкий случай – фотографию. После появления цифровой электронной фотографии в качестве простейшей повседневной технологии фотопленка и всякие там проявители-закрепители не то чтобы совсем исчезли, но они стали чем-то весьма экзотичным. По сути, они остались лишь в художественной фотографии, в поле эстетического, поскольку эстетическая юрисдикция является последним основанием бытия феноменов после того, как прочие основания исчезли. Сейчас все новые книги имеют первичную цифровую версию, а стать ли им при этом еще и бумажными, определяется дополнительно. Кажется, на грани исчезновения оказались и типографские технологии, позволяющие печатать книги без цифрового оригинал-макета. Если использовать политическую метафору, это означает, что библиосфера потеряла свою независимость и сохраняет (пока) лишь автономию. Сегодня удивляться приходится скорее тому, что бумажная книга все еще востребована, при этом книгоиздатели, как российские, так и зарубежные, говорят, что после десятилетий падения книжная торговля стабилизировалась и продолжает удерживать свою защищаемую нишу. Почему? Попробуем разобраться.

8

Оскудение домашних библиотек стало свершившимся фактом, который при этом не коррелирует с уровнем общей образованности их обладателей. Более того, недавно меня поразил рассказ знакомой о посещении своих провинциальных родственников: «Так вот и живут они как в прошлом веке, тетушка все еще работает в детсадике, дядя на пенсии. Кругом бедность и безнадежность, дом все так же полон книг, тех еще, советских».

Таков образ бедности и социальной депривации, очень даже убедительный. Могли ли представить себе просветители и диссиденты семидесятых, что наличие книг на полках будет значить не близость к духовности, а, например, режим выживания и остановку развития?

Оставим, однако, это утверждение в качестве парадокса, просто согласимся с отсутствием прямой корреляции между объемом личной библиотеки и причастностью, скажем, к ученому сословию. Я сам сохраняю приверженность к библиокосмосу, но готов согласиться и с тем, что такую приверженность назовут сегодня странностью. Бывая в гостях у друзей и коллег, я сталкиваюсь с самыми разными вариантами. Есть те, кто от бумажной литературы практически избавился, те, кто просто перестал покупать и даже заходить в книжные магазины, но есть и непоправимые ценители бумажной (книжной) книги…

И вот я попадаю на квартиру к В. Последний раз я был здесь в незапамятные времена, тогда с книгами было все в порядке: стоял дореволюционный Ибсен, советское издание Джозефа Конрада, Хайдеггер в оригинале и в трех переводах. Ничего этого я теперь не вижу – однако три оставшиеся полочки заполнены книгами, кажется, исключительно новыми. Подхожу посмотреть, и В. дает несколько неожиданные для меня пояснения.

– Как видишь, тут мои вышедшие книги, ну и книги с автографами и дарственными надписями. Остальное теперь здесь, – он показал рукой на стоящий на столе ноутбук и добавил: – Кстати, вот эту последнюю книжку я тебе еще не дарил. Пару месяцев назад вышла.

И тут же вытащил книгу, потратил некоторое время на поиск ручки и недолго думая подписал: «От мэтра киломэтру».

Я подумал, что и у меня ведь есть специальные полки для такого рода книг. Да и у друзей-писателей я замечал нечто подобное… И не в этом ли один из секретов того, что библиосфера уцелела, продолжает существовать и пока не собирается сдавать удерживаемые позиции?

Нужна ли по-прежнему бумажная книга широкому читателю? Тут нет полной очевидности, но зато ясно, что она совершенно точно нужна писателю, самому автору. В этом отношении изданная и занявшая свое место на полке книга не потеряла своей ценности и понятно почему: она долгосрочна и незыблема, как и подобает вкладу в ноосферу. Впрочем, и этот эмпирически подтвержденный факт нуждается в разъяснении. Ведь бумага ветшает и рвется, библиосфера, как уже было сказано, погружается куда-то вслед за Атлантидой, а электронные носители ничему такому не подвержены – ну что может случиться с «цифрой», с последовательностью символов? С тем, что скопировано, разослано, размещено, что в огне не горит и в воде не тонет? И тем не менее автор, делающий ставку на бумажную (книжную) книгу как на ресурс вечности, абсолютно прав. Электронные книги, конечно, не ржавеют, дигитальные последовательности не стираются, не стушевываются от репликаций. Но создаваемые на основе такого субстрата продукты имеют очень короткий период полураспада, который к тому же продолжает сокращаться. Нечто крайне актуальное сегодня, будь то текст или крошечный изоорганизм, исчезнет из фокуса восприятия завтра, а еще через несколько дней уже будет и не найти следов его присутствия. Они, эти посты, будем называть их так, конечно, не тонут, не горят и не ржавеют, они просто выбывают из-под человеческого присмотра – какая, собственно, разница, продолжают ли они как-то существовать вне зоны присмотра, за пределами конуса памяти? Так ли они существуют, как ненаписанный роман, для которого, тем не менее, в языке уже имеется комбинация слов, или как-то иначе? Файлы, погруженные только в электронную среду, воплощают принцип Дж. Беркли – бытие как esse percipi: они существуют, пока воспринимаются, и чем больше временной лаг, отделяющий их от зоны активного восприятия, тем безнадежнее затерялись они в тупике синтетического небытия. С книгами дело обстоит иначе. Вроде бы феноменология одобрит утверждение, что книги существуют, пока их читают. Но вот Гете полагал, что это ты, читатель, существуешь, пока читаешь их и благодаря тому, что читатели читают уже много столетий, и все это время библиосфера отвечала за комплектацию человеческого в человеке.

Еще раз: читатель может этого и не осознавать, но автор понимает, что книга нужна ему хотя бы просто для того, чтобы автором быть, и только когда электронный документ проецируется на бумагу и покрывается обложкой, происходит инициация в авторствование. Дело и до сих пор обстоит так, и пока ты инициацию не прошел, ты, например, «популярный блогер», а не автор в аутентичном модусе его бытия. Тоже, конечно, неплохо, да и заработок повыше, нежели у литератора в классическом смысле. Но что будет завтра с самым популярным сегодня блогером? Библиосфера существует веками, блогосфера – пару десятилетий, но у меня есть подозрение, что количество напрочь исчезнувших из памяти блогеров уже превысило количество позабытых писателей. Чем-то продвинутые блогеры напоминают продвинутых головоногих моллюсков – вот что пишет о них специалист по эволюции нервной системы Сергей Савельев:

«Особое развитие их мозга связано с появлением головных щупалец, которые могут быть дифференцированы по функциям. Эти своеобразные манипуляторы требуют для своего управления развитого мозга. Обладая развитыми щупальцами, головоногие могут прекрасно различать предметы на ощупь, вырабатывать устойчивые навыки и надолго запоминать полученный опыт. У них прекрасно развита исследовательская деятельность. Они сами обучаются открывать банки, отвинчивать крышки, открывать двери и совершать многие другие антропоморфные действия, привыкают к экспериментаторам, узнают их индивидуально, умеют бесцельно играть с предметами и решать многоступенчатые задачи.

Головоногие моллюски давно бы стали безусловными интеллектуальными лидерами нашей водянистой планеты, но природа сыграла с ними довольно злую шутку. Наградив их развитым ассоциативным мозгом, сверхэффективными манипуляторами, осязанием, хеморецепторами и зрением, она лишила их времени – главного условия для накопления индивидуального опыта. Головоногие моллюски живут очень недолго, обычно не более трех лет. Кроме того, большая часть видов этой группы моноцикличны: они рождаются, растут, один раз размножаются и погибают. Продолжительность жизни в один год ограничивает реализацию интеллектуальных возможностей головоногих. Живи они подольше, и приматов могло бы не быть, а сушу осваивали бы каракатицы в скафандрах»[110].

Что ж, прекрасное определение популярных блогеров и продвинутых пользователей: «каракатицы в скафандрах». Завоюют ли они новую сушу по мере того, как континент Библиосфера медленно погружается в воды забвения? Время тут и вправду решающий параметр. Ведь все сетевые авторитеты «моноцикличны»: они где-то рождаются, проделывают свой стремительный зигзагообразный путь к бытию-в-признанности, обретают свою минуту славы и неведомо куда исчезают. Что же касается писателей книжных книг, то иногда кажется, что самые позабытые из них всего лишь подзабыты…

9

Но одной только воли автора мало для поддержания мира бумажной книги. Еще живо поколение, для которого чтение неотделимо от перелистывания бумажных страниц. Пожалуй что, в России оно отличается особым упорством и стойкостью. Однако поколение, для которого первичным и естественным является вход в чтение через электронное устройство, уверенно захватывает культурные и социальные высоты. У многих его представителей нет дома книг – и их уж точно нет в качестве пищи духовной и хлеба насущного; следующее, только вступающее в жизнь поколение, является еще более радикальным. Следует ли отсюда, что судьба библиосферы предопределена?

Что ж, и с бумажной книгой может случиться то же, что с фотопленкой. В порядке отступления хочется привести совсем недавнюю историю

10

Книга и пандемия: очередное изгнание книг

Оно случилось в год тотального карантина: из питерских кафе вдруг исчезли все книги, которые прежде лежали и стояли на специальных полочках или просто на подоконниках. С этим я столкнулся прямо-таки в архетипической форме. Вот я сижу в кафе «Чайникофф», заказав, как обычно, чайник черного чая и собираясь записать кое-какие утренние размышления. И вот я вижу, что мужчина с соседнего столика подходит к подоконнику и кладет туда несколько книг. Прежде, до карантина, там всегда лежали книги, их брали, читали, возвращали, оставляли свои.

– Уберите немедленно! Это же источник заразы, – требует бармен и посетители столь же осуждающе смотрят на незадачливого книголюба.

– Да я их тут брал… почитать… еще до всяких событий.

– А теперь все. Запрещено.

Посетитель пожал плечами и сложил книги в свой портфель. У меня в голове вновь прозвучала фраза бармена: «Уберите немедленно книги! Это источник заразы!» Что ж, в каком-то смысле, услышав такое, начинаешь понимать, что фантазия Брэдбери и его подражателей отдыхает. Да, история с сожжением книг повторялась неоднократно. Их несли в руках к костру или топке, испытывая самые разные чувства. Но теперь господствующим чувством было одно: в книгах зараза. К ним нельзя даже прикасаться. К этому времени отсутствие маски уже не вызывало особых возражений: ну пусть себе болтается на шее, а вот книги… Можно сделать двоякий вывод:

1) Кажется, что бумажные или, собственно, книжные книги олицетворяют обанкротившееся прошлое и людей из прошлого, живущих сейчас: это они довели планету в том числе и до коронавируса. Они и эти их дурацкие книжки, которые они использовали вместо настоящих электронных источников. Протест против карантина странным образом трансформировался в решительный, созвучный призыв: «Книги – долой!»

2) Если считать, что коронавирус не внес ничего экзистенциально нового, а лишь способствовал выявлению и торжеству некоторых уже имевшихся тенденций, то и неприязнь (назовем ее так), несомненно, была среди них, среди этих тенденций. Опять почему-то вспомнилось замечание моей знакомой: «Живут совсем убого: представь себе, квартира вся заставлена книгами – теми еще книгами…»

11

Но выводы делать рано: даже флуктуации слишком человеческого плохо предсказуемы, и уж тем более свободная поступь духа. Можно вспомнить недавнее и совсем неожиданное событие в сфере досуга: в самый разгар эпохи электронных игр, в период, так сказать, всевластия геймеров молодежь вдруг увлеклась обычными настольными играми, почти не отличающимися от тех, в которые играли до появления персональных компьютеров и игровых приставок. Играющие точно так же садятся за стол, бросают кубик, я узнаю некоторые реплики, они повторяются буквально – а электронный альтернативный мир в это время отдыхает.

Далее. Актуализованный электронный доступ, в сущности, угасает с выключением вайфая – и пребывание за пределами читаемого материала, так сказать «при темном экране», отсутствует. Но такая потребность духа существует, и она отчасти реализована в сериалах. Как раз телесериал, а не электронный текст чем-то напоминает прежнюю книгу, читаемую не в один присест: ожидание следующей серии, как бы сохраняющееся общение с героями, ретроспективное изменение общей оценки от серии к серии – это действительно может служить неким аналогом эмбриогенеза чтения, напоминанием о тех возможностях, которые дает погружение в библиосферу.

Но этот аналог как раз и визуализирует различие модусов бытия. Книга предоставляет веер сквозных и круговых отсылок, поскольку чтение, как уже отмечалось, обладает большей свободой скоростей и связываний, нежели просмотр фильма, время которого ориентировано на внутреннюю принудительность. И переход от сериала к книге, причем в поисках более качественного наслаждения, вполне возможен как переход от герметичной электронной игры к открытым и многополярным настольным играм.

То есть библиосфера не нуждается в снисхождении. Она ждет восхождения и обещает награду – а это дает основания для оптимизма. Как там, в песне Никитиных на слова Левитанского:

– Вы полагаете, все это будет носиться?

– Я полагаю, что все это следует шить.

Любой преподаватель вуза может отличить (хотя не всегда может объяснить как) и на экзамене, и на семинаре «книжный» шлейф знания от электронного. И предпочтет первый. Почему же должно быть иначе в рамках полномасштабного человеческого общения?

Публичка: из личной хроники

* * *

Публичка – так называли ленинградскую, а затем и петербургскую публичную библиотеку всю вторую половину XX века. И была она… нет, не оплотом свободы, на эту роль, быть может, больше подходил расположенный неподалеку от нее «Сайгон», а Публичка, или просто Библиотека, была суверенным оазисом духа, то есть нишей, где шло свое время, и шло оно по-своему. Что там делали? Там, конечно, читали книги – но это занятие, которому уж точно не подходит эпитет «всего-навсего».

Чтение книги, совместное чтение книг, работа над книгой – не такие уж замысловатые занятия, но в каком-то смысле они воплощают экзистенциальный выбор. Выбор, впрочем, замаскированный, ведь о нем умалчивает универсальная концовка сказок, являющаяся кратким конспектом остальной, после-сказочной жизни: «Стали жить-поживать да добра наживать». А ведь есть альтернатива: «Стали жить-поживать да книжки читать». Не будем сейчас задаваться вопросом, что лучше, и даже, что достойнее. Скажем честно: как правило, одно из двух, ибо совместимость проблематична, а совершенство редко. И поздняя советская цивилизация в значительной мере сделала свой выбор в пользу второго варианта: возможно, это была ее лучшая черта, но это же, скорее всего, и усилило ее беззащитность.

Итак, Библиотека на моей памяти, пока я был ее читателем, существовала как суверенный оазис духа. Возможно, это чересчур пафосные слова, и они нуждаются в приземлении. Допустим, на дворе 1977 год. Получив контрольный листок, миновав лестницы и коридоры, мы попадаем в читальные залы. А там – уходящие вверх до уровня третьего этажа стеллажи и более человеческие полки-стеллажи открытого доступа. И столы – в каждом зале несколько сотен, и на каждом лампа. Свободное место удавалось отыскать не всегда, тем более стол, который был бы свободен целиком, – они был рассчитаны на двух читателей, и частенько ты обретал на несколько часов соседа по чтению – или соседку. И трудно было удержаться, чтобы искоса не взглянуть на книги друг друга, а когда сосед отлучался – в столовую, в курилку, прогуляться по коридорам, то ознакомиться с его книгами более внимательно, быть может, взять на заметку…

* * *

Всеобщая вовлеченность в чтение создавала какой-то невоспроизводимый фон, и в него можно было погружаться каждый день. Больше нигде и никогда я ни с чем подобным не сталкивался. Атмосфера научных и всяких прочих конференций с их очередностью докладов – совершенно не то, там в качестве фона прослушивается лишь мучительное нетерпение следующих докладчиков и волнение перед трибуной. А сегодняшние онлайн-конференции вообще совсем из другой оперы.

Возникавшее в Библиотеке ощущение очень напоминало популярный тогда «Солярис», скорее именно Лема, чем Тарковского: каждый читал и размышлял о своем, однако общий ритмический рисунок, чрезвычайно медленный, но плавно поднимающий тебя вверх, если удается оседлать волну, позволял интенсифицировать собственную мысль. И еще смывал усталость: в залах действительно сидели подолгу, провести часа четыре за священнодействием чтения было обычным делом.

Помню, я поделился этими наблюдениями со своим тогдашним приятелем, аспирантом психфака, думая, что он отмахнется от мистики, – не тут-то было. Выслушав меня, он помолчал и неожиданно сказал:

– Ты прав, но ты недоговариваешь. А я вот заметил, что в этом Солярисе читальных залов мысли воруют. У меня за полгода три идеи сперли. Теперь, если мне приходит в голову идея, когда я читаю что-то в Публичке, я стараюсь потом, перед уходом, стереть ее из атмосферы.

Не зная, что сказать, я посоветовал ему переходить в атаку и самому присмотреться к перспективным витающим мыслям. Не знаю, принял ли он совет всерьез, но сейчас профессорствует где-то в Канаде.

Сам я считаю себя человеком неприхотливым с точки зрения условий чтения, обдумывания и письма: могу читать и писать в маршрутке, на подоконнике, при включенном телевизоре – и все же читальные залы Публички были особым, уникальным модусом бытия. Некоторые цитаты и просто впечатления от прочитанных там книг сохранили легкую привязку к месту, где это читалось. «Закат Европы» Шпенглера был прочитан в три приема (в 1977 году это было нелегко), и я помню все три стола, на которых лежал тогда томик, помню и соседей по чтению, это вообще отдельная тема.

Но один эпизод с соседским чтением все же можно поведать. В один прекрасный день я обратил внимание на впервые появившегося читателя зала социально-экономической литературы. Я тогда был студентом, и это тоже отдельная история, поскольку право на читательский билет имели лишь обладатели дипломов о высшем образовании, ходил в Библиотеку уже больше года, и понятно, что некоторые читатели примелькались. Запомнить всех было, конечно, не реально, но этого читателя, напротив, нельзя было не запомнить. Ему явно не было еще и сорока, и он сидел, рассеянно глядя куда-то в пространство. На столе лежали две книги и листы бумаги для записей. Никогда я еще не видел такого осмысленного и вдумчивого лица: высокий открытый лоб, глаза, выражавшие… трудно найти подходящее слово – что-то вроде фатализма и всепрощения одновременно, небольшая бородка, совсем не характерная для тех времен. Словом, это было лицо мыслителя: так должен был бы выглядеть Кант, Гегель – ну или Бергсон… Он стал появляться чуть ли не каждый день, и когда я обратил на него внимание своего друга Р., тот покачал головой: «Ну, может быть, академик. Или будущий академик».

Человек этот исправно холил в Публичку около двух месяцев: мы встречались в кафетерии, на лестнице, в читальных залах, и на его столе все время лежали одни и те же две книги. Он то задумчиво листал их, то глубоко погружался в чтение, иногда что-то записывал и даже рисовал.

По правде говоря, мне очень хотелось знать, что же читает этот мыслитель-академик. Заговорить с ним я не решался, да и не принято это было в Библиотеке, даже непосредственные, за одним столом сидящие соседи по чтению редко знакомились друг с другом.

И все же недели через две случай представился. Мне достался стол поблизости, через проход, когда я пришел, мыслитель уже сидел за столом, как всегда, глубоко погруженный в свои мысли. Я решил, что сегодня наконец удовлетворю свое любопытство, но ждать пришлось еще часа полтора. И когда академик все-таки встал и пошел (к счастью, не сдавать книги, как я опасался, а просто прогуляться), я, выждав некоторое время, подошел к столу и открыв лежавшую сверху книгу. Она действительно была издана в 1932 году и называлась «Вентили и задвижки малогабаритных газовых котельных: правила эксплуатации».

Целую минуту, не веря своим глазам, я вчитывался в этот заголовок. На разложенных листах бумаги были какие-то рисунки и чертежи, несомненно посвященные вентилям и задвижкам. Вот значит, над чем размышлял мыслитель все это время! Вот какова была его одна, но пламенная страсть, та самая, когда русскому человеку не злата и серебра надобно, а надобно мысль разрешить…

Что ж, я был потрясен, и полученное мною просветление, настоящее сатори или кеншо, до сих пор остается в ряду самых ярких озарений, оно послужило для многочисленных выводов и даже содействовало изменению некоторых жизненных установок. Но осталась и тайна: как же называлась вторая книга? И я все еще иногда корю себя за то, что этого так и не узнал. А утешаю тем, что всех тайн в жизни не разгадать…

* * *

Между тем разнообразие орбит чтения составляло немалую часть притягательности Библиотеки. Создавалось ощущение, что вдумчивые читатели, сменяя друг друга, держали за хвост все совокупное знание ноосферы. То есть наука как таковая, история, эрудиция представали в виде многомерных небес, заполненных воздушными шариками всех цветов и размеров. Эти шарики то обособлялись, то поглощали друг друга, и никто не мог бы окинуть их единым взором. Даже Бог, в распоряжении которого только истина и которому, следовательно, неведомы бесчисленные степени заблуждений. Но все шарики, и огромные, и самые крохотные, имели свисающие ниточки-хвосты; Библиотека и нужна была для того, чтобы ее читатели, передавая эстафету друг другу, удерживали шарики на ниточках, предотвращая их разлет…

Кстати, среди многочисленных событий, случившихся с тех пор, когда Публичка была полна читателей, произошло и такое: ниточки были вынуты из человеческих рук. Шарики теперь связаны в поисковиках, связаны как big data, а этот отчужденный способ связи не генерирует эффекта Соляриса, пульсирующего, мыслящего океана. Не то чтобы с этой планетой пропала связь, в каком-то смысле она даже окрепла, но исчезла возможность воссоздавать Солярис в человекоразмерном режиме. Для этого нужно, например, совместно читать разные книги в пределах видимости друг друга – и, наверное, что-то еще. Кажется, в истории человеческой культуры не было ни одного великого прорыва, за который не пришлось заплатить налог, связанный с полной или частичной утратой прежнего модуса бытия. Налог, заплаченный за утрату необходимости публичного чтения, чтения в пространстве, заполненном такими же читателями, кажется мне довольно значительным.

Я скучаю и по обрывкам речей, звучавших в тех коридорах, в столовой, в кафетерии, в курилке. Их содержание было всегда непредсказуемо, а явление внезапно: то о чешском кукольном театре, то о некромантии кельтов в отличие от культа вуду, о сверхпроводимости при обычных температурах, о судьбах России; и, конечно, бесчисленные вариации на тему того, как и почему некий Иван Иванович поссорился с Иваном Никифоровичем.

Как раз тогда я понял, что быть невольным свидетелем продолжительных чужих бесед, которые не о тебе и не о твоем, чрезвычайно тягостно (современный мир мобильной связи уже выработал кое-какую технику безопасности в этом отношении, включая умение «в упор не слушать»), но совсем иное дело – случайные выдирки, короткие фрагменты без начала и конца, случайно выхваченные реплики – они прекрасная подкормка для фонового любопытства, они как раз имитируют шум океана у самой поверхности, и даже соленые брызги этого шума, и Публичка была непревзойденным источником таких брызг. Вот несколько – извлеченных из отрывков:

– Немецкая философия развилась не только благодаря немецким глаголам, которые мгновенно превращаются в существительные с помощью артикля и прописной буквы. Сами их важнейшие означающие достаточно безумны: например, местоимение Sie означает и «Вы», и «она», и «они». Представляешь? Это же кем надо быть, чтобы не придумать для этого отдельных слов? Но в награду за безумие немцы обрели лучшую в мире философию…

Это говорил человек в зеленом свитере своей спутнице, когда я обогнал их в длинном коридоре…

– И хочешь знать, чем решаются все их проблемы? Буквально все, начиная с Гильберта и до современных ребят из Утрехта?

– Чем же?

– Ты не поверишь! Топологическим преобразованием четвертого уровня!

– Ух-ты, не может быть…

Это из диалога у стенда новых поступлений. А сразу после этого у следующего стенда:

– Между прочим, здесь в генеральном каталоге на фамилию Рабинович приходится больше ящичков, чем на фамилию Иванов…

Не все, конечно, выдирки были такими колоритными, и лишь совсем малая часть из них запомнилась. Но и они были неотъемлемой частью ауры Библиотеки наряду с тишиной читальных залов. Потоки руморологии в коридорах прекрасно обрамляли эту тишину. Я потому и любил ходить туда один, чтобы не смешивать жанры, к тому же хватало знакомых и среди завсегдатаев, с ними всегда можно было перекинуться парой слов: Стас Савицкий, Андрей Крусанов и еще немало имен, которые сейчас ничего никому не скажут… Да и библиограф Никита Елисеев чего стоил – настоящий артист своего дела…

* * *

Свой вклад в жизнь Публички внесли девяностые – скорее, они заставили удивляться стойкости этого оазиса. Вроде бы всюду царила разруха – в домах, на рабочих местах, в мыслях, – но не в разговорах обитателей Публички. Где-то в середине девяностых завсегдатай Библиотеки и мой знакомый Т. позвал меня в курилку – одно из самых вдохновляющих мест обитаемой библиотеки: сколько мыслей там было обдумано, да и планов составлено немало. Т. достал из кармана пачку хороших сигарет (наверное, потому и пригласил), мы закурили. После некоторой паузы Т. спросил:

– А ты заметил, как обносились профессора?

Заметить это было нетрудно. Годами знакомые лица, да и незнакомые, но относящиеся к привычному контингенту, – еще совсем недавно они принадлежали к социально благополучной прослойке общества: кожаные портфели (сдаваемые на входе), приличные пиджаки, обувь – новая и недешевая. Теперь вроде бы и вещи те же самые, но ведь семь лет прошло, а они те же самые. В столовой частенько берут только чай, иногда по-пижонски, с лимоном, и разворачивают что-то принесенное с собой. А как раз сегодня, проходя мимо одного из столов, за которым сидел профессор соседнего факультета, рядом с увесистым томиком И. И. Срезневского я обратил внимание на перемотанную изолентой шариковую ручку. Впервые в Публичке я увидел такое – так что профессора и вправду пообносились. Но почему-то я ответил Т.:

– Да ладно, ты на себя посмотри.

Он, однако, вместо этого посмотрел на меня – и улыбнулся. Как и я. После этого мы смеялись минут пять, благо что других читателей в курилке в тот момент не было. А рядом, по Невскому, уже ездили мерсы и бумеры.

* * *

Как бы там ни было, но в годы разрухи Библиотека устояла. Ее катастрофа произошла уже в двухтысячные. Внешне вроде бы ничего и не случилось, даже наоборот, наряду с прежним зданием Публичка (она теперь РНБ!) получила и новое, у парка Победы – но пустуют оба. Библиотека перестала быть храмом совместного чтения. Тому способствовало слишком много причин – от персональных компьютеров и наступления эры интернета до ликвидации курилок, так что тот, прежний формат остался в прошлом. Но возникает вопрос: а можно ли как-нибудь к нему, к осмысленному существованию библиотеки, вернуться? Я не раз задумывался о этом, учитывая, что та же участь постигла и другие традиционные заведения культуры. Набросал даже небольшую заметку, оставшуюся неопубликованной. Вот она.

Перспектива музеев

Далеко в прошлом остались знаменитые придыхания музейных хранителей «В греческом зале, в греческом зале!..». Сегодня музей находится в точке существования, которая противоположна его замыслу: он встроен в процесс демократизации искусства и едва ли не возглавил список тех, кто реализует культуру с доставкой на дом. Музей на электронных носителях, музеи, выдвинутые в интернет так, что их еще остающиеся здесь части едва ли не лишаются всякого смысла… Музеи, добровольно уподобляющие себя шоу-площадкам – и все это подается как насущное требование современности. Что ж, дальше уже «осовремениваться» некуда, реформа правописания дошла до принципа «Как слышится, так и пишется», упразднив тем самым само правописание.

Что же в такой ситуации делать музею, какова его действительная перспектива? Допустим, публика не балует музей посещением или делает это только с целью отметиться в своей причастности к списку достопримечательностей. Как быть?

А вот как – брать пример со священника. Служба в церкви идет независимо от того, сколько там сейчас прихожан: даже если их нет вообще, служение все-таки совершается, и притом не на холостом ходу, а под знаком вечности. В этом сила и могущество церкви.

Настала пора реализовать изначальную метафору: «Музей – это храм памяти и храм искусства», и отказаться от унизительной гонки за каждым прохожим в попытке «впарить» ему искусство, отказаться от поддержки рокового для музея проекта «Культура с доставкой на дом». То есть сами по себе эти формы должны существовать, но они не должны отменять священную литургию ежедневной музейной службы. Это можно представить себе так: в положенное время служитель музея обходит вверенную ему экспозицию, останавливаясь у каждого экспоната и произнося какие-нибудь слова, может быть, просто называя по имени «единицу хранения», которая тем самым, в отличие от просто вещи, будет вещью поименованной, вещью хранимой. Если есть посетители (прихожане в отличие от прохожих) или если того требует чин службы – по случаю юбилейной даты, годовщины или других оснований для поминовения, – следует подробный рассказ. Не будем забывать, что ведь и в церкви есть регулярные службы и есть требы – подобное разделение отлично подошло бы и для музея, вдохнуло бы новую жизнь в запылившиеся закрома.

Для новой (а частично и хорошо забытой старой) жизни музея есть все предпосылки. Во-первых, само искусство в лице концептуализма избрало наконец принцип священной серьезности и чуть ли не полной гибели всерьез. Современные художники-медиумы, в опыт которых всматриваются и вслушиваются окружающие, выступают фактически в роли праведников, что совсем еще недавно казалось немыслимым, поскольку художник в борьбе за свою свободу и признанность вообще отвергал этическое измерение, усматривая лишь в сфере эстетического закон своего бытия как художника.

Музей, пользуясь благоприятным случаем, мог бы перехватить и закрепить эту тенденцию.

Во-вторых, художники представляют самые различные, в том числе и противоположные версии искусства, они ведут борьбу с сильными предшественниками и друг с другом, но все они (все еще!) мечтают попасть в музей. Есть и другие обстоятельства, в частности образовавшаяся пустота святого места. Выход напрашивается сам сбой, и практически нет сомнений, что именно он будет избран. Ведь некоторые музеи, причем наиболее успешные, с самого начала своего существования являются структурами, аналогичными языческим храмам, – Ясная Поляна, Михайловское, Байрейт в Германии могут стать своего рода кафедральными соборами. Нелишне вспомнить, что хранитель пушкинского музея в Михайловском С. Гейченко был своего рода патриархом или, если угодно, признанным «старцем». Пиетет к Пиотровскому позволяет в принципе обрести такой же статус, и тут дело уже в личных качествах.

Итак, священнослужение, отказ от популяризации во что бы то ни стало – вот будущее музеев. Если представить себе возможное развитие храмов культуры в этом направлении, мы получим что-то вроде иерархии приобщенных и различные «коды доступа» к хранилищам. Напрашивается также параллель с канонизацией: включение в основную экспозицию произведений того или иного художника хотя и не будет непременно посмертным, как происходит с причислением к лику святых, но все же потребует некоего аналога «нетленности мощей». В сложившихся условиях музейный хранитель вполне способен подорвать существующее сегодня всевластие кураторов, ибо включение в литургию будет означать присвоение такой единицы хранения, которую не способен продуцировать прижизненный успех.

* * *

Вот и библиотека могла бы решиться на подобный эксперимент.

Во-первых. Ограничить возможность электронного доступа и заблокировать вайфай на территории храма книги.

Во-вторых. Вновь объединить фонды или обеспечить оперативную доставку заказанных книг – чтобы добиться плотности читательского присутствия. Тут как раз количество переходит в качество, критическая масса одновременных чтений запускает эффект Соляриса, а кто хоть раз его вкусил, наверняка захочет сделать это вновь.

В-третьих, учредить читательские ранги и преференции, что-то вроде клубной системы.

В-четвертых, ввести, как и в музее, элементы священнодействия: библиографы прекрасно с этим справятся, если поставить перед ними такую задачу.

Еще. Проявить снисхождение к неисправимым сторонникам вредных привычек и вернуть курилки для человеческих людей.

И конечно, перестать бояться обвинений в отсталости, несовременности и прочее. Гнаться за чужим временем, в котором для тебя все равно нет места, – занятие безнадежное. Нужно учредить свое, замкнутое в силовое кольцо время, обладающее глубокой внутренней размерностью, и спокойно ждать, как на его орбиту потянутся достойные. Они непременно появятся там и выйдут в открытый библиокосмос.

Примечания

1

Декарт Р. Разыскание истины. СПб.: Азбука, 2000. С. 155.

2

См. Широкогоров С. Избранные работы и материалы. Владивосток, 2001. Кн. 1.

3

Деррида Ж. О грамматологии. М., 2000.

4

Ronell A. The Telephone Book.

5

Gasche R. The Tain of the Mirror.

6

См. Секацкий А. Вода, Песок, Бог, пустота // «Метафизика Петербурга». Петербургские чтения по теории, истории и философии культуры. – 1993. – № 1. – С. 170–191.

7

Лейбниц Г.-В. Соч. в 4 т. М., 1983. Т. 2. С. 411–412.

8

Вильчек Ф. Тонкая физика. Масса, эфир и объединение всемирных сил. СПб., 2019. С. 140.

9

Лонгфелло Г. Песнь о Гайавате.

10

Вильчек Ф. Тонкая физика. Масса, эфир и объединение всемирных сил. М.; СПб., 2019. С. 316.

11

См., например, Краусс Л. Страх физики. Сферический конь в вакууме. СПб., 2018. С. 148–202.

12

Арендт Х. Vita activa, или О деятельной жизни. СПб., 2000. С. 233.

13

Арендт Х. Vita activa, или О деятельной жизни. СПб., 2000. С. 240–241.

14

См. Делез Ж., Гваттари Ф. Анти-Эдип. Капитализм и шизофрения. Екатеринбург, 2007. С. 13–23.

15

См. Секацкий А. Стихия азарта: первое погружение // Логос. – 2013. – № 5 (95).

16

См. Giegerich W. Neurosis. Logic of Metaphysical Illness. New Orleans, 2008.

17

Гоголь Н. Соч. в 9 т. М., 1994. Т. 1/2. С. 85.

18

См. Секацкий А. Колобок и пирожок как философские антагонисты // Прикладная метафизика. СПб., 2016. С. 331–353.

19

Достоевский Ф. Записки из подполья // Соч. в 15 т. Л., 1989. Т. 4. С. 455.

20

Витгенштейн Л. Философские исследования // Соч. в 2 т. Т. 1. С. 108.

21

Краусс Л. Страх физики. Сферический конь в вакууме. СПб.: Питер, 2018. С. 72.

22

Краусс Л. Страх физики. Сферический конь в вакууме. СПб.: Питер, 2018. С. 127.

23

Краусс Л. Страх физики. Сферический конь в вакууме. СПб.: Питер, 2018. С. 128.

24

Там же. C. 130.

25

Блаженный Августин. Исповедь. М.: Гендальф, 1992. С. 352.

26

Фрейд З. Вопросы общества и происхождение религии. М., 2008. С. 201.

27

Фрейд З. Вопросы общества и происхождение религии. М., 2008. С. 202.

28

Там же. С. 203.

29

Краусс Л. Страх физики. Сферический конь в вакууме. СПб.: Питер, 2018. С. 268–269.

30

Фрейд З. Введение в психоанализ. Лекции. М., 1989. С. 176.

31

Гоголь Н. Соч. в 8 т. М., 1994. Т. 1/2. С. 186–187.

32

См. Секацкий А. Математика раннего мира // Жертва и смысл. СПб., 2019. С. 249–311.

33

Р. Фейнман.

34

Фрейд З. Введение в психоанализ. Лекции. М., 1989. С. 234–235.

35

Фрейд З. Введение в психоанализ. Лекции. М., 1989. С. 235.

36

Фрейд З. Введение в психоанализ. Лекции. М., 1989. С. 237.

37

Jung C. C. Collected Works. Prineston, 1967. Vol. 10. P. 363.

38

Badiou I. Being and Event. London, 2010. P. 127.

39

Там же. C. 128.

40

Аристотель. Соч. в 4 т. М., 1976. Т. 1. С. 214.

41

См. Шеллинг Ф. Соч. в 2 т. М., 1987. Т. 1. С. 89–182.

42

Это любимая тема также и для Станислава Лема.

43

См. Секацкий А. Философия возможных миров. СПб., 2016. С. 9–143.

44

См., например, Гройс Б. Комментарии к искусству. М., 2002.

45

Лем С. Такое разное будущее. М., 2018. С. 78.

46

Аристотель. Соч. в 4 т. М., 1978. Т. 2. С. 339.

47

Декарт Р. Размышления о первой философии // Разыскание истины. СПб., 2000. С. 161.

48

Декарт Р. Размышления о первой философии // Разыскание истины. СПб., 2000. С. 155.

49

Хайдеггер М. Немецкий идеализм. Фихте, Шеллинг, Гегель и философская проблематика современности. СПб., 2016. С. 170.

50

Секацкий А. Что значит «как во сне»? // Einai. – 2020. – № 1 (17).

51

Витгенштейн Л. Философские исследования, 71. Философские работы. М., 1994. Т. 2. С. 113.

52

Бергсон А. Соч. в 4 т., М., 1992. Т. 1. С. 284.

53

Там же. С. 284–285.

54

Бергсон А. Соч. в 4 т. М., 1992. Т. 1. С. 283.

55

Витгенштейн Л. О достоверности. Философские работы. М., 1994. Т. 1. С. 367.

56

Декарт Р. Размышления о первой философии // Разыскание истины. СПб., 2000. С. 153.

57

Декарт Р. Размышления о первой философии // Разыскание истины. СПб., 2000. С. 174–175.

58

Арендт Х. Vita active, или О деятельной жизни. СПб., 2000. С. 231.

59

Там же.

60

Секацкий А. Что значит «как во сне»? // Einai. – 2020. – № 1 (17).

61

Агамбен Дж. Царство и слава. К теологической генеалогии экономики и управления. М.; СПб., 2018. С. 391.

62

См. Строгац С. Ритм Вселенной. Как из хаоса возникает порядок. М., 2017.

63

См. Секацкий А. Онтология лжи. СПб., 2000.

64

Бергсон А. Творческая эволюция. М., 1998. С. 84.

65

Гегель Г.-В.-Ф. Работы разных лет в. В 2 т. М., 1973. Т. 2. С. 445.

66

Гегель Г.-В.-Ф. Ф. Работы разных лет. В 2 т. М., 1973. Т. 2. С. 445.

67

Гегель Г.-В.-Ф. Работы разных лет в. В 2 т. М., 1973. Т. 2. С. 200.

68

См. Секацкий А. Единство мира: опыт поэзии и метафизики. СПб., 2021.

69

См., например, Кулиану Й. Эрос и мания в эпоху Возрождения, СПб., 2019.

70

Декарт Р. Размышления о первой философии // Разыскание истины. СПб., 2000. С. 162.

71

Латур Б. Пересборка социального. Введение в акторно-сетевую теорию. М., 2014. С. 112–113.

72

Хайдеггер М. Немецкий идеализм. Фихте, Шеллинг, Гегель и философские проблемы современности. СПб., 2016. С. 346–347.

73

Хайдеггер М. Немецкий идеализм. Фихте, Шеллинг, Гегель и философские проблемы современности. СПб., 2016. С. 295.

74

Сказка в сокращенной версии К. Д. Ушинского.

75

См. Пропп В. Русская сказка. М., 2000. Вообще, количество трактовок впечатляет, многие приведены в работах В. Н. Топорова и М. Н. Мельникова, но далеко не все.

76

См., например, «Якорь» в этом издании.

77

Giegerich W. Soul-Violence. New Orleans, 2008. P. 241.

78

См. Секацкий А. Онтология лжи. СПб., 2017.

79

Я слово позабыл, что я хотел сказать.

Слепая ласточка в чертог теней вернется…

80

См. Поршнев Б. О начале человеческой истории. М., 1974.

81

Гуд Б. Мозг прирученный. Что делает нас людьми? М., 2018. С. 91.

82

Гуд Б. Мозг прирученный. Что делает нас людьми? М., 2018. С. 92.

83

Giegerich W. Soul-Violence. New Orleans, 2008. P. 253.

84

Giegerich W. Soul-Violence. New Orleans, 2008. P. 244.

85

Лучшее определение современной политики, данное Петером Слотердайком. См. Критика цинического разума. Екатеринбург, 2001.

86

См. Секацкий А. Что значит «как во сне»? // Einai. – 2020. – № 1 (17).

87

Вильчек Ф. Тонкая физика. Масса, эфир и объединение всемирных сил. СПб., 2019. С. 98.

88

Стоит, впрочем, задуматься над брошенным вскользь замечанием Бергсона: «Адекватно могут быть выражены в словах как раз те идеи, которые менее всего нам принадлежат». (Бергсон А. Соч. в 4 т. М., 1992. Т. 1. С. 108).

89

Giegerich W. Soul-Violence. New Orleans, 2008. P. 241–242.

90

См. Секацкий А. Жизнь наяву: опыт Кьеркегора // Дневник обольстителя. СПб., 2000. С. 5–19.

91

См. Секацкий А. Проблема времени у Канта, Даниила Хармса и Чжуан-цзы // Философия возможных миров. СПб., 2016. С. 335–356.

92

Modrow H. How to become a schizophrenic. Berlin, 1996.

93

Крусанов П. Мертвый язык. СПб., 2009. С. 310–311.

94

Крусанов П. Мертвый язык. СПб., 2009. С. 319.

95

Тен В. Из пены морской. СПб., 2005.

96

Альтюссер Л. За Маркса. М., 2006. С. 280.

97

Альтюссер Л. За Маркса. М., 2006. С. 280–281.

98

Богданов А. Тектология. Всеобщая организационная наука. М., 1989. Т. 2.

99

Прибрам К. Языки мозга. М., 1975.

100

Гете И.-В. Соч. в 10 т. М., 1980. Т. 10.

101

Сартр Ж.-П. Бытие и ничто. М., 2000.

102

См. Секацкий А. Счастье как экзистенциальная технология // Жертва и смысл. СПб., 2019.

103

См. Бодрийар Ж. Символический обмен и смерть. М., 2000.

104

См. Секацкий А. От Просвещения к транспарации. Последний виток прогресса. СПб., 2012.

105

См. Агамбен Дж. Царство и слава. К топологической генеалогии экономики и управления. М.; СПб., 2018.

106

Все это подробно описано в работах Макса Вебера.

107

Среди них есть и подлинные шедевры вроде «Настоящего друга нельзя купить, но можно продать».

108

Деррида Ж. Призраки Маркса. М., 2006. С. 236–237.

109

См. Секацкий А. Единство мира: опыт поэзии и метафизики. СПб., 2021. С. 97–120.

110

Савельев С. Происхождение мозга. М., 2005. С. 159.

Content

Александр Секацкий
Юла и якорь. Опыт альтернативной метафизики

Часть 1

Якорь: опыт применения одной метафоры

Юла: опыт метафизики вращения и покоя

Швабра Витгенштейна

Это не хухры-мухры!

Вылетело из головы (Вариации на тему одного симптома)

О последней недоговоренности

Часть 2

Феноменология волка

Вторичное упрощение как способ обретения первоначала

Очерк 1

Очерк 2

Репрессии против мертвых

Часть 3

Тезисы о книге

Публичка: из личной хроники

Примечания