Паулина Брен

Барбизон. В отеле только девушки

PAULINA BREN

The Barbizon

THE HOTEL THAT SET WOMEN FREE

Перевод с английского А. И. Логиновой

© Copyright © by Paulina Bren, 2021

First Published in the United States in 2021 by Simon and Schuster

Translation rights arranged by The Van Lear Agency LLC and MacKenzie Wolf All rights reserved.

© Логинова А. И., перевод на русский язык, 2022

© Горнов А., иллюстрации, обложка, 2022

© Издание. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2023

Введение

Кем же была она, постоялица знаменитого нью-йоркского отеля «Барбизон»? Она могла прибыть откуда угодно: как из провинциальной одноэтажной Америки, так и с той стороны моста Джорджа Вашингтона; но чаще всего подъезжала к дверям отеля на желтом, с шашечками, такси – оттого что еще не умела пользоваться метро. В руках – бумажка с адресом, который она прилежно зачитывала таксисту: «Отель „Барбизон“, Восточная 63-я улица, дом сто сорок». Но, скорее всего, таксист догадывался, куда ее везти, прежде чем она начинала диктовать. Может, заметив, как робко она садится в машину, как крепко сжимает ручку чемодана коричневой кожи, а может, увидев, что впервые оказавшаяся на Манхэттене иногородняя девушка одета в свое лучшее платье.

К тому времени бумажка с адресом успевала помяться и изрядно истрепаться в автобусе, поезде, а то и самолете – если ее владелице повезло, она была при деньгах, либо если, подобно Сильвии Плат или Джоан Дидион, она выиграла литературный конкурс журнала «Мадемуазель». То волнение, что охватывало молодую женщину в миг, когда она открывала парадную дверь отеля, невозможно было испытать больше никогда – слишком многое оно значило: побег из родного городка и от того, что могло (или не могло) ее там ожидать. Это случалось спустя много месяцев, в которые ей пришлось копить, упрашивать, во всем себе отказывать и долго, тщательно строить планы. И вот она в Нью-Йорке, готовая навсегда измениться и начать новую жизнь. Ее судьба – в ее руках.

Долгие годы журнальная реклама отеля восклицала: «О, как хорошо жить в Нью-Йорке!.. Особенно в отеле „Барбизон“ для женщин». Слоган цепкий и одновременно ободряющий: «Единственная в своем роде гостиница только для молодых женщин!» Но статьи еще и предупреждали: по Нью-Йорку рыщут хищные волки-мужчины в поисках хорошеньких и неискушенных, а отель «Барбизон» послужит одновременно пристанищем и укрытием. Однако не только поэтому девушки всей Америки стремились остановиться именно там. Было общеизвестно, что в отеле во множестве обитали подающие надежды актрисы, модели, певицы, художницы и писательницы – и даже известные! Когда Рита Хейворт дерзко и сексапильно позировала для журнала «Лайф» в гимнастическом зале отеля, она всем своим видом показывала: у тебя множество возможностей.

Правда, каждая вновь прибывшая должна была сперва предстать перед госпожой Мэй Сибли, помощницей управляющего, ястребиным взором смотревшей со стойки регистрации. Новенькой требовалось иметь презентабельную (а лучше – привлекательную) наружность, и, в зависимости от моральных и прочих качеств, ей присваивалась та или иная буква. Про себя госпожа Сибли определяла, какая именно: А, В или С.

Литера «А» чаще всего присваивалась девушкам моложе двадцати восьми, «В» – тем, кому было от двадцати восьми до тридцати восьми, а «С»… ну, эти уже мало куда годились

Чаще всего приезжей девушке, носившей на лице беспокойную улыбку, а на голове – ту же шляпку, в которой она ходила в воскресную школу, присваивалась «А». Первое препятствие, однако, преодолевалось легко. Получившим одобрение госпожи Сибли выдавался ключ от номера и список того, что можно и нельзя, после чего новоиспеченная постоялица отеля «Барбизон» поднималась на лифте на этаж, в комнату, свой новый дом, где ни в коем случае не дозволялось принимать мужчин. Там она раздумывала, что делать дальше. Одним о такой комнате прежде доводилось только мечтать, другие видели и получше. Но для каждой молодой постоялицы «Барбизона» узкая кровать, комод, кресло, торшер и небольшой письменный стол в крошечной комнатке, покрывало с цветочным узором на кровати и занавески с таким же рисунком были неким символом освобождения. Во всяком случае, поначалу.

* * *

«Барбизон» – это история самого известного нью-йоркского отеля для женщин, от своей постройки в 1927 году до постепенного превращения в жилой дом для мультимиллионеров в 2007-м. В этой истории запечатлены судьбы выдающихся женщин, которые в нем жили, хроника Манхэттена двадцатого столетия и былых женских устремлений и чаяний. Отель построили в «ревущих двадцатых» для многих и многих женщин, решивших в одночасье сорваться в Нью-Йорк работать в сверкающем небоскребе. Они больше не желали останавливаться в неудобных меблированных комнатах; им требовалось то же, что давно было у мужчин: изысканный отель с постоянными апартаментами и понедельной оплатой, ежедневными услугами горничных и гостиничным рестораном, избавлявшим от кухонных хлопот.

В 1920-е появлялись и другие отели для женщин, но именно «Барбизон» взбудоражил умы американок. Он продержался дольше, чем большинство остальных, – отчасти потому, что ассоциировался с молодыми женщинами, а позже, в пятидесятые годы – с красивыми и желанными молодыми женщинами. Мужчинам строго запрещалось входить туда: лишь по выходным на вечеринки, называемые «Аллея влюбленных» – и то не дальше вестибюля; парочки прятались в тени, укрываясь в листве комнатных растений, горшки с которыми были расставлены в стратегических местах. Писатель-затворник Джером Сэлинджер, даже не будучи волком, частенько сиживал в кофейне отеля «Барбизон», притворяясь канадским хоккеистом. И другие мужчины, стоило им пересечь Лексингтон-авеню в районе 63-й улицы, так уставали, что срочно нуждались в отдыхе, и вестибюль «Барбизона» казался им идеальным местом. Некоторые – например Малахий Маккорт, брат автора «Праха Анджелы»[1], – хвастались, что им удалось проникнуть в тщательно охраняемые спальни; а кто-то потерпел неудачу, попытавшись выдать себя за сантехника или гинеколога, вызванного на дом, – эти попытки забавляли (и сердили) госпожу Сибли.

Один только список постоялиц «Барбизона» чего стоит.

Пережившая крушение «Титаника» Молли Браун; актрисы Грейс Келли, Типпи Хедрен, Лайза Миннелли, Эли Макгроу, Кэндис Берген, Филисия Рашад, Жаклин Смит и Сибил Шепард; писательницы Сильвия Плат, Джоан Дидион, Диана Джонсон, Гейл Грин, Энн Битти, Мона Симпсон и Мег Вулицер; дизайнер Бетси Джонсон; журналистки Пегги Нунан и Линн Шерр и многие другие.

Но до того, как прославиться, они, совсем молодые, приезжали в отель «Барбизон» с чемоданом, рекомендательными письмами и надеждами. Кому-то удалось осуществить свою мечту, многим – нет. Одни уезжали обратно домой, другие запирались в своих комнатках в отеле и разбирались, что пошло не так. Каждая надеялась, что это временное пристанище, мягкая посадка, и вот-вот героиня сделает себе имя, воплотит в жизнь свои мечты и устремления. Но год за годом многие опять возвращались. Эти задержавшиеся, известные более юным постоялицам как «Те Женщины», наглядно демонстрировали: вот что будет, если ты не постараешься и не вырвешься отсюда.

В семидесятые годы двадцатого столетия, когда Манхэттен из шикарного и модного постепенно превращался в ветхий и устаревший, «Те Женщины» регулярно собирались в вестибюле и обсуждали молодых жиличек, а то и позволяли себе непрошеные замечания касательно длины их юбок и аккуратности причесок. А уж в восьмидесятые, когда возможности поддерживать прежний имидж «тихой гавани для женщин» не стало, а руководство отеля позволило заселяться мужчинам, у этих дам и подавно появились поводы для критики. Однако, несмотря на угрозы покинуть жилье, «Те Женщины» остались. Когда Манхэттен вернул себе былую привлекательность на рынке недвижимости и «Барбизон» подвергся последним переделкам, став из отеля элитным жилым домом, для них выделили целый отремонтированный этаж, где и поныне живут немногие оставшиеся – теперь по адресу «Барбизон, дробь шестьдесят три». Из почтового ящика по соседству с собственными ящиками забирает свою корреспонденцию еще один нынешний жилец – британский актер и комик Рикки Джервейс[2].

С 1928 года, когда отель «Барбизон» открыл свои двери для женщин, не требовалось уточнять, что он предназначался конкретно для белых женщин из средних и высших слоев общества: это ясно давали понять адрес (Верхний Ист-Сайд), портрет типичной постоялицы с рекламных плакатов и требуемый тип рекомендательных писем. Но в 1956 году в отеле поселилась студентка университета Темпл, талантливая художница Барбара Чейз. Вероятнее всего, она стала первой афроамериканкой среди постоялиц отеля. Тогда ничего из ряда вон не случилось: в ее защиту говорили не только привлекательная внешность и творческие достижения, но и журнал «Мадемуазель». Главный редактор журнала, Бетси Талбот Блэкуэлл, влиятельная фигура в нью-йоркском издательском мире, устроила Барбаре в июне как одной из победительниц литературного конкурса месячную поездку в Нью-Йорк для стажировки в качестве приглашенного редактора. Уверенности в том, что администрация «Барбизона» разрешит ей поселиться в отеле, не было. Но это случилось – пусть ей и не стали сообщать, что на цокольном этаже есть бассейн. В редакции журнала «Мадемуазель» на Мэдисон-авеню, когда клиенты из южных штатов приехали встретиться с победительницами конкурса, Бетси Талбот Блэкуэлл предусмотрительно увела Барбару из кабинета.

«Барбизон» и «Мадемуазель» во многих смыслах существовали в симбиозе: и тот и другой были рассчитаны на определенную женскую аудиторию, шли в авангарде (порой выступая весьма радикально) социальных перемен – лишь для того, чтобы те самые женщины, для которых они работали, сами стали в первых рядах, поменяв свои интересы и устремления. А значит, невозможно рассказать историю «Барбизона», не пройдясь коридорами редакции журнала «Мадемуазель». В 1944 году Бетси Талбот Блэкуэлл решила: победительницы литературного конкурса, которые будут проводить июнь на Манхэттене – днем проходя стажировку под руководством редакторов журнала, а по вечерам, не отказывая себе в удовольствиях посещать званые ужины, блестящие вечеринки и пить коктейли в изысканном обществе, – должны останавливаться именно в «Барбизоне». Конкурс привлек лучших из лучших студенток и открыл двери «Барбизона» для Джоан Дидион, Мег Вулицер, Бетси Джонсон и им подобных. Но именно Сильвия Плат, самая известная из «приглашенных редакторов месяца», и обеспечила «Барбизону» дурную славу. Спустя десять лет после пребывания в отеле и незадолго до последней, успешной, попытки самоубийства, она выдаст мрачные тайны отеля в своей знаменитой книге «Под стеклянным куполом», где он выведен под названием «Амазон».

Умненькие «приглашенные редакторы», победительницы конкурса журнала «Мадемуазель», жили в отеле рядом с ученицами культовых курсов секретарей Кэтрин Гиббс: они занимали три этажа отеля; у них были собственные коменданты, строгий распорядок и отдельные чаепития. Молодые женщины в белых перчатках и ладно сидящих шляпках, какие предполагалось носить «идеальным секретарям», олицетворяли новые возможности для девушки из провинции, которая не сможет попасть в Нью-Йорк благодаря таланту танцовщицы, актрисы или певицы, но вполне способна проложить себе дорогу к шику и блеску Мэдисон-авеню при помощи пишущей машинки. Однако именно присутствие моделей закрепило за отелем репутацию «кукольного домика». Красивые обитательницы отеля в основном работали в агентстве «Пауэрс», а потом по большей части перекочевали в агентство «Форд», которым заправляли две смелые женщины и которое располагалось в безвкусном особняке из песчаника. Но за стенами обиталища сердцеедок на каблуках-рюмочках разочарований тоже хватало. Писательница Гейл Грин вернулась в «Барбизон» спустя два года после первого приезда в качестве приглашенного редактора вместе с Джоан Дидион, чтобы на этот раз написать о тех, кто не считался «куколкой»: она называла постоялиц, на которых мужчины не обращали внимания, «одинокими женщинами». Некоторые были настолько одиноки, что совершали самоубийство; часто это случалось воскресным утром, потому что, как заметила одна из таких женщин, «субботний вечер для свиданий… или нет». И воскресенье становилось днем печали. Администрация отеля – госпожа Сибли и управляющий, Хью Дж. Коннор, – следила за тем, чтобы об этих самоубийствах реже упоминали в прессе. Они знали, что имидж – прежде всего: пусть лучше пишут о самой шикарной постоялице отеля, актрисе Грейс Келли.

* * *

К тому времени, когда «Барбизон» открыл свои двери и для мужчин, изначальный замысел, с которым он был построен, казался порядком устаревшим. Идея была примерно такой: женщины живут среди женщин, чтобы никто не мешал им воплотить свои мечты, как великие, так и скромные, например не убирать и не готовить самой (в каждой комнате ежедневно убирала горничная, кухни для жиличек в отеле попросту не было). Так почему же я жалею, что такого места не существовало, когда я приехала в Нью-Йорк после колледжа? И отчего пространства «только для женщин», где поддерживают женские амбиции, теперь возникают в таком количестве? Женщины приезжали в «Барбизон» не для того, чтобы взаимодействовать друг с другом, но они в любом случае это делали. Помогали друг другу найти работу, обсуждали проблемы, радовались успехам и утешали тех, кому не так повезло с трудоустройством или личной жизнью. Само то, что они жили в «Барбизоне», придавало им сил. Актриса Эли Макгроу, жившая в отеле летом 1958 года, вспоминает, как, держа в ладонях синий с белым бумажный стаканчик утреннего кофе по-турецки, чувствовала, что она «уже куда-то движется», всего лишь поселившись там [1][3].

Книга «Барбизон» целиком рассказывает историю, которая прежде была известна лишь обрывочно. Приступая к рассказу об этом единственном в своем роде отеле для замечательных женщин, я даже не представляла, сколь кие пытались сделать это до меня – и оставляли попытки. В архиве Нью-Йоркского исторического общества, где я рассчитывала найти целую стопку документов, обнаружилась лишь тоненькая папка, а в ней – несколько газетных вырезок. К тому же нашлось слишком мало источников информации о тех, кто просто жил в отеле «Барбизон», не будучи ни представительницей высших слоев общества или известным литератором, ни кем-то из профсоюзных активисток из рабочего класса; просто женщин, сказала бы я. Разумеется, отсутствие информации тоже кое о чем повествует: а именно о том, как легко забывается жизнь женщины и как просто из недостатка информации сделать вывод о том, что женщины не участвовали в повседневной жизни двадцатого столетия.

Но они участвовали – и еще как! – и имели творческие и карьерные стремления. Я узнала это, когда стали находиться скрытые истории «Барбизона», – как историк, как интервьюер и даже как интернет-следопыт. Я нашла бывших постоялиц, ныне живых, остроумных и здравомыслящих дам в возрасте от восьмидесяти до девяноста лет. Отыскала блокноты, письма, фотографии. Даже целый архив в штате Вайоминг! Все это поведало мне историю незамужней женщины определенного склада, рассказало о том, что для нее значило иметь собственную комнату, где она могла вздохнуть свободно, стряхнув с себя ношу ожиданий своих родных. В Нью-Йорке, городе, где сбываются мечты. «Отель „Барбизон“» – о том, как создать самое себя; и ничего, подобного ему, не существовало прежде и не появлялось после.

Глава 1

Как строили «Барбизон»

«Непотопляемая» Молли Браун против флэпперов

В последнем десятилетии XIX века появилась Новая женщина. Она больше не желала быть только дочерью, матерью и женой. Ей не сиделось в четырех стенах, ей хотелось независимости и не терпелось избавиться от того, что отягощало. Частенько ее можно было встретить на велосипеде, в широких брюках-блумерах и надуваемой ветрами блузке – она ехала куда-нибудь.

«Новыми женщинами» писатель Генри Джеймс окрестил богатых американок, приезжающих в Европу за независимостью и свободой от ожидавших дома ограничений. Но выражение приобрело популярность и дополнительный смысл: быть «новой женщиной» значило «жить своей жизнью».

Сначала появилась «девушка Гибсона»[4], своего рода младшая сестренка «новой женщины»: из средних и высших слоев общества, с развевающимися волосами, с соблазнительными округлостями в нужных местах, но на талии затянутая корсетом «лебединый клюв», из-за чего ей приходилось подаваться слегка вперед, точно она была всегда в движении и вот-вот сорвется с места. Потом – Первая мировая, избирательное право для женщин, «ревущие двадцатые» – и «девушки Гибсона» уступили дорогу еще более дерзкой версии себя – «флэпперам»[5]. Младшие сестры гибсоновских дев презрели корсеты, курили, пили алкоголь, флиртовали – и не только! Хихиканье, бьющая через край энергия и бесстыдно открытые лодыжки. Но флэпперы заявили всем, кто хотел слышать – да и тем, кто не хотел, – что новая женщина стала более демократичной. Бросить вызов общественным устоям захотели не только те, кто мог себе это позволить. Женщины – все без исключения – осмелились выйти в большой мир. Война и избирательное право пробили брешь в некогда железных аргументах в защиту того, зачем ей нужно сидеть дома. И пусть мир привыкает. Вот что царило в воздухе, когда в 1927 году закончилось строительство отеля-резиденции «Барбизон».

Одной из первых постоялиц стала «непотопляемая» Молли Браун, известная тем, что пережила крушение «Титаника». Женщина, которой достало сил не опустить весла, когда мужчины сдались, сидела в своем номере отеля «Барбизон» за маленьким письменным столом, держа в руке перо. Шел 1931 год: Молли Браун (полное имя которой – Маргарет Тобин Браун) было уже шестьдесят три. Бывшая красавица, а теперь располневшая и грубоватая, она одевалась ярко, эксцентрично и даже слегка комично. Но Молли Браун было все равно, что о ней скажут: будучи из первого поколения «новых женщин», она успела водрузить собственный флаг на землях новой эры.

Отложив письмо в Денвер, она выглянула из окна «Барбизона» в бледное февральское небо. И вспомнила о том, что такое же небо видела той ночью, когда «Титаник» стал крениться – куда быстрее, чем она могла себе представить. Это произошло в 1912 году – до Первой мировой оставалось еще два года; казалось, что с тех пор, как Молли Браун присоединилась к своим друзьям из знаменитого семейства Астор в путешествии по Египту и Северной Африке, прошла целая вечность. Ее дочь, студентка парижской Сорбонны, встретилась с ней в Каире: есть традиционное фото «на память» на верблюдах, в тяжелых платьях эдвардианской эпохи, а сзади маячат Сфинкс и пирамиды. Молли с дочерью вернулись в Париж, но, получив известие о болезни внука, женщина быстренько забронировала каюту на том же корабле, что и Асторы. Он назывался «Титаник».

Шли шестые сутки пути. Молли прекрасно поужинала и с комфортом читала в каюте первого класса, когда вдруг услышала грохот. От толчка она упала с койки, но, будучи опытной путешественницей, не придала этому особенного значения, пусть и заметила, что паровые машины заглохли. Лишь когда Джеймс Макгау, заведующий отделом универмага «Джимбелс» в Филадельфии, с мрачным видом сунулся в окно каюты, размахивая руками и крича: «Надевайте спасательные жилеты!», она, основательно утеплившись, вышла [1]. Несмотря на призывы, на палубе Молли встретили совершенно не стремящиеся в спасательные шлюпки люди с выпученными от ужаса глазами. Она умоляла пассажирок первого класса садиться в шлюпки до тех пор, пока кто-то из экипажа довольно бесцеремонно не усадил ее саму. В момент отплытия послышались выстрелы: это помощники капитана стреляли по пассажирам с нижней палубы, в отчаянии пытавшимся забраться в шлюпки, предназначенные для богатых пассажиров и уходившие полупустыми.

В темноте, пока спасательная шлюпка номер шесть барахталась в волнах, Молли с ужасом наблюдала за происходящим. Те, кто сидел рядом, оплакивали близких, оставшихся на борту, когда вода поглотила «Титаник», и вскоре он совсем исчез под водой. Крики раздавались, даже когда все остальное стихло. Стояла ночь, угольно чернели морские воды, и то, что два джентльмена из числа пассажиров абсолютно ни на что не годились, добавляло безнадежности. Раздосадованная Молли взяла управление шлюпкой в свои руки. Давала указания гребцам и снимала часть теплых вещей, чтобы поделиться с теми, кто не сообразил утеплиться. К утру шлюпку подобрал пароход «Карпатия», и ко времени, когда Молли в числе спасшихся прибыла в гавань Нью-Йорка, она, неудержимая активистка, уже организовала Комитет помощи пострадавшим и собрала сто тысяч долларов нуждающимся. И написала денверскому стряпчему: «Вода была чудесная, плавание превосходным. Нептун был особенно добр ко мне, и я благополучно добралась до суши» [2]. К ее другу, Джону Джейкобу Астору IV, бог морей оказался менее благосклонен: богатейший пассажир «Титаника» числился погибшим.

Прошло почти двадцать лет, и вот «непотопляемая» Молли Браун поселилась в комнате отеля «Барбизон», и если ночное небо изменилось мало, то мир вокруг стал совсем другим. Первая мировая война запустила механизм множества перемен, но для самой Молли едва ли не таким же важным стал развод с мужем, Дж. Дж. Брауном. Им было не по пути: он – дамский угодник, она – активистка. Она защищала права женщин, детей и рабочих задолго до того, как это стало модным. Дж. Дж. Браун, по происхождению ирландец, в одночасье разбогател, напав на золотую жилу; вместе с Молли они, выбравшись из бедности, заняли место в высшем денверском обществе. После развода и вплоть до смерти Джеймса Брауна в 1922 году – он не оставил завещания, и судебные препирательства длились долгих пять лет – от Молли отвернулись все: и высшее общество Денвера, и собственные дети. Но случившееся лишь заново зажгло ее желанием играть на сцене. Влюбленная в знаменитую французскую актрису Сару Бернар, Молли Браун переехала в Париж изучать драматическое искусство: она выходила на сцену в «Венецианском купце» и «Антонии и Клеопатре». У нее был острый ум и огненный темперамент, какие особенно ценились здесь – пусть даже в женщине шестидесяти лет, – и скоро ее окрестили «некоронованной королевой интеллектуального Парижа» [3].

Какие бы легенды ни ходили о Молли Браун, одно в ней не оставляет сомнений: сила характера. Как-то она писала о себе:

«Я – дочь приключений. То есть мне ни разу не приходилось скучать и я была готова к любым неожиданностям. Со мной могло статься что угодно и когда угодно: сяду на самолет – он упадет, сяду в автомобиль – въеду в столб, выйду прогуляться в сумерках – вернусь в карете скорой помощи, в бинтах с ног до головы. Так встали звезды, как сказали бы астрологи. Что и хорошо, если ты хочешь, чтобы твоя жизнь была на виду, а не в тени» [4].

Молли Браун была не из флэпперов, пусть даже, будь она моложе, тяга к приключениям их роднила бы. Но моложе уже не стать, и флэпперы, девушки эпохи джаза, скорее раздражали: сексуальная раскрепощенность, определяющая их черта, досталась поколению Молли Браун немалой кровью. Тем не менее, вернувшись из Парижа, она решила поселиться именно здесь, в «Барбизоне» – по соседству с девушками, которых публично осуждала, но чей неукротимый дух вполне могла бы понять. Она захотела остановиться тут потому, что желала испытать «другую себя» – а где этим можно заняться, как не в «Барбизоне»?

Молли ужасно понравилось, как ее разместили. В письмо в Денвер она вложила исчерканную и испещренную пометками брошюру с описанием отеля, чтобы стало понятно, как выглядит ее новая нью-йоркская жизнь.

«Тут радио в каждой комнате!» – писала Молли Браун.

Вот округлый силуэт среди густого чернильного неба – северо-западная башенка с заложенной кирпичом террасой, окнами на угол Лексингтон-авеню и 63-й улицы. Внутри, в ее многокомнатном номере – одном из лучших в отеле, но таком же скромном, как и стандартные, – находились узенькая кровать, небольшой письменный стол, комод и крошечное кресло. Можно было, не вставая с кровати, открыть и закрыть дверь, а также порыться в комоде. Пусть и простенькая, но это была ее «мастерская», как писала Молли в том самом письме денверским друзьям, «до потолка заваленная всяким добром» [5].

А повыше номера, на двадцать девятом этаже, было еще одно окно в готическом стиле, у которого она ходила кругами в барбизонской «башне Рапунцель», где во множестве размещались мастерские многообещающих молодых художниц: в этой комнате со звуконепроницаемыми стенами и высоченными потолками Молли часами упражнялась, распевая арии. Актовый зал, поясняла она, нужен для того, чтобы проживающие в отеле актрисы и певицы, нынешние и будущие, давали концерты. В оформленных в итальянском стиле вестибюле и бельэтаже отеля Молли играла в карты с подругами. В библиотеке со стенами, обшитыми дубовыми панелями, собирался ее книжный клуб. (Вероятнее всего, она приходила на собрания литературной группы «Пегас», созданной с целью «поощрения достижений мысли путем предоставления авторам возможности продемонстрировать свои сочинения перед публикой и обсудить в атмосфере здоровой, честной и конструктивной критики» [6].) Мужчинам – всем, кроме лицензированных врачей, сантехников и электриков, записанных в журнале посещений, – строго запрещалось присутствие где-либо, кроме вестибюля и общей залы на восемнадцатом этаже, для чего нужно было получить пропуск, явившись в сопровождении своей дамы.

Парадный вход клуб-отеля располагался на 63-й улице [7]; в магазины на первом этаже, числом восемь, можно было войти со стороны Лексингтон-авеню: там были химчистка, парикмахерская, аптека, магазин чулок и белья и книжный магазин «Даблдей». Все необходимое для женщины определенного толка. Также туда можно было попасть прямо из отеля, через небольшой коридор, так что если постоялица не желала соваться на улицу, этого и не требовалось. Отель открылся всего три года назад, в самый пик преображения Нью-Йорка. Строительный бум был в разгаре; старое целенаправленно сносилось, на его месте возводилось новое. По мнению общественности, Манхэттен годами застраивался бессистемно, бессмысленно и хаотично, но навести порядок еще было можно. Принадлежащее прошлым столетиям будет стерто с лица земли, уступив место новому, целеустремленному, механизированному двадцатому веку; многоквартирные доходные дома и низенькие строения должны смениться хорошо спланированными башнями в силуэтах ар-деко.

Архитектура двадцатого столетия была такой же новой, как женщина, освободившаяся от прежнего гнета. Критики Нью-Йорка девятнадцатого столетия порицали «коричневый кожух, укрывший Манхэттен», оставивший след в виде моря монотонных красновато-коричневых домов [8]. Сегодня они воспринимаются как дорогие старинные и причудливые особняки из песчаника, а тогда считалось, что они уродуют лицо города. Те, кто занимался планированием, подчеркивали, что, раз уж радости и вспышек цвета времен голландского Нового Амстердама с его «красными черепичными крышами, ковровыми узорами кирпичных фасадов и выкрашенными в яркие цвета деревянными деталями» не вернуть, можно придумать архитектуру нового века и его олицетворение: небоскреб.

Посреди строительного бума, в 1926 году, синагога конгрегации Родеф Шолом продала свое здание и землю на Лексингтон-авеню и 33-й улице Манхэттена за восемьсот тысяч долларов [9]. Одна из старейших еврейских общин Соединенных Штатов переезжала в Вест-Сайд, оставив место для будущего первого отеля-резиденции для женщин. Синагога простояла пятьдесят пять лет; она появилась, когда еврейские иммигранты переехали из многоквартирных домов в центре Ист-Сайда в новенькие дома Среднего Манхэттена и жилой части Вест-Сайда. И снова она перебиралась вслед за прихожанами из этого района, застраивавшегося особенно быстро после того, как в 1918-м ветку метро Лексингтон-авеню продлили от Центрального вокзала на 42-й улице до 125-й улицы. Для прощания с Ист-Сайдом после полувекового пребывания в синагоге на импровизированную сцену позвали старейших прихожан: миссис Натан Букмен, девяноста трех лет, и Айседор Фос, девяноста одного года [ТО]. Они ходили в эту синагогу со времен своей бат-мицвы в тринадцать лет; восседая на сцене и взирая сверху вниз на собрание добропорядочных ньюйоркцев, вспоминая родителей, бабок и дедов, немецких евреев-иммигрантов Ист-Сайда, они прощались с девятнадцатым столетием. Отель «Барбизон» же собирался здороваться с веком двадцатым.

Когда-то на пересечении Лексингтон-авеню и 63-й улицы потребовалось построить синагогу Родеф Шолом, теперь же она уступала место в ответ на новую потребность. Первая мировая война освободила женщин, а после принятия в 1920 году Девятнадцатой поправки они оказались на пути получения всех гражданских прав; одновременно с этим произошло нечто не менее важное: работающих женщин стало видно, с ними стали считаться. Как никогда много женщин подавали документы в колледж, и, хотя замужество продолжало оставаться главной целью, служба в конторе сочетала прелести флэпперского житья (за покупками в «Блуминг-дейл»! На ужин в «Дельмонико»!) с достойной подготовкой к замужней жизни. Работа в конторе считалась успешным стартом для юношей, но с тех пор, как женщины устремились в офисы, расположенные в новеньких сверкающих небоскребах, растущих по всему Манхэттену, секретарская должность перестала быть началом большой карьеры. Теперь она стала рассматриваться как возможность отточить мастерство «жены-секретаря», получая при этом жалованье и наслаждаясь кратким периодом независимости до замужества. Секретарши нового столетия «настолько заменяли боссам исчезающий типаж, к какому принадлежали их матери, насколько это вообще было возможно» [11], писал журнал «Форчун». Они печатали на машинке письма босса, проверяли остаток-сальдо чековой книжки, сопровождали к зубному врачу дочерей начальника и, если ему требовалось поднять самооценку, подбадривали беседой.

Но кое-что новые женщины получили взамен: публично признанное право жить самостоятельно, выражать собственную сексуальность (до известного предела), покупать себе самой то, что захочется, наслаждаться всеми прелестями жизни в большом городе и посещать общественные места на своих условиях. И чтобы это все делать, им нужно было где-то жить. Старый добрый женский пансион [12] – ранее доступная незамужним женщинам возможность жить и работать в Нью-Йорке – отныне считался пережитком прошлого и, как объявила газета «Нью-Йорк Таймс», ассоциировался с «кушетками, набитыми конским волосом» и «вечным запахом тушеной говядины». А еще – с рабочим классом, тогда как новая порода работающих женщин происходила из семей высшего и среднего класса и хотела что-то получше. Не собирались они мириться и со строгими правилами общежития или высокомерной филантропией (доброжелательным, но весьма унизительным мотивом создания многих и многих пансионов для вдов, работающих и нуждающихся женщин). И адрес играл роль – причем немалую!

Но даже если бы они и смотрели сквозь пальцы на колючие матрацы, жесткую говядину и более чем спартанские условия, пансионов едва ли хватило бы на всех: молодых женщин, стекавшихся в большой город, становилось все больше. И решение нашлось: они будут жить в отелях-небоскребах.

Жилые отели для людей семейных и одиноких стали входить в моду в конце 1800-х. «Строить беломраморные замки уже не модно, сколько бы денег у тебя ни было, – писал в те времена один публицист. – Нет, все живут в отелях» [13]. Условия в них разнились: от роскошных многокомнатных номеров для противоестественно богатых представителей «позолоченного века» до весьма скромных и практичных – для работающих и неженатых людей. Над тем, чтобы в доме-отеле было уютно, много и скрупулезно работали. В менее роскошном жилье ставилась специально сделанная мебель габаритами меньше стандартных, что позволяло помещать ее в небольшие комнаты и отчего номера казались больше, чем на самом деле. Односпальная кровать лишилась изножья, а изголовье стало ниже, что и создавало иллюзию пространства. В тех же целях углы на мебели слегка скругляли. В отелях подороже номера обставлялись не-дешевыми копиями мебели XVIII столетия; не были редкостью и камины. Когда строился «Уолдорф-Астория»[6], в ангаре рядом со стройкой создавались макеты номеров и коридоров, чтобы можно было тщательно подобрать и примерить все, вплоть до цвета стен и водопроводных кранов, не говоря уже о коврах, занавесках и шкафах для посуды. Миссис Чарльз Сейбис, руководившая внутренней отделкой отеля, одобряла одни номера и браковала другие; как только решение было принято, номер в ангаре демонтировали и оборудовали новый. Для некоторых комнат госпожа Сейбис использовала деревянные панели, спасенные из особняка в Йоркшире, попутно размышляя над извечным вопросом «а подойдет ли расписная ширма или ваза династии Мин к интерьеру в духе королевы Анны?» [14] Важно: номера в дорогих отелях-резиденциях не должны были выглядеть похоже. Это вам не какая-нибудь типовая сеть.

Быстрый рост жилых отелей во многом стал возможен благодаря лазейке в законодательстве: закон о многоквартирных домах, принятый в 1901 году, исключил из списка ограничения на число этажей и строгие правила пожарной безопасности для домов с квартирами без кухонь. Несмотря на то что сделано это было из меркантильных соображений, результат неминуемо привлекал: кто бы отказался жить в отеле с полным обслуживанием? Даже те, кто никогда подобного не пробовал, могли представить такую жизнь, сходив в субботу в кино на фильм популярной тогда серии «Худой человек»: Уильям Пауэлл, широко улыбаясь, с коктейлем в руке, нетрезвой походкой перемещается из нелегального бара (сухой закон!) в жилой отель и обратно.

В 1903 году нью-йоркский отельер Симеон Форд емко сформулировал: «Мы строим прекрасные отели для прекрасных людей, хорошие отели для хороших людей, простые отели для простых людей и даже бросовые отели для отбросов общества. Так что возникновение новой категории постояльцев – женские отели для женщин – было лишь вопросолм времени» [15].

«Барбизон» впоследствии станет самым модным, но первым он совершенно точно не был. Первым отелем для женщин стал «Марта Вашингтон»: предпосылки его постройки отличались от «Барбизона», но «Марта» во многом предопределила его появление. Открывшееся в 1903 году основательное двенадцатиэтажное сооружение протянулось на целый квартал вдоль Мэдисон-авеню, от 29-й до 30-й улицы. Надолго опередив время, отель решал проблему размещения незамужних женщин из «белых воротничков» во времена, когда по правилам одинокая постоялица не могла быть заселена в номер после шести вечера, если при ней не имелось тяжеленного саквояжа – доказательства, что она не проститутка. Доходило до неловких ситуаций: две дамы из привилегированного сословия признавались, что им «пришлось переночевать на железнодорожной станции Брод-стрит в Филадельфии оттого, что они не хотели подвергаться риску быть выставленными из отеля» [16]. Еще до Первой мировой войны некоторые женщины ездили в Нью-Йорк в одиночестве по рабочим делам. Наиболее состоятельные и творчески мыслящие искали собственные решения: к примеру, коммуна художниц привела в порядок конюшню в переулке и приспособила ее для жилья и мастерских [17]. Прочие снимали квартиры в домах, отделывая их изнутри, но никак не выделяя снаружи среди неказистых окрестностей. Таким образом, первый в своем роде отель «Марта Вашингтон» стал убежищем для таких женщин, как и для суфражисток – персон, как доктор Мэри Уолкер, врач и известная феминистка, – любивших бросить вызов строгим правилам в одежде задолго до флэпперов. На собственной свадьбе Мэри отказалась произносить слово «послушание», не брала фамилию мужа и носила короткие юбки, под которые надевала брюки [18].

Несмотря на острую потребность в подобном месте, открытие «Марты Вашингтон» было встречено в лучшем случае всеобщим замешательством. «Наблюдательные автомобили», полные зевак, будто глазеющих на шоу уродцев, медленно проезжали мимо [19]. Руководство отеля тоже поначалу не понимало, как действовать. Казалось необходимым нанять мужчин, чтобы таскать тяжести: помните те самые саквояжи? Но через год всех работников отеля сменили на работниц: теперь женщины считались более надежными. Газета «Нью-Йорк Геральд» не преминула съехидничать по поводу такой «перемены пола»: «Посыльная в черном платье с белым воротничком и манжетами смотрелась довольно помпезно» [20]. Более того, идея о таком количестве женщин под одной крышей и без мужской защиты просто не укладывалась в голове. Один из первых рекламных буклетов «Марты Вашингтон» признавал: часто высказываются сомнения в «целесообразности размещения такого большого – от четырехсот до пятисот – числа женщин под одной крышей» [21].В то же самое время постоялиц заверяли: отель – предприятие чисто коммерческое и вовсе не является показной благотворительностью и не преследует филантропических целей, как многие «пансионы» для рабочего класса. Иными словами, отель с проживанием предполагал превосходные условия для независимой жизни (никакой благотворительности!): однокомнатные и много комнатные номера без ограничений, ранее ассоциировавшихся с пансионом для одиноких женщин (такие заведения частенько содержали религиозные организации) – вроде комендантского часа или запрета приводить гостей. Постоялицы «Марты Вашингтон», вне зависимости от размера номера, могли пользоваться общей комнатой на каждом этаже, прогулочной зоной на крыше, столовой, новомодными паровым отоплением и почтовыми желобами[7].

Женщины, обычно останавливавшиеся в «Марте Вашингтон» и поначалу служившие объектом насмешек, постепенно оказались на пике актуальной повестки [22]. В 1908 году журнал «Харпере Базар» опубликовал серию статей «Девушка, которая приехала в город», а три года спустя «Лейдис Хоум» продолжил в том же духе, печатая «Сестренку из провинции, которая хочет пробиться в городе». В 1914 году Америка увидела еще один отель для преуспевающих работающих женщин, получивший подходящее название «Бизнесвумэн отель»: располагался он в двух кварталах от «Марты Вашингтон» и в шести – от «Универсального магазина Олтмена» (точно так же, как «Барбизон» построят вблизи «Блумингдейла») [23]. Затем грянула Первая мировая война, и потребность в отелях для женщин стала не столь насущной. Но после окончания военных действий разразился строительный бум, и заново обретенная женщинами независимость означала новую клиентуру и новую прибыль.

Двадцатые годы двадцатого столетия стали временем гостиниц для женщин. Отель «Аллертон» на Восточной 57-й улице рядом с Центральным парком открылся в 1920 году. Построил его Уильям Г. Силк, который позже построит и «Барбизон». Первую холостяцкую квартиру они спроектировали с партнером, Джеймсом С. Кушменом, в 1912 году, а уже в 1919 году приступили к строительству клубных отелей для мужчин [24]. Так что «Аллертон», отель для женщин, стал следующим – очевидным – шагом и связал растущую потребность в жилье определенного толка и послевоенную реальность: женщин, желающих независимости от дома и его хозяина-мужчины. Силк хотел предложить номера «женщинам – врачам, декораторам, лекторам, политикам, писателям, закупщикам и управляющим магазинами» [25]. (То, что они должны были быть белыми и из привилегированных слоев населения, не требовалось даже произносить вслух.) Силк представлял себе по-домашнему уютную обстановку, отличавшую заведение от обычного отеля: с комнатой для шитья, танцевальным залом, прачечной, где все стиралось «точно в срок», и комнатами для отдыха, куда не пускали мужчин. Гостьи «Аллертона» могли ни от кого не зависеть. Номера в отеле, рассчитанном на пятьсот постоялиц, были раскуплены еще до его открытия.

Упустить такую потенциальную прибыль было невозможно. Стали появляться подобия; какое-то время самым крупным считался отель Американской женской ассоциации, провозглашенный газетой «Нью-Йорк Таймс» «храмом духа женской независимости» [26]. Мисс Смит, председатель Ассоциации, очень сердилась на любого, кто звал это здание «отелем». Никакой это не отель, говорила она, это «движение». И не ошибалась. Жилые гостиницы для женщин были воплощенным манифестом женского права жить без покровительства отца, брата или дяди, общаться и покупать в свое удовольствие и работать по мере возможностей [27]. В случае отеля Американской женской ассоциации затянувшееся финансирование строительства также привлекло самых состоятельных женщин города, и они смогли попробовать себя в серьезном коммерческом предприятии. Во главе с Энн Морган из знаменитого семейства Морган и при участии прочих женщин из высшего общества в отеле «Плаза» была устроена ставшая знаменитой кампания по продаже акций; информационные брошюрки и визитные карточки раздали целой армии торговцев ценными бумагами. Также женщины запустили полномасштабную рекламную кампанию и придумали для нее талисман – мисс Робинзон Крузо: концепция гласила, что быть незамужней женщиной в Нью-Йорке так же одиноко, как жить на необитаемом острове. У мисс Крузо имелись рекламные буклеты, собственная песенка и целые витрины на Пятой авеню. В этом был свой посыл: отель Американской женской ассоциации станет ей спасением, ведь там она найдет таких же, как она, сестер по духу и стремлениям; а еще – удобство и роскошь. Команда заново собралась несколько лет спустя: теперь в ее распоряжении имелись три с половиной миллиона долларов, собранных на начало строительства. Под шампанское и бутербродики Энн Морган и ее подруги, из светских львиц перевоплотившиеся в бизнес-леди, раздавали тем, кто продал больше всего акций, призы – шубы и броши в форме саламандры [28].

Место для отеля Американской женской ассоциации нашлось на Западной 57-й улице, где работающие женщины могли быть «такими же свободными, как мужчины» [29]. Отель провозглашал женскую независимость весьма недвусмысленно: двадцать восемь жилых этажей, за отделку и внутреннее убранство которых отвечала миссис Уильям К. Вандербильт, еще одна представительница городской элиты, и справилась она отлично. Все было прекрасно: от выложенного «плиткой цвета настурции» бассейна до «четырех фонтанчиков, журчащих мелодичным арпеджио». «Ультрасовременная девушка» могла заказать «кофе и сигареты» в один из тематических номеров. Зеленовато-голубая посуда в расписанной фресками ар-деко столовой была такой же, как в вагонах-ресторанах французских поездов: миссис Вандербильт посчитала, что если уж это стекло выдерживает европейские железные дороги, то нью-йоркских женщин и подавно выдержит. И заказала полные ящики. Помимо мест для еды, питья и курения, отель Американской женской ассоциации предлагал почти 1250 номеров с ваннами, став таким образом пятым по величине отелем с постоянным проживанием в Нью-Йорке.

* * *

Но лишь «Барбизону» удалось по-настоящему захватить внимание Америки. Он стал желанным местом назначения для молодых женщин всей страны, намеренных попытать счастья в Нью-Йорке. Если «Аллертон» и отель Американской женской ассоциации предназначались женщинам-профессионалам, постоялица «Барбизона» виделась несколько иной. Дебютанткой, которая боится сказать родителям, что хочет стать художницей; продавщицей из Оклахомы, мечтающей о бродвейской сцене; восемнадцатилетней невестой, обещающей жениху, что она «съездит в Нью-Йорк и быстренько назад, вот только выучится печатать на машинке». Отель должен был воплотить совсем другой тип женских желаний: блеск, страсть и девичьи стремления.

Теперь, когда «Аллертон» был почти достроен, Уильям Силк задался целью объединить женственность с новой независимостью; он заявил следующее: подобно тому, как платье современной женщины избавилось от громоздких рюшечек викторианской эпохи, сделавшись предельно простым, так и номера в отеле «Барбизон» должны были отражать «полноту жизни, открывшуюся женскому полу», в то же время не забывая о том, что женщины «ни в коем случае не утратили атрибутов женственности» [30]. Таким по задумке Силка должен был стать «Барбизон»: двадцать три этажа, 720 номеров; снаружи же, пояснял он, отель будет символизировать мужское начало, воплощенное в духе североитальянской школы, со всем, что требуется мужчинам для тренировки тела и духа: бассейн, гимнастический зал, прогулочная зона на крыше, лектории и библиотека. Но внутри, скрытые от мужских глаз, будут женственные будуары в «нежных свежих тонах», в современном французском стиле. Подобно предшественникам, «Барбизон» предполагал постсуфражистский подход к домашнему хозяйству в сочетании с желанием экономных строителей максимально расширить жилое пространство. В результате появились номера, длинные узкие коридоры, перемежавшиеся с общими залами, библиотеками и прачечными самообслуживания.

Силк пообещал, что «клубный отель „Барбизон“», как он поначалу назывался, «откроется 15 октября 1927 года»; и в самом деле, в сентябре в печати стали появляться объявления: заявки на заселение принимаются с 15 сентября. Среди деталей обстановки упоминался и столь восхитивший Молли Браун радиоприемник в каждом номере. Цена за недельное пребывание начиналась с десяти долларов [31]. Внутренним убранством занимались профессионалы «Маргетройд и Огден»; и «Барбизон», открывшийся несколькими месяцами позже предполагаемого срока, в феврале 1928 года, впечатлял как вблизи, так и издалека: четыре массивные башенки по углам высотного здания, точно постепенно возвышающиеся ступеньки. Кирпич для наружных стен выбрали так, чтобы он передавал цвет и свет: от лососевого до красноватого, с отделкой из натурального известняка. Со вкусом обставленная солнечная терраса, служившая комнатой отдыха, располагалась на западной стороне, на девятнадцатом этаже; номера над ним были зарезервированы для клубов разных колледжей. Прямо под террасой, на восемнадцатом этаже, располагалась лоджия с весьма обширным видом. Сразу после окончания строительства журнал «Архитектурный форум» отметил, что деталями «Барбизон» по большей части напоминает готику, в частности романскую. Большие арочные окна придавали ему вид одновременно романтический и сакральный, начисто избавляя от налета механистичности, свойственного некоторым небоскребам. Разгуливая по саду на крыше, под облаками, оглядываясь на анфиладу арок, постоялицы смотрели то в одно, то в другое сводчатое окно: их обустроили под разными углами, снабдили уступами и терракотового цвета балконами. В воображении сразу вставал готический замок и летящие сквозь арочные проемы стрелы его защитников.

Если внешний облик задумывался простым, пусть и не без игривости, вестибюль и бельэтаж вышли скорее «изысканными», «в итальянском духе». Входя в отель, посетитель оказывался в атриуме, устроенном одновременно роскошно и современно. Атриум был вдохновлен итальянским Возрождением и итальянскими же роскошными загородными поместьями [32]. Тщательно подобранные цвета, текстуры и орнаменты, расписные потолки и мозаичные полы, фигурные перила и парапеты, обитая мебель в классическом стиле создавали настоящий эффект погружения. Растения в горшках, люстры и приглушенное освещение двух первых этажей окончательно подкрепляли впечатление, будто ты очутилась во внутреннем дворике роскошной виллы. Трудно сказать, нарочно ли бельэтаж прямо над вестибюлем был сделан так, чтобы молодые постоялицы «Барбизона» выглядывали своих ухажеров или украдкой подсматривали за кавалерами соседок, оценивая их или тайно желая. Но он и впрямь походил на гигантский балкон Джульетты, сверху обрамляя вестибюль массивной каменной кладкой и фигурными лестницами. В северо-западной части бельэтажа две ступеньки вели вниз, в обшитую дубовыми панелями библиотеку; вход в столовую располагался в главной части вестибюля; она была выдержана в неоклассическом английском стиле, предполагавшем скорее уют, нежели помпезность. Как писал «Архитектурный форум», «„Барбизон “, похоже, являет собой вполне убедительное доказательство новой цивилизации» [33]. Форма и содержание объединились.

С самого момента задумки «Барбизон» предполагался пристанищем для творчески одаренных натур.

Само его название призвано было это подчеркнуть: имя «Барбизон» позаимствовали у направления живописи XIX века – «барбизонской школы», названной по имени деревушки Барбизон на юго-востоке от Парижа, окруженной лесом Фонтенбло. Гостиница на узенькой главной – и единственной – улице Рю де Барбизон давала приют голодным художникам [34]. Творцам предлагался полноценный обед, койка и сверток с провизией, чтобы взять с собой на пленэр, – и все это за весьма скромную сумму.

В нью-йоркском отеле «Барбизон» начинающие художницы жили в крыле «четырех искусств», где для них держали сто номеров и мастерские – те самые, где находила убежище и Молли Браун, – на восемнадцатом этаже, в одной из башенок [35]. Самая большая была размером пять на пятнадцать метров, с высоченными двухуровневыми потолками, через которые проникал свет; там же располагались комнаты для музыканток, меньше размером, но с тщательной звукоизоляцией стен [36]. Но не от всех требовалось иметь талант: достаточно было страстного желания взять то, что может дать Нью-Йорк.

Раз уж «Барбизон» нашел свою нишу – прибежище талантливых начинающих художниц, актрис, музыканток и манекенщиц, то и внутреннее убранство давало молодым женщинам все возможности для самовыражения – в качестве как создателей, так и потребителей искусства. В зоне отдыха на первом этаже, со сценой и органом, могло разместиться триста зрителей [37]. Новый феминизм постсуфражистского толка предписывал в равной мере развивать и ум, и тело, чему служили лектории, библиотека и полноценный большой бассейн «Барбизона». «Девушка Гибсона» из начала двадцатого века, свободная благодаря новому крою блузки и юбки, вполне могла делать утреннюю зарядку или кататься на велосипеде, но флэп-перам 1920-х требовались уже серьезные занятия, и на цокольном этаже отеля располагался целый лабиринт с разными приспособлениями для тренировки. «Нью-Йорк Таймс» с необычайным эротизмом восклицала: «В любое время дня и ночи звонкий девичий смех перемежается с ритмичными ударами мяча на корте и плеском воды в бассейне. Будущие амазонки учатся фехтованию; будущие чемпионки учатся плавать кролем на нижнем этаже „Барбизона“» [38].

* * *

У «непотопляемой» Молли Браун были свои стычки с флэпперами, теперь окружившими ее в Нью-Йорке. Как суфражистка эпохи прогресса, «новая женщина» в наименее фривольном смысле слова, Молли Браун, как и прочие ее ровесницы, находила флэпперов невыносимыми. Она именно себя ощущала первопроходцем в области прав женщины, а эти всего лишь наносили последние штрихи – яркие, тут не поспоришь. До Нью-Йорка, перед тем как Молли Браун умчала в Париж изучать актерское мастерство, она публично и недвусмысленно высказалась о новой породе молодых женщин. На вопрос репортера она ответила: «Американские девушки не умеют пить; по ним сразу видно, что они перебрали – либо ко всем пристают с нежностями, либо лезут в драку… нынешние барышни пьют технический спирт, чтобы разогреться перед светским раутом» [39].

Но одна светская барышня такого не потерпела и ответила ей тем же, с явным намеком на то, чем прославилась Молли Браун: «Думаю, у госпожи Браун достаточно дел, чтобы управлять собственной лодкой и не лезть в нашу», поскольку «что до наружности, после пары бокалов никто не красавица. Но у молодых есть преимущество перед старшими. Они все еще свежи и миловидны, да и держатся лучше. А вот пьяные старухи омерзительны». Но Молли Браун, вероятнее всего, лишь пожала плечами: ей доводилось выслушивать и не такое.

Хотя она была и не лучшего мнения о буйствах флэпперов, но поделать уже ничего не могла: они были повсюду – не только в номерах «Барбизона». На главных улицах американских городов, на нью-йоркском Бродвее. Основатель новомодного тогда журнала «Нью-Йоркер» Гарольд Росс ужасно хотел заработать на них. Журнал едва начал работать в полную силу, когда очутился на грани банкротства. Гарольду Россу требовалось привлечь постоянного читателя. Прослышав о недавней выпускнице Вассарского колледжа Лоис Лонг, которая вполне могла «оживить» аудиторию, он нанял ее на работу. Ей было двадцать три; уроженка Коннектикута, дочка пастора – так себе родословная для бунтарки-селебрити. Однако именно благодаря, а не вопреки этой родословной Лоис и стала олицетворением архетипа флэппера 1920-х. Ведь типичная представительница флэпперов и происходила из семьи рядовых американцев – в равной, а то и большей степени, чем искушенная жительница мегаполиса, это была юная жительница Уичиты, штат Канзас. Но, живя в Уичите, требовалось научиться стать флэппером; вот тут-то и пригодилась Лоис «Косметичка» Лонг.

Поначалу она писала анонимно, подписываясь лишь «Косметичка». Лоис, не прячась, сновала по Манхэттену: высокая, хорошенькая, с темно-русыми коротко стриженными волосами; в платье излюбленного флэпперами фасона – одна ниспадающая вертикаль от груди, длиной чуть ниже колен – и с неизменной улыбкой на накрашенных губах. Дерзкая, всегда готовая повеселиться и – как совершенно точно (и неодобрительно) заметила Молли Браун – весьма навеселе (читательниц она убеждала, что заплатить таксисту два лишних доллара, если тебя стошнило в его автомобиле, – всего лишь хороший тон). Лоис Лонг наглядно демонстрировала, как много маргинального двадцатые сделали декадентским и модным у белых американок среднего класса: джаз – из негритянского гетто [40], сексуальные эксперименты – из квартала художников Гринвич-Виллидж, румяна, пудру и тени для век – из чемоданчика проститутки. Теперь среди белых американок среднего класса царили флэпперы – самое известное воплощение «новой женщины» из 1920-х.

С последним ударом часов в полночь 16 января 1920 года в Америке наступил сухой закон. Целью его было уменьшить преступность и скверное поведение; на деле произошло обратное. Манхэттен, где развеселый мэр Джимми Уокер с дородной женой и чередой любовниц-хористок никогда и не верил, что выпивка – преступление, превратился в один сплошной праздник. Спикизи – нелегальные пропитанные спиртным клубы эпохи сухого закона – стали появляться по всей стране, превращая в миллионеров всех молодых и дерзких. Один бутлегер, едва тридцати лет от роду [41], сперва зафрахтовал целую флотилию импортного алкоголя, пробившись через правительственные кордоны в Лонг-Айленде. Разбогатев буквально за одну ночь, он скоро понял, что можно пойти более простым путем: собрал специалистов, закупил сырье и приобрел рецептуру знаменитого английского джина. И, устроив подземную винокурню прямо под улицами Нью-Йорка, продавал «британский джин», а бармены уверяли, что «лучшего лондонского джина не пробовали». Когда английские производители алкоголя наняли частного детектива, чтобы узнать, отчего это нелегальные поставки джина в Нью-Йорк так внезапно и сильно сократились, они довольно скоро выяснили, что к чему; однако оказалось, что поделать с этим ничего нельзя: невозможно же преспокойно позвонить в полицию и пожаловаться, что незаконным продажам джина в США угрожает винокурня в подвале посреди Нью-Йорка.

Среди новоиспеченных предпринимателей эпохи сухого закона были и женщины. Одна из самых известных – Белль Ливингстон, актриса и «шоугерл», рассказывавшая, что ее якобы нашли подкидышем на заднем дворе в Эмпории, штат Техас. Она хотела идти в актрисы, но приемный отец, издатель местной газетки, запретил ей разъезжать незамужней.

«Ладно», – сказала она и предложила себя в жены первому же встреченному хорошо одетому господину [42]. Как ни странно, тот согласился; и хотя они почти немедленно зажили каждый своей жизнью, после смерти – что еще более странно – он оставил ей огромную сумму в сто пятьдесят тысяч долларов. Забрав деньги, Белль села на пароход через Атлантику, и, согласно мемуарам, тридцать лет «за ее здоровье пила вся Европа». Вернувшись в Америку в 1927 году, в разгар сухого закона и строительства «Барбизона», уже пятидесятилетняя, дородная и коренастая, Белль почуяла новые возможности. Свои нелегальные питейные заведения она назвала «салонами», будто сборища парижских интеллектуалов. И играла в кошки-мышки с агентами ФБР, которые частенько являлись к ней в салон под прикрытием, а после волокли в суд; репортеры и читающая публика ждали этих заседаний и жадно ловили каждое слово – свое возмущение Белль выражала весьма красочно. Один из ее нелегальных кабачков [43], «Кантри клаб», частенько посещаемый представителями высшего общества и бродвейской богемы, взимал немаленькую плату за вход – пять долларов. Но, очутившись внутри, посетители попадали в роскошную залу, напоминавшую Сады Версаля, или шли наверх играть в пинг-понг или мини-гольф. Единственным условием было все время покупать порцию алкоголя ценой в один доллар.

А еще была Джанет Французская [44]. Подлинная француженка, она зарабатывала на жизнь, участвуя в нью-йоркских водевилях и музыкальных комедиях до тех пор, пока работы не стало, а на ее счету не числилось двадцать девять долларов. Размышляя о невеселом будущем, Джанет решила прогуляться по 52-й улице и вдруг заметила «старый-старый дом, затесавшийся между гаражными строениями». Он сдавался внаем, и, заняв сотню баксов, Джанет установила там простую деревянную стойку, повесила дешевые занавески и поставила несколько столиков и стульев. В первую неделю кроме контрабандного виски, бренди и ржаной водки в меню значился только луковый суп. Спиртное оказалось немудреным, но суп – отменным. И привлек столько клиентов, что вскоре Джанет сняла еще два этажа ветхого дома. Добавив к главному блюду, «тому самому» луковому супу, пару дешевых ужинов, она стала подавать красные вина «как во Франции». Вскоре в заведение зачастили знаменитости вроде кинозвезд Марлен Дитрих, Дугласа Фэрбенкса и Лайонела Барримора. Джанет Французская хвалилась, что знаменитый ирландский драматург Бернард Шоу ходил исключительно в ее заведение, в доказательство чего у нее всегда была подписанная автором книга.

Бывшая хористка Тексас Гуинан – еще одна звезда на небосклоне эры сухого закона. Именно она придумала негласный слоган эпохи: «Привет, сосунок!» (Таким возгласом она приветствовала каждого, кто заходил в ее заведение, после чего следовало: «Давай, заходи и оставь в баре всю свою наличность!») Тексас уже была звездой сцены и экрана – как сама утверждала. И нелегальные заведения – спикизи – привлекали ее тем, что там щедро платили за пение. Скоро она открыла собственный кабачок, «Клуб 300», который посетил сам принц Уэльский. На сцене разыгрывалось представление – свадьба известной американской актрисы и ее любовника, разбитного аргентинского танцора.

Хотя сами обитательницы «Барбизона» не открывали питейных заведений, они частенько туда ходили – как обозреватель «Нью-Йоркера» Лоис «Косметичка» Лонг и прочие молодые женщины 1920-х. Впервые в истории Америки женщинам предложили «пододвинуть табуретку к барной стойке». Надпись над входной дверью «Леона и Эдди» на Западной 52-й улице гласила: «Тут самый высокий градус красивейших девушек мира» [45]. Любительниц нью-йоркской светской жизни особенно активно призывали занимать места у бара и налегать на импортный алкоголь, купленный у нелегальных торговцев на побережье Лонг-Айленда. Сама Лоис предпочитала коньяк, узнав, что его труднее всего подделать и, соответственно, испортить. Пусть другие пьют продукцию подземных винокурен Нью-Йорка.

Самым шикарным нелегальным питейным заведением считался «Мальборо-хаус» [46]: совсем недалеко от Пятой авеню, на 61-й улице. В «Светском календаре» Нью-Йорка заведение фигурировало под скромным названием «У Мориарти» – по фамилии братьев, которые его открыли. Войти туда мог кто угодно: глупо было бы спрашивать у проходящих с улицы, кто они такие и куда идут. Так что «войти» означало лишь крошечный коридор, отделанный драгоценными породами дерева; далее требовалось нажать на перламутровую кнопочку звонка и наконец представиться. Если после этого тебя впускали по-настоящему, ты спускался по узкой лестнице в помпезную комнату со стенами, выкрашенными пурпурной краской до уровня стульев, а выше и до потолка – серебряной. Французские скамьи вдоль стен были обиты серебряного же цвета кожей, а на серебряных стенах красовались белые аисты с пурпурными клювами. Двери тоже покрывал пурпурного цвета лак; в нарочно приглушенном освещении играли серебристые блики. Но апофеозом был зал кабаре на втором этаже, отделанный в васильковых тонах, сплошь медь и зеркала. Стены там целиком состояли из зеркал, так что легко можно было увидеть всех, кто сидит в зале. Для развлечения публики в «Мориарти» чаще приглашали никому не известных исполнителей, а не признанных звезд, чтобы впечатлить пресыщенную публику «Светского календаря»: египетского фокусника, исполнительницу душещипательных романсов, иностранных танцовщиц. Братья Мориарти – Морт, Дэн и Джим – прежде владели салуном, однако в эпоху сухого закона полюбили спикизи и нашли способ обставить гангстеров, так что в «Мальборо-хаусе» их не водилось. Когда 5 декабря 1933 года сухой закон наконец отменили, Джим, единственный оставшийся из братьев, сам заслужил упоминание в «Светском календаре»: к тому времени у него уже имелась загородная усадьба и целая конюшня поло-пони.

У остальных лошади тоже были, но слава знаменитого держателя спикизи манила многих. Открыл кабачок и Роджер Вольф-Кан [47], сын финансиста и железнодорожного магната Отто Кана. Уолтер Крайслер-младший, сын главы автомобильной империи, тоже вознамерился было открыть свое заведение, но семья запретила ему. Сын театрального обозревателя «Нью-Йорк Геральд» держал «Клуб художников» в Гринвич-Виллидже, куда нанял в качестве хостес Ивонн Шелтон, носившую брюки подругу прежнего нью-йоркского мэра, и пухленькую русскую еврейку из Бруклина, Берту Левайн, певшую под сценическим псевдонимом Спайви песенки отнюдь не деликатного содержания. Нью-йоркский Бродвей [48], в те дни сплошь заполненный кафе, чистильщиками обуви электрической машинкой, лотками с орешками, культуристами и дансингами, вход куда стоил пять центов, уступил место «невидимому раю» спикизи на всей протяженности 50-х улиц, от Пятой авеню до Парк-авеню. Богатые владельцы таких заведений стали снимать целые дома, переоборудуя особняки промышленных магнатов и прежней финансовой аристократии. Одна дебютантка совсем раскисла и расплакалась после четырех коктейлей, когда внезапно поняла, что находится в том самом доме, где провела почти все детство.

В общей сложности на Манхэттене были сотни нелегальных питейных заведений, рассчитанных на все классы общества. Стоило Флоренсу «Фло» Зигфельду зайти со стайкой красавиц в «Файф-о-клок-клаб», как оркестр тут же взрывался песней. В «Наполеон-клубе», всегда популярном, у барной стойки толпились в три, а то и в четыре ряда посетители, среди которых были и Роберт «Хотите верьте, хотите нет!» Рипли, художник комиксов, и Эл Джолсон, «величайший эстрадный артист мира», как его называли. В «Эмбасси-клаб» регулярно заходила Марлен Дитрих, а певица и актриса Этель Мерман частенько там пела. В «Кингс-террас» [49] для переполненного зала давала представления Глэдис Бентли, звезда гарлемского ренессанса. Глэдис была афроамериканкой и предпочитала мужскую одежду, особенно кипенно-белый смокинг и цилиндр. Пела она, эпатируя публику неожиданным переходом из сопрано в бас, от лирических песен – до скабрезных. Темнокожая, массивная, корпулентная, она была одной из немногих женщин на эстраде, открыто и дерзко выпячивавших свою гомосексуальность, выставляя ее напоказ, рыча популярные песенки, переиначивая их вегетарианские тексты на свой лад: не стесняясь в выражениях и часто ужасно смешно.

Ее обожали не только завсегдатаи злачных мест: поэт и прозаик Лэнгстон Хьюз называл ее «поразительным воплощением музыкальной энергии». Высшее общество Нью-Йорка «открыло» ее в «Клэм-хаусе» Гарри Хэнсберри – самом открыто гомосексуальном нелегальном кабачке Гарлема [50].

Перед тем как начинались вечерние развлечения, благоразумным было для видимости поужинать в спикизи: деликатесный лобстер со сливочным маслом по удивительно низкой цене, не окупающей даже стоимости ингредиентов; но все покрывалось нелегальными продажами спиртного. Деликатесы готовили французские повара, которые уходили из первоклассных ресторанов в поисках более выгодных мест, потому что с началом эпохи сухого закона лишились прописанной в контракте бутылки вина в день. Поскольку законопослушные рестораторы уже не могли выполнять это условие, повара спустя год начали возвращаться во Францию, Италию и Швейцарию.

«Спики», как в обиходе звались нелегальные кабачки-спикизи, стали заманивать поваров обратно, обещая, что в вине недостатка не будет. В заведении на Пятой авеню, дизайн и воплощение отделки которого (фантазия в духе модернизма в черном, зеленом, желтом, розовом и серебре) даже без мебели и фурнитуры обошлись в восемьдесят пять тысяч, месье Ламас подавал ужины в зале с зелеными сводчатыми потолками и двумя огромными круглыми зеркалами без рам, размещенными друг против друга так, что темная комната, казалось, уходила в бесконечность. Молочный ягненок поставлялся со специальной фермы в Огайо [51], и каждое утро специальный экспресс из Флориды выгружал тринадцать килограммов масляной рыбы для знаменитой «рыбки бон фам», подававшейся с горчичным соусом; оставшиеся рыбины распределялись среди персонала. Лобстеры месье Ламаса славились во всем городе; предлагал он и улиток по-бургундски, и вепря по-вогезски. Никакого меню не было, лишь написанное на доске «блюдо дня». Обед за доллар, ужин за два с половиной. Это не покрывало даже стоимости провоза рыбы.

Нелегальное спиртное, добрачный секс и освобождение от викторианских ограничений в одежде, поведении и образе жизни определили двадцатые годы – время, когда женщина обрела самодостаточность. Для представительниц старшего поколения, таких как Молли Браун, изменения оказались просто ошеломительными. Еще перед Первой мировой одинокая женщина, выпивавшая у барной стойки [52], однозначно воспринималась как «ночная бабочка». В 1904 году женщина закурила сигарету на Пятой авеню и была тут же арестована – просто за то, что была женщиной и курила в общественном месте. Но к 1920-м такое поведение не только стало нормой на улицах Манхэттена – ему подражали во всей стране. Лоис «Косметичка» Лонг сыграла в этом свою роль, нахваливая бесшабашный образ жизни, который молодые женщины теперь считали для себя подходящим. Именно о нем грезила Лилиан Кларк Ред из Кантона [53], Огайо. Когда ей осточертела учеба, она прихватила чековую книжку и села на поезд до Цинциннати. Там Лилиан сняла номер в отеле на Уолнат-стрит, прекрасно оделась в местных магазинах, а затем отправилась к агенту по недвижимости, которому представилась богатой наследницей. Выбрав симпатичный одноэтажный домик с видом на Огайо-ривер, она выписала чек на фактическую его цену в двадцать пять тысяч. Конечно, дом требовалось обставить, что Лилиан и сделала, потратив еще шесть. Оставался последний штрих: машина. Автомобиль по вкусу стоил две пятьсот. Скоро ее вычислили и вернули в родной город влачить унылое существование. Но Лилиан Кларк Ред поступила так, как советовал справочник флэп-пера: взяла от жизни все. Она была не той «новой женщиной», какая виделась Молли Браун и суфражисткам вроде нее, но совершенно точно была «современной».

Стоит ли удивляться, что современная женщина подвергалась осуждению буквально по всем фронтам? Оказалось, что каждому есть что о «ней» сказать. Некий месье Сестр [54], профессор Сорбонны, провел 1926 год в лекционном туре по Соединенным Штатам, где – звучит препротивно, согласна, – изучал американскую девушку как феномен. «Прикомандировавшись» к колледжу Вассар – альма-матер Лоис Лонг, – он с антропологической пристальностью рассматривал студенток и сделал вывод: хотя все полагают, что француженки дерзки и кокетливы, на самом деле «все наоборот. Французские девушки очень строго воспитаны и до замужества не позволяют никаких вольностей, стоящих упоминания. Нет, американские мисс куда „нахальнее“ своих французских сверстниц». «Нью-Йорк Таймс» сардонически заметила, что «профессор Сестр не сказал ничего нового, описывая американскую девушку в таком ключе». А что нового он мог сказать, если совершенно точно принадлежал к людям, которые одинокую девушку в баре сразу подозревали известно в чем? Хотя насчет сексуальной активности он не особенно ошибся. Из женщин, рожденных до 1900 года, лишь 14 % имели добрачный интимный опыт; однако уже среди тех, чье совершеннолетие пришлось на годы с 1910 по 1920, такой опыт приобрели от 26 до 39 %; статистически они также чаще испытывали оргазм, пусть и теряли девственность с мужчинами, за которых потом выходили замуж [55].

Однако «ее» ругали не только за распущенность. Имели место и иные нарушения культурных норм. Нью-йоркский раввин Красс обвинил современную женщину в том, что она пытается «подражать мужчине» [56]. Куда оригинальнее выразилась некая Рут Морер, преподавательница чикагской школы косметологов: «У многих современных женщин лицо грубое, как посуда в железнодорожном буфете, а все почему? Из-за жевательной резинки. Человек не задумывался жвачным животным» [57]. В рамках давно устоявшейся традиции фэтшейминга неоднократно утверждалось, что «современная женщина уродливее своих предшественниц и определенно толще». Когда производителей одежды обвиняли в том, что они не шьют подходящих современной женщине платьев, они в ответ возмутились, что средний обхват женских бедер вырос почти на три сантиметра [58]. Ноги женщин тоже подверглись пристальному осмотру. Между 1920 и 1926 годом – как раз в пору расцвета флэпперов – средний размер женской обуви вырос с тридцать пятого с половиной до тридцать седьмого, и щиколотка определенно стала толще из-за моды на «оксфорды» на низком каблуке [59].

Другие же заступались за это воплощение «новой женщины». В 1926 году леди Астор, уроженка Виргинии и теперь первая женщина, избранная в британский Парламент, попыталась приехать домой инкогнито и тихо провести отпуск в семейном кругу. Но стоило «Самарии» войти в гавань Бостона, ее уже ждала толпа репортеров, обрушивших на леди Астор град вопросов: от мнения по поводу послевоенных репараций до того, что она думает о современной женщине. «Жизнь в Америке шокирует вас, леди Астор! – прокричал один из репортеров. – Вы увидите пьяных. Пьяных девушек! Повсюду коктейли!» [60] Спустя месяц после возвращения домой, все еще умело притворяясь, что ничего не знает о флэппе-рах, – «полагаю, имеются в виду современные молодые девушки», – леди Астор упорно продолжала защищать их: «Да, я была удивлена при виде коротких волос и коротких юбок, но это уж точно здоровее, чем длинные юбки, затянутые талии, папильотки и прочие штуковины, с которыми нам, женщинам, приходилось мириться годами. Мне вот не хватило ума остричь волосы – но я снимаю шляпу перед теми, кому хватило» [61].

Эпоха джаза стала своего рода эпохой компромисса: конечно, женщина после Первой мировой стала свободной, как никогда раньше, но освобождение сопровождалось всеобщим осуждением, точно сама независимость была чем-то противозаконным. Бум отелей для женщин облегчил обретение этой независимости – следовательно, они точно также подверглись критике. Однако «Барбизону» придало респектабельности то, что Национальная ассоциация студенческих лиг – благотворительная организация дам высшего общества – открыла комнату-клуб на двадцать втором этаже отеля, с великолепным видом на Манхэттен. Статья в журнале «Вог» [62], посвященная этому событию, похвалила то, как при отделке комнаты «сохранили общее стремление к современности», в то же время сделав ее практичным и удобным помещением для молодых женщин. Самым ярким элементом убранства был угловой камин из белой ламинированной древесины с огромным зеркалом от каминной доски до потолка, в котором отражались потолочные светильники ар-деко, похожие на ослепительно яркие спичечные коробки.

Привилегированная Студенческая лига стала не единственной, кто разместил прекрасно оснащенные клубные комнаты в отеле «Барбизон». Еще в 1922 году клуб колледжа Вассар уже снимал целый этаж «Аллертон-хауса», потому что отели для женщин прекрасно подходили для клубов женских колледжей: там легче всего было воссоздавать дух женской солидарности – тот самый, который способствовал успеху движения суфражисток и благодаря которому в первую очередь и стало возможным устроить женские колледжи вообще. Еще на стадии строительства «Барбизона» клуб Уэллсли заказал несколько номеров на восемнадцатом этаже и зарезервировал для личного пользования южную и западную часть крыши-террасы [63]. В плане значились большая комната отдыха, столовая, сообщающаяся с рестораном на первом этаже посредством небольшого лифта для доставки еды, и комната отдыха меньшего размера, которую можно было использовать как кабинет или библиотеку. Также для участниц клуба было выделено двадцать спален. Очень скоро за Уэллсли последовали другие женские клубы.

В отеле скоро сообразили, как сделать деньги из этого сотрудничества. В «Нью-Иоркере» было размещено объявление: «„Барбизон“ – новое, но уже признанное место рандеву молодых любительниц музыки и искусств [64]. В центре светской жизни Нью-Йорка… трудно найти более подходящее место для того, чтобы колледж Барнард… женский колледж Корнелл… колледж Уэллсли… колледж Маунт Хольок… лига семи женских колледжей… устраивали свои клубные комнаты». В январе 1928 года Совет по делам искусств города Нью-Йорка опубликовал в «Журнале студенческих лиг» заявление о том, что размещает административную канцелярию в бельэтаже «Барбизона» и что его председатель будет доступен для резиденток «Крыла художников», которые отныне всегда будут в курсе новых выставок, концертов и спектаклей [65]. Иными словами, в то же самое время, как по кирпичику лососевого цвета строился сам «Барбизон», строился и его имидж. Отель для художественно одаренных и в то же время утонченных; для респектабельных, но современных.

* * *

В феврале 1928 года на пересечении 63-й улицы и Лексингтон-авеню состоялось официальное открытие Клубного отеля для женщин «Барбизон». «Непотопляемая» Молли Браун, уже не владелица огромного состояния, вернулась из Парижа и заселилась в «Барбизон» в 1931 году, восторженно восприняв «свою комнату», согласно знаменитому высказыванию и одноименному эссе Вирджинии Вулф, «жизненно необходимую для того, чтобы женщина могла ощутить себя независимой и творить». «Барбизон» идеально подошел Молли, которая всегда шла в ногу со временем. Художественные выставки, концерты и спектакли составляли неотъемлемую часть светской жизни «Барбизона»: многие из них знакомили публику с резидентками отеля, пробующими свои силы в драматическом, исполнительском и изобразительном искусствах. В лифте отеля можно было встретить кого угодно. Согласно Переписи населения США 1930 года [66], соседками Молли Браун по отелю были Хелен Бресслер, модель из Огайо, Хелен Бернс, певица из Мэриленда, Роуз Бэрр, дизайнер интерьера из Айовы, Маргарет Галлахер, дипломированная медицинская сестра из Пенсильвании, и Флоренс Дюбуа, статистик из Канзаса. Молли упивалась тем, что теперь у нее есть просторная студия со звуконепроницаемыми стенами и такие же современные, как она, соседки, пусть даже кое-кого из них, особенно флэпперов, она не одобряла.

Но 26 октября 1932 года Молли Браун обнаружили мертвой в ее номере «Барбизона». В свидетельстве о смерти в графе «занятие» значилось «домохозяйка» [67], хотя уж кем-кем, а домохозяйкой покойная никогда не была. Решительная уроженка девятнадцатого столетия, она ворвалась в двадцатый век с его ореолом независимости и женской инициативности. В прессе причиной смерти называли апоплексический удар: убита оперной арией. И муссировался образ сумасбродной богатой дамочки, экстравагантно одевавшейся и не умевшей петь, распинавшейся в одной из студий «Барбизона» и лопнувшей от натуги. Но Молли умела петь – к тому же очень хорошо: реальной причиной ее смерти стала опухоль мозга, разраставшаяся с тех пор, как она заселилась в «Барбизоне», – из-за нее-то Молли и запиралась надолго в своем номере, днями лежала на кровати с закрытыми глазами, дожидаясь, когда «мигрень» утихнет и можно будет выйти к чаю.

Молли Браун ухитрилась пережить флэпперов. За три года до ее смерти «Журнал студенческих лиг» уже обратил внимание на неминуемый закат явления: «Серьезно, видели ли вы флэпперов в уходящем году [68] – среди подруг младшей сестренки, а может, в зеркале? Улыбалось ли вам в ответ отражение? Вряд ли». Флэпперы, как предположили в журнале, в первозданном виде отражали свое время и в пору расцвета искали всеобщего внимания; они были повсюду: на кафедре, на трибуне, смотрели с семейных фотографий на каминной полке, они искали публичности, прекрасно осознавая себя как личность и как женщину. Но интерес угас. Нынешние женщины стали утонченнее, избавившись от «вышедших из моды флэп-перских штучек и игры в дам полусвета». Более юная участница Студенческой лиги подвела итог: «Первые из так называемых флэпперов были порождением послевоенных лет. Являя собой разительный контраст с хорошими девочками 1913 года… они укоротили юбки до колена, таскали у старшего брата сигареты и ругались, как пьяные матросы. В борьбе за новую независимость они напоминали щенка, который только-только учится лаять». С закатом флэпперов ушла и сама идея «новой женщины». Все женщины отныне стали «новыми».

Вместе с флэпперами из поля зрения пропали отели-резиденции. Владельцы гостиниц штурмовали здание городского совета [69], требуя от нью-йоркского мэра Джимми Уокера сделать что-нибудь с «жилыми клубами», отбиравшими у них доходы. В «Законе о многоквартирных домах» образца 1929 года лазейка, позволившая появиться жилым отелям и сдаваемым в аренду многоквартирным домам, была устранена. Однако отель для женщин «Барбизон» устоял. Ибо он являлся одновременно порождением эпохи – «ревущих двадцатых» с их контрабандным алкоголем, шикарными нелегальными кабачками, походившими один на другой, новой породой женщин, вырвавшихся из клетки собственного платья и социальных ограничений, – и предвестником будущего. Клубный отель-резиденция, как утверждала «непотопляемая» Молли Браун, стал местом, куда женщина могла прийти, чтобы придумать себя заново – что-что, а это не собиралось выходить из моды в двадцатом столетии.

Глава 2

Пережить великую депрессию

«Девушки Гиббс» и модели агентства «Пауэрс»

Если бы кто-нибудь сказал Кэтрин Гиббс, что в один прекрасный день она будет жить в огромной квартире на Парк-авеню с постоянно находящейся рядом прислугой в количестве трех человек, она бы в жизни не поверила. Но так и случилось: она добилась этого своими усилиями, потому что создала «Курсы секретарей Кэтрин Гиббс». Это была не просто школа для женщин, а социальный феномен и способ найти работу – особенно в те времена, когда перед ними вдруг оказались закрытыми все остальные пути. В Нью-Йорке Кэтрин также нашла «дом» для своих студенток: настоящее общежитие на территории двух этажей «Барбизона», с комендантским часом, строгими смотрительницами и «отбоем». Кому-то подобное казалось жестокостью, но для иных это означало освобождение, шанс на то, что получится зажить независимой жизнью вопреки всему – как это удалось самой Кэтрин, хоть и не в таких масштабах.

В 1909 году уже сорокалетняя Кэтрин Гиббс внезапно овдовела; на ней остались незамужняя сестра и двое сыновей [1]. Времена были не самые лучшие для женщины средних лет без мужа и средств (не то чтобы когда-то такой женщине жилось легко), но Кэтрин решила: пусть супруг не пожаловал ее завещанием, но милостиво оставил доброе протестантское имя. И подумала: а ведь и оно на что-то да сгодится. Заняв денег у друзей в университете Брауна, она организовала в одном из кампусов «Курсы Кэтрин Гиббс по подготовке секретарей и администраторов для образованных женщин» [2]. Внучка ирландцев-католиков, на которую старая финансовая элита из протестантов вряд ли стала бы тратить время, однако же, смогла привлечь в ряды своих студентов «белых англосаксонских протестантов» и их незамужних дочерей, выпускниц элитных колледжей. У Кэтрин обнаружился прирожденный дар продавать. В рекламных объявлениях она обещала «оградить девушек из обеспеченных семей Америки от сброда, который посещает коммерческие секретарские курсы» [3]. Она обманом проникла на страницы «Светского календаря» – чего ей, работающей матери-одиночке, ни в жизнь было не добиться законным путем.

К 1916 году курсы открылись и в Нью-Йорке. Рекламу теперь размещали в «Харпере Базар», потому что богатые читали именно его. Слоган курсов в 1920 году звучал: «Курсы для выдающихся характером и целеустремленных»; старшекурсницам лучших колледжей вроде Барнарда и Рэдклиффа Кэтрин предлагала ограниченный набор на интенсивные курсы для молодых леди, демонстрирующих «высокую академическую успеваемость» [4]. В 1928 году – том самом, в котором случилось официальное открытие отеля «Барбизон», – рекламный буклет «Кэти Гиббс» гласил:

«Наследство – самая ненадежная защита».

Девушки, поступавшие на ее курсы, намерены были зарабатывать на жизнь сами, пусть даже им прекрасно было известно, что их ждет «много препятствий: далеко не все пути открыты перед женщиной; предрассудки; убеждение, что бизнес не относится к „естественным женским занятиям“; да, в конце концов, то, что женщина редко получает за свой труд жалованье, признание заслуг или ответственную должность».

Несмотря на налет феминизма, основной упор в бизнес-модели Кэтрин делался на глянец и лоск. Скажем, эти провокационные слова [5] о женской карьере размещались в буклете, имитировавшем «бальную книжечку» дебютантки: обложка из плотного белого картона, переплетенная затейливым белым шнуром. Что, во-первых, полностью отвечало тому имиджу [6], какого добивалась Кэтрин, а во-вторых, намекало на социальный статус многих студенток. К примеру, Хелен Эстабрук сперва училась в масачуссетской школе Бэнкрофта, потом в колледже Вассар, потом в Сорбонне и, наконец, получила диплом курсов Кэтрин Гиббс – хотя знала, что он ей никогда не понадобится. В 1933 году она вышла замуж за Роберта Уоринга Стоддарда [7], основателя крайне правого «Общества Джона Берча», и ее обширнейшее образование пригодилось ей, чтобы стать «безупречно одетой» филантропкой, способной свободно рассуждать на множество тем, «начиная с охоты на птиц в Шотландии и заканчивая школой живописи „бамбоччанти“ в Италии семнадцатого столетия».

С расширением нью-йоркского филиала курсов Кэти Гиббс занятия переехали в дом 247, Парк-авеню, гордо сообщая: «Теперь мы находимся на единственной зеленой магистральной улице Манхэттена, открытой только для частных автомобилей». Молодые леди, изучавшие деловое администрирование [8], машинопись и стенографию без официального перерыва на обед поедали бутерброды прямо за покрытыми зеленым сукном учебными письменными столами, вытряхивая крошки из окна на Парк-авеню. Кругом ревели двадцатые, и нью-йоркские курсы Кэти Гиббс наводняли девушки вроде Хелен Эстабрук: курсы стали для них чем-то средним между пансионом благородных девиц и простеньким колледжем, куда можно было сбежать на годик – оторваться в промежутке между обычной учебой и замужеством, пусть и вкупе с интенсивным курсом машинописи. Но тут грянул «черный вторник», и все кардинально изменилось.

* * *

Биржевой крах случился во вторник, в октябре 1929 года. Будущий британский премьер-министр Уинстон Черчилль, оказавшийся в тот день в Нью-Йорке, наткнулся на улице на толпу зевак, глазевших на строящийся небоскреб [9]. Поняв, куда именно направлен их взгляд, он догадался: они спутали рабочего с биржевым спекулянтом, готовым спрыгнуть вниз. Не было ничего странного в том, чтобы заподозрить в уличной толпе потенциальных свидетелей самоубийства: в тот день американцы потеряли столько же людей, сколько во все годы Первой мировой. К четвергу количество смертей вырастет вдвое. Колумнист нескольких изданий Уилл Роджерс, тоже оказавшийся в Нью-Йорке в «черный вторник», заметил: «Чтобы выпрыгнуть из окна, приходится становиться в очередь». Но не все решившиеся на отчаянный шаг действовали столь же публично. Игнац Энгел, отошедший от дел сигарный фабрикант, постелил на кухонном полу одеяло и включил все конфорки. Брокер из Бруклина, к вящему раздражению соседей, насвистывал и распевал гимны, после чего тоже открыл газ, но предпочел улечься не на кухне, а в собственной кровати, одетый в костюм синей саржи, серые лайковые перчатки и суконные гетры жемчужного цвета.

Однако нашлись и те, для кого биржевой крах означал лишь временные финансовые затруднения. Их веселье продолжалось. «Сторк-клуб», «Эль Морокко» и многие другие спикизи продолжили свое существование, всякий раз заполняясь светской публикой, знаменитостями и супербогачами. Шикарный отель «Уолдорф-Астория» открылся в 1931 году – спустя два года после биржевого краха; собственная профессиональная хостес, знаменитая Эльза Максвелл, организовывала костюмированные вечеринки, салонные игры, светские приемы и «игру в старьевщика» (в заданное время требовалось найти спрятанные предметы), чтобы подбодрить богачей. Но поступления подоходного налога резко падали с каждым днем, и министерство финансов США медленно, но верно стало прозревать: только налог на спиртное может спасти от неумолимо растущего бюджетного дефицита.

Во вторник, 13 декабря 1933 года, спустя пять лет после «черного вторника», к концу дня в нелегальном заведении «Карусель» как обычно яблоку было негде упасть [10]. Швейцар с начищенными медными пуговицами и с видом случайно оказавшегося здесь адмирала обозревал вновь прибывших, ожидая, когда они назовут кодовое слово. Внизу Омар Чемпион, владелец заведения, украшал витые балясины перил осенними листьями, купленными в оранжерее. Наверху вращалась круглая барная стойка – полный оборот вокруг своей оси каждые одиннадцать минут. Молодые женщины в платьях от Мейнбокера с «затянутой» талией, задолго предвосхитившие силуэты Диора, попивали коктейль «Сайдкар», рассевшись на «карусельных» деревянных лошадках, приделанных к стойке. В пять вечера Омар принял телефонный звонок; пять минут спустя он вернулся с посеревшим лицом и дрожащим голосом сообщил: «Леди и джентльмены, Юта проголосовала за!» Потянулся и нажал на кнопку; знаменитая карусель остановилась, не успев описать круг. Бармены без единого слова сняли фартуки и повесили объявление: «Алкоголь не продаем». Эпоха сухого закона официально подошла к концу: приняли Двадцать первую поправку, что означало скорый и неминуемый конец спикизи. Карусель «ревущих двадцатых» со скрипом остановилась даже для имущих.

К тому времени коллапс экономики и мрачная безнадега простирались далеко за пределы Уолл-стрит. Не прошло и года с «черного вторника», как четверть работоспособных американцев остались без своей должности. В самый худший период треть Нью-Йорка лишилась рабочих мест, а некогда ухоженный манхэттенский Центральный парк превратился в грязный Гувервилль, город наскоро сделанных хибар, названный в честь президента, которого многие винили в случившемся. Вокруг сновали карманники и уличные торговцы. Огромное количество мужчин торговало яблоками, чему очень способствовал небывалый урожай 1929 года – фермеры желали его сбагрить, одновременно из филантропии помогая безработным горожанам. Изображения мужчин с ящиком яблок за плечами стали олицетворением «кормильца семьи». Но где же женщины с ящиками яблок? Их нигде не было видно. Только «добытчики» – читай белые мужчины – могли получать яблоки задешево, чтобы торговать ими с прибылью. Ведь о женщинах позаботятся мужчины, так? Ну или таково было расхожее мнение. Оно имело мало общего с действительностью: женщинам, как и мужчинам, внезапно пришлось зарабатывать, чтобы содержать родных или самих себя – пусть даже в стремлении хоть немного облегчить финансовое бремя семьи.

* * *

Великая депрессия стала новой реальностью для всех. Не был исключением и «Барбизон». Строительство отеля вышло недешевым [IT]: возведение двадцати трех этажей в 1927 году обошлось в четыре миллиона долларов. В разгар Великой депрессии, в 1931 году, корпорация «Барбизон», состоявшая из частных вкладчиков под председательством Уильяма Силка, не смогла выполнить кредитные обязательства [12]. Тогда в игру вступил Национальный банк Чейз и выкупил отель [13]. На следующий год банк опротестовал муниципальную оценку «Барбизона» в 2950000 долларов, утверждая, что реальная рыночная стоимость отеля в три раза ниже [14]. Затем, лишь месяц спустя, «Барбизон» был продан как предмет ипотеки за ничтожную, обоснованную лишь Великой депрессией цену в четыреста шестьдесят тысяч долларов – четверть заявленной банком цены [15]. Внутренняя отделка и мебель пошли еще за двадцать восемь тысяч. Удачливым покупателем в обоих случаях стал агент по продаже недвижимости Лоуренс Б. Эллиман, изначально – один из акционеров «Марты Вашингтон», теперь – председатель совета директоров новой структуры, названной «Комитетом облигационеров отеля „Барбизон“» [16]. Таким образом, окольными путями «Барбизон» вновь оказался в руках тех, кто его потерял. Наиболее упрямым из прежних акционеров, не желавшим участвовать в новом предприятии, выплатили компенсацию, для чего Комитет специально взял в долг четыреста тысяч долларов.

Все время, пока отель переходил в собственность залогодержателя и менял владельцев, он продолжал работу. Как и его постоялицам, «Барбизону» требовалось выживать в перевернутом, порожденном биржевым крахом 1929 года мире, где прежде преуспевающие стали бедными, а бедные оказались на грани нищеты. К 1934 году в Нью-Йорке насчитывалось семьдесят пять тысяч бездомных незамужних женщин [17]. И если у мужчин были яблоки на продажу, ночлежки, койки по двадцать пять центов за ночь, то у женщин не было ничего из этого. Они ездили в метро и собирались на вокзалах: невидимые жертвы Великой депрессии. Торговать было нечем, так что некоторым оставалось торговать собой, чтобы просто не умереть с голоду. Чернокожие женщины собирались на улицах в поисках тех, кто, проезжая мимо, наймет их для домашней работы; они звали это «новым рынком рабов» [18]. В 1920-е некоторые молодые чернокожие девушки вполне себе были такими же флэппе-рами, как и их белые сверстницы; однако это движение вперед замерло на месте. Теперь женщины Америки, как белые, так и черные, должны были уступить мужчинам все оставшиеся рабочие места и всякое оставшееся самоуважение. Более 80 % американцев считали, что место женщины снова должно ограничиться домом [19]. Широко распространилось мнение, с которым регулярно пыталось бороться Управление по правам женщин при правительстве США: женщины-де работают за смешные «деньги на булавки», забирая у мужчин рабочие места [20]. Конечно, это абсолютное заблуждение. На самом деле многим молодым женщинам пришлось выбраться «в большой мир» зарабатывать на семью, а тем, у кого не было супруга, который помогал платить по счетам, – на себя саму.

«Барбизон», ранее расхваленный как отель для «особенных» женщин, с началом Великой депрессии поменял рекламную тактику. Его клиентки изменились, и ему пришлось меняться вместе с ними. Рекламные объявления в печати теперь сулили экономические преимущества простых номеров и потенциальный заработок из-за знакомств, заведенных в подобном модном месте. С одной стороны, отель продолжал привлекать выпускниц колледжа из белых привилегированных семей, чье состояние не особенно пострадало от кризиса; с другой – начал подыскивать потенциальных постоялиц в других местах. Также обращались и к тем, кого имели в виду в самом начале, на этапе замысла «Барбизона»:

«…молодым женщинам, занятым поэзией. Или музыкой… или живописью… или желающих добиться чего-либо на любом другом поприще… Знаете ли вы, что „Барбизон“ был нарочно создан для того, чтобы ваши таланты расцветали на подходящем фоне […], предлагая вам частицу роскоши из мечтаний – которую вы сможете позволить себе при ваших теперешних доходах?» (1932) [21]

Но скоро отель стал подчеркивать возможность завести потенциальные деловые знакомства для отчаянных (или отчаявшихся):

«Разумная жизнь для умных девушек! Успех во многом зависит от комфорта, восстановления физических и душевных сил и развития интеллекта после работы. Молодые постоялицы „Барбизона“ полны жизни… готовы к достижениям – потому что общаются с теми, кто преуспел в бизнесе и профессиональной жизни… в живописи… театре… литературе… с теми, чья дружба и приятна, и полезна. Станьте одной из них! Вы узнаете настоящую ценность правильного окружения – в долларах и центах!» [22]

И о неуверенности молодых и ищущих работу тоже не забывали:

«Вы женщина – как быть дальше? Ищете работу?.. временами сомневаетесь… „Барбизон“ – то, что вам нужно!.. Вы узнаете настоящую ценность правильного окружения – в долларах и центах… поощряем жажду достижений, дарим возможность дружить с правильными людьми… „Барбизон“ – особенное место для жизни в Нью-Йорке, но вы не можете себе его позволить?.. Теперь у нас есть милые маленькие номера: приходите и смотрите!» [23]

О чем в рекламе «Барбизона» либо не упоминалось вовсе, либо деликатно умалчивалось, так это о том, что теперь отель предлагал иной уровень безопасности. В 1927 году, в эпоху, когда викторианское общество частенько осуждало «новых женщин», твердыня из кирпичей лососевого цвета обещала этим женщинам «собственное пространство». Теперь же отель «Барбизон» предлагал комфорт и безопасность от осуждения совсем другого рода: если женщинам не предполагалось иметь работу – это стало роскошью, какую могли теперь позволить себе исключительно привилегированные, то есть мужчины-кормильцы, – если для женщин наличие работы отныне считалось недостаточно патриотичным, значит, любая молодая женщина, живущая в Нью-Йорке и работающая за жалованье, считалась едва ли не парией.

Всякий раз, когда женщина в рабочем костюме шла по улице или появлялась в лифтовом холле офисного здания, она служила ходячим напоминанием о «скомпрометированной мужественности». К 1932 году в двадцати шести штатах замужней женщине запретили работать по найму; а там, где не запретили, требовалось сообщать о грядущем замужестве: отбирать работу у «настоящих добытчиков и кормильцев» считалось возмутительным [24]. «Барбизон» предлагал укрытие от подобных упреков. Он стал уже не просто жилым отелем, но тихой гаванью.

Зима 1932/33 года выдалась особенно тяжелой. Помимо очередей за хлебом и Гувервиллей, имел место марш незамужних женщин по улицам Нью-Йорка с требованием работы. Многие из протестующих были из «хороших семей», воспитанные в оптимистичной атмосфере «ревущих двадцатых». Франклин Д. Рузвельт стал президентом в 1933 году – в пик Великой депрессии: национальный доход урезан вдвое, девять миллионов сберегательных счетов аннулированы [25]. Когда Рузвельт вступал в должность, число банкротств достигло тысячи в день, тридцать восемь штатов закрыли свои банки и у многих местных администраций не хватало денег даже на выплату пособий. Крах фондового рынка продемонстрировал, как иллюзорен был оптимизм «ревущих двадцатых», построенный на том, что первая леди Элеанора Рузвельт метко окрестила «национальным помешательством на материальных ценностях» [26]. Несомненно, она была права: 1920-е воспевали современность, основанную на индивидуализме и потреблении; вместе с тем это были благоприятные времена для женщин, которым позволили мечтать о большем, чем домашний очаг. Теперь же их опять загнали в кухни, хотя финансовые обстоятельства требовали ровно обратного.

Несмотря на это, многие упорно продолжали. Молодые женщины, искавшие работу, недавно окончили колледж, однако шансов у них было не то чтобы много: только треть выпускников колледжа Барнард [27], искавших работу, находили ее, и почти всегда она сводилась в итоге к печатанию на машинке. Степень по английской литературе помогала мало – только если резюме включало еще и сертификат секретарских курсов, желательно лучших: секретарских курсов Кэтрин Гиббс. Юные выпускницы колледжей, мечтавшие о блестящем будущем и полноценной жизни, теперь отчаянно обивали пороги знаменитой школы секретарей. Если их принимали и они выдерживали интенсивнейшие занятия машинописью, стенографией, обучение манерам и постановку осанки, то становились «девушками Гиббс». Теперь практически забытые, «девушки Гиббс», бывшая гордость офисной Америки, весь рабочий день олицетворявшие лоск и невозмутимость, появились на свет в тридцатых – как раз когда женщин осуждали только за то, что они осмелились выйти на работу.

Теперь классные комнаты Кэти Гиббс наполняли не выпускницы престижных колледжей «Семи сестер»[8], а молодые девушки, отчаянно желающие устроиться на настоящую работу. Светские львицы превратились в соискательниц. Легче было поступить в колледжи вроде Вассар, Смит или Барнард, чем на курсы Кэти Гиббс. Чтобы разместить всех прибывающих студенток, шестнадцатый этаж «Барбизона» был отдан под официальную нью-йоркскую резиденцию курсов Гиббс [28]. Основной упор на курсах делался на изысканность и точность. К обязательным дисциплинам – обучению правильной осанке, владению голосом и хорошим манерам – добавились лекции по искусствоведению, к примеру, от знаменитого венгерского художника, теоретика Баухауза Ласло Мохой-Надя. У престижных колледжей заимствовались и другие факультативные предметы: основы здоровья, личная гигиена (которую преподавали доктор Дороти Кеньон, ассистентка кафедры нервных болезней Колумбийского университета, и доктор Фейт Мезерв, врач-консультант колледжа Уэллсли), современное декораторское искусство, банковское дело, управленческие методы, мода в бизнесе, распределение доходов; и английская литература (наверное, чтобы в случае чего поддержать разговор о книгах). Рекомендации по поводу жизни после курсов Гиббс гласили: «„девушка Гиббс“ должна знать всё»:

«Вы можете обнаружить, что в фирме, где служите секретарем, заведено писать дату так: „21-е июня 193..“. Какое-то время придется вежливо соглашаться с этим, хотя вам следует знать: современные тенденции требуют убрать „-е“ и точку в конце. Однако не следует перенимать старые методы и позволять себе считать их верными или даже предпочтительными».

В 1934 году старший сын Кэтрин Гиббс совершил самоубийство [29], а она сама умерла два месяца спустя; но другой сын, Гордон Гиббс, продолжил семейное дело: отныне имя его матери станет сакральным для тысяч студенток. При нем к общежитию «девушек Гиббс» добавился семнадцатый этаж «Барбизона», а сама школа вновь переехала, на сей раз в престижное здание Нью-Йорк Сентрал-билдинг, позднее переименованное в Хелмсли-билдинг – самое высокое из помещений железнодорожного комплекса Большого центрального вокзала. Место славилось тем [30], что было связано с вестибюлем вокзала посредством «удобных подземных переходов». Школа располагалась на четвертом этаже, в аудиториях с «современной системой вентиляции и звукоизоляции». Собственный буфет поддерживал физическое благополучие студенток, а для душевного и социального здоровья им полагались перерывы на кофе, организованные увеселительные мероприятия и официальный танцевальный вечер, проводившийся в середине зимнего сезона.

В дополнение к двум этажам общежития «девушки Гиббс» имели приватный доступ к «симпатичным комнатам отдыха и досуга» на двадцать третьем этаже отеля. Кормили (завтраком и ужином) [31] в отдельной и «живописной столовой в духе Коро», куда доставлялась еда из кофейни «Барбизон» на нижнем этаже. По четвергам студентки курсов пили чай на веранде с отдельным входом, также на двадцать третьем этаже [32]. Выпуски альманаха курсов Гиббс 1930-х годов частенько помещали на свои страницы фотографии студенток на открытых верандах «Барбизона» на фоне грандиозных очертаний Манхэттена. Последние страницы выпускного альбома курсов (под названием «Типографский валик») еще сильнее закрепляли эту связь [33]. Спонсорские странички упоминали: «Эмиль из „Барбизона“»; «Законодатель мод», «макияж и укладка от лучших мастеров», «аптека „Барбизон“» и «Кофейня и ресторан „Барбизон“»: «доставка продуктов для студенток „Курсов Кэтрин Гиббс“».

Курсы Гиббс отныне неразрывно связывались с лоском и деловитостью – нынешним имиджем «Барбизона». Неудивительно, что в эпоху Великой депрессии студентки больше походили на бизнес-леди Барбару Коултер, а не на Хелен Эстабрук Стоддард, филантропку из Массачусетса из состоятельной семьи. А ведь Барбара едва смогла наскрести на курсы из денег, которые накопила мать [34]. Живя в «Барбизоне» и будучи «девушкой Гиббс», она могла завтракать и ужинать в «живописной столовой в духе Коро», как и обещала реклама, но в перерывах ей всегда хотелось есть, потому что денег на обед не хватало. Все, что у нее было, уходило на шляпки, перчатки, каблуки и чулки, которые «девушке Гиббс» требовалось носить постоянно. Без них Барбару Коултер в лучшем случае оштрафовали бы, в худшем – вовсе исключили. Даже в подземке им не разрешалось появляться без шляпки – это прекратилось лишь в конце шестидесятых, когда шляпка стала считаться символом старомодной женственности и никто моложе тридцати ее не носил.

Хотя Кэтрин Гиббс провозглашала миссию своей школы как «помочь сделать первые шаги в деловой карьере», курсы хороших манер и культурное просвещение предлагали другие тропы в деловых джунглях. Фрэнсис Фонда, будущая мать Джейн и Питера Фонды, нарочно пошла на курсы Гиббс, чтобы стать «самой быстро печатающей машинисткой, какую можно нанять» [35]. Но этим она ограничиваться не собиралась. После окончания курсов Фрэнсис воображала быстрый подъем по карьерной лестнице Уолл-стрит и брак с миллионером. Что она довольно быстро и проделала до 1950 года, когда покончила с собой. Выпускницы курсов Гиббс были готовы к любому из вариантов трудоустройства: законов, а тем паче сомнений касательно того, какую «девушку» выбрать, не существовало, так что работодатель вполне мог потребовать, чтобы она была выше 170 сантиметров или рыжей. Чарльз Линдберг, знаменитый пилот, известный своими симпатиями к фашизму, потребовал секретаршу, разделяющую его убеждения. В «Сатердей Ивнинг пост» процитировали слова некоего бизнесмена, который спустя два месяца после найма первой «девушки Гиббс» пришел нанимать вторую, потому что на первой женился его сын.

Но «девушки Гиббс» пользовались своей секретарской должностью и для собственно восхождения по карьерной лестнице. Укоренившееся в 1920-х мнение о том, что женщина может быть не только учительницей или медсестрой, распространилось и на тридцатые, несмотря на противоречивые мнения эпохи Великой депрессии. В «Барбизоне» это мнение подкреплялось различными тематическими чаепитиями, публичными обсуждениями и лекциями, включая устроенный колледжем Барнард ужин, посвященный женщинам в различных профессиональных сферах; выступавшие по очереди затронули темы «женщина в прессе», «женщина в управлении», «женщина в медицине», «женщина в политике на местах» [36]. Поп-культура 1930-х, с ростом влияния кинематографа, удвоением числа радиостанций и печатных изданий, часто изображала «сильную» женщину. Героиня тридцатых [37] – в исполнении, скажем, Кэтрин Хепберн, Кэрол Ломбард, Клодетт Кольбер или Джин Артур – «амбициозная карьеристка, дерзкая певичка, утонченная светская особа, блондинка-соблазнительница и, во главе списка, – умудренная жизнью журналистка». (На самом деле уже в 1920-е в журналистику массово пришли женщины, в 1930-е тренд сохранился – особенно при поддержке первой леди Элеоноры Рузвельт, устраивавшей еженедельную пресс-конференцию, куда приглашали только женщин-журналисток, чтобы те не лишились работы.) Экранные героини стали «прибежищем утраченных надежд двадцатых».

Однако в то же самое время этих героинь предполагалось побеждать и укрощать – в самом крайнем случае путем изнасилования, как Скарлетт О’Хару в «Унесенных ветром», отчего из львицы та стала агнцем. Иными словами, поп-культура встретила освобожденную женщину двадцатых упреками из тридцатых; собственно, с локальными и не столь кинематографичными замечаниями обитательницы «Барбизона» сталкивались каждый день. В справочнике 1935 года под названием «Итак, ты решила стать журналисткой?» значилось: «В кино вы видели, как женщины-журналистки публиковали сенсационный репортаж. Мечтать не вредно, дамы, мечтать не вредно… Если вы грезите о том, как станете освещать пресс-конференцию президента, сделайте глубокий вдох и вспомните, что вы просто-напросто „Сюзи“. Какая Сюзи? А вот какая. Новеньких журналисток всегда зовут „Сюзи“, пока они не сделают что-нибудь стоящее и не заслужат себе новое прозвище» [38].

Но кое-кто кое-где по-прежнему верил, что женщина может состояться в профессии; в «Барбизоне» уж точно в этом не сомневались. Элизабет Кертис, культурный администратор и профессиональный консультант «Барбизона», искренне считала, что в розовых кирпичных стенах постоялицы отеля для женщин получат то, чего никогда бы не получили за его пределами [39]. Кертис была убеждена: современной женщине нужно покинуть дом, забыть о кухне, обязательных семейных праздниках и обязанностях – только так можно сделать карьеру: «Если женщина идет в офис и думает о том, что приготовить на ужин, как развлечь приехавших в гости родственников, чтобы угодить матери, – она отдает себя работе лишь наполовину». В словах Кертис был резон: если тебе не приходится готовить себе (а тем паче – другим), если не нужно сопровождать мать на званый ужин, а можно самой ходить в рестораны и пить коктейли с коллегами-подругами, ты не только куда приятнее проведешь время: так будет полезнее для твоей карьеры. И стайка «девушек Гиббс» в белых перчатках, каждое утро выпархивавших из дверей «Барбизона», как нельзя лучше иллюстрировала ее слова.

* * *

«Девушки Гиббс» были приняты обществом потому, что к началу 1930-х профессия секретаря рассматривалась как исключительно женская. Но существовала в большом городе еще одна исключительно женская профессия – работа быть красивой. Студентки секретарских курсов занимали значимую часть номеров «Барбизона», но сразу же вслед за ними шли модели Пауэрса. Джон Роберт Пауэрс приехал в Нью-Йорк в двадцатых и намеревался посвятить себя актерской карьере, но вскоре нашел свое истинное призвание: он основал первое в мире модельное агентство. Однажды он подслушал, как некий бизнесмен сказал, что ему требуются привлекательные люди для рекламного снимка в журнале. Пауэрс опросил друзей, нашел требуемое – остальное всем известно. В 1943 году его «история успеха» легла в основу сценария киномюзикла «Привет, красотка!».

Агентство Пауэрса специализировалось на типаже «уроженка Среднего Запада»: высокая блондинка с формами. Четвертую часть прибыли агентств составляли фотографии для каталогов посылочной торговли вроде «Сиэре Робак», заменявших тогдашней сельской Америке торговые центры. Какие-то из девушек действительно приезжали со Среднего Запада, но в целом «модели Пауэрса» могли прибыть откуда угодно, «неизменно останавливаясь в „Барбизоне“». Как хвалился сам Пауэрс, его незамужние модели, конечно, «могли найти комнату подешевле», но понимали: «стоит потратить чуть больше за атмосферу, жить в которой престижно и безопасно» [40]. Так «Барбизон» наводнили красотки. Знаменитая хостес «Уолдорф-Астории» Эльза Максвелл любила повторять, что может «представить вечер без дебютанток, но не без моделей Пауэрса, и чтобы не меньше шести» [41]. Поскольку от моделей требовалось быть хорошенькими блондинками, они в целом все были поразительно похожи, и репортеры светской хроники скоро прекратили попытки узнать, кто есть кто [42]. Просто писали: «Его видели с девушкой из агентства Пауэрса».

Это были никакие не супермодели [43]: это были работающие модели. Те самые девушки со страничек между журнальных статей, которые, как любил пояснять сам мистер Пауэрс, «пили твой любимый кофе, водили машину твоей мечты, демонстрировали тебе новую моду и учили тебя печь вафли». Посмотрев на девушек, которые приходили к нему в офис на Парк-авеню, он на глаз определял потенциальные способности продать что угодно: «от соболей для светских дам до макарон для хорошей домохозяйки». Средний рост моделей – 172–175 сантиметров и соблазнительные 90-60-90 – «„американские красавицы“ на длинном стебле»[9], как звал их иллюстратор Уильям Браун. И происходили они не из престижного Хэмптонса (хотя частенько оказывались там), но из Америки среднего класса.

В этом смысле случай Эвелин Эколс можно назвать типичным: прямой путь в «Барбизон» со Среднего Запада. Она всегда мечтала о Нью-Йорке [44], и в апреле 1936 года, в свой двадцать первый день рождения, она с лучшей подругой купила самые дешевые билеты на поезд, перевозивший автомобили; затолкав сумки под заднее сиденье, они мчались через ночь. По прибытии они первым делом сняли номер в «Барбизоне», потому что в нем «селились все незамужние девушки, приезжавшие в Нью-Йорк в тридцатые». После чего проспали весь день, пока наконец не осмелились выбраться на улицу, проходя мимо мужчин, «круглосуточно дежурящих у входа, точно хищные птицы». Первая остановка, разумеется, Таймс-сквер, после чего девушки отправились на Бродвей и 43-ю улицу. Оказавшись там, Эвелин обняла подругу и объявила, что никуда из Нью-Йорка не уедет.

Но для этого нужно было где-то работать. Ни моделью Пауэрса, ни «девушкой Гиббс» она не была, так что на стойке регистрации «Барбизона», где уже навидались «тех, кто решил, что нипочем не уедет из Нью-Йорка», Эвелин в руки сунули «Нью-Йорк Таймс», раскрытую на страничке объявлений о найме на работу. Годы Депрессии еще не прошли, но, к счастью, Эвелин отучилась в свое время на курсах медсестер и быстро нашла работу в частном родильном доме всего в шести кварталах от «Барбизона». Владельцем был врач-итальянец, который звал всех будущих матерей «Рози» [45]. Всякий день, когда Эвелин делала обход, она слышала доносившийся отовсюду в родильной палате неотступный напев, точно заевшую пластинку: «Тужься, Рози, тужься!» В свои выходные Эвелин – подруга давно уехала обратно без нее – общалась с моделями-соседками. Они звали себя цветастыми именами – не теми, какими звались в городишках, из которых приехали: Далсет Тоун, Чу-Чу Джонсон, Дориана Ли и Хани Чайлд Уайлдер. Они отвели Эвелин к стилистам для обязательной смены имиджа: укротить светлые волосы и накрасить круглые и блестящие, как у птички, глаза, а после сопроводили на Седьмую авеню, в портновский квартал, где можно было купить себе дизайнерские вещи по оптовой цене. Однажды, направляясь в кинотеатр, ее подруги зашли по пути в агентство Пауэрса за новой работой. Пока Эвелин ждала на улице, к ней подошел мужчина и принялся внимательно ее рассматривать. «Давно я не видел столь живого воплощения Среднего Запада!» – воскликнул мистер Пауэрс и объявил, что Эвелин как никто подходит для каталога «Монтгомери Уорд» [46].

Эвелин пробыла моделью Пауэрса недолго, а вот Селеста Гин, также жившая в «Барбизоне», подошла к карьере серьезно. Титул «самой универсальной модели» она получила не зря [47], и список того, чему служило рекламой ее лицо, тело или даже какая-то его часть, внушает уважение: сигареты «Кэмел», «Олд Голд» и «Честерфильд» (она курила только последние); обувь «Крип-пендорф Фут Реет», Американский резинотрест, «Бьюик», майонез «Хеллмане», «Ля целлофан», сироп «Лог Кэбин», «Тексако», «Паккард», аспирин «Байер», детское питание «Бич-Нат», матрасы «Симмонс Бьютитрест», чистящий порошок «Бон Ами», консервы «Спэм» и слабительное «Кастория» (к последнему она не прикасалась). Мистер Пауэрс удостоил ее высочайшего комплимента: «Она – олицетворение типичной американки!» «Нью-Йоркер» пояснил: «У нее не та красота, от которой захватывает дух и которая заставляет мальчишек свистеть ей вслед, но она – определенно привлекательная девушка с нежными, тонкими чертами лица и уверенностью в себе».

Селесту это вполне устраивало. Родом из Кливленда, Огайо, она окончила восьмимесячные курсы секретарей и устроилась на работу в компанию «Шервин-Уильямс», которая продавала краски. Однажды в 1934 году она отправилась в фотоателье, чтобы сделать фотокарточку, послать матери, и фотограф предложил найти ей место в рекламе «Дженерал электрик», которую ему заказали. Место нашлось, и Селесте заплатили пять долларов за то, что она держала в руках лампочку «Мазда». Подпись к снимку гласила: «Соглашайтесь на лучшее!» Она решила, что побыла моделью – и хватит, но нью-йоркские рекламные агентства, увидев фото Селесты с лампочкой в руках, заявили, что она им нужна. Пауэрс вызов принял, нашел ее в Кливленде и год писал умоляющие письма, которые она старательно игнорировала, подозревая, что он вовлекает молодых белых женщин в торговлю своим телом. В определенном смысле так оно и было.

Но осенью 1935 года, после года непрестанных просьб мистера Пауэрса, она решила-таки приехать в Нью-Йорк и встретиться с ним. К тому моменту Селеста, девушка весьма деловая, заставила его обещать, что если ее модельная карьера не задастся, он даст ей работу секретаря в своем агентстве. Она приехала в Нью-Йорк, прошла его проверку, поселилась в «Барбизоне», но все равно не оставила подозрений. Когда подоспел ее первый заказ на позирование, она попросила одну из соседок-приятельниц по «Барбизону» позвонить в полицию, если она не вернется к определенному времени. И даже зашла дальше, сообщив фотографу, что ее подруга в «Барбизоне» предупреждена и в случае чего сообщит куда надо, отчего тот так занервничал, что едва мог держать камеру ровно. Но скоро Селеста поняла, что в тридцатых у всех на уме одно: заработать денег. И она – не исключение. Столь невнятное начало карьеры не помешало ей вскоре зарабатывать 35 долларов в неделю; за комнату в «Барбизоне» она платила одиннадцать, а на оставшиеся могла вполне достойно жить и даже откладывать немного.

Как любая нью-йоркская модель, Селеста носила с собой черную шляпную коробку, в которой была косметика, заколки и прочее, что могло понадобиться модели, поскольку краситься и причесываться она должна была сама. Если это была коробка от мужского шляпного мастера Джона Кавано, чей магазин располагался в том же самом здании, что и агентство Пауэрса, всем было понятно, что перед ними «девушка Пауэрса». Когда кто-то из конкурентов Кавано устал от бесплатной рекламы, какую тому делали модели, он предложил им специальные коробки с наклейкой, на которой было написано имя девушки. Несмотря на это, мало кто согласился сменить коробки. Хотя как-то раз Селеста едва не выбросила свою коробку от Кавано, когда прямо в автобусе, ехавшем по Мэдисон-авеню, у той отвалилось дно и все пассажиры смогли созерцать ее содержимое, включая длинное шерстяное нижнее белье и «бинокль» (приспособление, которое создавало эффект большой груди, когда это требовалось для съемки). Да и в других случаях, когда, завидев ее с коробкой от Кавано, ей кричали вслед: «Эй, „Пауэрс! “» Впрочем, без коробки ей в спину летело: «Привет, красотка!» Ничуть не лучше.

Но одним из худших аспектов модельного ремесла был жар от фотографических прожекторов. Во время съемок приходилось бороться с обильной испариной и желанием свалиться в обморок. Селеста научилась у других моделей облокачиваться на тонкую металлическую подставку, выдаваемую фотографами, и отчаянно жевала резинку «Бичис», которую всегда носила с собой, чтобы победить дурноту. В среднем Селеста работала три-четыре часа в день, но за заказы нужно было еще побороться. Заправляли процессом две усталые молодые женщины средней наружности: на них приходилось двадцать три модели и здоровенное расписание съемок, висевшее позади них на стене. Кого-то из моделей Пауэрса снимали только ради лица и никогда не ниже шеи, но у Селесты была хорошая фигура, что доказывало ее портфолио в кожаном переплете, на обложке которого были пропечатаны ее фамилия и фамилия мистера Пауэрса. Платья она носила 12 размера (сейчас это будет 42–44), шляпки – 22-го, туфли размера 37,5, чулки десятого и перчатки – седьмого. Все это соответствовало обхвату бедер 86, талии 61, обхвату груди 86, росту 173 сантиметра и весу 52 килограмма. Словом, была живой, ходячей куклой Барби до того, как ее придумали.

Когда приходил заказ, ассистентки агентства искали в расписании, кто из моделей подойдет. Самые паршивые заказы, по мнению Селесты, маркировались «ЕПП». Что означало «если погода позволит», и порой этой самой погоды приходилось ждать дней десять, а за время ожидания получить другие заказы было нельзя.

Два года Селеста проработала за пять долларов за полтора часа, а потом подняла ставку и стала брать пять долларов за час. Сами модели решали, поднимать ли им цену, если видели, что клиент готов выложить больше; из четырехсот моделей Пауэрса только двадцать получали по десять долларов в час, и Селеста, будучи реалисткой, сомневалась, что сможет попасть в их число.

Но у Селесты были талант и способности причесаться и накраситься так, чтобы выглядеть на возраст от восемнадцати до тридцати пяти. Однажды ей пришлось сыграть «любящую мать, которая дает печенье довольно крупному ребенку», хотя работать с маленькими моделями она не любила – они часто вели себя отвратительно; раз она даже шлепнула ребенка, пока его мать смотрела в сторону. За так называемые неприятные заказы платили двойную цену; такие заказы предполагали рекламу крема для депиляции или дезодоранта, и сниматься нужно было в купальном костюме, бюстгальтере или сорочке с панталонами. Самым неприятным из «неприятных» заказов Селесты был тот, в котором ей пришлось обмазаться колменовской горчицей; после чего рекламная кампания, обещавшая здоровье кое-каким мышцам, была свернута. Селеста совершенно точно была работающей женщиной в не меньшей степени, чем «девушки Гиббс», каким бы разным их труд ни казался на первый взгляд. Но и те и другие зарабатывали себе на жизнь профессиями, которые в эпоху Великой депрессии считались «женскими».

* * *

Именно контингент постоялиц «Барбизона» 1930-х – женщины, готовые и стремящиеся работать, пусть и на поприще, считавшемся не только «женственным», но исключительно женским, – и закрепил за отелем репутацию «посадочной полосы» для молодых, красивых и целеустремленных. В 1938 году Катрин Скола, плодовитая сценаристка, на две недели сняла номер в «Барбизоне»: проживание и расходы оплачивала кинокомпания «XX век Фокс» [48]. Ей поручили наблюдать, запоминать и потом описать впечатления в сценарии фильма. Она впитывала атмосферу «большого и красивого светского монастыря», по выражению колумнистки «Вашингтон пост» Элис Хьюз; богато декорированный вестибюль отеля был полон молодыми людьми такого вида, «будто штатный детектив вот-вот вытолкает их на улицу пинком под зад, обтянутый лучшими брюками цвета сливочного мороженого. И девушки почти все как на подбор. Модели, манекенщицы и всякие такие». Именно на жизнь моделей Скола и будет делать упор. Написанный сценарий она предполагала назвать «Отель для женщин». Режиссер, Генри Батофф, нанял Эльзу Максвелл, знаменитую устроительницу вечеринок в «Уолдорф – Астории»: сначала техническим консультантом для одной из сцен в фильме, но потом стал настаивать, чтобы она и Скола вместе работали над сценарием.

Эльза Максвелл – чисто американское явление, нетипичная история успеха. Развивать способности организатора праздников она начала еще в двенадцать лет, когда ей сказали, что она слишком бедна, чтобы быть приглашенной на день рождения подруги. Росла Эльза – росли и организованные ею вечеринки; благодаря ей появилась новая профессия – организатор праздников; ее мероприятия гремели на всю округу. Вечеринки для богатых и знаменитых [49] прославили венецианский Лидо; потом Эльзу наняли в Монако, и результат был тем же, а в Париже организованная ею «охота за сокровищами» произвела фурор. Отнюдь не привлекательной внешности, одетая, как замечала «Нью-Йорк Таймс», «в подобие мужской униформы», но с такой репутацией, что, когда в 1931 году, в разгар Великой депрессии, Эльза вернулась в Штаты, ей были готовы бесплатно дать хороший номер только за то, чтобы она привлекала в отель клиентов, а за организацию их досуга еще и доплачивать. Под ее руководством фильм Катрин Скола внезапно был переименован в «Отель для женщин Эльзы Максвелл».

Протянутая Эльзой рука помощи была довольно тяжелой. Героиня фильма, Марша Бромли [50], приезжает в «Шеррингтон» (вымышленный аналог «Барбизона») из Сиракуз, штат Нью-Йорк. Она намерена выйти замуж за архитектора Джеффа. Но за ужином в тот вечер он говорит, что ему нужно подумать о карьере, а значит, ему пока не нужны обязательства и уж точно – брак. Марша возвращается в отель для женщин, собираясь отбыть домой, и в коридоре встречает соседок, моделей старше себя. Поскольку на следующий день поездов до Сиракуз нет, она соглашается сходить на «двойное свидание» с двумя миллионерами за компанию с одной из соседок. В клубе «Пеликан» (под которым подразумевался, конечно, знаменитый клуб «Аист») ее предсказуемо заметил уже бывший бойфренд, который (что тоже предсказуемо) пришел туда на свидание с дочерью босса и (еще более предсказуемо) при виде Марши в компании миллионеров воспылал ревностью. Вскоре Марша сама становится моделью и даже выигрывает конкуренцию у одной из моделей, живущих в «Шеррингтоне», становясь лицом сигарет «Кембридж». Теперь Марша встречается с боссом Джеффа, с которым познакомилась в знаменитой «Блю рум» на вечеринке, проводимой Эльзой Максвелл собственной персоной (этот момент и призван был стать блистательным кинодебютом последней; впоследствии один кинообозреватель сказал лишь, что она «слишком быстро» произнесла свой текст).

«Отель для женщин Эльзы Максвелл» вышел на экраны в те дни, когда экономический климат стал меняться к лучшему и Великая депрессия потихоньку пошла на спад. «Барбизон» стал приходить в себя так же стабильно, как и экономика, и, чтобы получить комнату в самом главном отеле для женщин, приходилось снова проходить целый процесс, который в первую очередь подчеркивал престиж этого места. Оттого-то Филлис Маккарти [51] из Вустера, Массачусетс, отправила заявку на номер в «Барбизоне» и попросила своего друга со связями, Сен-Клера Маккелуэя, выпускающего редактора «Нью-Йоркера», дать ей рекомендацию. Тогдашний управляющий отелем, Бруно Р. Уи-дерман, проверяя девушку, написал Маккелуэю, задав следующий вопрос: как вы оцениваете привлекательность мисс Маккарти?

Формулировка Уидермана не ускользнула от Маккелуэя, и он весь день развлекался тем, что печатал на машинке четырехстраничный ответ управляющему «Барбизона»: «Безусловно, это совпадение, но вышло так, что вы задали мне вопрос о привлекательности мисс Маккарти в тот момент, когда мои мысли занимает только она… Никогда не думал, что придется признаваться в подобном управляющему отеля, но раз уж вы спросили, Бруно, вот ответ: мисс Маккарти привлекательна настолько, насколько девушка вообще может быть. Она высока – как раз чтобы подходить мужчине ростом метр восемьдесят, блондинка с волосами средней длины, которые то и дело ниспадают ей на лицо, несмотря на все усилия парикмахеров и ее собственные. Но так ей даже лучше. Чтобы держать себя в форме, – продолжал Маккелуэй, – она периодически ездит верхом, укрощает норовистых жеребцов и иногда правит лодкой, танцует до четырех утра, пробивая себе путь в клуб „Аист“ и из него, используя своего спутника как биту… Она прекрасно одевается и склонна покупать серые костюмы за сто пятьдесят долларов или около того, а если у нее нет ста пятидесяти долларов, то и много дешевле; и также способна выбрать серый костюм просто потому, что он ей понравился, несмотря на то, что у нее нет ни серых туфель, ни серой шляпки, ни серых перчаток; следовательно, ей придется их купить на то, что останется от ста пятидесяти долларов, которых, для начала, у нее и нет».

То, что Филлис Маккарти действительно относилась к жизни именно так [52], совершенно случайно подтверждалось газетной статьей, написанной неким Джорджем Бушфельдом и повествующей о том, как он провел день в Нью-Йорке с другом, Хэнком Хэрлтоном, рекламщиком. Тот жил в холостяцкой берлоге на Лексингтон-авеню, с балконом, выходящим на «Барбизон». Бушфельд пошутил: мол, друг, какое бесценное место тут у тебя, и Хэнк подтвердил: да, всякое бывает. Вот буквально этим утром кто-то беспечно выбросил из окна смятую бумажку, и она приземлилась далеко внизу прямо на его балкон. Листок бумаги 10 на 12 сантиметров содержал записку, оставленную на стойке регистрации для мисс Маккарти, номер 1515, извещавшую, что пришла заказанная ею копия романа «Как зелена была моя долина». На обороте, прежде чем выбросить листок, Маккарти написала свои недельные расходы:

номер – 18 долларов 50 центов; 2 долл. – мама; 13 центов – марки и конверты, 23 ц. – книги; 10 ц. – проезд; 70 ц. – понед. ужин; 20 ц. – понед. завтрак; 25 ц. – понед. ланч; 50 ц. – магазин; 25 ц. – вторн. завтрак; 30 ц. – сиг-ты; 25 ц. – ср. завтрак; 15 ц. – леденцы и кола.

Из чего Бушфельд и Хэрлтон догадались (или подумали, что догадались), что мисс Маккарти приехала из провинции (иначе зачем бы ей столько конвертов, если не для писем домой?), не богатая наследница (два доллара маме?), стройная (может позволить себе леденцы и колу!), имеет независимый заработок (почти двадцать долларов за номер в неделю – недешево); частенько приглашается мужчинами на ужин (не надо платить за ужин во вторник и среду) и нервозна (тридцать центов означали две пачки сигарет). Оказалось, что ослепительная Филлис Маккарти, которая выглядела как отдыхающая кинозвезда на мысе Код и о чьих прелестях дни напролет думал Сен-Клер Маккелуэй, была моделью агенста Пауэрс и жила в Барбизоне.

Хотя в 1930-е «Барбизон» был населен преимущественно «девушками Гиббс» и моделями Пауэрса, он стал убежищем и для многих других. Робин Чендлер Дьюк, впоследствии одна из первых женщин Уолл-стрит [53] и посол в Норвегии при Билле Клинтоне, жила в номере вместе с матерью и сестрой после того, как ее отец внезапно бросил и семью, и юридическую контору. Ее мать, красавица из южной привилегированной семьи, устроилась работать на кассу в нью-йоркской чайной, сестра Робин стала манекенщицей, а она сама – «ходячим манекеном» в универмаг «Лорд энд Тейлор», соврав, что ей 18, хотя на самом деле было на два года меньше. Ее работа заключалась в том, чтобы фланировать по универмагу в одежде от Баленсиаги и привлекать внимание покупателей. По вечерам она возвращалась в свой номер, где три женщины из некогда состоятельной семьи жили «как три медведя». Показательно, что именно такого типа вакансии были в те времена доступны женщинам – и им повезло занять эти вакансии; не менее показательно и то, что «Барбизон», несмотря на блестящий фасад, воспетый Катрин Скола, готов был предстать в ином свете: дом для троих в крошечном номере.

* * *

Экономическая обстановка продолжала улучшаться, и в 1940 году «Барбизон» объявил, что «обязательства по ипотеке погашены полностью» [54]. Годовая прибыль составила 103476 долларов – куда как больше, чем 83676 долларов пару лет назад. Отчасти столь значительная разница между 1938 и 1940 годом объяснялась миллионами посетителей Всемирной выставки в Корона-парке Флашинг-Медоус, разбитой на бывших шлаковых отвалах. Темой выставки стал «Мир завтрашнего дня», что намекало на улучшение экономического климата и связанное с этим чувство надежды. Президент Франклин Д. Рузвельт посвятил речь на открытии выставки сто пятидесятой годовщине инаугурации Джорджа Вашингтона. На территории выставки были расставлены две сотни телевизоров, чтобы посетители первого дня могли оценить новое революционное изобретение. Выставка открывалась весной и осенью два года подряд, в 1939 и 1940-м – и стала сущим золотым дном для Нью-Йорка и его отелей: требовалось где-то разместить сорок четыре миллиона посетителей.

Предчувствуя приток клиентов, «Корпорация „Отель Барбизон“» приобрела за наличные соседнее здание, таким образом оставляя за собой линию горизонта: больше никто не сможет там строиться и заслонять им солнце. Точно в ознаменование свободы от ипотечного долга эпохи Великой депрессии «Барбизон» также установил козырек над главным входом [55]. Он был создан по проекту архитекторов бюро «Шварц и Гросс» в подходящем общему облику отеля стиле. Длиной почти десять метров, ар-деко: полоски бронзы с панелями алуманита. Название «Барбизон» было вырезано прямо по полосам, так что через буквы проникал свет.

В то время как «Барбизон» уверенно смотрел в будущее на гарантированный естественный свет на горизонте и из-под огромного бронзового козырька, увековечившего его имя, большая часть молодых женщин пережили Великую депрессию, распрощавшись с большими надеждами. Наиболее состоятельные из них представляли себе – и вплоть до роковой недели в октябре 1929 года небезосновательно – яркое и беззаботное будущее: каток, верховые прогулки, поездки, автомобили, свидания и встречи с друзьями. А получили всего пару туфель, ну, может, еще одну запасную пару. Война, которая началась далеко-далеко в Европе, за Атлантическим океаном, как раз тогда, когда Филлис Маккарти вознамерилась снять номер в «Барбизоне», поначалу совсем не ощущалась. Но очень скоро и этому пришел конец.

В декабре 1941 года Эвелин Эколс, которую мистер Пауэрс некогда назвал «самой типичной уроженкой Среднего Запада», теперь замужняя женщина, только что закончила обедать [56]. В Нью-Йорке стоял яркий солнечный день, они с мужем читали толстенный воскресный выпуск «Нью-Йорк Таймс» и слушали по радио репортаж с игры «Гигантов». Внезапно трансляция прервалась и было объявлено: всем военнослужащим, мужчинам и женщинам, срочно явиться на свою базу. И всё; больше никакого объяснения не последовало. Эвелин и ее муж дождались следующего объявления: Япония совершила нападение на Перл-Харбор, Америка вступает в войну. И, наконец, третье объявление гласило: «Занавесьте окна и не выпускайте свет. Не пользуйтесь телефоном: все линии в это время резервируются только для правительственного использования». Эвелин тут же встала и выключила свет: выглянув в окно туда, где должна была быть Таймс-сквер – та самая, на которой в свой двадцать один год поклялась, что останется в Нью-Йорке навсегда, – она увидела, что во всем городе «нет ни одного лучика света».

Мужчины ушли воевать, а их работу теперь должны были делать женщины – пусть до этого они подвергались порицанию ровно за то же самое. Когда генерал «Дикий Билл» Донован [57] призвал женщин идти на работу в Управление стратегических служб (предшественник ЦРУ), он описал идеальную сотрудницу как «нечто среднее между выпускницей колледжа Смит, моделью Пауэрса и обладательницей диплома курсов Кэтрин Гиббс». Иными словами, он запросто мог сходить к миссис Мэй Сибли и попросить любую постоялицу «Барбизона».

Глава 3

Маккартизм и его жертвы

Бетси Талбот Блэкуэлл и ее «женщины, делающие карьеру»

Женщины, стремившиеся работать в офисе, бывали двух разновидностей. Первая – секретарши, которые заполонили блестящие новенькие небоскребы в 1920-х и устроились как могли в эпоху Великой депрессии. Но были и те, которые не просто искали работу, – они делали карьеру. Бетси Талбот Блэкуэлл, или Б.Т.Б., как она подписывалась, была именно из таких. Шляпки она носила в любое время дня, так что некая газета однажды намекнула, что она «не снимает их даже в ванной». Ровно в пять вечера она наливала себе виски, приговаривая: «Ну что ж, пора и выпить». В море либеральных интеллектуалов, из которых состояла ее редакция, она была сторонницей республиканцев. Пока женщины в своем большинстве лишь карабкались по карьерной лестнице, цепляясь, одна за другой, за широко расставленные перекладины, уже в тридцатых-сороковых появлялись дамы, которые занимали мужские кресла. Одной из них и была Бетси Талбот Блэкуэлл, главный редактор журнала «Мадемуазель». Бетси отправила в «Барбизон» стольких женщин – своих сотрудниц, протеже и читательниц, – что репутация журнала навечно связана с отелем; и тот и другой стали прибежищем и тестовой площадкой не одному поколению целеустремленных женщин.

Блэкуэлл не любила упоминать о своем возрасте, но сотрудники вычислили: она родилась в 1905 году; действительно, существует ее фото маленькой девочкой, сделанное в тот же год, в котором «непотопляемая» Молли Браун пережила крушение «Титаника» [1]. На Бетси модное тогда платьице эдвардианской эпохи с заниженной талией и шляпка, девочка сжимает в руках куклу и смотрит прямо в камеру. Страсть к шляпкам у нее появилась рано. Пятьдесят лет спустя она с нежностью вспомнит ту самую шляпку: «Помню ее: подкладка золотисто-коричневого мебельного бархата, отороченная полосками норкового меха и украшенная вереском. И пальто в тон… элегантное сочетание. Понимаете, я разбиралась в моде во сколько там… в шесть?» [2] Отец Бетси Талбот Блэкуэлл, Хейден Талбот, был корреспондентом газеты и драматургом; ну а мать, Бенедикт Бристоу Талбот, художница и одна из первых известных стилистов, учила дочь «всему прекрасному на вид» [3].

Всем нужна история становления; в истории Бетси Талбот Блэкуэлл будут фигурировать шляпка и пара золотых домашних туфель. Туфли она увидела в витрине, но, будучи всего пятнадцати лет от роду, нуждалась в работе, чтобы их купить: три недели пасхальных каникул в Академии Святой Елизаветы в Нью-Джерси она проработала в универмаге «Лорд энд Тейлор» на Пятой авеню, делая «сравнительные покупки» за деньги [4]. И здорово в этом поднаторела. После окончания школы Бетси стала работать модным обозревателем в торговом журнале, и в 1923 году, в разгар влияния флэпперов, она устроилась в журнал «Шарм», вскоре став в нем редактором отдела моды. Спустя два года после начала работы в «Шарме» она вышла замуж, но супруг не считал, что жена должна работать, и вскоре Бетси постепенно свела семейную жизнь на нет. Второй раз она вышла замуж в 1930 году, выбрав человека, которого ее трудоустройство не беспокоило; во многом, как она сказала, потому, что его первая жена не работала, и он понятия не имел, что это значит.

В 1935 году «Стрит энд Смит», издатели бульварных журналов, выпускавшие «Шарм», решили создать новый и назвать его «Мадемуазель». Дочь вице-президента «Стрит энд Смит», которая училась в престижной женской школе Эммы Уиллард в Олбани, пожаловалась, что ей и ее одноклассницам ужасно наскучили «Харпере Базар» и «Вог» [5]. В уже существующих журналах или высокая мода, или выкройки «сшей сама»: их читают либо богатые леди, либо вульгарные домохозяйки из семей среднего достатка со швейной машинкой. Девушки из школы Эммы Уиллард хотели бы журнал о молодежной моде, рассчитанный на запросы таких, как они. Как впоследствии выразилась Бетси Талбот Блэкуэлл, предложение было самоубийственным: мало того, что на дворе Великая депрессия и нет никакого «молодежного рынка»; у молодых, в особенности девушек, нет ни статуса, ни источника средств, ни наличного дохода, ни покупательной способности, ничего. В довершение всего на обложке первого выпуска, вышедшего в феврале 1935 года, красовалось плохо пропечатанное изображение девицы с длиннющими ресницами и сложенными для воздушного поцелуя губами. Так что единственными, кто покупал его, были мужчины, решившие, что это журнальчик с откровенными картинками, этакое легкое порно из 1935 года. Издатели в ужасе отправили своих сотрудников на улицы изымать тираж у газетчиков.

Тогда-то и позвали уже тридцатилетнюю Блэкуэлл. Промозглым февральским утром прежний работодатель, «Стрит энд Смит», вызвал ее в здание Си-Би-Эс и показал офисы «размером в две с четвертью комнаты» [6]. И пригласил ее на борт тонущего корабля. Предложенная зарплата была низкой даже по меркам эпохи Великой депрессии; на расходы не полагалось вообще ничего (разве что таскать марки из коробки), офисы – крошечные [7]. На дворе – середина тридцатых; юбки длинные, фетровые шляпы – большие, вульгарные и надвинутые на один глаз. И тренчкоты. Бетси согласилась рискнуть.

Мартовского номера «Мадемуазель» за 1935 год не было; журнал снова попал в киоски в апреле, преобразованный под орлиным взором Бетси Талбот Блэкуэлл ее железной рукой. Она полностью изменила концепцию [8] и показала Америке первый пример смены имиджа «было-стало» (на примере бостонской медсестры по имени Барбара Филлипс). Блэкуэлл строго-настрого велела сотрудникам редакции избегать «проверенных рецептов, банальной романтической прозы, советов, как управиться с шестилеткой, напыщенных зануд», не принимать на веру публичные заявления и не считать, что все юные американки, интересующиеся модой, либо родственницы миллиардеров, либо рабыни швейной машинки [9]. Журнал был полностью посвящен интересам молодых женщин от семнадцати до двадцати пяти лет, от выпускниц до молодых жен. Два года спустя, в 1937 году, Блэкуэлл повысили до главного редактора, и она стала «Б. Т. Б.».

Несмотря на шляпки, Бетси никогда не гонялась за модой. Точнее будет сказать, она перманентно была «одета как на званое чаепитие» [10]. Часто о ней говорили «неказистая»; положим, королевой красоты она не была, тем не менее на фотографиях можно увидеть презентабельную даму с темными волосами, подстриженными до воротничка, зеленоватыми глубоко посаженными, как у актрисы Бетт Дэвис, глазами и аккуратно накрашенными губами. В общем и целом она походила на сентиментальную Джуди Гарленд средних лет. Любила Бетси и туфли, не только шляпки: они стали основным мотивом отделки ее кабинета, начиная с дизайнерских обоев с туфельками в ее личной ванной комнате и заканчивая коллекцией миниатюрных башмачков, расставленных там и тут [11]. Сам офис был выдержан в чудесных зеленых тонах: стены, ковер, обивка кресел, английский письменный стол, выкрашенный в зеленый, – и даже зеленый телефон. И, разумеется, розовый – фирменный цвет журнала. Розовые писчебумажные принадлежности, розовые вечеринки и приглашения на розовой бумаге.

Золотое правило Б.Т.Б. гласило: «Редакция должна молодеть с каждым годом, пусть даже в процессе никого не останется» [12].

Хотя это задумывалось как шутливое указание, в нем содержалась непреложная истина: читатели «Мадемуазель» должны были оставаться молодыми, сколько бы лет ни исполнялось Блэкуэлл и ее редакции. Так что она придумала Студенческую редакцию «Мадемуазель». Суть ее состояла в том, чтобы сотни студенток колледжей во всех Соединенных Штатах сообщали в нью-йоркский офис о новостях, тенденциях и материальных запросах. Одним махом Бетси смогла не только дать слово молодым женщинам – целевой аудитории журнала, но и, вовсе не случайно, поиметь нешуточную прибыль от собственных собирателей информации, державших нос по ветру. Эта информация затем держалась в заложниках ради рекламодателей, готовых дорого заплатить за маркетинговые данные такого уровня. Никто прежде не делал ничего подобного. После создания «Студенческой редакции» августовский номер журнала сделался «студенческим», позже прозванным «библией»: каждая студентка непременно сверялась с ним: что носить, что читать и о чем думать в следующем учебном году. Иными словами, Бетси Талбот Блэкуэлл первой удалось перевернуть с ног на голову «ужасный» август, ранее снискавший дурную славу из-за вялой рекламной кампании и никуда не годных продаж [13].

Вскоре ей пришла в голову еще одна блестящая мысль: «приглашенный редактор». Она возникла во время обсуждения выпускных нарядов в узком редакторском кругу для предстоящего августовского выпуска. Одна из участниц Студенческой редакции, всего три года как окончившая колледж Вассар, сказала: «В общем, на нашем выпускном вечере мы надели вот что» [14]. Присутствовавшая на собрании девятнадцатилетняя девушка резко оборвала двадцатипятилетнюю выпускницу: «А вам-то откуда знать, что сегодня носят?» Блэкуэлл задумалась. «Если уж двадцатипятилетние морально устарели, что уж говорить о нас?» Решение было принято.

Впоследствии газета «Лос-Анджелес Таймс» настойчиво утверждала, что знаменитый редактор Блэкуэлл «привозила в Нью-Йорк юных простушек, переодевала их в модную одежду и делала им модные прически, а потом помещала фото в своем журнале» [15]. Но конкурс приглашенных редакторов был куда сложнее, престижнее и влиятельнее. Программа приглашенных редакторов журнала «Мадемуазель» стала самой успешной стартовой площадкой для девушек с талантами в области литературы и искусства. На всем протяжении тридцатых, сороковых и пятидесятых годов девушки в общежитиях колледжей писали эссе и рассказы, которые публиковал «Мадемуазель». Однако все мечтали выиграть в конкурсе приглашенных редакторов: если повезет войти в счастливую двадцатку, то девушка отправлялась в Нью-Йорк на весь июнь помогать старшим редакторам журнала и, конечно, селилась в отеле для женщин «Барбизон».

Идеальный приглашенный редактор (как и идеальный читатель) был внятно определен в подзаголовке: «Журнал для умных девушек». Умных – это таких, которые с удовольствием отправятся и на поэтический вечер, и на вечеринку в колледже – и в обоих случаях будут точно знать, что наденут. Которые любят модно одеваться, но не хотят тратить на наряды целое состояние. «Мадемуазель» стал первым журналом, который сместил фокус с парижских мод на американских дизайнеров и стал печатать настоящую цену представленных на своих страницах вещей, обычно в средней ценовой категории и вполне доступных. Поначалу робко: «КАРДИГАН „НЕПОСЕДА“, 100 % шерсть ангора… Ок. 4 долл.» – но вскоре набрались смелости и стали указывать цену вплоть до последнего цента. Рекламодатели с ума сходили по Студенческой редакции [16]: доходило до того, что однажды, когда Бетси Талбот Блэкуэлл ехала в одной машине еще с одним главным редактором журнала, она попросила «порыться и поискать какой-нибудь заброшенный рассказ» – мол, я куплю: надо же чем-то разбавить разбухшие от рекламы страницы. На самом же деле не только августовский номер был так заманчив: каждый выпуск «Мадемуазель» оказывал гипнотическое действие на девушек – просто потому, что никогда не был только о моде. Репортер «Эй-Би-Си Ньюс» Линн Шерр – тоже, кстати, одна из избранных, летом 1962 года – подытожила:

если ты молода и полна литературных амбиций – ты читаешь «Мадемуазель» [17].

Февральский выпуск журнала за 1954 год прославился тем, что на его обложке было всего два заголовка: «Романтическая весенняя мода: невестам; высоким девушкам» и «Дилан Томас: „Под сенью молочного леса“» [18]. Сначала издатели отказались отдавать целых двадцать страниц журнала покойному Дилану Томасу с неопубликованной еще тогда пьесой в стихах «Под сенью молочного леса» [19]. Но Бетси была непреклонна и уверяла: наоборот, пьеса будет лучше продавать моду, и, если ей не позволят сделать так, как она хочет, ровно в 17:30 она уходит с поста главного редактора. Ей разрешили, и интеллектуальная ценность (и прибыль!) журнала «Мадемуазель» вновь взлетела. Исключительная способность Бетси Талбот Блэкуэлл сочетать легкомысленное с интеллектуальным в итоге и привлекала читателей и выделяла журнал среди всех представленных в газетном киоске. У нее был железный аргумент: ее читательницы изучают литературных мастеров в колледже, зачем оскорблять их тонкий вкус?

«Мадемуазель» стал активно публиковать зарубежных авторов, таких как Альберто Моравиа и Эжен Ионеско, а также давать площадку молодым авангардным авторам, которым больше некуда было податься [20].

Но в первую очередь Бетси Талбот Блэкуэлл была деловой женщиной, и выбор интеллектуального направления тоже был финансово обусловлен: бюджета на авторов бестселлеров не хватало, так что отдел беллетристики без устали искал подающих надежды авторов по минимальным расценкам; среди них были Трумэн Капоте, Джеймс Парди, Флэннери О’Коннор и Эдвард Олби [21]. Среди только-только приобретавших известность литераторов и доступных моделей одежды, в которых фотографировались молодые девушки с типичной внешностью студенток колледжа, в журнале находилось место для удовлетворения запросов амбициозных, хорошеньких и творчески ориентированных, и программа приглашенных редакторов манила их, как манит пчел нектар.

За годы существования Б.Т.Б. привлекла таких писательниц, как Сильвия Плат, Джоан Дидион, Энн Битти, Диана Джонсон, Мона Симпсон, Мег Вулицер и Дженет Барроуэй, актрису Эли Макгроу и модельера Бетси Джонсон. Все они ходили коридорами редакции «Мадемуазель» и ночевали в «Барбизоне».

В 1944 году, когда Вторая мировая война близилась к завершению, Бетси Талбот Блэкуэлл решила, что «Милли» (как впоследствии окрестят приглашенных редакторок) непременно следует селить в «Барбизоне». С одной стороны, отель идеально соответствовал имиджу «Мадемуазель», с другой – это был отличный способ убедить родителей приглашенных редакторов отправить юную дочь в Нью-Йорк одну, без сопровождения, часто через всю страну, на самолете или поезде. Потому что как только приходила телеграмма от Блэкуэлл с поздравлениями, извещающая, что ты выиграла вожделенное место в программе, и приглашающая тебя приехать в Нью-Йорк первого числа месяца июня (хотя это означало, что ты пропустишь выпускные экзамены и собственно выпускной вечер), ни одна студентка колледжа и не думала отказаться. «Барбизон» помогал ослабить беспокойство родителей: их дочерей достойно разместят в безопасном месте с хорошей репутацией, со строгим «комендантским часом», суровыми портье, бдительными консьержами и запретом на посещения мужчин, любых: отцов, братьев и тем паче бойфрендов; путь на этажи, где располагались спальни, им был заказан. «Барбизон» был не просто отелем для молодых женщин, он был защитой молодых женщин, и точно так же, как в двадцатых и тридцатых, в сороковых защита все еще означала свободу. В случае юных участниц программы «приглашенный редактор» – свободный приезд в Нью-Йорк и хороший старт для того, чтобы попробовать себя в роли деловой женщины.

* * *

Молодым американкам во время Второй мировой внушали, что они смогут добиться всего, чего захотят. Это обещание подкреплялось повсеместно тиражируемым изображением «клепальщицы Рози». Плакаты с ней были всюду: куда ни кинешь взгляд – натыкаешься на Рози в косынке в красно-белый горошек, защищавшей волосы от попадания в механизмы. Она демонстрировала крепкий бицепс, уверяя женщин: «Мы сможем!»

“We Can Do It»”

Молодые женщины ей и поверили; среди прочих и Нанетт Эмери. Но она не собиралась идти на завод, она решила пойти по стопам ни больше ни меньше как самой Бетси Талбот Блэкуэлл.

Нанетт Эмери, темноволосая второкурсница детройтского колледжа Брин Мор, подошла к участию в конкурсе приглашенных редакторов 1945 года с расчетливостью и энтузиазмом. Первым шагом стало участие в Студенческой редакции «Мадемуазель». В нью-йоркской штаб-квартире висела огромная, во всю стену, карта США, и место расположения колледжа, в котором училась каждая «сотрудница» редакции, было отмечено булавкой с красной головкой. И это неслучайно напоминало разметку театра военных действий; во время Второй мировой войны Блэкуэлл тесно сотрудничала с американским правительством, помогая набирать среди читательниц своего журнала девушек в Женскую вспомогательную службу, Женскую добровольную аварийно-спасательную службу ВМФ и Женскую вспомогательную службу береговой охраны США; журнал, как и культура страны в целом, подвергся влиянию потребностей военного времени. Рекламная листовка для вступления в Студенческую редакцию гласила [22]:

«ВНИМАНИЮ УЧАЩИХСЯ! „М-ль“ приглашает вас записаться в ряды СТУДЕНЧЕСКОЙ РЕДАКЦИИ прямо сейчас! Без вознаграждения – только Военные марки и возможности для лучших авторов, художников и фотографов колледжа. Для дальнейшей информации пишите по адресу: ответственному редактору Студенческой редакции, „Мадемуазель“, 1Е, 37-я ул., Нью-Йорк 22, НЙ».

Ответственный редактор Студенческой редакции, Филлис Ли Шуолби, начинала работать в журнале в 1942 году, будучи едва старше участниц конкурса приглашенных редакторов. Недавняя выпускница колледжа [23], привыкшая к серьезным женщинам, преподававшим Чосера и Шекспира, она быстро поняла, что редактор модного журнала – «это нечто большее, чем склянка духов „Арпеж“ и бирюзовые ресницы. И предусматривает, скажем, мундштук в зубах – зажатый так, как держит розу танцовщица фламенко». В 1944 году, когда Нанетт готовилась к участию в Студенческой редакции «Мадемуазель» как к первому шагу в сторону билета до Нью-Йорка, Филлис Ли Шуолби писала ей: «Как вам, должно быть, известно, мы организовали Студенческую редакцию практически в каждом кампусе страны. Быть участницей Молодежной редакции – значит знать свой кампус от сих до сих, снаружи и изнутри; все об общежитиях и классных комнатах. Это значит: писать обо всем, о мероприятиях, обусловленных военным временем, о прочей деятельности, благотворительности, волонтерстве, прическах, причудах и модах, в общем и целом обо ВСЕХ НОВОСТЯХ». Блэкуэлл нисколько не преувеличивала, хвастаясь в обращении к «Фэшн Чикаго труп»: «Сотрудницы Молодежной редакции пишут нам о том, что нравится им и их однокурсницам, что не нравится, что они носят, за что готовы платить, что они читают, что делают и о чем думают» [24]. К началу 1940-х годов влияние журнала среди студенток было столь велико, что руководство американских колледжей стало заботиться о том, чтобы они освещались в журнале в благоприятном ключе. Сознавая, что это под силу одной-единственной участнице Студенческой редакции, руководство колледжа Брин Мор отправило Нанетт записку: поздравляя с тем, что она решила попробоваться в редакцию, ее также просили встретиться с некой миссис Чедвик-Коллинз, которая «и не подумает подвергать цензуре то, что вы будете писать, однако постарается объяснить вам кое-какие вещи».

Вот первые трудности преодолены, но в течение учебного года Нанетт получала различные задания, и то, как она с ними справится, имело первостепенное значение для ее шансов выиграть конкурс приглашенных редакторов. Статистика была не в ее пользу. В Студенческую редакцию из трех-четырех тысяч соискательниц отбиралось восемьсот пятьдесят девушек [25]; из них только четырнадцать становились новыми приглашенными редакторами (начиная с 1950 года их число возросло до пятидесяти). Как Шуолби объяснила Нанетт, «когда в конце апреля придет время… четырнадцать самых способных участниц Редакции будут приглашены в Нью-Йорк на весь июнь; они будут работать наравне с нашими редакторами, всюду ходить и все делать». Шуолби была права: сначала претендентки на победу должны были показать, на что способны: писать, рисовать, делать критические обзоры и успевать в колледже. Также их должны были часто фотографировать на протяжении всего июня, и им требовалось иметь привлекательную внешность. К форме заявки прилагалась сдержанная просьба «прислать фотографию», и последнее задание в году содержало приписку: «Найдите портновский сантиметр и попросите соседку снять с вас точные мерки». Нанетт была 170 сантиметров ростом, весила 60 кг, носила тогда платья 44-го размера, а туфли – на очень узкую ногу 39-го размера.

С первыми двумя заданиями Нанетт справилась не на «десяточку», но вот с третьим вышло совершенно очаровательно. Звучало задание следующим образом: «Спланируйте показ мод в колледже так, чтобы представить в новом и увлекательном свете то, что носят на занятиях и в свободное время». Это было не рядовое задание: редакторы журнала искали новые идеи. Вся редакция «Мадемуазель» занималась планированием важного июньского события – так называемой «Клиники при колледже». Под этим жутковатым именем скрывался, в общем-то, экстравагантный показ мод, ежегодно проводившийся в отеле «Астор»: большую часть представленных моделей, которые затем будут фигурировать в том самом августовском выпуске, демонстрировали сами приглашенные редакторы. Показ мод «Клиника при колледже» проходил в эксцентричной и даже слегка чрезмерной манере, подходившей по стилю к знаменитым рекламным страницам самого журнала: задорные опрятные молодые девушки возраста студенток колледжа – либо настоящие студентки, либо модели Пауэрса типажа «девушка со Среднего Запада» – позируют, опершись на перила моста, или подкармливая голубей в парке, или катаясь на велосипеде по университетскому городку, – с подписями вроде: «Поглазеть на витрину антикварного магазина»; «На Джоан платье мягкого кроя из ткани с добавлением шерсти из классической коллекции „Маккетрик“, 10 долл. 93 ц.», или: «По воскресеньям каньоны Уолл-стрит похожи на город-призрак (а может, он и есть). Джоан позирует на фоне Тринити-черч в дирндле в шотландскую клетку с верхом из смесовой шерсти, 14 долл. 95 ц.». Нанетт, хоть и выиграла третье задание, не собиралась почивать на лаврах: быстренько отослала в «Мадемуазель» подборку стихов и написала Шуолби о том, что в марте – стратегически близко к апрельскому подведению итогов – она будет проездом в Нью-Йорке, можно ей заглянуть в редакцию?

Уловка сработала. «Мадемуазель» не стал публиковать ее стихи, но Шуолби пригласила Нанетт на апрельский Форум (помогло то, что Нанетт находилась на расстоянии поездки на поезде; военные ограничения на расход топлива не позволяли приглашать тех, кому пришлось бы лететь на самолете). Форум этот был любимым проектом Шуолби. Она искренне переживала за то, «по какому пути пойдет Америка, когда закончится война», и предложила Бетси Талбот Блэкуэлл провести мастер-класс и конференцию, посвященные именно этому вопросу. Первый Форум, проведенный в 1944 году, был сформирован участниками, которых Шуолби находила во время поездок по кампусам в качестве ответственного редактора Студенческой редакции, обнаружив в ходе этих поездок, что хотя студентки «принимают участие в повседневной жизни американских колледжей», они «ерзают за партами в раздумьях, хорошо ли это – учиться, когда другие воюют?» В 1945 году, когда война практически окончилась, Форум, на который Шоулби пригласила Нанетт Эмери, предполагал участие студенток и профессионалов в панельных дискуссиях на темы вроде «Труд, расовые особенности, предрассудки, политическая деятельность, безопасность и образование в условиях послевоенного времени». На фотографиях с конференции Нанетт предстает внимательной и умной, пусть и слегка неуверенной в себе, хорошенькой девушкой в жакете с большими подплечниками, по моде сороковых, с заколотыми по бокам и завитыми сзади волосами, держащей наготове ручку, чтобы записывать важное. Но Нанетт сделала главное: ее заметили.

Меньше месяца спустя, 7 мая 1945 года, Германия сдалась союзникам. На следующий же день на имя Нанетт в Рэндор-холл, общежитие колледжа Брин Мор, пришла самая желанная из телеграмм [26].

«РАДЫ СООБЩИТЬ ЧТО ВЫ ВЫБРАНЫ В КАЧЕСТВЕ СТАЖЕРА В РЕДАКЦИЮ “М-ЛЬ” ДЕТАЛИ ПОСЛЕДУЮТ ТЕЛЕГРАФИРУЙТЕ О ПОЛУЧЕНИИ СРЕДСТВ ПОСРЕДСТВОМ „ВЕСТЕРН ЮНИОН“ И СООБЩИТЕ ДАТУ КАК МОЖНО БЛИЖЕ К 1 ИЮНЯ = БЕТСИ ТАЛБОТ БЛЭКУЭЛЛ ГЛАВНЫЙ РЕДАКТОР „МАДЕМУАЗЕЛЬ“».

Это было равносильно выигрышу золотого билета в «Чарли и шоколадной фабрике», и никто даже не думал отказаться: Лэйни Даймонд, одна из тех, кто выиграл конкурс в 1947 году [27], уехала до окончания выпускных экзаменов в Калифорнийском университете, чтобы вовремя успеть в Нью-Йорк и в «Барбизон».

Теперь у Нанетт Эмери было три недели для того, чтобы успеть. Конечно же она знала о «Барбизоне». За два года до этого ослепительная рыжеволосая кинозвезда Рита Хейворт позировала в гимнастическом зале отеля во время фотосессии для журнала «Лайф». Фотографии вышли дерзкими, забавными и чересчур смелыми. На одной из них Рита скучает, смотря перед собой с отсутствующим видом, демонстративно сидя на стуле, пока живущие в «Барбизоне» девушки-модели тренируются: выполняют стойку на голове, играют в настольный теннис. На другой – пять девушек наклонились вперед, на переднем плане – ягодицы, нарочно облаченные в старомодные панталоны, а над ними возвышается Рита и смотрит на читателя взглядом, исполненным сарказма.

Во время Второй мировой «Барбизон» определенно улучшил собственную репутацию – свидетельством чему и стала фотосессия Риты Хейворт в гимнастическом зале на цокольном этаже. Руководство отеля так отшлифовало подход к пиару, что позволяло себе скармливать кусочки пикантных слухов о жизни молодых, целеустремленных и желанных женщин журналу «Фотоплэй». Нанетт опоздала [28]: выиграй она на год раньше, встретила бы в коридорах актрис Элейн Стритч, Клорис Личмэн и Нэнси Дэвис (впоследствии Рейган) – все три жили там в 1946 году. Когда Клорис Личмэн [29], недавно ставшая мисс Чикаго, прибыла в город, ей едва ли исполнилось двадцать, но спустя три месяца она уже дефилировала по универмагу «Бергдорф-Гудмен» в английском костюме из зеленой шерсти под бобровой шубой до пят и в замшевых туфлях на каблуках в тон костюма. К тому моменту она уже была во втором составе двух бродвейских пьес и чувствовала, что это «лучшее время ее жизни».

Нанетт Эмери ощущала то же самое. Она запланировала прибытие в Нью-Йорк в копии самого модного в то время платья, «таунли» от Клер Маккарделл. Клер Маккарделл – американский дизайнер одежды, вдохновлявшаяся вкусами и традициями американцев. В период ограничений, наложенных Второй мировой войной, когда бесспорный центр моды – Париж – стал недоступен для американских модельеров, Маккарделл стала процветать. Она, скажем, ввела в моду обновленную версию дирндля: широкая пышная юбка и затянутая талия – а в 1944 году она создала исключительно патриотическое платье, использовав излишки хлопка, применявшегося в изготовлении метеозондов. Год спустя Маккарделл, подобно Филлис Ли Шуолби, попыталась представить, как будет выглядеть мир, победивший нацизм. Ее коллекция 1945 года демонстрировала верность ценностям первопроходцев Америки: она в полном объеме обратилась к так называемым карманам первопоселенца, которые поместила и на брюки, и на юбку, и они нахально выделялись острыми углами [30]. (Всего пару лет спустя свободный дух американских первопоселенцев уступит дорогу знаменитому «нью лук» Кристиана Диора.) Поначалу американские женщины воспротивились возвращению «ограничивающей женственности» [31]: юбок в несколько сантиметров от пола, затянутой талии, по-военному браво выпяченной груди и неудобного корректирующего белья, требуемого для такого дерзкого кокетства. Однако «нью лук» быстро победил послевоенное видение моды, предложенное Маккарделл.

Но пока на дворе стоял 1945 год, Маккарделл была все еще в моде, война в Европе закончилась, и Нанетт ехала в «Барбизон». В воздухе витали вопросы без ответов, а послевоенный оптимизм заражал всех и каждого.

Иосифа Сталина все еще звали «дядюшкой Джо», холодной войной пока даже не пахло, и до начала охоты на ведьм и поисков скрытых симпатий к коммунистам, развязанной сенатором Джозефом Маккарти, оставалось целых пять лет.

В то время Нанетт и ее подруги были научены Великой депрессией и Второй мировой войной, что радости жизни преходящи и надо пользоваться любой возможностью.

Шуолби сообщила Нанетт и остальным тринадцати победительницам, что они будут второй группой, которую поселят в отеле. Шуолби писала: «В прошлом году наши стажерки наслаждались жизнью в подобии студенческого общежития в отеле для женщин „Барбизон“», но предупредила: «Вы должны быть готовы принять любые доступные варианты размещения». Помимо письма Шуолби Нанетт получила рекламную брошюру отеля: плотная бумага, прекрасные фотографии, на которых место, где она будет жить, выглядело на порядок лучше, чем «отель-общежитие». Роскошные снимки библиотеки, музыкальной комнаты, наполненной солнцем террасы среди башенок отеля. Даже листок шелковистой бумаги с логотипом «Барбизона», исписанный женственным округлым почерком, и адресом, указанным внизу: «Лексингтон-авеню ⁄ 63-я ул. Нью-Йорк 21, НЙ».

Lexington avenue at 63rd street, New York 21, N.Y.

С тех пор и по самый 1979 год, когда программа прекратила существование, все победительницы конкурса селились в «Барбизоне».

Филлис Ли Шуолби советовала Нанетт и остальным «запастись симпатичным гардеробом для города в темных тонах, чтобы ходить на работу», и посвятила в то, что в «Мадемуазель» считалось табу: «Ходить без шляпки и в белых туфлях». Шуолби выразилась предельно ясно: четырнадцать молодых женщин, выбранных изо всех уголков США, должны были явиться в модных, приемлемых в Нью-Йорке, вещах, а не выглядеть так, как в их родном городе. Беспокойство Шуолби было вполне обоснованным. Писательница Диана Джонсон, автор многих успешных романов, в том числе «Развода», выигравшая конкурс в 1953 году в возрасте 19 лет, писала: «Как и все, я никогда не бывала восточнее Миссисипи» [32]. Для нее роскошные шляпки, которые носила Блэкуэлл и прочие успешные нью-йоркские дамы, были чем-то с другой планеты: «Конечно, в моем родном городе Молин, штат Иллинойс, тоже существовали шляпки; я даже видела, как моя мать надевала шляпку в церковь по случаю (Пасхи)». Но, стоя перед редакцией «Мадемуазель» по приезде, Диана и другие победительницы конкурса (включая Сильвию Плат), хотя и были отличницами и активными молодыми женщинами, вряд ли могли олицетворять утонченную элегантность. «Двадцать девушек из Калифорнии, Юты и Миссури: при виде того, что на нас надето, редакторы побледнели, а наши шляпки привели их в замешательство: позаимствованные у мамы скромные шляпки для церкви».

Хотя от приглашенных редакторов ожидалось прибыть в новых шляпках и новой одежде, стажировка в журнале «Мадемуазель» не совсем соответствовала определению «летняя подработка», и те, у кого не было лишних средств, частенько попадали в глупое положение и искали, у кого бы занять, тогда как все остальные телеграфировали домой с просьбой как можно скорее выслать им денег. В конце июня Нанетт, как и прочим, должны были выплатить 150 долларов [33], сумму, которая – довольно разумно – законно покрывала «фотографирование для „Мадемуазель“, статьи и заметки, рассказы, идеи или рисунки, принятые к публикации». Ста пятидесяти долларов (хотя это была вполне достаточная сумма для Нанетт и тех девушек, которые могли захватить с собой еще) едва хватало на расходы, в особенности тогда, когда деньги требовались практически сразу, а первый чек от «Мадемуазель» приходил только в середине месяца. (Сумма в 150 долларов до вычета налогов не менялась еще девять лет, до тех пор пока в 1954 году приглашенные редакторы не получили прибавку к гонорару в 25 долларов, когда выяснилось, что месяц в «Барбизоне» стоил 60 долларов; первая работа, которую получали выпускницы, приносила 195 долларов в месяц, а за комнату или квартиру платили от 30 до 40 долларов; просто несопоставимо.)

Нанетт, которой была доступна роскошь не зависеть от 150 долларов гонорара, твердо решила провести июнь 1945 года так, как мечтала. Нанетт жила в номере 1411 «Барбизона» и часто получала телефонные сообщения от оператора, которые забирала всякий раз, когда возвращалась домой. Ее подруги, пытавшиеся дозвониться к ней в «Барбизон», не раздумывая, сообщали, что перезвонят в полночь. Для постоялиц «Барбизона», таких как Нанетт, не было ничего удивительного в том, чтобы засиживаться допоздна – она не была ни из тех бедолаг, которым родители запретили возвращаться позже определенного часа, ни из «девушек Гиббс»: в их случае за ранним отходом ко сну, чтобы прийти на утренние занятия выспавшимися, следили комендантши.

Все было в шаговой доступности для Нанетт Эмери; ей даже не приходилось покидать здание: через небольшой коридор в вестибюле она могла дойти до аптеки Нейта С коллара или купить новый роман у мисс Кристал; а будь у нее склонность к живописи – выставить работы бесплатно в галерее в бельэтаже. Если что-то идет не так, всегда можно обратиться к новому управляющему «Барбизона» – Хью Дж. Коннору, похожему на дядюшку в очках, немного скучного, но любящего. Он посылал цветы захворавшим постоялицам, а тем, чьи денежные поступления задерживались, предлагал взаймы пять или десять долларов. Если родители какой-нибудь из постоялиц просили его выдавать недельный запас денег, он соглашался. Также он охотно делился познаниями по части самого города Нью-Йорка и его деловой жизни и как-то помог уроженке Форт-Уэйна, открывшей магазин платьев на Восточной 54-й улице, найти место для второго магазина.

Миссис Мэй Сибли, заместитель управляющего и регистратор, сочетала в себе наседку и надзирательницу. Это она отзывала в сторону постоялиц [34], которые чересчур часто возвращались домой слишком поздно: сначала у них спрашивали, понравится ли это их родителям, если это не действовало, она намекала, что комната может в скором времени понадобиться другим, и это сообщение вызывало фонтан слез и извинений. Швейцар отеля, Оскар Бек – сто килограммов усталого восторга, с удовольствием придерживал дверцы такси для постоялиц «Барбизона» и неизменно по-щенячьи радовался их возвращению. Когда проезжавшие мимо отеля мужчины кричали ему [35], прося дать «номерок», он орал в ответ: «Темплтон-восемь-пять-семь-два ноля!» (номер стойки регистрации). Одна из постоялиц, уроженка Огайо [36], рассказывала, что Оскар, так и не избавившийся от сильного немецкого акцента, «булькает и клокочет, и никто не понимает, что он говорит, но, кажется, будто он имеет в виду, что ты самая хорошенькая на свете».

Нанетт не требовалось ни комплиментов Оскара Бека, ни наставлений Сибли, ни советов Коннора. Как только она прибыла в Нью-Йорк, из серьезной молодой женщины, рассуждающей о политике на апрельском форуме, она сделалась светской дамой. Приписанная приглашенным редактором рубрики «Красота и здоровье» (причем «здоровье» было добавлено как уступка военному времени, чтобы избежать обвинений в легкомыслии), она в первый же день обедала со своей начальницей, знаменитой мисс Бернис Пек, которую нашла «удивительно прекрасной и прямолинейной»; мисс Пек, которая продержится на посту редактора рубрики двадцать четыре года [37], потребность оставаться красивой совершенно не портила, так что чувство юмора служило ей союзником в битве за красоту; и она не принимала участия в «серьезных» обсуждениях на тему того, «какой суперкрем втирать в пупок». Ужинала Нанетт после первого рабочего дня в компании других приглашенных редакторов в главной столовой отеля, описанной в брошюре, которую до поездки она каждый вечер изучала перед сном, как «отражающую атмосферу старого Чарльстона» посредством «пастельных тонов и великолепных цветочных росписей на стенах, вдохновленных красотами Юга». Ужин состоял из блюд стоимостью от 55 центов до доллара с половиной. После ужина Нанетт в компании новых подруг [38] прогулялась по открытой веранде отеля, а потом отправилась в «Уордолф-Асторию», а оттуда – на Пятую авеню, где девушки съели по мороженому в «Шрафте», одном из часто посещаемых женщинами тогдашних сетевых заведений; его интерьеры были стилизованы под элегантные дома, в каких обитал средний и высший класс англосаксонского протестантского происхождения. Нанетт чувствовала себя как дома.

В самом деле, Нанетт вполне освоилась на Манхэттене за считаные дни. В один суматошный вечер ей удалось втиснуть быструю поездку в «Офицерский клуб у Дельмонико» ради фотосессии еще с одной девушкой из редакторов и их кавалерами для модной съемки под названием «лучшее платье для свиданий». Потом были официальный танцевальный вечер, откуда девушки уехали на такси в половине десятого в бродвейский «Театр Бэрримор», где Нанетт взяла интервью у легенды Бродвея Кэтрин Корнелл для популярной уже два года рубрики августовского выпуска «Стремиться к звездам», для которой приглашенные редакторы брали интервью у вдохновлявших их знаменитостей. Нанетт сфотографировали с актрисой: они сидят, а на их коленях расположились собаки Корнелл. «Вспышки фотокамер, таксы Илло и Луни и блестящая беседа с великой Корнелл», – наскоро записала Нанетт в своем дневнике. (Другие приглашенные редакторы подошли к заданию более рассудительно: одна даже взяла интервью у Марка Шагала: он изъяснялся на смеси французского и «американского», «отчаянно жестикулировал и поднимал брови», а другая – у писателя, бежавшего из Германии, нобелевского лауреата Томаса Манна.) Потом, около полуночи, снова в ресторан «Дельмонико» на двойное свидание с братьями, морским пехотинцем и армейским офицером, и, наконец, «в немецкий ресторан, где кто-то играл на пианино и все пели ирландские песни. И ели сэндвичи с сардельками с чесноком и пили кофе». Нанетт пустилась в послевоенный разгул веселья, легкости и флирта.

По пути она собирала всякие сувениры, точно ополоумевший турист: из ресторана «Оук рум», который, по традиции, с понедельника по пятницу зарезервирован до трех часов ночи только для мужчин; из «Персиан рум» с визитками в помпезных красно-золотых тонах и оркестром Боба Гранта, игравшим после половины десятого вечера всего за дополнительные полтора доллара к счету; из «Котильон рум» в отеле «Пьер», где давал представления Майрус, чародей-телепат и человек с рентгеновским зрением, отвечая на злободневные вопросы, написанные зрителями на кусочках картона. Когда генерал Айк Эйзенхауэр [39] проехал по Пятой авеню в ознаменование победы США в войне, Нанетт и другие приглашенные редакторы были среди зрителей. «Стоячие места стоили дороже, так что мы заняли обычные, в кузове мусоровоза. Как чудесно видеть пять миллионов человек, болеющих за ту же команду…» – написали они в «Мадемуазель». В менее насыщенные дни Нанетт обедала в «Барбизоне», частенько выбирая для этого кофейню или террасу («балкон с витыми перилами и цветочными клумбами на фоне лазурного неба»), примыкающую к главной столовой, где приглашенные редакторы могли позавтракать (за 25–65 центов) и пообедать за 35–65 центов). Если ей хотелось пообедать вне отеля, Нанетт шла в «Лончам» (недешевую сеть нью-йоркских ресторанов) или же в «Стоуффер» на Второй авеню – тогда это еще был популярный ресторан, а не марка замороженных полуфабрикатов из телемагазина.

Работой Нанетт перегружена не была [40], поскольку, как поясняли приглашенным редакторам их наставники, основная часть августовского номера была готова задолго до их прибытия. И тем не менее Нанетт умудрялась втиснуть там и тут статейку за своей подписью: сообщая о таких, например, насущных вопросах, как борьба с лишним весом у первокурсниц, для чего требовалось выбрать, а того лучше – устроить диетическое меню в столовой колледжа. Получив консультацию со специалистом (по ее словам, «обезжирившего четверть миллиона американок» [41]), Нанетт передала его совет: полненьким студенткам следует объединиться и попросить родителей купить им побольше овощей и фруктов; потом поделить их и потреблять перед основной едой в неограниченном количестве. Очевидно, война ничего не изменила в строгом правиле, озвученном затянутыми в корсеты «девушками Гибсона» и впоследствии худенькими, похожими на мальчишек флэпперами: чтобы быть желанной, женщина должна быть стройной.

В последний четверг месяца, в предпоследний день программы, приглашенные редакторы обедали с Блэкуэлл на «Венской крыше» отеля «Сент-Реджис», где всё – салфетки, скатерти и общий колорит – нарочно сделали розовым в тон фирменного цвета канцелярии «Мадемуазель». Нанетт вернулась в Детройт с путеводителем, записками со стойки регистрации, открытками с видами «Барбизона», бумагой для писем и пакетиками спичек с его логотипом, разномастными корешками от билетов и входными контрамарками: всем-всем, что впоследствии она соберет в толстенный, обтянутый кожей альбом. Нью-Йорк 1945 года был всем, о чем она мечтала. Манхэттен сороковых, по знаменитому выражению Джона Чивера, «был наполнен лунным светом с реки, из магазинчика на углу играл Бенни Гудмен, и почти все носили шляпы» [42]. Но за суматошными днями Нанетт в послевоенном Нью-Йорке под аккомпанемент веселых мелодий «короля свинга» маячила грядущая холодная война. Женщины с карьерой вроде Бетси Талбот Блэкуэлл и те, кто учился, чтобы сделать такую же карьеру, окажутся на мушке сенатора Джозефа Маккарти и его поиска «красной угрозы» – серии слушаний Конгресса, направленных на поиск предателей в самом сердце Америки.

* * *

Элизабет Моултон, тогда писавшая под именем Бетси Дэй, была еще одной победительницей конкурса приглашенных редакторов 1945 года и проводила дни в редакции и ночи в «Барбизоне». Как и Нанетт, она тоже получила заветную телеграмму от Блэкуэлл на следующий день после капитуляции Германии, и с такой же помпой и нетерпением собирала чемоданы в Нью-Йорк. Когда лето в «Мадемуазель» закончилось, она вернулась в колледж Рэдклифф, как и Нанетт – в Брин Мор, но Элизабет оставался всего один семестр до окончания, и она не поверила в свое везение, когда открылась вакансия ассистента ответственного редактора Джорджа Дэвиса, по совместительству редактора литературного отдела журнала «Мадемуазель». В стенах редакции он был единственным мужчиной среди влиятельных женщин. Конкурсантки ощущали его теплоту и открытость, какой не получить от железной Бетси Талбот Блэкуэлл. Джордж Дэвис настойчиво просил обращаться к нему по имени и каждый июнь «стряхивал провинциальные предрассудки с новоиспеченных обитательниц Нью-Йорка из Роаноке, Чикаго, Ки-Уэста, Техаса, Джорджии и Миннесоты».

Репутация Джорджа была всем известна еще до знакомства и прибытия в Нью-Йорк. Все знали, что он бросил учебу в Лудингтоне, штат Мичиган, и второкурсником уехал в Париж. Там в возрасте двадцати одного года он написал свой первый и, как оказалось, единственный роман (среди его ассистенток стало своеобразным «ритуалом посвящения» рыскать по букинистическим магазинам Нью-Йорка в его поисках – и Элизабет, в свой черед, тоже купила экземпляр). Джордж подружился с Жаком Превером, Кокто и почти всем остальным Парижем и десять лет спустя вернулся в Нью-Йорк, где сперва работал редактором литературной рубрики «Харпере Базар», а потом перешел в «Мадемуазель».

Филлис Ли Шуолби, впервые появившись в редакции в 1942 году [43], чтобы работать в Студенческой редакции, сначала приняла его за швейцара, потому что он любил потрепаться с секретаршей, нависнув над ее стойкой так, чтобы никто не подслушивал. Лишь когда знаменитая писательница Карсон Маккал-лерс однажды зашла в редакцию и стала искать Джорджа, потрясенная Филлис узнала, кто он – человек, который открыл миру Трумэна Капоте. Трехэтажный особняк из коричневого песчаника [44], дом 7 по Миддаг-стрит в Бруклине, купленный с помощью аванса в 125 долларов, занятых у скандально известной звезды бурлеска Джипси Роуз Ли, тоже обрел статус легендарного: богемная коммуна, известный литературный салон, знаменитая писательская резиденция, соперничавшая с Яддо в Саратоге, штат Нью-Йорк, а также смесь комнаты смеха и доходного дома. Дэвис сдавал комнаты не только Карсон Маккаллерс, но и другим авторам, например Уистену Хью Одену, а также ярмарочным фокусникам, включая дрессировщика обезьянок [45].

В 1945 году, когда Нанетт Эмери и Элизабет Моултон появились в редакции, ему сравнялось сорок, и это уже не был мальчишка с ранних фотографий. Сутулый коротышка с несоразмерно большой головой и копной редеющих и седеющих курчавых волос. Проще говоря, не красавец. Но голос его, как описывала Элизабет, был «нежный, зловредный, веселый, шаловливый и звонкий»; необычный, в общем. Притом слово «зловредный» она употребила неспроста. В феврале 1946 года Элизабет пришла работать в команду Джорджа, к другой юной ассистентке Лелии (Ли) Карсон и ассистентке редактора литературного отдела Маргарите (Рите Смит: затравленной мышке, ухаживающей за сестрой, писательницей Карсон Маккаллерс). Мать Элизабет, рожденная в эпоху, когда женские стремления всячески поддерживались, призывала дочь добиваться всего возможного: например, участвовать во всех конкурсах, включая конкурс журнала «Мадемуазель». То, что Элизабет будет жить в «Барбизоне» под неусыпным оком швейцара Оскара Бека, матроны миссис Мэй Сибли и управляющего Коннора, уменьшило опасения ее матери; как раз этого и добивалась Блэкуэлл, когда выбрала отель самым лучшим местом для проживания победительниц своего конкурса. Но когда в 1946 году Элизабет отправилась в Нью-Йорк, ее мать обуял ужас: поначалу ей будут платить столько, что на «Барбизон» не хватит. Чтобы успокоить родительницу, Элизабет дала единственное обещание, которое могло сработать: она будет уходить из Центрального парка до сумерек и никогда, никогда не соваться в богемный Бруклин: обещание она сдержала, но очень тосковала по бесчисленным сборищам в коммуне-«доме смеха» Дэвиса.

Работать на Джорджа приходилось много. Элизабет, Ли и Рита делали все, что ему требовалось. Элизабет не сразу догадалась о сексуальной ориентации Джорджа – хоть вовсе не была тепличным растением: ее отец писал пьесы. Секс, как она говорила, в те дни не обсуждался – церковь, государство и цензоры кинематографа «запрещали или отовсюду вымарывали» его. До нее начало доходить тогда, когда та, что дежурила утром на секретарской стойке – она или Ли, – спроваживала французских морячков Джорджа с прошлого вечера. Ли, уроженка Юга, поднаторевшая в искусстве вежливого отвлекающего вранья, прекрасно умела уклоняться от прямого ответа и обучила Элизабет.

К осени 1946 года Джордж закрыл бруклинскую коммуну и переехал в особняк на Восточной 86-й улице Манхэттена со «злобным попугаем», «дряхлой собачкой», кошками, точное количество которых не представлялось возможным определить – не то четыре, не то все семь, – и приходящими и уходящими людьми. Оттуда он звонил своим ассистенткам в середине утра, сообщая, что скоро придет, а потом мылся, брился и находил достаточно пустых бутылок, чтобы сдать их и купить жетон на метро. Элизабет и Ли, потратив все утро на то, чтобы прикрыть Джорджа, частенько передавали ему зарплату тайком, на задворках здания, и деньги эти быстро спускались на моряков или «протеже».

Однако вечеринки Джорджа оставались неизменно прекрасными, и теперь, когда они переместились в Верхний Ист-Сайд, Элизабет могла их посещать. Это были помпезные вечеринки, оплаченные журналом; частенько они строились вокруг тостов и восхвалений какой-нибудь знаменитости вроде писателя Ричарда Райта, фотографа Анри Картье-Брессона или драматурга Теннеси Уильямса; гости образовывали концентрические круги: в первом – редакторы издательств и журналов, во втором – их помощники, а в третьем – родственники и друзья, чья роль сводилась к передаче шампанского и закусок. На одной из вечеринок кто-то из друзей демонстрировал трюки с обезьянкой и собачкой в дальней гостиной, где места были лишь стоячими, вытеснив Трумэна Капоте в черном свитере с высоким воротником в основную гостиную. Менее масштабные сборища у Джорджа предполагали присутствие семи-десяти юных сотрудниц «Мадемуазель», излагающих левые идеи, а Джордж, демократ, отечески поощрительно улыбался.

Элизабет нашла в «Мадемуазель» семью, но в семье этой ссорились по поводу и без: особенно часто этим отличались Джордж Дэвис и выпускающий редактор Сирилли Эйблс. В сравнении с Эйблс даже Бетси Талбот Блэкуэлл была сущим агнцем; за той вскоре твердо закрепилась репутация безжалостного редактора, которая довела поэта Сильвию Плат до нервного срыва. Эйблс была, по общему мнению, непривлекательной женщиной с большой грудью и полным гардеробом от-кутюр [46].

Как-то в интервью Сирилли Эйблс спросили, что делают редакторы отдела моды, что они пишут, и она рассмеялась: «Пишут? Да они и читать-то не умеют».

Вскоре она стала «главным и многострадальным антагонистом» Джорджа Дэвиса: отчасти из-за своей работы выпускающим редактором, в чьи обязанности, в частности, входило то, чтобы все укладывались в дедлайны, а у Джорджа Дэвиса дела с дедлайнами были такие же неважные, как и с тем, чтобы прийти на работу вовремя.

Однако возникла еще одна проблема: их политические взгляды. Эйблс, как представительница обеспеченной интеллектуальной элиты и выпускница колледжа Рэдклифф, определенно придерживалась левой части политического спектра. И если до войны это было модно, то после – стало откровенно опасно.

Их политические разногласия особенно обострялись, когда доходило до отбора рассказов для публикации в «Мадемуазель». Джордж не был готов жертвовать формой в угоду содержанию; он отказал в публикации активно продвигаемому Эйблс рассказу об озлобленном на жизнь афроамериканце-разнорабочем, спящем «на вонючем матрасе в подвале» [47]. Она хвалила его за прогрессивный посыл, а он разнес произведение в пух и прах за сомнительные литературные достоинства. Линия фронта была очерчена, и в 1947 году, когда Элизабет проработала год на посту его помощницы, Джордж написал Бетси Талбот Блэкуэлл, что покидает место редактора литературного отдела; слишком большая нагрузка – две должности, и он предпочтет, чтобы его обязанности сократились до ответственного редактора журнала. Более того, он не желает участвовать в обсуждении кандидатуры нового редактора литературного отдела. Блэкуэлл и Эйблс согласились и выполнили его просьбу; не посоветовавшись с ним, повысили до этой должности Риту Смит.

Для Риты, младшей сестры, было непросто заботиться и эмоционально поддерживать Карсон Маккаллерс, и все в редакции знали, что это нелегкая ноша – саму бы Риту кто поддержал. Карсон Маккаллерс, бледная и болезненная, пережившая несколько инфарктов, к пятидесяти годам свела себя в могилу курением и алкоголем. Давление на нее было колоссальным: всего в двадцать три хрупкая белая девушка из штата Джорджия с его сегрегацией написала роман «Сердце – одинокий охотник». В рецензии на произведение Ричард Райт написал [48] об ее удивительной способности: «Впервые за всю историю литературы Юга белый автор изображает чернокожих персонажей с такой же легкостью и той же мерой справедливости, с какой героев своего цвета кожи. И это нельзя объяснить ни стилистикой, ни политикой: оно исходит из отношения к жизни, позволяющего Маккаллерс стать выше давления среды и охватить все человечество, и белое и черное, с одинаковой нежностью и пониманием». Сама уязвимость делала ее еще талантливее.

Рита Смит, ее сестра, сама была не без слабостей. Пухленькая женщина с «грустными карими глазами» [49], она неслась в Уэстчестер всякий раз, когда звонила «сестренка», хотя эта самая сестренка, вероятнее всего, и отравляла ей жизнь. Рита боялась лифтов и поднималась на шестой этаж, на котором располагалась редакция «Мадемуазель», по лестнице, и не могла ездить в метро без сопровождения. Она бросала всюду непотушенные окурки и, зная о своей особенности, боялась, что кончит в огне сама или подожжет любое здание, в котором бывала. В обязанности ее помощников стал входить ежевечерний осмотр редакции в поисках тлеющих окурков.

Спустя всего год после повышения Риты до редактора литературного отдела Джордж Дэвис вдруг написал Бетси Талбот Блэкуэлл полное беспокойства письмо, в котором возвел свое право «говорить правду» в ранг «священного долга» «любого серьезного писателя» [50]. «Правда» заключалась в том, что «сделав Риту Смит редактором литературного отдела, вы досадно запятнали свою репутацию». По его словам, Рита была совершенно некомпетентна и к тому же ленива. Что бы она ни утверждала, она не работала с Трумэном Капоте «месяцами», а вот он, Джордж, – работал. Она вечно отставала – настолько, что каждые несколько недель весь отдел бросал остальные занятия потому, что всей редакции приходилось «читать для Риты»: даже ее друзей приходилось привлекать, чтобы прочесть огромную кипу неделями копившихся документов. Ну, еще и «выхлоп», как назвал Джордж ее алкоголизм: «Таскается пить кофе по десять раз в день. Порой бедная девочка бывает так пьяна, что вообще ни на что не годится. В ее части редакции – сущий бардак: что снаружи, что по содержанию».

Почему же, задается Джордж риторическим вопросом, ее все еще не уволили? И сам предлагает ответ: да потому, что все боятся, что она что-нибудь с собой сделает. Ну, и слезы, конечно, – часто пьяные, часами, и по телефону среди ночи [51]. Ну, разумеется, связи семьи. Однако основную вину Джордж возложил к ногам своей политической Немезиды – Сирилли Эйблс. «Ладно, черт подери, скажу. Мне надоело врать. Эйблс прекрасно знает, что Рита – паршивый редактор. Что до выдумок Эйблс о том, я, Джордж, так прекрасно обучил Риту, то от них меня тошнит. Повторюсь: „т-о-ш-н-и-т“». И это стало последней каплей. Джордж Дэвис успел уйти с поста ответственного редактора раньше, чем его смогли уволить.

Но Эйблс продолжала беспокоить его много позже того, как он ушел из «Мадемуазель». Он уже не мог сдерживаться и снова написал Блэкуэлл, поясняя, что еще не выпустил весь пар. Он хотел рассказать все. Впервые он столкнулся с Эйблс, когда они оба работали в «Харпере Базар», и, когда он ушел в «Мадемуазель», она продолжала общаться с ним – «стеснительная, добродушная идеалистка» – или такой она тогда казалась. Когда Бетси Талбот Блэкуэлл пожаловалась, что никак не может найти шеф-редактора, он предложил кандидатуру Сирилли Эйблс. Он всегда знал, что она придерживается левых взглядов, но не думал, будто это так уж важно. И лишь много позже осознал, насколько это было важно. Поначалу Джордж поздравил себя с тем, что помог Блэкуэлл сделать разумный выбор, а потом «мисс Эйблс начала задумчиво – о, тихо и задумчиво! – спрашивать, можно ли ей предложить какого-нибудь автора или идею». Джордж обнаружил, что все предлагаемые авторы – либо члены коммунистической партии, либо «попутчики» – либералы, одобряемые партией. Джордж считал, что ему удастся держать все под контролем, но он ошибся. Между его и ее отделами началась взаправдашняя «холодная война», в которой Эйблс привлекала девушек из его отдела к работе в «коммунистических фронтовых комитетах». Но он молчал; он «не осмеливался подвергаться риску быть названным либералом-перебежчиком». Стало ясно, что он угодил в ловушку.

Джордж Дэвис утверждал, что его отвратили политические взгляды Эйблс, но природа его жалоб предполагала иную, негласную подоплеку: ее женские устремления. Он писал: «Поймите, я уверен, что мисс Эйблс не состоит в коммунистической партии. Теперь я понял, кто она: человек неустойчивых стремлений, умеющий пользоваться подручными материалами» [52]. Он уверял, что Сирилли освоила тактику проникновения, характерную для коммунистической партии, чтобы разжечь свои амбиции – в том числе «милостиво и без жалоб взваливала на себя всю грязную исполнительную работу, приходила первой и засиживалась затемно. Чтобы мне, вам, всем стало чудовищно стыдно… Постепенно верность и тяжкий труд получают вознаграждение. В ее руках сосредоточивается все больше и больше власти». Джордж объяснял, что «в прошлом году вообще ничего не говорил, потому что не хотел получить гадких обвинений в травле прогрессивных идей». Но, наконец, когда у него не осталось иных средств, он «решил убежать, уйти, умыть руки и убраться из проклятого бизнеса». Да, да, «я буду писать, я снова буду свободен», убеждал он себя, решившись наконец все бросить.

Но как только он это решил, Джордж увидел, как Эйблс «беспощадно захватывает мой отдел. Я увидел, как спадает маска милой робости» [53]. Все еще зажатая между молотом и наковальней, по выражению Джорджа, «мисс Эйблс не нашла более подходящей идеи, как сделать меня своим Уиттакером Чемберсом, а самой прикинуться Элджером Хиссом[10]. Я никогда на это не пойду; дело в ее личных амбициях, а не политических убеждениях».

Джордж Дэвис предупреждал, что «Мадемуазель» постепенно «уплывает в руки левацкой братии», о чем давно поговаривают в нью-йоркских литературных кругах.

По его словам, редактор левой газеты «Нью-Йорк стар» заметил: «Здорово, правда, что творит малютка мисс Эйблс под носом у старой душной конторы и реакционера-муженька своей начальницы?» Супруг Бетси, Джеймс Мэдисон Блэкуэлл, которого в редакции за глаза звали «полковник», был известен своими ультраконсервативными – вплоть до антисемитизма и расизма – взглядами [54]. Но в конечном итоге Джордж опасался влиятельных женщин.

* * *

Джордж всего лишь отражал дух времени. В 1945 году холодная война все еще была далеко на горизонте. Три года спустя, в 1948 году, аккумулировав растущие антикоммунистические взгляды американцев, президентские выборы выиграет Гарри Трумэн. Охота на «красных» прочно вошла во все сферы жизни: и семья – с женой и матерью, – а вовсе не офис стали считаться самой эффективной обороной от идеологической угрозы, исходящей из Москвы. В 1949 году, когда Советский Союз поиграл на публику атомными мускулами, к коммунистическому лагерю присоединился Китай, а Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности призывала граждан «опасаться коммунистов, их „попутчиков“, тех, кто занимается подрывной деятельностью, и „извращенцев“ (гомосексуалов), которые рыщут среди них».

«Красную угрозу» быстро соотнесли с послевоенной боязнью феминизма. Многих волновало: согласятся ли женщины оставить «мужскую работу», которую им пришлось взять на себя в военное время, и вернуться в кухню? Те, кто отказался, сразу же попали под подозрение. В особенности школьные учителя – в основном женщины – внезапно стали рассматриваться как потенциально опасные, те, кто вероятнее всего станет распространять советскую пропаганду.

Один профессор Колумбийского университета рассуждал так: «Школы для девочек и колледжи для молодых женщин таят в себе самых верных учениц России. Учительниц, которые часто суть разочаровавшиеся женщины. Им пришлось много претерпеть, чтобы получить свой пост. И догмы, основанные на ненависти, отражают их личное отношение» [55].

Так что же тогда говорить о женских журналах, этих уникальных кластерах, где работали сильные, влиятельные женщины? А об отелях для женщин?

Ничего не подозревавшая Нанетт Эмери сделала все возможное, чтобы выиграть одно из мест в программе приглашенных редакторов 1945 года, включая участие в апрельском форуме Филлис Ли Шуолби. Однако в 1947 году, когда Джордж Дэвис озвучивал обвинения в адрес Сирилли Эйблс, подспудно попадала под подозрение и Нанетт Эмери. В «Контратаке: бюллетене фактов о коммунизме» «Мадемуазели» и ее издателям, Стриту и Смиту, поставили на вид: «Руководству „Стрит энд Смит“ рекомендовано пристально присмотреться к форуму журнала „Мадемуазель“, узнать, кто именно принимает участие. Задать несколько вопросов. Кто выбирает докладчиков? По каким критериям? Кто-нибудь выясняет их истинные убеждения?» [56] Намекая на бульварные романы, которыми некогда славились издатели, – особенно на серию под названием «Рассказы Фрэнка Мэрривелла» о накачанном студенте Йельского университета, который расследует преступления и наказывает «плохих», «Контратака» предположила, что «поклонники Фрэнка Мэрривелла будут расстроены, узнав, что в современных офисах в доме 122 Е по 42-й ул., НЙ, конторе “Стрит энд Смит“ не хватает присутствия духа старины Мэрривелла, для того чтобы форум „Мадемуазель“ засиял чистотой». Другая газета, пропитанная духом борьбы против «красной угрозы», писала: пятьдесят пять девушек из сорока двух колледжей, участвующих в форуме, названы «лучшими», но если их будут вести не туда, они станут «заблудшими» [57].

Однако в теории и сам Джордж Дэвис в свете своих сексуальных предпочтений тоже попадал под подозрение. Трумэн Капоте в своем неоконченном романе «Услышанные молитвы» рисует не самый привлекательный портрет Джорджа Дэвиса, превращенного в персонажа по имени Боути: «Есть такие гомики, в крови которых течет холодный фреон. Дягилев, скажем. Дж. Эдгар Гувер. Адриан[11]. Не то чтобы я сравнивал его с этими небожителями, но персонаж, которого я имею в виду, зовется Тёрнер Боутрайт, или Боути, как звали его те, кто желал ему польстить. Мистер Боутрайт был редактором литературного отдела женского журнала, печатавшим „качественных“ авторов. Он обратил на себя мое внимание, или, если быть точным, обратил на меня свое, когда выступал перед нашей литературной студией. Я сидел в переднем ряду и по тому, как скользил по мне его ледяной взгляд, то и дело задерживаясь в районе паха, понимал, что творится в этой хорошенькой курчавой голове» [58]. В 1951 году Дэвис неожиданно женился на Лотте Ленье, знаменитой певице и вдове Курта Вайля [59]. Джордж помог возродить постановки прославленной «Трехгрошовой оперы» Вайля и оживить карьеру самой Леньи. Скандально известный гей, демократ, обожаемый приглашенными редакторами, видевшими его исключительно в том свете, в каком он позволял себя видеть, в разгар маккартизма стал женатым человеком и едва ли не борцом с «красной угрозой»: и снова он не смог удержаться и написал Бетси Талбот Блэкуэлл, сообщив, что жизнь его вернулась в привычную колею, и все благодаря «замечательному и дорогому человеку – моей супруге», и что он готов кое в чем признаться [60]. Мол, пусть это будет между нами, писал он, хотя не возражал, если она покажет это письмо своему мужу, «полковнику». Пять лет назад, пояснил Джордж, в сорок восьмом, его самого ужасали слова вроде «охота на ведьм» и «травля прогрессивных», и даже сейчас, в 1953-м, ему решительно не нравилось «то, что зовется маккартизмом».

«Тем не менее…»

Тем не менее месяцем ранее, признался Дэвис, он по собственной воле отправился в ФБР, чтобы «рассказать им все, что я знаю о проникновении коммунистических идей в издательский мир. Все, что я знаю, ограничено деятельностью одного человека, вам известного». Речь, естественно, шла о шеф-редакторе «Мадемуазель» Сирилли Эйблс. В ФБР Джорджа «внимательно» выслушали, и когда спросили, что он думает о благонадежности самой Бетси Талбот Блэкуэлл, он ответил положительно – «настолько положительно, насколько вы только можете себе представить». Все еще не желая оставить Эйблс в покое, он добавил постскриптум: «Я прекрасно понимаю, что наша бедная подруга, в соответствии с линией партии, теперь будет представляться „запутавшимся либералом“, проникшимся идеями во время гражданской войны в Испании, и так далее, и тому подобное». Блэкуэлл была умна и понимала: нужно действовать на опережение. Маккартизм не жаловал влиятельных женщин. Она связалась с юристами «Стрит энд Смит» [61] и две недели спустя, в Париже, получила их ответ: мы постановили, что вам лучше самой, «добровольно» явиться в ФБР.

Быстрый разворот Джорджа Дэвиса к маккартизму, пусть даже он клялся, что ненавидит «травлю», свидетельствует о том, что коммунизм слился с неприятием влиятельных женщин. В этом Джордж, хотя и был представителем богемы, гомосексуалом и ньюйоркцем, мало чем отличался от миллионов американцев. Сидя в своем зеленом кабинете с бокалом виски, а потом еще одним, Бетси Талбот Блэкуэлл перечитывала пятилетние излияния Джорджа и, должно быть, понимала истинную цель его подозрений и нападок. Такое она неоднократно видела [62] и в свой адрес. В чем ее только не обвиняли – то, что она прячет «под женственной атласной перчаткой железную руку», было самым мягким. «Мадемуазель» стал прорывом для издательства «Стрит энд Смит», после которого они оставили издание бульварной литературы и переключились на журналы. Однако Б.Т.Б. намеревалась побороться за то, чтобы взять свое. Джеральд Смит, председатель совета директоров издательства, был ее давним другом и доверенным лицом, и однажды, в 1952 году, она снова вознамерилась пообедать с ним в какую-то из пятниц – рассказать о своем возмущении. Значит, он не понял, что ее так возмутило? В последующий понедельник, в конце рабочего дня, она села писать ему письмо, заново повторяя аргументы, которые приводила годами. Она ужасно устала от неравенства. Больше всего меня беспокоит [63], повторяла она, «признание», разделяемое на две категории – «профессиональный статус и деньги».

«Не сомневаюсь, – писала она, – что не будь я женщиной, меня бы уже давно взяли в высшее руководство».

Да, ей пошли на уступки, ввели в члены правления – единственную женщину; она вспоминает, как на первом же собрании, ошарашенные присутствием дамы и тщась придумать приветственный жест, ей пододвинули коробку с сигарами. Но и участие в собрании на поверку оказалось лишь минимальным – у нее не было ни статуса, ни какого-то особенного права слова. Что до денег, то она жертвовала повышением собственного жалованья ради блага компании – чего не скажешь ни об одном мужчине ее уровня и даже ниже; все они прекрасно считали себя вправе просить прибавку за прибавкой.

«Полагаю, я стала жертвой дискриминации – а если нет, то в чем дело?»

К 1950 году к послевоенному силуэту «нью лук» Диора прибавился кринолин и дополнительные слои нижних юбок, что стесняло движения не хуже, чем модный в девятнадцатом веке турнюр. Но находились те, кто не желал, чтобы им стесняли движение. Нанетт Эмери, уехавшая из «Барбизона» с чемоданом, набитым сувенирами, вернулась в Брин Мор, который окончила в 1947 году. Она жила неординарной жизнью, работала по всему миру, поздно, в сорок лет, выйдя замуж за сотрудника Госдепартамента. Сохранилось фото с ее свадьбы в 1946 году, в Париже: на ней – сногсшибательное белое платье-пальто в стиле Джеки О.[12], длиной до колена, и шляпка-таблетка. Живя в Парагвае, Нанетт удочерила девочку Марию. Элизабет Моултон, еще одна участница программы, которая не смогла потянуть «Барбизон» второй раз подряд, стала писательницей и художницей, автором нескольких романов. Редакторы Сирилли Эйблс и Рита Смит продолжили искать и публиковать лучших и самых современных авторов, отчего «Мадемуазель» прославилась на этом поприще больше прежнего. Блэкуэлл продолжала править редакцией до 1970 года. Без сомнения, типичную женщину 1950-х заново вернули в обновленный послевоенный пригород, в дом, обнесенный белым штакетником. Но и отступлений от нормы было огромное количество – и маккартизм желал наказать их за то, что они осмелились не быть как все. Кое-кто искал убежища и нашел его в коридорах редакции «Мадемуазель» и номерах отеля для женщин «Барбизон».

Глава 4

Кукольный дом

Грейс Келли и «королевы красоты»

В течение второй половины сороковых и начала пятидесятых годов спрос на номера в «Барбизоне» рос в геометрической прогрессии; заявки поступали отовсюду, от индийского Нью-Дели до британского Борнмута. Мече Ацкарате из Мексики, к примеру, мать разрешила остановиться исключительно в «Барбизоне» [1]. Но даже если бы ей позволили решать самой, она не захотела бы ничего менять: ей понравилась атмосфера общежития женского колледжа, где всегда есть у кого попросить «невидимку» для волос. Управляющему отеля Хью Дж. Коннору и его помощнице миссис Мэй Сибли теперь приходилось туго: управляться с бронью и датами заезда-отъезда стало непросто.

Вместе они подсчитали, что в любое время в «Барбизоне» проживало «до ста знаменитых манекенщиц, актрис радио и телевидения» наряду с «огромным количеством желающих преуспеть на сцене и экране, девушек, изучающих изобразительное искусство, балет и дизайн».

Филлис Кирк, игравшая главную роль в телесериале «Худой человек», жила в «Барбизоне» по настоянию матери [2]. Ширли Джонс, впоследствии сыгравшую экранную мать Дэвида Кэссиди в сериале «Семья Партриджей» (и бывшую его мачехой в реальной жизни), родители высадили у «Барбизона» с двумя сотнями долларов в кармане [3]. Год она провела как обладательница титула «мисс Питтсбург», а потом играла в драматическом театре Питтсбурга. Следом конечно же были Нью-Йорк и «Барбизон». Разумеется, она сходила на все открытые пятничные прослушивания для всех бродвейских шоу Роджерса и Хаммерстайна, и, услышав, как она поет, директор по кастингу отправил всех остальных по домам. Джуди Гарленд настояла, чтобы ее дочь Лайза Миннелли остановилась в «Барбизоне», и изводила персонал, каждые три часа звоня и справляясь, как там ее бесценная Лайза – и если той не оказывалось в номере, заставляла всех ее искать [4].

Послевоенный «Барбизон» упрочил репутацию нью-йоркского «дома кукол», где украдкой можно было любоваться красивыми молодыми девушками, желанными тем более мучительно, что обитали они в изолированном, недоступном для мужчин месте. Многие мечтали попасть туда.

Даже Дж. Д. Сэлинджер, автор вышедшего в 1951 году романа «Над пропастью во ржи», просиживал в кофейне «Барбизона», чтобы знакомиться с женщинами [5].

Он зачастил туда после того, как его девушка, Уна О’Нил (дочь драматурга Юджина О’Нила), ничего ему не сказав, вышла замуж за Чарли Чаплина. Чарли Чаплин мог ее рассмешить, а Сэлинджер – нет. Но у него были другие достоинства. Одна постоялица «Барбизона» вспоминала: «Никогда не встречала такой глубины чувств», а другая отметила его странное чувство юмора: она вернулась в отель в полном убеждении, что встречалась с вратарем «Монреаль Канадиенс», – за которого выдавал себя Сэлинджер.

Многие мужчины пытались пробиться через кордон безопасности на стойке регистрации. Мэй Сибли привыкла, что ее вызывают к стойке [6], чтобы поговорить с человеком, представившимся врачом, вызванным к одной из постоялиц. «Можно не сомневаться: ему будет на вид лет двадцать и из его кармана непременно будет торчать стетоскоп. Самый старый трюк „Барбизона“».

Каролин Шеффнер вполне могла быть одной из тех, для встречи с которыми мужчина был готов переодеться в хирургический халат. Каролин, уроженка Стейбенвилля, штат Огайо, походила на Одри Хепберн: бледное лицо и черные, блестящие, точно напомаженные, волосы. Хотела Каролин только одного [7]: сбежать из закопченного Стейбенвилля и от отчима, который видел в ней лишь бесплатную няню для своих детей от ее матери. Каролин понимала: мечты требуют работы. И изучала модные журналы: выражения лиц моделей, их жесты, и когда настало время выбирать королеву красоты в честь сто пятидесятой годовщины со дня основания города, Каролин принялась собирать голоса. В прямом смысле: ходила по домам и агитировала, пусть даже и так считалась самой хорошенькой девушкой в городе. Она понимала: в таких вопросах нельзя полагаться на случай. Каролин завоевала титул и прокатилась на высокой платформе во главе парада, приветствуя жителей Стейбенвилля; ей предложили выбор: съездить в Голливуд на кинопробы или же пятьсот долларов. Каролин хотела сбежать, а не стать звездой, так что выбрала деньги. На дворе стоял 1947 год, и Каролин, девятнадцати лет от роду, села на поезд до Нью-Йорка. Проводить ее не пришел никто из домочадцев: матери пришлось остаться дома и готовить ужин для отчима.

В те времена многие девушки лет двадцати делали то же самое, что и Каролин. В 1940-е и 1950-е местные конкурсы красоты представляли собой билет в один конец из одноэтажной Америки. В 1945 году Лоррейн Дэвис завоевала титул «мандариновой королевы Флориды» и укатила в Нью-Йорк на поезде [8]. Она раздавала мандарины, а ее фотографировали. Она прибыла в Нью-Йорк 1 декабря и впервые увидела снег; ее отвезли на официальный банкет цитрусовой индустрии. Пятнадцать сотен человек не сводили с нее глаз, когда она вплыла под аккомпанемент оркестра, игравшего «Мандарин» Виктора Шерзингера. В завершение вечера знаменитый руководитель джаз-оркестра Гай Ломбардо угостил ее напитком и сыграл для нее «Прекрасную Лоррейн». Подобно Каролин, Лоррейн, местная красавица, выиграла возможность если не лучшего, то, во всяком случае, более увлекательного будущего – главное, суметь ей воспользоваться. Пусть по контракту Лоррейн должна была раздавать мандарины всюду, где появлялась, часть ее выигрыша представляла собой встречу с Гарри Коновером, подавшимся в модельный бизнес при виде успеха Джона Пауэрса. Коновер заключил, что Лоррейн вполне годится, и пригласил ее в Нью-Йорк после окончания школы. В восемнадцать лет она так и сделала, отправившись прямиком в «Барбизон».

* * *

Поездка из Огайо до станции Пенн в Нью-Йорке заняла у Каролин Шеффнер ровно день. Про Нью-Йорк она знала мало, но достаточно, чтобы поймать желтое такси и попросить отвезти ее в отель для женщин «Барбизон». Потому что модные журналы, которые она так внимательно изучала, как один твердили:

«Барбизон» – единственное место, где следует останавливаться впервые прибывшей в Нью-Йорк молодой девушке.

Здесь она будет в безопасности. Каролин вошла во вращающиеся двери и огляделась. Подойдя к стойке регистрации, она спросила, как можно снять номер. Явилась Мэй Сибли и осведомилась о ее рекомендациях; Каролин, умевшая организовать свою жизнь, имела их при себе. Великая депрессия давно закончилась, послевоенный бум уже дал о себе знать, и Сибли, работавшая в «Барбизоне» с 1936 года, разработала и успешно применяла на практике собственную систему оценки. Бывшая сотрудница стойки регистрации вспоминала: «Поняв, что вы платежеспособны, вас сначала оценивали с точки зрения привлекательности. Позднее, после сентябрьской школьной суматохи, требования несколько снизятся. А если дама за сорок захочет остановиться в „Барбизоне“ больше, чем на несколько дней, ей придется туго. Старых и некрасивых селили крайне неохотно» [9]. Сама Мэй поясняла: она заботилась о том, чтобы отель был «особенным»; прочие утверждали, что она «превращала юных девушек, входивших в двери, в товар», прекрасно понимая, что таким образом закрепляет скандальную известность отеля.

Миссис Сибли уведомила Каролин о правилах: алкоголь в номерах запрещен, поздние возвращения не приветствуются – во всяком случае, в том количестве, в котором это может сигнализировать о возможных нарушениях. Пожароопасные кухонные приборы [10] тоже запрещены – и в подтверждение демонстрировался шкаф в подсобке, полный изъятой техники: электроплитки для разогрева дешевых полуфабрикатов, кипятильников для утреннего кофе, фенов или ламп для загара. (Степень влияния миссис Сибли была такова, что никто не удивлялся, если юная постоялица говорила что-то вроде «услышь такое миссис Сибли, она меня прибьет…» [11].) Днем можно было бесплатно выпить чаю [12], что особенно выручало тех, кому приходилось туго, хотя миссис Сибли ничего не говорила вслух. По вечерам играли в карты или триктрак и слушали лекции. О правиле «никаких мужчин» Каролин знала, но с удивлением обнаружила, что по вечерам даже все лифтеры-мужчины заменялись на женщин.

Номер свой Каролин сочла скромным и маленьким. Но, хотя крошечная комната создавала впечатление, будто «живешь в шкафу», девушка не возражала: занавески и покрывало с сочетающимся цветочным рисунком делали номер по-домашнему уютным. Она сняла туфли, прошла в чулках по мягкому зеленому ковру, потянулась к кнопке радиоприемника над кроватью, и в комнате тихо зазвучала классическая музыка. Каролин нашла убежище – за 18 долларов в неделю. Теперь не она убирала за своими единоутробными братьями и сестрами, а горничная наводила порядок в ее номере, когда она уходила. У нее были накопления и, конечно, внешность. Но на накоплениях и призовых деньгах – пусть все вместе и составляло внушительную сумму в две тысячи долларов, – долго не протянешь.

В стенах «Барбизона» ночевали вместе девушки различного происхождения и достатка. Такие, как Каролин: буквально и фигурально «из ниоткуда», но были и дебютантки. В скандально известном документальном фильме «Серые сады»[13], в котором «маленькая Эди Бил и большая Эди Бувье, ее мать, кузина Джеки Бувье Кеннеди, выживают в обветшавшем особняке в Хэмптоне в компании чересчур расплодившихся кошек», «маленькая Эди» с тоской вспоминает время, проведенное в «Барбизоне». Она жила там с 1947 года – прибыв в одно время с Каролин – по 1952-й [13]. Кое-где подрабатывала моделью, ждала своего шанса преуспеть в шоу-бизнесе. Только-только этим чаяниям появился шанс сбыться (возможно, мнимый), ей велено было вернуться обратно в Хэмптон: мать объясняла это тем, что ей уже не по карману оплачивать счета, но на самом деле она боялась остаться одна. (Злополучные кошки начали наводнять дом еще тогда, когда маленькая Эди жила в «Барбизоне». Много лет спустя она писала в письме [14]: «Кошек отдали нам клиенты моего брата-юриста, которые жили поблизости. Мать их дрессировала – они были домашними питомцами. Я вообще не имею к ним никакого отношения – хотя все вечно винят во всем меня!»)

Но именно такие, как Каролин, а не дебютантки, лучше всего понимали, что возможности, которые предоставляет «Барбизон», конечны: они работают, пока ты молода, хороша собой, желанна и полна сил. Можно устроиться секретарем, зарабатывать съемками в рекламе или актерской игрой. Но все постоялицы «Барбизона», от уроженок «ниоткуда» до дебютанток, имели общую цель: замужество. Какими бы дерзкими ни были твои мечты, горшочек золота в конце радуги для всех одинаков: брак, сколько бы ты ни желала быть актрисой, писательницей, моделью или художницей. Дебютанткам не приходилось ехать далеко, чтобы найти подходящих холостяков (в своей социальной среде их хватало – скажем, в папином клубе или на ежегодных балах). Но такие, как Каролин, ехали в Нью-Йорк ради другой жизни, другого выбора. В родном городке была та жизнь, которую вели их матери, – и это последнее, чего им бы хотелось для себя.

С первого же дня в Нью-Йорке Каролин Шеффнер одевалась так, точно идет на работу, даже если ей никуда не надо было идти. В белых перчатках, точно таких же, какие носили «девушки Гиббс», она уходила на улицу вместе со многими другими постоялицами «Барбизона»: они шли в офисы, студии и школы, а она ходила по улицам и все изучала. В одну из таких вылазок она и набрела на кафе-автомат «Хорн энд Хардарт» на пересечении 57-й улицы и Шестой авеню. Кафе-автоматы, прежде импортируемые из Германии, были тогдашними аналогами сети заведений быстрого питания, а «Хорн энд Хардарт» являлось самым знаменитым в Нью-Йорке: серебристые автоматы в стиле ар-деко, запускавшиеся монеткой. Каролин ужасно понравилось. Она разменивала доллар и бродила вокруг стеклянных коробок, выбирая, чем бы прельститься. Выбрав, бросала монетку, вращала ручку и открывала стеклянную дверцу. Кофе наливалось изо рта серебряной дельфиньей головы, а витрина с паровым подогревом выдавала стейк Солсбери и картофельное пюре. Взяв еду, Каролин поднималась за один из столиков наверху и неспешно ела, поглядывая на Западную 57-ю улицу.

Прошла всего неделя с ее появления в «Барбизоне» [15], и вот, когда она сидела в «Хорн энд Хардарт», к ней подошел мужчина и попросил разрешения сесть рядом за столик. Сказал, что фотограф и что она очень фотогенична. Спросил, не думала ли она пойти в модели и не желает ли встретиться с агентом Гарри Коновером. Каролин приехала из маленького городка, но знала, что ее время в «Барбизоне» не беспредельно, так что на встречу с Коновером согласилась. Фотограф написал на бумажке адрес: «52 Вандербильт-авеню». Она взяла бумажку с собой.

Каролин знакомилась с городом и с обитательницами «Барбизона». Каждый понедельник она внимательно изучала недельное расписание чаепитий, лекций, отпечатанное на машинке администратором культурного обслуживания – прежней постоялицей «Барбизона». С кем-то Каролин общалась, кого-то знала только в лицо. Она видела, как из «Барбизона» выходила совсем юная круглолицая девушка со светло-каштановыми курчавыми волосами, в черном пальто и такой же шляпке с голубыми цветами. И снова встретила ее – та запирала дверь своего номера на девятом этаже. Оказалось, что они с Каролин соседки.

Каролин протянула руку.

– Каролин, из Огайо, Стейбенвилль, – представилась она.

– А я Грейс. Грейс Келли из Филадельфии, – был ответ.

Грейс рассказала, что изучает актерское мастерство в Американской театральной академии. Они с Каролин быстро подружились. Выяснилось, что Келли приехала в «Барбизон» на два месяца раньше, в сентябре. Но казалось, что она знает город от и до: отчасти потому, что ее дядя был драматургом и жил в Манхэттене, и она частенько приезжала к нему навестить и посмотреть самые последние бродвейские шоу. Грейс хранила корешки билетов и программки, разложив их по датам в альбоме и снабдив подробнейшими подписями. Она была одержима театром точно так же, как Каролин – модой: изучала выкройки, шила себе одежду – целый гардероб блузок и юбок и даже перчатки (сказать по правде, тесноватые, но носить вполне можно, особенно если не сильно шевелить пальцами).

Они отлично иллюстрировали выражение «противоположности притягиваются». В отличие от всегда элегантной Каролин, Грейс Келли носила очки в роговой оправе, без которых ничего не видела; впоследствии, в ходе короткой, но чрезвычайно успешной кинокарьеры, снимая очки, она излучала чувственную мечтательность, за которой скрывалась банальная близорукость. Чаще всего она носила твидовые костюмы, юбки и кардиганы – отголоски воспитания в состоятельной филадельфийской семье.

Но также подруги носили одежду, прямо противоположную своему характеру: если одетая по последней моде Каролин была тихоней и скромницей, то старомодный твид Грейс не мешал ее уверенности в себе и озорству. Родители предпочли бы, чтобы она поступила в колледж, а не в театральную академию, но ей повезло: после окончания войны наблюдался наплыв военнослужащих, которые имели преимущество при поступлении, и мест на всех не хватало. Так что когда Грейс не смогла попасть в Беннингтон, но расценила это как шанс пойти против родительских ожиданий. Скоро она убедила их отпустить ее в Нью-Йорк. Отец, Джек Келли, поставил одно условие, которое не обсуждалось: поселиться дочь должна в отеле для женщин «Барбизон».

Каждое утро Грейс шла на занятия – впечатлять преподавателей. Каролин тоже нужно было что-то делать. На следующий после встречи с фотографом день она отправилась в дом 52 по Вандербильт-авеню, близ Центрального вокзала. Это могло быть небезопасно: одной из причин того, чтобы остановиться в не самом доступном «Барбизоне», являлось то, что швейцары, как и прочий персонал, оберегали тебя от «волков» – мужчин, рыскавших по нью-йоркским улицам. Но когда Каролин пришла в офис, ее и вправду представили Гарри Коноверу – с темными, зализанными назад волосами (крашеными, что ли? – подумала Каролин). Она слышала, что некогда он был диск-жокеем, а потом – моделью-актер ом агентства Пауэрса, который понял, что настоящие деньги получают те, кто управляет, а не те, кто торгует лицом. Во многом подобно своему прежнему боссу [16], Джону Пауэрсу, Коновер искал естественных, «чистеньких» красавиц, не истощенных подиумных манекенщиц. Он прославился тем, что советовал моделям есть все, что хочется, поскольку «вернувшиеся с войны хотят пышку, а не спичку». Для поиска типажа «стопроцентная американка» Гарри отправил агентов во все колледжи Восточного побережья – на вечеринки студенческого братства, и во многом полагался на региональные фестивали и конкурсы красоты.

Каролин со своим ростом в 162 сантиметра не подходила для «высокой моды», но миниатюрность и тонкие черты лица делали ее идеально подходящей для «молодежной моды», сегмента, который в это время начал бурно развиваться: подростки и те, кому еще нет двадцати, осознали свою отдельность от тех, кто на десять лет старше, чему во многом поспособствовало открытие прибыльного «молодежного рынка», сделанное журналом «Мадемуазель» и лично Бетси Талбот Блэкуэлл.

Гарри Коновер усадил Каролин и объяснил ей: в Нью-Йорке полно хорошеньких девушек, но шанс чего-то добиться есть лишь у тех, кто усиленно ищет работу и готов вкалывать. Чего-чего, а упорства у Каролин было хоть отбавляй: иначе как бы она выбралась из Стейбенвилля? И она скрупулезно выполняла задания, ни от чего не отказывалась, ходила темными коридорами, поднималась по узким лестничным пролетам, ждала в зловещих полутемных вестибюлях. Это нисколько ее не тревожило: дома было точно хуже. В офисе или демонстрационном зале, в любом месте, куда отправляло ее агентство Коновера, Каролин рассматривали без малейшего стеснения. Иных это сломило бы – конечно, стоять и слушать, как тебя обсуждают так, точно тебя здесь нет, но она внимательно слушала, узнавая, что надо подкорректировать: к примеру, замаскировать темные круги под глазами.

Первым серьезным заказом стал двухстраничный разворот в журнале «Джуниор базар» [17], где она была изображена окруженной тем, чем бывают окружены молодые жены: грязным бельем, бельевой корзиной, гладильной доской с утюгом. За ним быстро последовали другие; и вот она уже полностью загружена работой. На фото в визитной карточке модели, которая демонстрировалась клиентам при каждом заказе и содержала ее параметры, Каролин в облегающем фигуру костюме смотрит в витрину универмага «Лорд энд Тейлор» – откуда на нее смотрела ее же фотография в свадебном платье. Очень хорошая задумка. Когда она снова встретила фотографа, который подошел к ней в кафе-автомате, тот без обиняков спросил, поедет ли она с ним – не на свидание, а на уик-энд [18].

– Нет, – ответила Каролин, избегая его взгляда и думая о том, как она одновременно ошиблась и не ошиблась на его счет. И поспешила домой, за безопасные стены «Барбизона».

Наступило Рождество, и Грейс уехала домой в Филадельфию, а Каролин осталась в Нью-Йорке и ходила на чаепития с другими девушками, которым было слишком далеко – или по какой-то причине не хотелось – уезжать на родину. У Грейс были преимущества, о которых Каролин не могла и мечтать: ее отец, миллионер, добившийся всего сам, оплачивал ей и номер в «Барбизоне», и учебу в театральной академии. В отличие от многих других постоялиц, Грейс могла не высчитывать вечерами, на чем бы сэкономить – в особенности если миссис Сибли конфисковала твою электроплитку. Чаще всего постоялицы корили себя [19] за обслуживание в номер, затраты на такси и телефонные звонки (из номера они стоили астрономическую сумму – одиннадцать центов!). Иногда девушки прибегали к такой уловке: ждали до девяти вечера, чтобы узнать, позовут ли их на ужин, и таким образом значительно экономили на месячных расходах на еду. Или, скажем, откладывали покупки в ближайшем к дому «Блумингдейле», дожидаясь обмена или аукционной распродажи в стенах отеля – особенно захватывающей, если какая-нибудь модель освобождала свой платяной шкаф или, того лучше, выходила замуж и уезжала из «Барбизона». Модели покупали себе дизайнерскую одежду по оптовым ценам и куда охотнее расставались с ней за крошечные суммы.

Хотя Грейс Келли могла не беспокоиться о деньгах, ее родители сами являлись поводом для беспокойства: они явно ждали, что она либо бросит учебу, либо потерпит неудачу. Вернувшись в «Барбизон» после праздников, она тем самым продемонстрировала: ни того ни другого не будет. Преподаватели актерского мастерства указали ей на проблемы с голосом: чересчур высокий – и выговор «в нос»; но, подобно Каролин, она знала, как это исправить. Купила себе устройство для записи на магнитную проволоку и, сидя в номере по соседству с номером Каролин, надиктовывала и слушала до тех пор, пока не услышала исправленный, на удивление чистый трансатлантический британский выговор, во все времена обязательный для актеров.

В общем, было в девушках послевоенных лет что-то подлинно неиссякаемое. Многие обитательницы «Барбизона» откладывали средства на дальнейшую учебу, как семнадцатилетняя Хелен Синклер, с «тягучим – протяженностью в весь Техас – техасским выговором» [20], которая снималась для модного журнала за триста долларов в неделю, чтобы учиться на художника-модельер а. Кэтлин Кэрнс из Детройта пела песенки для рекламных объявлений, чтобы платить за уроки вокала, а уроженка Сан-Антонио Дороти Уайт учила музыке обитателей зажиточных пригородов, чтобы накопить на собственные занятия музыкой. Джоан де Бей Мерчисон из Кивани, Иллинойс, открыла рекламное агентство на заработки от съемок в телерекламе, а Клер Маккуиллен доходы от работы моделью вложила в уроки рисования и вскоре стала независимым рекламным художником. Управляющий «Барбизона» Хью Дж. Коннор [21] рассматривал любое повышение статуса и образования как общую победу и присылал цветы тем, кто этого добился, в особенности если знал, как нелегок был путь. Он широко улыбался, рассказывая кому-нибудь, как та или иная постоялица «Барбизона» стала из продавщиц закупщицей, из девушек со стойки регистрации попала на обложку журнала, из секретарш сделалась ответственным сотрудником компании. Пусть кукольный дом «Барбизона» и был полон манящих молодых красоток, но за привлекательным фасадом укрывалось много чего еще. Да, многие из молодых женщин на самом деле в итоге стали просто женами и матерями в тех самых городках, из которых приехали, но их цели в Нью-Йорке были так же масштабны, как у самой Бетси Талбот Блэкуэлл.

Хью Дж. Коннор прекрасно знал о тонкостях ведения бюджета и финансовых затруднениях обитательниц «Барбизона». Каролин, к примеру, была завалена работой, но денег в банке у нее от этого прибавилось не сразу: Коновер снискал дурную славу за то, что не платил своим моделям вовремя (в итоге в 1959 году это стоило ему нью-йоркской лицензии), и, проработав на него два месяца, она все еще ничего не получила. И если бы только она одна. Нью-йоркским моделям надоело подолгу ждать гонорар (иногда не дожидаясь его вовсе), и вскоре они стали шепотом рассказывать друг дружке о новом агентстве, которым заправляли женщины. Их было две: профессиональная модель Натали Никерсон и ее подруга Эйлин Форд. Натали, высокая длинноногая блондинка, была успешной моделью агентства Пауэрса. Но, как и остальные, устала от того, что ей не платили. И они с Форд, занимавшейся наймом моделей, стали строить планы. Они познакомились в 1945 году, когда Натали ушла с самолетосборочного завода в Финиксе, Аризона, на котором в войну работала на вертикальносверлильном станке. Натали уехала в Нью-Йорк [22] после того, как непосредственное начальство присвоило себе патент на ее изобретение, призванное облегчить производство самолетных высотомеров, – его внедрение принесло компании прибыль. Она стала искать себе работу модели, но в одном агентстве за другим, увидев тонкую фигурку ростом 177 сантиметров, говорили: спасибо, вы нам не подходите. Такая наружность не считалась «продающей». Так что Натали – подобно Каролин, не чуравшаяся тяжелой работы, – устроилась в отель, где с полуночи до семи утра нажимала клавиши счетной машинки. После чего спешила в свой номер, спала несколько часов и снова обивала пороги фотографов. Наконец ей удалось убедить одного попробовать ее потенциал, и фотографии сразу же купили; спустя пару месяцев Натали получала двадцать пять долларов за час и к концу года работы высокооплачиваемой манекенщицей накопила огромную сумму – 25 000 долларов.

Натали начинала свою жизнь в Нью-Йорке в хостеле при церкви [23]; но как только ее статус в качестве модели возрос, жилищные условия тоже улучшились: она переехала в «Барбизон». Ей хотелось, чтобы об этом узнали, и она заказала специальные канцелярские принадлежности, чтобы сообщить всем свое место в мире: «НАТАЛИ, „БАРБИЗОН“, 140 ВОСТОЧНАЯ 63-Я УЛ., НЬЮ-ЙОРК 21». Эйлин Форд, которая некогда нанимала ее на работу, подружилась с ней и частенько ночевала на кушетке в ее номере «Барбизона», если возвращаться домой к мужу на Лонг-Айленд было уже поздно. Они с Натали часами лежали и болтали о модельном бизнесе, который обе так хорошо знали. И подобно тому, как Натали изобрела способ улучшить производство высотомеров, она придумала, как сделать лучше модельный бизнес (и точно так же, как на самолетосборочном заводе, она не получит ни патента, ни внятного финансового вознаграждения) [24].

Планируя до глубокой ночи, Натали на узенькой кровати отеля и Эйлин на складной кушетке, которую в номер приносили дополнительно, решили устроить переворот в модельном бизнесе. Первым шагом должен был стать новый подход к оплате. Это Эйлин будет работать для моделей, а не наоборот, как представляли себе три нынешних столпа индустрии: Пауэрс, Коновер и Хертфорд – все мужчины. Отныне фотографы будут платить моделям в конце каждой съемки, а затем агентство «Форд» получит свои десять процентов. Работающие модели вроде Каролин не будут гадать, когда же им заплатят. А наем моделей берет на себя Натали, отправляя тех, кто ей понравится, к Эйлин. Хотя в дальнейшем типаж Хелен – высокая длинноногая пышущая здоровьем блондинка – станет визитной карточкой агентства [25], в сороковые и пятидесятые набирались модели всех трех категорий: молодежная мода (до 165 см и 48 кг), коммерческие модели (на несколько сантиметров повыше и 49 кг) и элита – фэшн-модели ростом выше всех, но весом около пятидесяти килограммов (а если больше, Эйлин долго и нудно приводила их в форму).

Именно Натали пригласила Каролин присоединиться к их агентству. Натали и Эйлин открыли агентство в особняке, зажатом между похоронной конторой и табачной лавкой на Второй авеню, между 50-й и 55-й улицами. Подняться на третий этаж, и за красной дверью обнаруживается официальная штаб-квартира модельного агентства «Форд». Когда Каролин вошла, она не обнаружила стойки регистрации – лишь маленькую кудрявую женщину, окруженную шестью черными телефонами. Это и была Эйлин. Она сидела, прижав по трубке к каждому уху, и без слов указала Каролин на старый красный диван. Каролин присела и слушала, как Эйлин спорит по телефону. Натали была лицом агентства; она выбирала девушек с хорошей деловой репутацией и приводила их; а дальше Эйлин творила магию с помощью своей картотеки. Эйлин заказывала съемки, отстраняла фотографов, которые нарушали правила, и учила «своих девочек» укладывать волосы. Особенно хорошо она понимала в новом «молодежном» сегменте. И мгновенно оценила потенциал Каролин: миниатюрная, стройная, с тонкой талией, большими глазами и очаровательной улыбкой. Эйлин взяла все в свои руки [26] и тут же переименовала Каролин. «Шеффнер» никуда не годится, сказала она: отныне вы Каролин Скотт.

Эйлин свои обещания выполняла. Вскоре Каролин появилась на обложке «Макколса»: снимал ее тогда относительно неизвестный Ричард Эйведон. Ему удалось запечатлеть ум Каролин: в кружевном платье, с букетом весенних цветов и желтой атласной лентой в волосах, с зонтиком от солнца в руках, она вполне могла выглядеть ничем не примечательной пустышкой. Но снимок за снимком – и Каролин смотрит на зрителя так, что хочется узнать ее поближе, хотя выражение ее лица многое скрывает (а может, именно поэтому). (Очень помогало то, что Эйведон, в отличие от многих других, относился к моделям по-человечески: ставил им музыку – точнее, позволял им самим ставить музыку – и заказывал их любимую еду.)

Казалось, у Каролин все получалось; она добилась того, о чем мечтала, садясь в поезд из Огайо до Нью-Йорка. И она сделала то, что делают все сбежавшие из маленького городка: послала матери в подарок холодильник новейшей модели вместо того маленького, что стоял в кладовой. Ну и, конечно, был в этом и неприличный жест в адрес отчима. Громко и четко: я, названная Каролин Скотт, едва двадцати лет от роду, могу зарабатывать столько, сколько он никогда не сможет. Да и не захочет.

* * *

Лоррейн Дэвис, королева мандаринов, тоже нашла свою нишу на поприще моделей молодежной моды, пусть и обожествляла высоких манекенщиц. Она специализировалась на рекламных объявлениях в прямом эфире, газетной рекламе, «Сирс энд Робак» и даже нашла себе прибыльную халтурку – разносить призы в телевикторине «Попробуй – и получится!». Как и Селеста Гин, бывшая постоялица «Барбизона» и модель Пауэрса в эпоху Великой депрессии, за доплату согласившаяся залезть в ванну, наполненную коулменовской горчицей, Лоррейн Дэвис считала себя мастером перевоплощений. Это и стало ключом к ее успеху: она могла быстро превратить волосы из длинных в короткие, стать из блондинки брюнеткой – сделать все, чего требовал заказ. Но, как и Каролин, она переживала, что гонорары запаздывают, а за «Барбизон» требуется платить каждую неделю. Устав от ухищрений Коновера, она сперва перешла к Хантингтону Хертфорду, наследнику владельца сети супермаркетов “А&Р”. Он открыл его затем, чтобы быть с «девочками». Причем слово «девочки» следует понимать буквально: он питал пристрастие к совсем молоденьким, полагая, что «увядающая» Лана Тёрнер и «слишком напористая, как дорогая проститутка» Мэрилин Монро для него староваты [27]. Уж точно слишком зрелые. Десять лет назад от него родила сына хористка двадцати трех лет, которая потом бросила его ради актера Дугласа Фэрбенкса-младшего. Есть мнение, будто слухи о том, что он спал со своими подопечными, имели под собой основание. У Лоррейн Дэвис таких проблем точно не возникло, и получать деньги в конце недели ей ужасно понравилось: ее зарплата не зависела от того, заплатили клиенты Хертфорду или нет – к услугам Хертфорда всегда были доходы от супермаркетов. Но обещание Эйлин Форд платить сразу же звучало интереснее, чем «конец недели», и вскоре Лоррейн тоже перешла в ее агентство.

* * *

Когда Эйлин Форд переночевала на кушетке в «Барбизоне», потому что поезд до Лонг-Айленда уже ушел, она была уже замужней женщиной. В итоге ее муж Джерри тоже вскоре примкнул к инициативной группе, что добавило агентству домашнего уюта. Теперь это был семейный бизнес. Когда журнал «Лайф» опубликовал пяти страничный фоторепортаж из жизни Джерри и Эйлин, трудно было не заметить контраста с прежними разношерстными героями модельного бизнеса: плейбоем Хантингтоном Хертфордом, бывшим диск-жокеем и актером Гарри Коновером и моделью Джоном Пауэрсом – и простой домашний уют Фордов с их первым ребенком в ползунках в офисе агентства. На него обратил внимание Шерман Биллингсли [28] – некогда владелец нелегального питейного заведения эпохи сухого закона, а ныне владелец шикарного знаменитого клуба «Аист»: он пригласил владельцев приводить своих прекрасных подопечных поужинать за счет заведения, чтобы они в непринужденной обстановке общались с богатыми и знаменитыми, которые всегда рады отужинать в компании пары-тройки хорошеньких мордашек.

Но забота, которой окружали Форды своих девушек, выходила за рамки пиар-кампаний. Когда появились новенькие, особенно из-за границы – похожие на Натали, служившим им ориентиром, Форды принялись осваивать скандинавский генофонд: сначала Эйлин селила вновь прибывших у себя дома, а потом девушки переезжали в «Барбизон», частенько за счет Эйлин. Безопасно, респектабельно, в самый раз, чтобы приглядывать за ними и не беспокоиться за их репутацию. Когда Эйлин Форд нашла в Швеции семнадцатилетнюю Нену фон Шлебрюгге, будущую мать актрисы Умы Турман, она вывезла ее в Нью-Йорк. Та прибыла на океанском лайнере в марте 1958 года, увидела снежную бурю и, по ее собственным воспоминаниям, американских женщин, являвших собой жалкое зрелище: те ковыляли среди сугробов в непрактичных бежевых чулках и на неудобных высоких каблуках. Ее тоже сперва поселили к Эйлин, Джерри и их двоим детям в новом доме семьи на 78-й улице, а потом переселили в «Барбизон». Форды предоставляли своим моделям «дерматологов, диетологов, парикмахеров и жилье», писала в том же 1958 году в «Нью-Йорк Таймс» Филлис Ли Шуолби, бывший редактор молодежной редакции «Мадемуазель» [29]. Модели частенько проводили время, слоняясь по офису на Второй авеню. Оттого-то Лоррейн Дэвис, королева мандаринов, сидела в особняке из потемневшего песчаника в тот день, когда в офис вошла высокая блондинка.

Вошедшая представилась: Дженет Вагнер [30]. Лоррейн, ростом сто шестьдесят пять с половиной сантиметров, всегда носила каблуки: Эйлин велела ей всегда указывать клиентам свой рост на сантиметр больше. В Дженет было больше метра семидесяти пяти; Эйлин строго-настрого запретила ей признаваться в этом и ходить в обуви на низком каблуке. Дженет прежде ни разу не пробовала себя в качестве модели, и ее путь к красной двери агентства «Форд» оказался особенным.

Все началось с того, что Дженет отчаянно нуждалась в работе: родители написали ей, что в родном Гейлсбурге, штат Иллинойс, на лето уже никуда не устроиться: все заняли, пока она стажировалась в журнале «Мадемуазель» в качестве приглашенного редактора. Дженет, без сомнения, оказалась самой хорошенькой из всех приглашенных редакторов, хотя ей на пятки наступала Сильвия Плат. Обе – светлые блондинки, «стопроцентные американки», но Дженет выше ростом, с более яркими чертами. Она стояла в вестибюле «Барбизона» с другой участницей программы, Нивой Нельсон, когда к ним подошел пухлый коротышка с фотоаппаратом и спросил, хотят ли они в модели. Нива, многое повидавшая и все делавшая по-своему, сразу же отказалась иметь с ним дело, но Дженет пошла с ним в кофейню «Барбизона» и тут же подписала контракт. Теперь у него было то, что ему нужно. Размахивая формальным договором, подписываемым приглашенными редакторами, он сообщил, что Дженет связана с ним контрактными обязательствами, и без достаточной компенсации он не позволит ее снимкам появиться в журнале.

Блэкуэлл попала в тупик [31]. Дженет уже отсняли для августовского выпуска вместе с другими девушками, и просто взять и стереть ее с фотографий не представлялось возможным. Так что, поскольку руки у нее были связаны, она подписала контракт сначала с человеком с фотоаппаратом, а потом и с Эйлин Форд. По предложению Б.Т.Б. Эйлин выкупит у него контракт Дженет во избежание дальнейших затруднений. Чтобы всем казалось, что Эйлин на самом деле «открыла» Дженет, Блэкуэлл «случайно» пригласила свою стажерку в клуб «Аист», а Эйлин «случайно» наткнулась на них и «увидела» ее.

Вот Дженет и пришла [32], в том же самом темно-синем клетчатом хлопчатобумажном платье, в котором три недели назад заселилась в «Барбизон». Эйлин вручила ей карту Нью-Йорка и компактную пудру и велела научиться пользоваться и тем и другим [33]. Дженет растерялась, но Лоррейн, у которой было немного свободного времени, вызвалась ей помочь. Позднее она вспоминала, какой увидела тогда Дженет: «высокой блондинкой с широкой улыбкой и отличными зубами: нечто среднее между Голди Хоун и Грейс Келли: бойкость первой и стильность последней». Они провели тот день вместе: Лоррейн обучала Дженет премудростям ремесла, а та болтала о «Мадемуазель». К концу дня поднаторевшая в таких вещах Лоррейн довела макияж Дженет до совершенства, и из приглашенных редакторов «Мадемуазель» она официально стала моделью агентства «Форд».

* * *

В «Барбизоне» Грейс Келли с некоторой завистью наблюдала, как Каролин обретает финансовую независимость; она не разбогатела, но зарабатывала достаточно, чтобы заплатить за неделю, а также обедать и ужинать в городе или в кофейне и покупать всякие штуки, которые нужны моделям, чтобы хорошо выглядеть. Хотя ей не о чем было беспокоиться: номер в «Барбизоне» оплачивали родители – всегда полностью и вовремя – Грейс тоже хотелось бы знать, сможет ли она себя обеспечивать. И если бы только Каролин; многие другие зарабатывали на потребностях Мэдисон-авеню в стройной фигурке и смазливой мордашке. Рекламный бизнес был одним из самых быстрорастущих. Каролин понимала, что нужно Грейс – финансовая независимость не была необходимостью, но являлась потребностью, – и убедила ее попробовать себя в качестве модели. За благопристойной и довольно скучной одеждой и вечными очками с толстыми стеклами Каролин разглядела красавицу. Так что она посоветовала ей сходить к Эйлин Форд, где Грейс, присев на красный диван, ждала вердикта. Который оказался не в ее пользу.

Эйлин решила, что «мяса на костях многовато» и что внешность Грейс слишком заурядно-коммерческая и не соответствует высоким стандартам агентства [34]. (Позднее Эйлин скажет, что это была самая большая ошибка в ее карьере.) Так что Грейс пошла обратным путем и отправилась от Эйлин Форд в агентство Пауэрса, который тут же нанял ее. Впоследствии Эйлин делала вид [35], что «ее девушки рекламируют красивую одежду, а не „продукт“», и она отказала Грейс Келли потому, что та «снялась в рекламе спрея от насекомых и сигарет». На самом же деле это были первые коммерческие съемки Грейс Келли [36] в качестве модели агентства Пауэрса – куда она ушла после того, как Эйлин решила, что на ее костях «слишком много мяса».

Возможно, Грейс нужно было лишь подыграть эго Эйлин так же, как это сделала знаменитая Долорес Хокинс, сделавшая себе имя до того, как прийти в агентство «Форд»; а значит, Эйлин не смогла бы сообщить всем, что «открыла ее». Ей это не понравилось, и Долорес было отказано [37] с формулировкой «лишний вес» (49 кг). Долорес пожала плечами. Она разбиралась в бизнесе и в работавших там людях. Неделю спустя она вернулась к Эйлин и заявила, что сбросила вес (чего она не делала). Больше ничего сказано не было. Она позволила Эйлин сохранить лицо. В 1957 году, между переездами из квартиры в квартиру, Долорес какое-то время жила в «Барбизоне», и однажды прямо к входу доставили новенький светло-серый «Тандерберд» с открывающимся верхом и бантом на откидной крыше. Бессменный Оскар разгонял зевак.

Пока Долорес Хокинс проводила уик-энды на ферме на севере штата Нью-Йорк, где ее родители разводили лошадей, Дженет Вагнер наслаждалась «плюшками» работы модели в Нью-Йорке. Она часто – но явно недостаточно, о чем позже сожалела – ходила с подругой Лоррейн в знаменитый клуб «Аист», где после еды вместо счета официант приносил небольшой подарок: чаще всего флакончик духов или помаду, с запиской «комплимент от заведения». Дженет подружилась еще с одной топ-моделью Эйлин Форд – Лили Карлсон. Ростом 181 сантиметр и со шведскими корнями [38] (ее отец был пастором лютеранской церкви в штате Айова; проповеди часто велись на шведском), Лили прославила агентство, подписав с ним контракт почти сразу же после открытия. Она пришла в модельный бизнес поздно, будучи старше двадцати пяти, после того как ее муж потерял работу во время Великой депрессии, но под руководством Эйлин быстро добилась головокружительного успеха. В знаменитой журнальной фотографии 1947 года «Двенадцать красавиц» фотограф Ирвин Пенн поставил Лили в центр композиции так, точно снимал ее одну, залитую собственным отраженным светом, в белом платье с рюшами до пола.

Лили представила Дженет Вагнер Гите Холл, еще одной знаменитой нью-йоркской модели и актрисе шведского происхождения. В восторге от возможности быть в ее обществе, Дженет приняла предложение богатого бойфренда Гиты провести уикэнд в его особняке в Саутгемптоне, на Лонг-Айленде – там, куда съезжались на лето все баснословно богатые. Но Гита, которую Дженет потом назовет «главной проституткой в городе» [39], умолчала о том, что кузен бойфренда был уже там, ожидая Дженет и уик-энда, наполненного сексом. Дженет растерялась и, когда той ночью он вошел в ее комнату, резко села в кровати и в ужасе, путаясь в попытках найти правильные слова, нервозно пояснила, что никогда не спала с мужчиной: услышав это, кузен расхохотался. Девственность не только веселила его, но и, по счастью, автоматически отвращала.

Возможно, Дженет была неискушенной для мира, притворявшегося добродетельным, даже пуританским, но за закрытыми дверьми куда более сложного. Вероятно, со своими представлениями, ограниченными Гейлсбургом, штат Иллинойс, она и вправду оказалась слишком наивной и неопытной. Но поскольку 1950-е полнились противоречиями, особенно по части женской сексуальности, внешность могла обманывать. Те, что казались чистенькими и приличными, могли открыться с неожиданной стороны, а откровенно сексапильные могли скрывать наивность и девственность, как Дженет. Бесспорно, Грейс Келли стала олицетворением идеальной женщины десятилетия [40], впоследствии этот имидж закрепился за ней после образа Лизы Фремонт, утонченной и умной современной дамы, ждущей своего мужчину в хичкоковском «Окне во двор».

Однако Грейс Келли, навечно ставшая символом красоты и чистоты, обожала танцевать в коридорах «Барбизона» под гавайские мелодии, питая слабость к тому, чтобы делать это топлес, шокируя соседок. Ходило множество слухов о ее неуемных сексуальных аппетитах и распущенности.

Мало кто говорил вслух о противоречиях, с которыми женщинам в те годы приходилось бороться ежедневно. Но Малахий Маккорт был в первых рядах тех, кто все же обратил на них внимание. 12 мая актер, профессиональный рассказчик и неуемный бонвиван (и брат школьного учителя Фрэнка Маккорта, который позже напишет знаменитый автобиографический роман «Прах Анджелы») открыл бар «У Малахия» на Третьей авеню между 63-й и 64-й улицами. Прежде заведение называлось «У О’Рурка» [41] и представляло собой «заштатный салун», но Малахий с партнерами «закрасили стены кремовой краской, постелили на пол красный ковер и повесили над козырьком вывеску». В качестве последнего штриха [42] поставили ярко освещенный садок для рыбы и наняли Эрла Уокера, «которого научили искусству приготовления пищи в тюрьме на острове Рикере», как любил повторять Малахий Маккорт. Его заведение стало первым баром для знакомств в Нью-Йорке. Расположение в двух кварталах от «Барбизона» было не случайным.

Открытие питейного заведения предполагало умение обходить подводные мины законов и кодексов, свидетельствовавших о тяге той эпохи к благопристойности и всему, что под ней подразумевалось. В каждом баре Нью-Йорка [43] должна была подаваться еда (приготовленная на месте), а на каждые 60 сантиметров барной стойки – приходиться один столик. Отдельным требованием было освещение, при котором можно читать газету. (Когда Малахия впоследствии вызвали в суд именно за это нарушение, судья спросил полицейского, что именно он пытался читать. «Дейли Миррор», – ответил тот. Судья отказал в привлечении: плохой выбор, сказал он, – если уж вам так приспичило почитать, есть библиотека.) Существовали и негласные правила: женщинам, скажем, запрещалось сидеть в баре одним. От этого-то правила Малахий и избавился.

Вскоре после открытия [44] в бар стали заглядывать девушки из «Барбизона»: сперва из любопытства и несмело, но, распробовав, рассказывали подругам, что у Малахия – приятная отдушина среди «бледного, зеленого заповедника вдоль Второй и Третьей авеню с трилистниками, ирландскими пабами и флуоресцентными зелеными огоньками». Малахий, всегда готовый травить байки ирландским говорком, частенько приглашался в программу «Сегодня вечером» с Джеком Паром – тогда это была радиопередача из Нью-Йорка в прямом эфире. Высшее общество, очарованное Малахием и подверженное «синдрому лемминга», как он выражался, потянулось в его бар: Уитни, Рейнольдсы (разбогатевшие на табачном бизнесе) и ведущие светскую жизнь дети Берлина, председателя совета директоров издательской империи Херста (Бриджид Берлин станет доверенным другом Энди Уорхола). Как и актеры, с которыми водил компанию Малахий Маккорт: Ричард Бентон, Ричард Харрис, Питер О’Тул, Альберт Финни.

Во всем остальном Манхэттене женщинам по-прежнему запрещалось ходить в бары в одиночестве, равно как некогда им не позволялось заселяться в отели после шести вечера. Считалось, что если девушка сидит в баре, то ничего хорошего из этого не выйдет – в первую очередь, в самой этой девушке ничего хорошего нет. Поначалу Малахий считал [45], что на этот счет есть какое-то писаное правило, но, порывшись в поисках конкретики, понял: это всего-навсего традиция, да еще и плохая. Он пригласил обитательниц «Барбизона» отдыхать в баре в одиночку. В баре Малахия «каждый, черт побери, может сидеть, где хочет». Красивые женщины и привлекательные мужчины – им же захочется пообщаться. И вскоре к бару уже стояли очереди. Когда полицейский явился в бар и достал книжечку, готовясь выписать штраф за нарушение, поскольку увидел женщин, сидевших в баре без сопровождения, Малахий потребовал от него назвать закон, из которого это следует. Полицейский назвать закон не смог.

Малахий предложил постоялицам «Барбизона» свободу говорить с тем, с кем им хочется, или спокойно сидеть в одиночестве, если пожелают. Потому что в баре было негласное правило: «вы под защитой заведения», и никто не имел права приставать. Даже «девушки Гиббс» [46], во всех прочих отношениях строго соблюдавшие дресс-код и режим, надевали сорочки, а потом набрасывали сверху плащ и бежали к Малахию. Его брат Майк звал их «бригадой плащеносиц». Он даже божился, что кое-кто из них забывал надеть ночную сорочку под плащ. Иногда, признавался Малахий [47], он в своем баре действительно подкармливал то одну, то другую и не считал зазорным накормить девушек из «Барбизона».

«Иногда она просто заказывала пиво или содовую и считала монетки, выложив на стол, и он добродушно предлагал ей бургер за счет заведения так, как будто ничего такого в этом нет».

Однажды вечером и сам Малахий увлекся одной из девушек из «Барбизона». Тогда он «наподдал» [48] и спьяну отправился провожать ее до отеля. Алкоголь придал ему уверенности, а регби научило быстро бегать, он проскочил в ее номер, пока она отвлекала регистраторшу. Он взлетел по лестнице быстрее, чем «локоть скрипача». Заниматься любовью на жесткой односпальной кровати было неудобно, но куда деваться. Несколько часов спустя он, крадучись, спустился вниз и дождался, когда «дама с орлиным взором» отвлечется. И тогда рванул к двери, прикинув, что даже если она его и увидит, то не поймает. А даже если и поймает, то нипочем не узнает, на какой узкой неудобной кровати он побывал, в каком из «семисот номеров возбужденной девственности». Много раз Малахий пробовал повторить опыт, но всегда безрезультатно – пусть даже в это же время с десяток мужчин похвалялись, что им удалось взбежать вверх по той лестнице и улизнуть обратно целыми и невредимыми. Если они говорили правду [49] и если верить фэшн-иконе Кармен Делль’Орефиче, вероятно, им удавалось переодеться Джоном Макиганом, симпатичным гинекологом из Ист-Сайда, которого так часто вызывали в отель, что персонал пропускал его, не всматриваясь. А что до приглашений [50], то даже актриса Сибил Шепард, поднаторевшая в деле «тайком провести туда и обратно», не стала проделывать тот же фокус в «Барбизоне»: это же было «учреждение», тут так не пойдет.

Сложный компромисс между мужчинами и женщинами частично облегчался тогдашней «культурой мартини», обучение которой начиналось еще в колледже, если не раньше. В 1958 году будущая звезда фильма «История любви» Эли Макгроу, также заехавшая в «Барбизон» в качестве приглашенного редактора «Мадемуазель», проиллюстрировала остроумный рассказ о типичном уик-энде в колледже из «Лиги плюща» для августовского номера [51]. Ее коллега, Колетт Хоппман, описала, как ждала «шуток, молочного пунша и фрисби на газоне». Одна подруга, с грустью заметила она, вспоминала: «Однажды в пятницу я только-только выскочила из поезда в Кембридже [Гарвард], как меня тут же пригласили на читку „Коктейля“ Томаса Эллиота». Итак, Колетт отправилась в Йель на свой первый уик-энд в колледже «Лиги плюща». Ее пригласил на «свидание вслепую» молодой человек, которого рекомендовали как «высокого, приятного и популярного». Как и было принято, кавалер селил, кормил и развлекал даму за свой счет: ей оставалось только заплатить за билеты на поезд.

Но то, что Колетт там увидела, разительно отличалось от приключений подруги в Кембридже. Больше всего это смахивало на студенческую пьянку с претензией на светскую элегантность. Она прибыла в Нью-Хейвен с подругой, которая ехала на тех же условиях. Их встретили на машине с откидным верхом, отвезли в дешевую гостиницу и велели готовиться к ужину через час. Ужин устраивало «Фене», студенческое братство, к которому принадлежал Билл, кавалер Колетт, все расселись по «пухлым кожаным креслам» и стали пытаться общаться. Колетт спросила Билла: кажется, ты интересуешься рекламой? А он ответил, что да, мол, собирается пойти по стопам отца, рекламщика, но пока что «меня и пьянки устраивают».

Точно по команде «официант в белом быстро поставил передо мной бокал мартини», – писала Колетт. Сделав глоточек, она решила, что джин не для нее, но не пить в течение вечера не получалось. Возлияния продолжились после ужина и длились до самого утра. В субботу был важный футбольный матч, и скамьи заполнялись студентами и выпускниками: «пожилыми экс-студентами с шариками с надписью „1919“, парнями в твиде и шляпах с плоской тульей и загнутыми кверху полями, и девушки в бежевых пальто, много-много девушек». Распитие спиртного было частью игры: пиво из банок, вино и прочее из бутылок. Одна компания глушила вино из «старинных испанских мехов – очевидно, привезенных из летнего путешествия по Европе». После игры снова начались вечеринки: на сей раз тематические, чтобы хоть как-то бороться с растущим унынием. Когда ночь наконец закончилась, «повсюду валялись окурки, бутылки и то там, то сям поблескивали оброненные сережки». В общем, Колетт ее уик-энд разочаровал, в то же время став посвящением в жизнь в колледже и после. Равно как и первый взгляд на статус молодой жены высшего среднего класса и те бессмысленные ритуалы, которые к нему прилагаются. Поскольку на дворе были 1950-е [52], избежать этого удавалось немногим. Кукольный дом стал лишь кратким эпизодом на пути к конечной цели: стать хозяйкой в собственном доме.

* * *

К концу 1958 года, когда Колетт привыкала к опыту студенческих вечеринок, Грейс Келли уже жила в Монако княгиней. В 1956 году она вышла замуж за князя: свадьба стала главной темой тогдашних новостей. За несколько коротких лет из студентки театральной академии, живущей в «Барбизоне», она стала знаменитой оскароносной актрисой и возлюбленной князя Ренье III. После свадьбы она официально оставила кино-карьеру в 26 лет. Вспоминая пятидесятые, одна из ее подружек на свадьбе сказала: «Думала ли я о будущем? Вообще не думала. Ни капли: ни о нашем, ни даже о Грейс… Это были пятидесятые. Нам тогда казалось, что, если мы будем смотреть в правильном направлении, выйдем замуж за правильного мужчину и скажем правильные вещи, жизнь по-прежнему будет легка и беззаботна, как всегда». Брак все еще был целью, а «Барбизон», кукольный дом, – самым прекрасным из коридоров, ведущих к ней.

В пятидесятые каждая третья женщина выходила замуж до девятнадцати лет, и в 1957 году четырнадцать миллионов женщин в возрасте до семнадцати лет уже были помолвлены. Эйлин Форд устраивала знаменитые сборища, на которых модели, «срок службы» которых подходил к концу, могли познакомиться с состоятельными американцами и титулованными европейскими женихами. И гордилась, когда «ее девочки» выходили замуж за успешных и домовитых. В то время как Грейс Келли уехала из «Барбизона» во дворец, ее подруги выходили замуж и разъезжались по зажиточным пригородам. Это тоже было в духе пятидесятых. Пригороды росли быстрее городов. Каролин Скотт переехала на Лонг-Айленд, а Лоррейн Дэвис и Дженет Вагнер стали жить по соседству в Уэстпорте, штат Коннектикут.

1950-е годы часто вспоминаются сквозь розовые очки: время расцвета, которого Америка не знала ни прежде, ни потом. Но те же пятидесятые полнились противоречиями, умолчаниями и притворством, что порой приводило к трагедиям. Всем известно, как погибла актриса и княгиня Грейс Келли: ее автомобиль рухнул с горы. Каролин Скотт страдала душевной болезнью и окончила свои дни в приюте для бездомных в Манхэттене. Дженет Вагнер, фотомодель и приглашенный редактор «Мадемуазель», вышла замуж за человека, который полетел на деловую встречу и не вернулся: впоследствии его обвинили во взрыве коммерческого судна – отчаянном самоубийственном акте; с ним погибли все, кто находился на борту. Лоррейн Дэвис, королева мандаринов и модель [53], напишет беллетризированные воспоминания о том, каким бойцом была ее подруга, чтобы вернуть доброе имя ее покойному мужу.

Популярное в 1950-х представление о том, что замужество означает успех или по крайней мере безопасность, частенько оказывалось ложным.

Для многих тогдашних постоялиц «Барбизона» их маленькие номера с жесткими кроватями, лихорадочный выбор платья перед свиданием, болтовня с подругами до поздней ночи и даже упреки миссис Сибли остались краеугольным камнем ностальгии. Они представляли себе пребывание в отеле как короткий и проверенный путь к достижению главной цели: замужества. На самом же деле, оглядываясь назад, оно – равно как определявшие его товарищеские отношения с подругами и независимость – и было самым важным временем в жизни.

Глава 5

Сильвия Плат

Лето 1953 года

Сильвию Плат тоже захватил вихрь пятидесятых. Она станет одним из величайших американских поэтов двадцатого столетия, а также напишет всего одно, но выдающееся прозаическое произведение «Под стеклянным колпаком», полностью посвященное ее пребыванию в отеле «Барбизон», в котором расскажет о двояком отношении к обещаниям десятилетия.

«И я уж начала думать, что замужество и дети – это вроде промывания мозгов, после которого ходишь как безгласная рабыня в какой-нибудь закрытой тоталитарной стране» [1][14].

Но весной 1953 года все мысли Сильвии обратились к окну возможностей, предлагаемых молодой женщине вроде нее, а не к осознанию того, насколько узким может оказаться это окно даже для самых красивых, талантливых и целеустремленных. Сильвия не успела окончить школу, а о ней уже ходила слава. Это про нее шептались: вон, она станет писателем, вон та, стриженная под пажа яркая блондинка, которая так любит вечеринки.

Сильвия Плат училась на третьем курсе массачусетского колледжа Смит, и, поскольку уже намеревалась стать писательницей, ей было не избежать участия в конкурсе приглашенных редакторов журнала «Мадемуазель». В апреле руководитель молодежной редакции приезжала в ее колледж пообщаться с соискательницами, и Сильвия в отчаянии написала матери, что ее шансы тают по мере того, как становится ясно: остальные тоже «ужасно» талантливы [2]. Тем не менее она не удержалась от насмешки и написала: уверена, что приз получит одна из тех, кто, в отличие от нее, их никогда не получала. Конечно же у Сильвии этих призов был полный шкаф, о чем она не стеснялась говорить. Она недавно выиграла конкурс «Мадемуазель» на лучший рассказ (пятьсот долларов, что было по тем временам вполне прилично) и продала три своих стихотворения в «Харпере Базар» за сто долларов.

Но она не позволила визиту редактора вогнать себя в уныние: Сильвия твердо намеревалась получать удовольствие от жизни и подходила к этому с такой же целеустремленностью, как к своим стихам. Один студент-медик как-то пригласил ее на головокружительный уик-энд в Нью-Йорк, а недавно она побывала на Весеннем балу в Йельском университете по приглашению другого студента и, в отличие от Колетт, не была разочарована. И если Сильвия о чем и думала больше всего, так это о тряпках: «Теперь у меня есть белые туфли и белая сумочка, красные туфли и красная сумочка, и когда-нибудь у меня будет черная сумочка из лаковой кожи. Я так горжусь собой и своим вкусом в одежде. И всегда знаю, чего я хочу и что мне надо, и все это мне ужасно нравится» [3].

Нью-йоркский уик-энд со студентом-медиком оказался квинтэссенцией типично манхэттенского времяпрепровождения образца 1953 года. Они с подругой Кэрол приехали на Центральный вокзал [4]; у Кэрол тоже имелся кавалер («невысокий, лысеющий, но удивительно добрый и умный первокурсник», – подытожит впоследствии Сильвия). Все четверо тут же отправились на ужин в «Ля Пти Мезон», где на Сильвию произвели впечатление салфетки и скатерти, официанты-французы и, главным образом, еда (она любила поесть точно так же, как и приодеться); там она впервые в жизни попробовала сырых устриц. Потом такси с шашечками и спектакль по пьесе Артура Миллера «Суровое испытание», а после – увлеченные беседы в знаменитом «Дельмонико» – ночном клубе, в который за пять лет до этого Нанетт Эмери ходила на двойное свидание с морским пехотинцем и кадровым офицером около полуночи. Под аккомпанемент фортепиано Сильвия, ее подруга и их кавалеры, пригнувшись друг к другу за столиком, обсуждали расовые предрассудки, коммунизм и религию. И все это только в первый вечер.

Так что, как только прибыла долгожданная телеграмма, в которой Бетси Талбот Блэкуэлл сообщала, что Сильвия действительно приглашена в Нью-Йорк как одна из победительниц конкурса приглашенных редакторов, девушка почувствовала: она только что урвала приличный кусок от всего, что ее непременно ожидает. Получив все требуемые в «Мадемуазель» формы, бланки и инструкции, Сильвия написала матери, что остановится в «Барбизоне» «за урезанную цену: 15 долларов в неделю» [5].

«Впервые буду жить в отеле!» – писала она. Сильвия перечислила одежду, которую рекомендовалось прихватить с собой в Нью-Йорк, включая «купальник, вечернее платье и хорошую одежду темных тонов, одинаково уместную и в пять вечера, и в девять утра». На самом деле, в «Мадемуазель» написали еще подробнее (точно они знали, что летом 1953 года город накроет невиданная доселе волна жары): «В Нью-Йорке может быть очень жаркий июнь» [6]. Для того чтобы управляться с ежедневным сочетанием работы в офисе, обедов и вылазок к различным производителям, они советовали «хлопок темных тонов, нейлон, чесучу и легкие костюмы, также предпочтительнее темных тонов… и не забудьте шляпки».

Сильвии было двадцать, высокая – 176 сантиметров и подтянутая (62 кг) [7]. Прибыв в «Барбизон» в воскресенье, 31 мая, она пробудет там до пятницы, 26 июля. Опубликованный десять лет спустя роман «Под стеклянным колпаком» – практически полный отчет о жизни в Нью-Йорке летом 1953 года. В нем «Барбизон» назван «Амазоном», сама Сильвия превратилась в главную героиню, Эстер Гринвуд, а остальных девятнадцать девушек она превратила в двенадцать, кого-то убрав вовсе, а кому-то придав черты сразу нескольких.

Сильвия всегда тщательно составляла списки и высчитывала; но, готовясь к поездке в «Барбизон» на стажировку в «Мадемуазель», она подсчитала, что на третьем, нынешнем курсе она потратила на одежду больше, чем на все вместе взятое на первом. Но обе – и мать, и дочь – понимали, что может дать Нью-Йорк. Отец Сильвии, профессор, умер, когда она была маленькой, жизнь его не была застрахована, и мать при поддержке своих родителей удерживала семейство на плаву даже при том жизненном укладе, к которому тянулись молодые люди вроде Сильвии и ее брата Уоррена, недавно получившего письмо о присуждении именной стипендии в Гарварде. Но деньги были постоянным поводом для переживаний, и письма Сильвии домой порой напоминали бухгалтерские отчеты. Расходы на одежду были вполне оправданы [8], убеждала Сильвия саму себя, равно как и свою мать, потому что программа приглашенных редакторов – редкая возможность разом перепрыгнуть через пару ступенек карьерной лестницы на пути к вершине. Более того, поясняла Сильвия (совмещая свои амбиции и любовь к шопингу): «Я всегда хотела „примерять работу как платье и найти ту, что лучше всего подойдет“, а теперь у меня есть шанс посмотреть, как это – жить в большом городе».

Летний Нью-Йорк 1953 года сдержал обещание сказки. Сильвия, обрадованная, что брат теперь учится в Гарварде [9], а сама она – приглашенный редактор «Мадемуазель», «Милли», писала ему: «О такой возможности – быть среди двадцати победительниц со всей страны – можно только мечтать… Чувствую себя Золушкой из колледжа, чья фея-крестная только что выскочила из почтового ящика и спросила: „Чего возжелаешь первым делом?“, ну и я, Золушка, ответила: „Нью-Йорк“, и она подмигнула, взмахнула палочкой и сказала: „Возжелание исполнено!“» Сказка ободряюще продолжилась на Центральном вокзале. Сильвия ехала из дома матери в Уэллсли, Массачусетс, с Лори Тоттен, другой участницей программы приглашенных редакторов, которая по счастливому стечению обстоятельств жила в двух кварталах от Сильвии. Но в письмах домой Сильвия пребывала в этой сказке одна. Это ей помогли выйти из поезда два симпатичных мускулистых американских солдата [10]. Ее провели сквозь «хищную толпу» двое мужчин в униформе, ее сопровождали в такси до «Барбизона» и несли, словно личные швейцары, ее багаж до стойки регистрации.

Оглядевшись вокруг, Сильвия нашла «Барбизон» «изысканным: зеленые тона и дерево цвета кофе с молоком». Зарегистрировавшись, они с Лори сели в лифт и поднялись на пятнадцатый этаж, где всем приглашенным редакторам, кроме двух, предстояло провести следующие четыре недели. Сильвия пришла в восторг от своего «прелестного номера» [11]: ковер во всю стену, бледно-бежевые обои, темно-зеленое покрывало с оборками с рисунком из роз и такими же занавесками, письменный стол, бюро и платяной шкаф и «белая эмалированная раковина, растущая прямо из стены, точно удобный гриб», предназначенный для стирки перчаток и нижнего белья. Подобно Молли Браун два десятилетия назад, Сильвию особенно впечатлило «радио в каждой комнате», как и «телефон у кровати – и вид!». Парки, дорожки и наземное метро на Третьей авеню, и новое здание ООН, и даже кусочек Ист-ривер. Но дело даже не в самом пейзаже, а в том, что он означал; ведь в последующие вечера, когда Сильвия сидела у этого самого окна, работая допоздна и загруженная больше остальных, – такая вот буквальная интерпретация «возжелания» быть Золушкой, затюканной сводной сестрой, которая делала всю работу, пока другие веселились, за окном хотя бы горел волшебными огнями Нью-Йорк и сигналили автомобили.

Но в самый первый вечер в «Барбизоне» все участницы программы собрались, чтобы присмотреться друг к другу и подружиться в ускоренном режиме, как того требовала оказия. Сильвия нашла остальных «занятными», а четырех – такими красотками, что «могли быть парижскими манекенщицами» (и, разумеется, к концу месяца, пусть и случайно, Дженет Вагнер и стала моделью); каждую «живой и умной». Среди них была даже девушка из мормонов. Все собирались в номере Грейс Маклеод (1506), ставшем неофициальным местом сборищ на все оставшиеся дни, поскольку ее комната оказалась самой светлой.

Номера выходили на Лексингтон-авеню или 63-ю улицу, или в переулки за восточной и южной частями здания. Никто не знал, по какому принципу раздавали комнаты, но самым везучим доставался лучший вид или самый светлый номер, или и то и другое. В центральной части пятнадцатого этажа [12] располагались общие ванные комнаты в неравном количестве: две с ванной и туалетом и еще две с душем и двумя туалетными кабинами. В свете пристрастия Сильвии к долгим ваннам ей повезло: ее номер располагался с правильной стороны, тогда как другим приглашенным редакторам, обитавшим с другой стороны этажа, чаще приходилось довольствоваться душем. Участниц программы было всего двадцать [13]: девятнадцать незамужних девушек, а одна – замужем, мать маленького сына. Замужняя ездила из Бронкса, а приглашенный редактор отдела прозы Кэнди Болстер предпочла жить в Манхэттене у друзей по фамилии Ларкин. Маргарет «Пегги» Аффлек, из мормонов, тоже предпочла не селиться в «Барбизоне». Церковь мормонов этого не одобряла, так что ей приходилось ездить в «Барбизон» и в офис на автобусе из здания миссии.

Пока они болтали, оценивая друг друга, все думали о географии. В 1950-е самолетом путешествовали редко по причине его достаточной дороговизны, и до приглашения на стажировку в «Мадемуазель» большая часть победительниц с Юга и Запада никогда не бывали в Нью-Йорке. В воображении большинства Восточное побережье являлось интеллектуальным центром страны, а все остальное – провинцией. Приглашенный редактор Динни Лэйн, будущая писательница Диана Джонсон, автор «Развода» и прочих романов, училась на втором курсе женского колледжа в штате Миссури. Она выросла на берегах Миссисипи и никогда никуда не выезжала, не говоря уже о Нью-Йорке; отели для нее были местом, куда ходят ужинать в особых случаях, и, как и Сильвия, она ни разу не останавливалась в них. Но Сильвия, студентка колледжа Смит из Уэллсли, Массачусетс, обладала куда более высоким статусом. Сильвия была с Восточного побережья; Динни – с периферии.

Впрочем, недостаточно хорошее географическое положение можно компенсировать, и «Барбизон» – место, где становятся другими. Молодая женщина, которая бросила колледж Уэллсли, чтобы перебраться в Нью-Йорк и стать писательницей, замечала: «Сюда не просто едешь – сюда уезжаешь: из колледжа, от семьи, от прежней жизни. Идеальное место для таких целей – если не задерживаться» [14].

Тогда как Сильвия Плат приехала сюда с полным осознанием своего привилегированного положения, а Динни Лейн – в сравнительном неведении о возможных перспективах, Нива Нельсон прибыла в тот вечер из калифорнийского Сан-Хосе с твердым осознанием того, что ей нужно. В самолете из Техаса до Нью-Йорка, во время последнего этапа своего путешествия [15], ей посчастливилось сидеть рядом с неким мистером Россом, генеральным директором сети универмагов «Нейман-Маркус». Перед полетом Нива не думала о том, как станет выбираться из аэропорта – может, всех встречает какая-то делегация, решила она, но ошиблась. Ее выручил мистер Росс, объявив, что она может поехать в такси вместе с ним. Девушка из Сан-Хосе явно приглянулась ему, так что он велел водителю ехать окружным маршрутом, чтобы показать Ниве контрасты города. Следуя указаниям мистера Росса, такси наискосок пересекло Манхэттен; мужчина демонстрировал Нельсон не виды города, а его жителей – то, как богатство живет в паре кварталов от бедности, как выглядит размежевание по цвету кожи на примере небольшой части острова Манхэттен.

Нива никак не могла поверить, что ей так повезло с мистером Россом, показывавшим ей местные реалии. Но ей хватило и своих приключений, так что поездка незначительно поразила ее. За год до этого Нива в составе группы изучала геологию в Долине смерти; когда в ста километрах от них проводились испытания атомной бомбы, все они поднялись на гору в четыре утра. Взрывом ей обожгло лицо, отчего на нем остались красные воспаленные пятнышки, которые семь лет приходилось прятать под косметикой. После чего она на спор, прежде чем преподаватель успел ее остановить, проглотила целиком рыбку размером с сардину из двухтысячелетнего внутреннего моря. Загорелая и смеющаяся, Нива позирует для фото с рыбкой, теперь насыщенной радиоактивными отходами, держа ее у открытого рта и готовясь проглотить. (Впоследствии Нива обвинит эту самую рыбку в том, что у нее развился рак щитовидной железы.) А теперь – так скоро – еще одно приключение, уже в «Барбизоне».

По стандартам Нивы ее номер 1536 был великолепен – пусть его окна и выходили в переулок. Справа, прямо у входа, раковина, слева – узкая кровать, а также платяной шкаф, комод, письменный стол и даже удобное кресло у окна. Знай она, что скоро придет счет за отель, Нива не так радовалась бы: заплатить им собирались недели через две, а ее собственный чек задержался из-за путаницы с возмещением стоимости перелета.

В тот первый вечер, как и в последующие, когда девушки собирались на вечерние посиделки, Нива приходила в футболке и наброшенном сверху наподобие капора двустороннем плаще-дождевике. Сильвия, полностью подготовленная и тщательно собиравшаяся, привезла две голубых пижамы, ночную рубашку и халат. Нива привыкла обходиться малым. Она приехала из Стэнфорда, но по возвращении отправлялась в университет Сан-Хосе, потому что возможность стажироваться в журнале «Мадемуазель» означала, что она не сможет работать на консервной фабрике, где обычно подрабатывала летом. Даже с гарантированным летним заработком учеба в Стэнфорде означала лишь новые долги. Ее родители были живы, но обеспечить постоянный уход не могли, так что она с младенчества находилась под опекой государства. К старшим классам школы Нива поселилась в номере квартирного типа в мотеле, опровергая убеждение, что лишь проститутки вынуждены мириться с таким жильем.

Тогда они за полночь засиделись в номере Грейс Маклеод, пока не стали клевать носом, обсуждая всякое, в частности собственное изумление при виде явной беременности Мэрибет Литтл, приставленной к ним редакцией и опекавшей их в отеле и офисе. Вдруг кто-то спросил: «А кто тут девственница?» Сейчас невозможно установить, кто его задал, но все стали ждать, когда поднимутся руки. Этого не произошло. Постепенно все взгляды оказались устремлены на Ниву как на самую младшую, второкурсницу, но та лишь густо покраснела. Грейс шокированно посмотрела на нее, но, возможно, этот шок был деланым; обычная практика для женщин в 1950-х. По опыту Нивы – несмотря на то, что женщины говорили или в чем признавались, – кто-нибудь успевал «соблазнить» большинство из них прежде, чем им исполнялось восемнадцать. В самом деле, когда Нива стала учиться в Стэнфорде, она изумилась тому, что оставалась одной из немногих девственниц и была весьма востребована на традиционных стэнфордских «танцах после чая», присутствие на которых подразумевало, что девушка невинна.

В понедельник утром приглашенные редакторы все вместе завтракали в кофейне «Барбизона», и Сильвия с удовольствием обнаружила, что имеет возможность купить себе за пятьдесят центов кофе, сок, яйцо и два кусочка поджаренного хлеба. Она надела светлый костюм, чтобы произвести хорошее впечатление в первый рабочий день, но в последнюю минуту из носа обильно пошла кровь, костюм был испорчен, и ей спешно пришлось переодеваться. Дженет Вагнер решила, что для первого дня как нельзя лучше подойдет белое с синим клетчатое платье с пояском, белая шляпка и белые же туфли (несмотря на ежегодные мольбы редакции «Мадемуазель» не приходить в белых туфлях). Шляпка Дженет, размером с особо крупное чайное блюдце, казалось, просела под грузом искусственных фруктов, точно лоток на фермерском рынке. При виде нее Сильвия захихикала. Накануне ей не терпелось присмотреться к конкуренткам – в особенности к Дженет Вагнер, победительнице конкурса эссе. Выглядела Дженет вполне конкурентоспособно: высокая натуральная блондинка с широкой улыбкой, но стоило ей открыть рот, оказывалось, что выговор у нее тягучий, простонародный. Дженет увидела, как на лице Сильвии проступило разочарование. А та не сочла нужным скрыть презрение; весь месяц за глаза называла Дженет не иначе, как «деревенщина», а колледж Нокс из Гейлсбурга, Иллинойс, путала с колледжем Ноксвилл из Теннесси, сколько бы раз Дженет ни поправляла ее. В романе «Под стеклянным колпаком» Дженет станет Бетси, «коровницей из „Поллианны“» [16]. Но ничто не было столь же относительным и преходящим, как место в быстро установившейся иерархии среди приглашенных редакторов сезона 1953 года: «белый берет из соломки», принадлежавший Сильвии, неизменно и гордо красовавшийся на ее голове весь месяц, смахивал на старый выброшенный фрисби и легко мог составить конкуренцию в нелепости блюдцу с фруктами, которое носила Дженет.

Еще среди приглашенных редакторов была темноволосая любительница яркой помады из маленького городка в штате Айова: начинающая певица по имени Лори Глейзер, тоже находившаяся на нижних ступеньках географической иерархической лестницы. Но сельская часть Айовы, казалось, больше занимала Сильвию [17], чем Гейлсбург, Иллинойс, и она жалела лишь о том, что родители Лори предпочли жить не на ферме, поскольку считала, что на ферме «ужасно романтично». Лори мечтала победить в конкурсе с первого курса колледжа, но только на четвертом смогла справиться с эссе требуемой формы. Очутившись в Нью-Йорке, она ужасно радовалась всему происходящему. В первое утро, вспоминает она, все девушки, эти «невинные души эпохи Эйзенхауэра», шагали в ряд, держась за руки, из «шикарного» «Барбизона» в «шикарный» офис «Мадемуазель» на «шикарной» Мэдисон-авеню (Мэд-ав.). Крайне сомнительно, что семнадцать девушек могли идти рука об руку по улицам Нью-Йорка от самого отеля. Но в июне 1953 года в сказку хотелось поверить не только Сильвии.

Когда «приглашенные реды» [18], как звала Сильвия себя и остальных, появились в здании «Стрит энд Смит» на Мэдисон-авеню, дом 575, они вошли в лифт и поднялись на этаж «Мадемуазель» и собрались в кабинете Бетси Талбот Блэкуэлл, «втайне поздравляя себя с победой». Б. Т. Б. встретила их в черно-белом платье с цветочным рисунком [19]: вид у нее был ухоженный и цветущий, пусть фигура слегка пухловатая и коренастая. После традиционной проповеди Блэкуэлл о здоровом образе жизни (сопровождаемой затяжками бесчисленных сигарет, которые зажигались спичками из персональных коробков блестящего серебряного цвета с черной монограммой «Б. Т. Б.») их представили остальным редакторам и выдали формы для заполнения в зеркальном конференц-зале.

На обед девушек разделили по группам и отправили с кем-то из редакции; тогда-то, если не раньше, Сильвия и догадалась, что ее определили к числу избранных; вместе с самой Б.Т.Б. и Сирилли Эйблс, ответственным редактором, они пошли в знаменитый отель «Дрейк» пить шерри, есть салаты от шеф-повара и обсуждать писателей и журнальную жизнь. Другие догадались совершенно точно: по тому, как с Сильвией носятся, Динни Лейн стало все ясно. Тем мучительнее переживались ошибки того дня.

Сильвия и Нива ждали лифта в вестибюле [20], куда спускались в перерыв купить кофе. И без устали болтали о событиях того дня, удивленные, что редакторы «Мадемуазель» оказались вовсе не такими шикарными, какими можно было ожидать; нет, это настоящие деловые женщины, очень собранные, но совершенно точно куда меньше заинтересованные в том, о чем пишут отделы моды и красоты, считающиеся рангом пониже редакторских. Сильвия заметила, насколько они разношерстная компания, Нива вторила ей, сказав, что Бетси Талбот Блэкуэлл похожа на усердную ирландскую прачку. При этом Нива подразумевала, что это комплимент; однако Блэкуэлл, которой вскоре донесли, так не посчитала (в последующие годы в список инструкций для приглашенных редакторов включили строгое предупреждение «не обсуждать журнальные дела в вестибюле и в лифтах»). Ниву и Сильвию немедленно вызвали в «будуар», как прозвали украшенный изображениями туфель кабинет, и устроили нагоняй. Ниве сказали, что ее взяли из благотворительности, а Сильвию обозвали бездарной и вообще, если бы ее маменька не была знакома с Сирилли Эйблс и не снабжала ее хорошо вышколенными секретаршами… Сильвия заперлась в туалете: ее рыдания разносились по всему коридору. Нива тоже плакала; в таком жалком виде их обеих вызвали к ужасно нетерпеливому Герману Ландсхоффу, который пожаловался, что привык фотографировать профессиональных моделей, а не всхлипывающих дилетанток. Неважно, готовы, нет – он сделал их официальные снимки для августовского номера.

Все еще настроенная на сказку, а не кошмар, которым все грозило обернуться, Сильвия держала в руках поникшую розу и между всхлипами старалась убедительно улыбнуться в камеру. В романе «Под стеклянным колпаком» она писала:

«Наконец, покорно, точно рот куклы чревовещателя, губы мои изогнулись в подобие улыбки». «Но послушайте, – внезапно почувствовав дурное, запротестовал фотограф. – У вас такой вид, будто вы вот-вот заплачете» [21].

Фотография Сильвии – приглашенного редактора работы Ландсхоффа стала культовым и самым тиражируемым ее портретом.

Но на этом неприятные сюрпризы не закончились. Еще в мае «Мадемуазель» попросил у потенциальных редакторов написать от руки, чего именно они хотели бы добиться в Нью-Йорке: «Напишите от руки небольшое эссе о том, чего вы ожидаете от месяца в „М-ль“ и чего бы вам, возможно, захотелось бы дать журналу (50-100 слов). И поставьте собственную подпись» [22]. Эссе эти, помеченные как «первостепенной важности» среди присланных заранее форм и документов, затем без ведома участниц попадали к графологу. Уловка заключалась в том, что полученный анализ почерка присоединялся к «рабочей биографии» каждой вместе с фотографией, сделанной Германом Ландсхоффом, на которой девушку снимали с чем-нибудь, имеющим отношение к ее биографии. В случае Сильвии – с перевернутой розой и заключением [23]: «Сильвия преуспеет в художественной сфере: у нее есть восприятие формы, чувство прекрасного и острая радость творчества». Но любопытнее – и куда менее лестной – была пропущенная часть графологического анализа: хотя «восприятие формы и чувство прекрасного могут стать подспорьем в сфере моды и дизайна интерьеров», ей требуется «избавиться от поверхностности, высокопарного поведения и узости мироощущения».

Сильвия прочла отчет графолога целиком и, возможно, именно с целью кардинально изменить сокрушительный анализ, вскоре после этого, будучи с остальными приглашенными редакторами на особенном обеде в фешенебельном ресторане, она бесцеремонно поставила рядом с собой [24] вазочку предназначенной для всех икры. Маленькой серебряной ложечкой она принялась поедать содержимое вазочки, как будто не обращая внимания на изумленные взгляды. Но конечно же она прекрасно осознавала, что делает; спустя пятнадцать лет эта сцена всплывет в романе «Под стеклянным колпаком»:

«Я поняла… если ты что-то делаешь за столом неправильно, но при этом ведешь себя так самонадеянно, будто бы точно знаешь, что так и надо, тебе все сойдет с рук и никто не станет считать тебя дурно воспитанным, а твои манеры – небезупречными. Все решат, что ты оригинал и остроумец».

Сильвия ошибалась, полагая, что «никто не станет считать тебя дурно воспитанным». Как минимум одна из редакторов в тот вечер решила, что Сильвия не стоит всей суеты вокруг нее, поняв, что это не невинный жест, которого можно ожидать от «деревенщин» вроде Дженет Вагнер или Лори Глейзер.

Несмотря на активнейшую светскую жизнь, с первой же недели редакторов завалили работой, раз уж им было уготовано появиться в августовском номере. Сильвию выбрали приглашенным выпускающим редактором со стажировкой под началом Сирилли Эйблс. Она попыталась скрыть разочарование: ей-то хотелось стажироваться у знаменитой Риты Смит в качестве редактора отдела прозы. Она послушно перенесла в кабинет Эйблс письменный стол и пишущую машинку и просиживала целыми днями допоздна, работая и слушая ее разговоры. Нива Нельсон, как и остальные, проходя мимо, видела, как Сильвия «стучит-стучит-стучит по клавишам, в раздражении выдирая один лист за другим и начиная заново, сидя за небольшим переносным столиком для печатной машинки, спиной к столу Эйблс и лицом к двери, выходившей в аккурат в проход между кабинетами, где рано или поздно оказывалась каждая» [25]. Талант Сильвии означал, что и потребуют от нее больше. Ожидалось, что этим летом Плат ждут великие свершения, тогда как от бестолковой Динни Лейн и легкомысленной Лори Глейзер требовалось лишь сообщать читательницам, какого оттенка помада будет в моде в этом сезоне, да прилежно посещать обеды и ужины и принимать небольшие подарочки от производителей и рекламщиков, желавших подлизаться [26].

Время шло, и у приглашенных редакторов появился распорядок дня. Стояла ужасная жара, с которой пытались бороться «хлопчатобумажными юбками, закрывающими икры» [27], и Лори Глейзер и Сильвия встречались в проходе, улыбаясь «особенно белозубой улыбкой, оттененной модной в 1953 году пурпурной помадой». Нива приобрела приятную привычку начинать свой день в кофейне «Барбизона»; за стойкой обычно сидела еще одна девушка из приглашенных редакторов. Нива подсаживалась к ней [28] и заказывала кофе с молоком в большой белой керамической кружке и сладкую булочку, обычно «медвежью лапу» из миндального теста с фруктовым джемом. Динни Лейн, приехавшая на стажировку после помолвки, все выходные искала свадебное платье; наконец, нашла простой и элегантный наряд из белой органди. Все обсуждали, как не хватает Сильвии, которая засиживается на работе допоздна: даже не столько ради всяких мероприятий, сколько ради ежевечернего общения обитательниц пятнадцатого этажа «Барбизона», державших двери номеров открытыми настежь – отчасти чтобы бороться с удушающей жарой 1953 года, отчасти чтобы спросить у соседки, что надеть.

Когда по прошествии двух недель пребывания пришло время для официального фото победительниц, их, в одинаковых клетчатых юбках, блузках и кепи, отвезли в Центральный парк и велели им выстроиться в форме звезды. Сильвия, в своей обычной манере описывая происходящее в положительном ключе [29], сообщала домой, что на них надели «очень милые» клетчатые одежки. Но это было не так. Они никому не шли, и от них все ужасно чесалось. Девушек привезли в фургоне в парк в тридцатипятиградусную жару и заставили стоять «в одинаковых шерстяных клетчатых юбках и мальчиковых рубашках с длинным рукавом, застегнутых на все пуговицы, в которых бюст казался все сто сантиметров в обхвате, а псих-фотограф целился в нас с мостков» [30]. Лори Тоттен, соседка Сильвии из Массачусетса, была в еще большем ужасе от «дурацких колпаков», которые их заставили надеть на головы, чем от кошмарных юбок и блузок [31]. Про себя Сильвия возмущалась тому, что ее заставили надеть детскую голубую рубашечку, отчего она выглядела особенно нелепо. Тем не менее на групповом снимке она стоит на самом верху «звезды» и широко улыбается.

Прошло еще пять дней, и Сильвия все еще старалась убедить себя, мол, ничего страшного в том, что ее не взяли в отдел прозы, нет; пусть даже из ее писем и понятно, насколько она была нагружена работой: «Продолжаем трудиться. Целыми днями я читаю рукописи в кабинете мисс Эйблс и слушаю ее бесконечные телефонные разговоры. Рукописи Элизабет Боуэн, Румер Годден, Ноэля Кауарда. Оставляю пометки. Столько му учусь!» [32] И пусть это немного подло, но печатать письмо с отказом сотруднику «Нью-Иоркера» после получения стольких отказов из самого издания доставило ей истинное удовольствие.

Однако Сирилли Эйблс считала, что выделяет Сильвию среди остальных, взяв ее на стажировку в кабинет ответственного редактора. Более того, на самом деле Сирилли Эйблс являлась самым горячим сторонником Сильвии в журнале. Именно она признала ее рассказ выдающимся, поставив на нем пометку своим фирменным синим карандашом: «Талантливо, хорошо написано и совершенно точно один из лучших рассказов: принято». Неясно, понимала ли сама Сильвия, что ее поддерживают, но в письмах матери продолжала лукавить, убеждая саму себя в той же степени, что и мать: «Остальные девочки просто „заняты работой“, а я читаю интересные рукописи, оставляю краткие пометки… вникаю, что и почему печатается в „М-ль“… Я ужасно привязалась к мисс Эйблс и считаю ее самой умной из всех женщин, которых знаю» [33]. И хотя в романе «Под стеклянным колпаком» Эстер продолжает упорствовать [34], что ей «очень» нравится Джей Си, ее начальница, она описывает ее «страхолюдиной», хоть и с оговоркой, что это неважно, поскольку у той есть мозги и она знает уйму языков.

Кэрол Леварн, жившая в номере справа от номера Сильвии, тем летом станет ее боевой подругой. Кэрол тоже отправляла на суд редакции рассказ [35]; она обнаружит его в офисе «Мадемуазель» спрятанным в папке с одной-единственной пометкой синим карандашом Сирилли Эйблс: «Фу». Но, скорее всего, Кэрол лишь посмеялась, сделав это открытие. Выразительная блондинка [36], очень загорелая, эксцентричная и остроумная – словом, очень похожая на Дорин из книги «Под стеклянным колпаком»:

«На голове у нее были взбитые кудри цвета сахарной ваты, а глаза – синие, точно агатовые стеклянные шарики… губы, искривленные постоянной ухмылкой. Не злорадной, нет; изумленной, загадочной, словно бы она считала, что ее окружают недалекие люди, и, пожелай она того, могла бы здорово подшутить над ними».

Когда Кэрол получила письмо, подтверждающее участие в программе приглашенных редакторов сезона 1953 года, ее колледжу Свит Брайер, «Смит-колледжу Юга», также сообщили хорошую новость. Однако с поздравлениями там не спешили [37], зато немедленно написали Б.Т.Б. с просьбой изменить решение, потому что Кэрол не являлась типичной студенткой их колледжа и там не хотели бы, чтобы в журнале считали ее таковой. (В то время Кэрол встречалась с Томом Вулфом, студентом Йеля и будущим писателем; она появится в одном из его романов.) Но Сильвия, не насытившись нью-йоркскими приключениями, которых отчаянно желала и на которые вполне рассчитывала после уик-энда в компании студента-медика, была очарована буйным темпераментом новой подруги.

Как-то раз им никак не удавалось перейти забитую автомобилями улицу, и Кэрол подошла к такси, постучала в дверцу и попросила пассажира подвинуться, чтобы они с Сильвией смогли протиснуться через салон и выйти с другой стороны автомобиля; но никакую дорогу они в итоге не перешли, а очутились в баре в его компании [38].

Какими бы захватывающими ни были приключения, больше всего Сильвии хотелось познакомиться в Нью-Йорке с подходящим мужчиной. Большие надежды она возлагала на официальный танцевальный вечер на крыше отеля «Сент-Реджис», где надеялась «встретить интересного парня, чтобы смотреть Нью-Йорк и не платить за это из своего кармана» [39]. Мероприятие удалось на славу. Попеременно играли два живых оркестра: один поднимался на сцену, когда спускался другой, подхватывал и заканчивал его мелодию; крыша «Сент-Реджиса» светилась розовым, как официальный цвет «Мадемуазель», – вплоть до скатертей. В августовском номере есть фотография (Сильвия ужасно хотела себе копию в полном размере, жалуясь, что в журнале она выйдет крошечной): она и еще одна из девушек, Энн Шобер, от души хохочут рядом с двумя мужчинами: кавалер Сильвии по просьбе фотографа присел на стеклянный коктейльный столик, и тот разлетелся вдребезги прямо в тот момент, когда делался снимок [40].

Несмотря на праздничное настроение, Сильвии так и не удалось найти достойного кавалера. Отчасти дело было в росте: как и Дженет Вагнер, Сильвия была высокой, а собравшиеся в тот вечер мужчины – прискорбно низкорослыми. Сильвия, собираясь на вечер, еще на что-то надеялась, поэтому надела платье без бретелей из серебристого ламе – то же самое, в каком она была на балу в Йеле после головокружительного весеннего уик-энда в Нью-Йорке. Но теперь, в душном, нервном и пыльном июле, оно утратило свое волшебство.

В романе:

«А когда в журнале, над которым работала наша дюжина, вышла моя фотография – я потягиваю мартини в узеньком серебристом корсете из искусственного ламе, пристроченном к большому пышному облаку белого тюля, на крыше заведения, в компании молодых людей с наружностью типичных американцев, видимо, нарочно нанятых или приглашенных – глядя на нее, легко было поверить, что меня закружил радостный вихрь» [41].

Глядя на ту самую журнальную фотографию, копию которой хотела Сильвия, и впрямь можно было поверить, что она «кружится в радостном вихре». Но чего-чего, а радости не было.

Сильвию раздражало, что кое-кто из ее коллег все-таки обзавелся подходящим нью-йоркским ухажером, а она нет [42]. Ниве Нельсон повезло. Она писала матери, временно вернувшейся в тот момент в ее жизнь: «В тот вечер все было бесплатно, и да, мы пили коктейли с шампанским – три перед ужином, потом креветки и танец с Герольдом Хоуки из Вайоминга, ростом 164 см, потом салат, потом танец с Джоном Эпплтоном, ростом 170 см, молодым книжным издателем, потом курица с соусом вроде барбекю». Прикончив третью порцию фисташкового мороженого, Нива снова танцевала с Джоном Эпплтоном, а потом снова, после того как он допил девятую порцию виски со льдом [43]. После чего, тем же вечером, он взял ее с собой в знаменитый клуб «Аист», чтобы доказать, что клуб не стоит шумихи, и, наконец, когда она согласилась, что да, не стоит, они отправились в куда более модный «Сал де Шампейн» в Гринвич-Виллидже. На следующий день в офис «Мадемуазель» доставили букет экзотических цветов с запиской для Нивы: «С любовью от Джона» [44]. Ей пришлось нести букет с собой в «Барбизон», точно алую букву прелюбодейки, под ехидный шепот Сильвии и Кэрол: мол, это означает «спасибо за вечер». Нива не удержалась от того, чтобы заметить, что тон Сильвии на порядок ядовитее, чем ее подруги.

И – что окончательно добило Сильвию [45] – потом Ниву пригласили в загородный дом Джона Эпплтона на реке Гудзон, где он встретил ее одетым в белые тенниску и шорты, а ужин, состоявший из скудных (и снобских, по мнению Нивы) стейка и салата-латука, подали в богомерзкие девять тридцать вечера, как на каком-нибудь средиземноморском курорте. Но именно такого мужчину и хотела себе Сильвия, так что, когда в понедельник утром Нива украдкой вернулась в «Барбизон», Сильвия уже ждала ее. Подкараулила в туалете и принялась расспрашивать; но та лишь отмахнулась, сказав просто, что провела уик-энд за городом. К изумлению Нивы, Сильвию это, похоже, устроило. Или она притворилась, будто устроило. Но очевидно было, что Сильвии непонятно, как Нива умудряется игнорировать социальные нормы, которые ей, Сильвии, ненавистны, но тем не менее она их придерживается. Много дней спустя Сильвия все еще признавалась: «Жаль, что я не знаю мужчин, с которыми можно было бы сходить туда, куда вечером не сходишь одной» [46].

В самом деле, Нью-Йорк 1950-х без мужской компании предлагал крайне скудные возможности. Бытность дамы без кавалера означала значительное ограничение как количества мест, куда можно было пойти, так и того, чем заняться. Страстное желание Сильвии заполучить мужчину – из соображений как романтических, так и вполне практических – усиливалось еще и эскападами лучшей подруги, Кэрол Леварн. На следующий день после танцев в «Сент-Реджисе», когда почти все проснулись с похмельем, всех приглашенных редакторов рассадили по трем такси с шашечками, чтобы отвезти на очередную обязательную встречу с одним из рекламодателей «Мадемуазель». Сидевшая в первом такси Нива высунулась в окно – не столько для развлечения, сколько ради свежего воздуха. Вышло так, что в это время известный диск-жокей Арт Форд стоял на тротуаре у своего любимого бара, и он подошел к Ниве, приглашая ее с подругами выпить с ним и его друзьями. Нива, смеясь, отказалась и в шутку предложила ему попытать счастья со следующим такси. В котором как раз и ехали Сильвия и Кэрол. Не веря своим глазам, Нива и остальные смотрели, как те вышли из машины и исчезли в баре через дорогу, игнорируя обязательства перед «Мадемуазель». В романе «Под стеклянным колпаком» Сильвия, под именем Эстер, вспоминает о том, что увидела с тротуара:

«Под неистовое гудение клаксонов и крики он… дал водителю купюру, а потолм мы смотрели, как трогаются, одна за другой, машины с нашими девочками, точно свадебный кортеж из одних подружек невесты» [47].

И конечно же на танцах в «Сент-Реджисе» именно Сильвия ощущала себя скорее подружкой невесты, а не самой невестой – и продолжала так делать после небанального, даже рискованного решения пойти с Артом Фордом. На самом же деле стало только хуже. После, на обеде, устроенном рекламодателем в честь стажерок из «Мадемуазель», она, обожавшая авокадо, наелась крабового салата с таким же упоением, с каким уничтожила давешнюю икру. Но коктейль из авокадо, крабового мяса и майонеза слишком долго прождал приглашенных редакторов в кухне. В такси по пути домой Сильвия начала ощущать тошноту, и вскоре она накатила щедрой волной. До позднего вечера практически все бегали по очереди в туалеты, отчаянно стуча, мучительно выкручивая ручки, лежа на полу; кто-то беспомощно смеялся, когда стремительно вбегала очередная жертва, распространяя запах рвоты. В своем календаре Сильвия перечеркнула красным дни 16 и 17 июня, надписав большими печатными буквами: «ОТРАВЛЕНИЕ ТРУПНЫМ ЯДОМ».

* * *

Сильвия, которая прежде активно вела дневник, в июне 1953 года сделала лишь одну запись. Касалась она казни Розенбергов: еврейской супружеской пары, обвиненной в шпионаже в пользу русских. В дневнике Сильвия писала, что ее «тошнит» от того, что, хотя «все заголовки ревут» о предстоящей нынче вечером казни, все преспокойно заняты своими делами, будто бы в 23:00 ничего не произошло: не было «криков ужаса», лишь «умиротворенный зевок» [48]. Так начинается и роман «Под стеклянным колпаком».

Ничего не подозревавшая Нива Нельсон и была повинна в «умиротворенном зевке», так ранившем Сильвию. Утром 19 июня она, по своему обыкновению, пришла в кофейню. Увидев Сильвию за стойкой, она присела рядом и заказала неизменный завтрак: «медвежью лапу» и кофе с молоком. Очевидно было, что Сильвия чем-то взволнована, Нива спросила, в чем дело: та жестом указала ей на газетную стойку. Но Нива ничего не понимала [49]: ни в политике, ни в том, кто или что это такое – еврей, и понятия не имела ни о процессе, ни о предстоявшей казни. Сильвия выбежала оттуда, заслуженно обозвав ее «глупой». Нива поспешила следом, нагнав Сильвию уже в метро, когда из туннеля показался поезд. И застыла на полпути на ступеньках, наблюдая за тем, как Сильвия отворачивает лицо от скрежета состава, нараставшего из непроглядной тьмы туннеля, сопровождаемого летящими искрами.

В романе тот день описан еще подробнее:

«Стояло странное, душное лето – лето, когда отправили на электрический стул Розенбергов, и я не знала, что делаю в Нью-Йорке.

Вообще не понимаю, как это – электрический стул. От мысли о том, что кого-то убьют электричеством, меня тошнит…» [50]

Но почему же она не открылась Сирилли Эйблс, сочувствовавшей левым (а по мнению бывшего помощника редактора Джона Дэвиса, «стукнувшего» на нее в ФБР, – и вовсе коммунистки с партбилетом)? Эйблс бы уж точно поняла ужас Сильвии 19 июня – в день, вечером которого должны были казнить Розенбергов.

Сильвия ужасно расстраивалась из-за работы, нагрузки, Розенбергов, отсутствия достойных кавалеров, крушения нью-йоркских надежд. «Под стеклянным колпаком»:

«Вот только ничем я не управляла, даже собой. Просто курсировала из отеля на работу, потом на мероприятия, с мероприятий опять в отель и из отеля опять на работу, точно бесчувственный троллейбус» [51].

Прочие девушки часто заставали ее в слезах. Дженет Вагнер пыталась помочь ей, но к третьей неделе, как и прочие, махнула рукой. Это было чересчур.

В письмах матери Сильвия, как могла, старалась скрыть внутренний непокой; лишь иногда он проступает среди описаний одежды и чрезмерных признаний в любви Сирилли Эйблс. Восьмого июня она пишет матери: «Жизнь несется так быстро и яростно, что нет времени все усвоить. Сегодня лягу пораньше…» [52] и в том же письме далее: «…жизнь происходит так интенсивно и быстро, что я иногда спрашиваю себя: кто же я? Пойду-ка лягу» [53]. В книге «Под стеклянным колпаком» она пишет:

«Предполагалось, что мне будут завидовать тысячи таких же, как я, студенток колледжей по всей Америке, которые ничего не хотят так, как рассекать в черных лакированных туфлях тридцать седьмого размера – таких же, какие я однажды купила в „Блумингдейле“ в обеденный перерыв» [54].

К концу июля Сильвия поняла, что стала другой: Нью-Йорк изменил ее, но не так, как ей хотелось бы. Требовалось время, чтобы переварить все, что она увидела, услышала, ощутила и испытала – и не испытала, несмотря на страстное желание. За неделю до отъезда из Нью-Йорка она признавалась в письме брату [55]: «Много дней я не думала, кто я и откуда. Стоит противная жара, влажность скачет… Я тут кучу всего узнала: весь мир открылся перед моими распахнутыми глазами и вывалил передо мной свое нутро, точно треснувший арбуз. Думаю, окончательно я смогу все осознать только тогда, когда в тишине и покое подумаю над всем, что увидела и пережила в этом месяце». И речь даже не о драмах на работе и в «Барбизоне»: вероятно, речь могла идти и о сексуаизированном насилии или, во всяком случае, его попытке. За день до того, как она писала брату, Сильвия ходила на танцы в загородный клуб в Форест-Хиллс, где познакомилась с перуанцем по имени Хосе Антонио Ла Виас [56]. В ее календаре помечено, что они вместе отправились в его квартиру в манхэттенском Ист-Сайде. В остальных источниках она пишет, что он был «жесток». Дженет Вагнер, которая в тот вечер составила компанию Сильвии [57], вспоминает совсем другое: двойное свидание с двумя бразильцами и именно она, Дженет, стала жертвой наглого приставания среди бела дня; при виде нее с кавалера слетел лоск фальшивой галантности. По ее словам, за ними следил помощник редактора, отправленный «Мадемуазель» присматривать за ними после того, как они упомянули, куда направляются, и именно он спас их, увез в автомобиле с откидным верхом и высадил у «Барбизона», куда они вдвоем вбежали, уставшие, хохоча и радуясь счастливому спасению.

Но поверить в эту версию, особенно если параллельно читать «Под стеклянным колпаком», тяжело. В романе Эстер, главная героиня и альтер эго Сильвии, очутилась в загородном клубе в Форест-Хиллс, где ее домогался и едва не изнасиловал Марко, богатый перуанец из компании диск-жокея (имя его в романе сменилось с реального Арта Форда, с которым тогда встречалась Кэрол Леварн, на Ленни Шепарда). Впрочем, с самого начала нападавший демонстрировал запальчивое мизогинное поведение: сжал ее руку так сильно, что на ней остались синяки, которые он с восторгом ей показал.

Пострадала Сильвия от домогательств или нет, Нью-Йорк выбил ее из колеи, оставил в смятении – так бывает с теми, кто привык тщательно планировать свою жизнь. Обобщая нью-йоркский опыт [58] в письме брату, она пишет: «Я была на седьмом небе от счастья и в бездне отчаяния, была в шоке, в восторге, просветленной и взвинченной…» После того как закончит письмо, добавляла Сильвия, она намерена нырнуть вниз головой в бассейн «Барбизона» и выбраться на террасу позагорать: слабая попытка воссоздать горячо любимый ею пляж в условиях города.

В знаменитой сцене из романа «Под стеклянным колпаком» Эстер сбрасывает с крыши свою одежду в последнюю ночь в «Амазоне», на следующий вечер после нападения Марко в загородном клубе. Но в «реальности» история о том, как Сильвия выбросила свой гардероб с крыши «Барбизона» на Лексингтон-авеню, не столь поэтична. Как и в самый первый вечер, в прощальный девушки собрались в номере Грейс в девять часов: оказалось, что это ее день рождения, и в номере обнаружились вино, шампанское, остатки ликера и торт. Они планировали устроить веселую прощальную церемонию и прочитать по лимерику своим, но под воздействием алкоголя и грузом съеденного торта благие намерения сошли на нет. Нива развлекла и слегка шокировала аудиторию рассказом об одной брюнетке в короткой юбке с консервного завода, которая раздвигала ноги на парковке, подмываясь кока-колой, чтобы не залететь. А прочие считали, сколько бутылочек колы исчезало из автомата. Иногда все двенадцать!

Именно в состоянии опьянения Сильвия и ее подруга Кэрол поднялись на лифте на крышу с охапками платьев и прочего в руках, поначалу спросив Ниву, не нужно ли ей чего из этого. Нива отказалась, полагая, что Сильвии они понадобятся точно так же, и понятия не имея, что они задумали. Сильвия и Кэрол пожали плечами, вызвали лифт и поднялись на крышу. Дул легкий ветерок, солнце зашло уже несколько часов назад; Сильвия брала из охапки одну выбранную с таким тщанием и с такими тратами вещь за другой и выбрасывала их с крыши «Барбизона». Ни ее дневники, ни рассказы других участниц программы, ни знаменитый роман не предлагают сколько-нибудь достаточного объяснения, так что жест можно трактовать как угодно: бравадой, романтичностью, желанием избавиться от неприятных воспоминаний, начинавшимся помешательством.

Сильвия вернется в дом матери [59] в Уэллсли, Массачусетс, в зеленой клетчатой юбке и белой крестьянской блузочке с прошвами, которые ей отдала Дженет Вагнер. Взамен Сильвия подарила Дженет оставшийся предмет своего гардероба – зеленый в полоску купальный халат. В опустевшем чемодане [60] Сильвия везла авокадо и пластиковые очки со стеклами в форме морских звезд. Она очистилась – или ей так казалось.

Месяц назад, готовясь к приключениям в «Барбизоне» и «Мадемуазель», Сильвия ужасно радовалась мысли о том, что вот она уедет из колледжа Смит и испытает то, чего никогда прежде ей испытывать не доводилось. Она знала: для того чтобы писать [61], необходимо увидеть мир. «Я поняла: сейчас я больше всего на свете хочу Жить и Работать с Людьми… а не сидеть взаперти в расчудесных учебных стенах, где все девушки одного возраста и со схожими заботами и печалями. Лучше всего в поисках материала для историй мне помогают летние впечатления». Но «реальный мир» оказался для Сильвии чересчур, и «возжелания!», исполненные волшебной палочкой феи-крестной, к концу июня оказались причудливо наивной фантазией.

* * *

15 июля, спустя две недели после возвращения из «Барбизона» [62], Сильвия Плат спускалась по лестнице дома своей матери с голыми ногами. Мать сразу же заметила на них порезы – не свежие, но и не совсем зажившие. Ясно было, что они – дело рук ее дочери. Сильвия взмолилась: мама, давай умрем вместе, этот мир прогнил до основания! В течение двух последующих часов Сильвию доставили к психиатру и к концу июля подвергли электрошоковой терапии – в самом грубом и жестком виде, без обезболивания – так, что каждый удар тока с треском рассекал ее, точно спелый арбуз, каким она описывала Нью-Йорк. В какой-то из последующих дней Сильвия написала Пегги Аффлек – девушке из программы приглашенных редакторов, исповедующей религию мормонов [63]. Ей хотелось знать взгляды мормонов на жизнь после смерти – в них ставка делалась на существование параллельной жизни души после физической смерти тела.

К концу августа, вернувшись домой из лечебницы, Сильвия вскрыла металлический шкаф матери и достала оттуда пятьдесят ее снотворных пилюль, написала записку, что уходит в поход и вернется через день, и забилась в лаз под домом с таблетками и стаканом воды, чтобы их запить. Случившееся впоследствии облетит все новостные агентства страны: пропала студентка колледжа Смит, талантливая писательница и звезда «Мадемуазель». Ее нашел брат – там, куда она спряталась, еще живую, несмотря на количество проглоченных таблеток. Это была первая попытка самоубийства Сильвии Плат.

Она вернулась из Нью-Йорка другим человеком – только не в том смысле, на какой надеялась. С одной стороны, она увенчала себя всеми привилегиями выбранного образа жизни, с другой – стремилась избавиться от них, выбросив с крыши «Барбизона» весь свой тщательно отобранный гардероб. Ничто не стоило своих восхвалений, ничто не выполнило обещаний; совершенство, которого она так страстно желала, оказалось и вправду лишь сказкой.

Глава 6

Джоан Дидион

Лето 1955 года

Сильвия Плат остро ощущала противоречия 1950-х, одновременно олицетворяя их и борясь с ними; она не смогла ни соответствовать тому, что ожидалось от женщины в ту эпоху, ни смело манкировать этими ожиданиями. Однако два года спустя в Нью-Йорк прибыла очередная партия приглашенных редакторов, среди которых была не одна будущая писательница; для них летние приключения в «Барбизоне» тоже стали «моментом истины», но выводы они сделают не такие, какие сделала Сильвия Плат.

Джоан Дидион, ставшая одной из лучших писательниц Америки и летописцев ее политической и культурной жизни, заселилась в «Барбизон» в 1955 году. Как и Сильвия, она явилась с полным ящиком призов и наград и репутацией, сулившей грандиозное будущее. Прибыла вожделенная телеграмма от Бетси Талбот Блэкуэлл – и точно такую же получила ее близкая подруга по университету Беркли, Калифорния, Пегги ЛаВиолетт. Для журнала было необычным выбрать двух студенток из одного университета, Джоан и Пегги ужасно обрадовались компании друг друга [1]. Какими бы искушенными они себя ни чувствовали, все равно, по словам Пегги, их круг общения ограничивался «девушками из среднего класса в кашемировых свитерах и юбках, двухцветных туфлях- „оксфордах“ и с блестящими волосами». А об остальном мире они знали мало.

В Нью-Йорк Джоан Дидион летела на самолете – впервые в жизни. В конце мая 1955 года путешествие на самолете еще было удовольствием, а не испытанием. А рейсы имели названия, точно и вправду обещали путешествие. Рейс «Америкэн Эйрлайнс» назывался «Золотые ворота» и нес девушек в Нью-Йорк из Сан-Франциско. Дидион было всего двадцать: миниатюрная, тонкокостная, с ямочками на щеках и светло-русыми волосами, стриженными до плеч. Примерно такая же прическа была у Сильвии Плат два года назад, когда она прибыла в Нью-Йорк на стажировку. А вот Пегги ЛаВиолетт уже приходилось летать на самолете – предыдущим летом, в Мехико, так что она просвещала Джоан, вцепившуюся в кресло.

Стюардессы (тогда никаких «бортпроводниц» в помине не было) [2] подавали пассажирам жареную белтсвильскую индейку с гарниром и соусом из потрохов. Очевидно, что тогда имена давали не только рейсам, но и индейкам. Белтсвильскую породу вывели в 1930-е – наконец-то птица вышла настолько маленькой, чтобы поместиться в духовку домашней плиты. Когда Джоан и Пегги занялись своей индейкой, они ели предельно аккуратно. Обе принарядились для полета на самолете – тогда так было принято. Мать Пегги настояла [3], чтобы дочь оделась для перелета в лучшем магазине Сан-Франциско, «Магнии». Они сразу же поднялись на этаж, где были представлены модели «среднего» ценового диапазона. Не от-кутюр этажом выше, туда они отваживались зайти редко, но и рыться на вешалках тоже не приходилось. Покупателям на «среднем» этаже полагался «консультант»: мать Пегги назвали по имени, посетительницам предложили присесть на диванчик, обитый узорчатой тканью, и попросили Пегги рассказать, куда она собирается надеть купленное. В Нью-Йорк, сказала она, в июне я буду жить в «Барбизоне» и работать в журнале «Мадемуазель» на Мэдисон-авеню. Мне придется общаться с редакторами, рекламодателями и интеллектуальной элитой Нью-Йорка, так что одеться нужно продуманно. Кивнув, консультант скрылась за зеркальной дверью, вернулась вскоре с охапкой вещей и разложила их на диванчике. Пегги, ее мать и консультант, сдвинув головы, щупали ткань, обсуждали стиль и крой и в конце концов выбрали то, что стоило примерить. Пегги ушла из магазина с темно-синим платьем-костюмом из облегченной шерсти: длинной туникой, застегивающейся до самого верха и плиссированной юбкой. Даже пристегивающийся белый воротничок имелся.

После обеда стюардесса стала разносить открытки. На одной из них был изображен лайнер DC-7 – тот самый, на котором они летели; кто-то из пассажиров пил за успешный полет в коктейль-баре самолета. Такими были полетные развлечения в 1950-е: возможность написать родным, что, мол, я высоко в облаках. Но вот открытки подписаны, и вскоре становится скучно сидеть на одном месте и слушать дребезжание корпуса самолета. Рейс «Золотые ворота» делал две промежуточные посадки [4]; в Далласе Пегги и Джоан сошли и купили коробку готовой еды, пока самолет заправлялся. Потом сели в Вашингтоне, и поскольку была пятница накануне Праздника поминовения, самолет заполнили конгрессмены. Последний участок пути оказался несравнимо тяжелее, и Пегги, сидя возле дрожащей Джоан, уверяла, что тряска вовсе не означает, будто они сейчас рухнут носом вниз, хотя собственная вера в это стремительно таяла.

Джоан Дидион была третьекурсницей, ей оставался год, а вот Пегги училась на последнем курсе и пропускала вручение дипломов, что никак не укладывалось в голове ее матери. Чего та никак не понимала – неважно, сколько раз Пегги ей пыталась объяснять, – почему ни одна девушка в Америке не променяет стажировку в «Мадемуазель» на церемонию вручения. Нью-Йорк манил, а Калифорния, наоборот, отступала на второй план [5], и Джоан с Пегги признались друг другу, как они рады, что уезжают от своих бойфрендов (Джоан возобновит отношения со своим, вернувшись в Беркли, хотя считала их отношения «безнадежными», и ей «скучно» и «безразлично»). Пегги не особенно переживала из-за оставленного бойфренда, да и вообще прекрасно обошлась бы без него, но окружение требовало иметь постоянного кавалера. За последний год [6] Пегги почти каждый уик-энд ходила на свадьбу к какой-нибудь подруге – чтобы вычеркнуть из списков очередную студентку, бросившую Беркли ради того, чтобы ехать за своим мужем в Форт-Беннинг на обязательную военную службу.

Желание Пегги нарушить тенденцию было таким же сильным, как и давление ее соблюдать. Родители приучали ее к работе: отец, учитель, летом никогда не гнушался работы на фабрике, выпускавшей консервированный горошек, ради дополнительных денег для семьи.

При всем том как-то раз, когда Пегги вытирала посуду, мать сказала: «Пегги, тебе вовсе необязательно учиться весь курс. Тебе бы найти мужа года так за два». Дальше как в тумане: Пегги начала кричать на мать, что она любит Беркли и вообще, чего это мать хочет, чтобы она продавала себя?! [7]

Когда в 1950 году Пегги окончила старшую школу Беркли [8], многие ее подруги получили в подарок на окончание «сундук с приданым». Отделанный кедром сундук со скатертями и гостевыми полотенцами. Но Пегги не хотела сундук, Пегги хотела пишущую машинку – желательно портативную «Оливетти» в дорожном футляре. Джоан Дидион появилась в Беркли именно с такой – более того, к вящей зависти Пегги, ей не пришлось ее выпрашивать. Теперь обе летели со своими машинками: в одной руке дорожная сумка, в другой – футляр.

Пытаться стать тем, кто ты есть, или тем, кем хочешь стать, было делом непростым. Америка снова воевала: сначала в Корее, а вот теперь медленно разгорался Вьетнам. Страхи холодной войны, за которые уцепился Джордж Дэвис, нападая на Сирилли Эйблс с нелепыми обвинениями в «женских амбициях», раздувались еще сильнее. Феминистка Бетти Фридан [9] в знаменитой книге «Загадка женственности» напишет, что «это эпоха подспудного голодного желания замужества, дома и детей», «голода, который внезапно смогла утолить процветающая послевоенная Америка». Свидетельством чему стал рост пригородов, населенных в основном семьями с одним источником дохода и гаражом на две машины. Тихий бунт против этих ценностей неизбежно оказался индивидуальным, малозаметным и – в случае Пегги и Джоан – одетым в кашемировый свитер студентки из «среднего класса». Такие вот девушки – с печатными машинками в футлярах, оставившие бойфрендов, не обремененные обязательствами, одетые в костюмчики и готовые к Нью-Йорку и работе. Джоан уже выбрали в отдел прозы – на столь желанную Сильвией должность, – а Пегги отправлялась в отдел шопинга.

В самолете на обеих были нейлоновые чулки и туфли на четырехсантиметровом каблуке [10]; но Джоан оделась чуточку легче, чем Пегги: будучи из Сакраменто, она лучше знала, что такое летняя жара. Тем не менее, когда Джоан [11] наконец сошла с трапа в терминале Айдлуайлд (так тогда звался международный аэропорт имени Кеннеди) в районе Квинс, она поняла: платье, нарочно выбранное, чтобы прибыть в Нью-Йорк в лучшем виде и казавшееся «вполне модным» в Сакраменто, уже «не казалось таким модным». Нью-Йорк подавлял раньше, чем показывался целиком.

Однако в поездке из аэропорта в Манхэттен на автобусе ничего «модного» и стильного не было. Джоан широко открыла окно [12] и «смотрела на линию горизонта». Но не увидела ничего, кроме пустырей Квинса и больших указателей, гласящих «ТУННЕЛЬ МИДТАУН – ПО ЭТОЙ ПОЛОСЕ». Но стоило им въехать на Манхэттен, все изменилось. Первый взгляд на устремляющиеся ввысь небоскребы [13] вдохнул в Джоан «чувство, столь характерное для Нью-Йорка: будто в любую минуту, в любой день, в любой месяц случится что-то выдающееся». Когда они наконец добрались до «Барбизона» на 63-й улице, то тут же стали рассматривать здание лососеворозового цвета со множеством башенок, прежде виденное исключительно на фотографиях. Архитектура его являла собой забавную смесь мавританского, неоренессансного и неоготиче-ского стилей, однако со вкусом упорядоченных в линиях и под углами ар-деко, спустя тридцать лет после возведения все еще производивших впечатление. Оскар, швейцар, услужливо стоял у дверей в ливрее и фуражке.

Джоан и Пегги вошли в вестибюль, самую эффектную часть «Барбизона» (в отеле тонко прочувствовали фразу о важности первого впечатления), и подняли глаза на бельэтаж, откуда выглядывали группки молодых женщин, выискивая своих, или, что не менее вероятно, чужих кавалеров. Пегги и Джоан поднялись на четырнадцатый этаж, довольные, что им достались номера по соседству, в конце коридора, прямо у лифтов и душевых. По традиции «Мадемуазель», в изголовье кровати каждая нашла розу и расписание мероприятий июня. Но кое-что изменилось со времен, когда тут жила Сильвия Плат: появился кондиционер – бороться с влажной нью-йоркской летней жарой. Джоан продуло [14] из автобусного окна, которое она открыла во время поездки на Манхэттен, и последующие три дня она пролежала в постели, свернувшись калачиком, ненавидя кондиционер, охлаждавший номер до зимней стужи, не умея его отключить и боясь звонить на стойку регистрации, поскольку не знала, сколько дать на чай, если придут на помощь. И предпочла мерзнуть и сохранить лицо. Вместо этого она позвонила своему бойфренду Бобу [15], сыну владельца автосалона «Линкольн-Меркьюри» в Бейкерсфильде, с которым то прекращала, то возобновляла отношения, и сообщила, что из ее окна виден Бруклинский мост. На самом деле это был мост Куинсборо.

* * *

В тот же день из Аризоны приехала еще одна победительница редакторского конкурса и будущая писательница Дженет Барроуэй. Она представилась «Иен» [16], чтобы редакторы не сразу догадались, какого она пола (она рассуждала как феминистка, даже не зная такого слова). Себя она называла «провинциалкой из Аризоны» [17], но в Нью-Йорке, как щитом, прикрывалась преждевременной «мировой скорбью». Писала родителям, что самый первый полет на самолете был «прекрасным и захватывающим», но в то же время «ничего удивительного». В действительности все оказалось точно так, как она представляла: пролетая над Тусоном, она смогла рассмотреть свое общежитие, а «скалистые горы походили на карту рельефа из соды и соли, средний запад – на пестрое лоскутное одеяло, а озеро Мичиган – на океан». Но точно так же, как и у Джоан Дидион, маска, тщательно приготовленная Дженет, слетела, стоило самолету приземлиться в Нью-Йорке. Дженет рассчитывала, что будет выглядеть «холодной и прекрасной», но, прибыв в аэропорт, ощущала себя так, точно «у меня на лбу было написано „Аризона“ неоновыми буквами». Как любой вновь прибывший в Нью-Йорк, она чувствовала «ОДИНОЧЕСТВО». Стоя в замешательстве посреди терминала, не понимая, куда идти, мешая тем, кто понимал. Наконец она заметила молодую женщину со шляпной коробкой [18], и в уверенности, что всякий, у кого в руках шляпная коробка, знает, куда идти, просто последовала за ней в зал прибытия и потом до манхэттенского автобуса. Уже сидя в нем напротив девушки, Дженет прочла багажные наклейки на ее сумках: «Эймс, Айова».

Вскоре автобус свернул с «пустырей Квинса», как назвала их Джоан Дидион, и высадил пассажиров на Манхэттене [19]. Дженет поймала такси. В плотном потоке автомобилей водитель все смотрел на нее в зеркало заднего вида. Вероятно, он разглядел наклейку с надписью «Аризона» у нее на лбу.

– Нью-Йорк, – сказал он, обернувшись к ней, – похож на мороженое со вкусом крем-соды. Проглотишь залпом – затошнит. Будешь есть медленно – будет вкусно.

Вскоре Дженет отчетливо осознала его правоту. Едва заселившись в «Барбизон» [20] вместе с остальными участницами программы приглашенных редакторов, она написала домой на гостиничной открытке из ящика письменного стола: «№ 1426 – далековато от тротуара». На следующий день написала подробнее [21], пренебрежительно отзываясь о стандартном номере «Барбизона» в том виде, в каком он изображен на открытке. Миф, фальшивка. Ее номер – настоящий номер «Барбизона» – был «размером с комнату брата» [22] и порядком обветшал. Почему «брата» – потому что дома, на залитом солнце аризонском ранчо, самая большая комната принадлежала Дженет и она привыкла к большему пространству. Тем не менее она вынуждена была констатировать [23], что сам «Барбизон» красив и впечатляющ. Даже будучи столь же склонным к необдуманным суждениям, как Дженет Барро-уэй, нельзя было отрицать притяжение отеля, его мифологию.

Пегги ЛаВиолетт познакомилась с Дженет Барроуэй и тут же догадалась, что перед ней провинциалка. Дженет приехала в индейских мокасинах [24] и прочих пестрых вещах, которые, подозревала Пегги, в Аризоне, может, и носят каждый день, но в Нью-Йорке – вряд ли. В особенности стоило оставить в Аризоне бирюзовую юбку-колокол с множеством оборок. Несмотря на это, было в Дженет и то, что восхищало Пегги. Должно быть, Дженет – веселая девчонка с Запада, которая мигом запрыгнет на лошадь, если захочет. На Дженет, в свою очередь, остальные, включая Пегги, тоже не произвели особенного впечатления. Домой она написала [25], что остальные девушки «славные, но ничего выдающегося». Три дня спустя, однако, все стало налаживаться, и трех-четырех она назвала «замечательными», еще трех – «настоящими занудами», «ничего так, но не такие блестящие, как я ожидала».

* * *

Трудно сказать, где в приведенной иерархии от июня 1955 года стояла будущая писательница Гейл Грин; но к концу месяца она вряд ли смогла бы побороться за популярность где-либо. Она училась на последнем курсе Мичиганского университета, когда подала заявку на конкурс. Близился диплом, а у нее еще ничего не было; и она принялась за работу – как и Нанетт Эмери десять лет назад, беспрекословно выполняя все поручения, лишь бы получить вожделенное место в программе приглашенных редакторов.

Гейл Грин заполняла формы, а в это время на ее кухне, когда там круглосуточно свободно стоял наготове кег пива, «кто-то наливал пиво, чей-то любимый преподаватель готовил маникотти на плите, на фонографе ставились пакистанские песни о любви или вудуистские распевные молитвы о дожде, и тут же я, в широкополой фетровой шляпе – как для вдохновения, так и для того, чтобы уединиться, – сижу и печатаю ответы в „М-ль“» [26].

Когда она получила телеграмму [27] с приглашением в Нью-Йорк и «не удивилась, поскольку знала, что справилась», она, как и Сильвия Плат ранее, продумала гардероб. Гейл решила проблему, хорошенько порывшись в папином магазине одежды в Детройте, хотя впоследствии переживала, что не сбросила вес, чтобы лучше выходить на фотографиях.

Возможно, с целью компенсировать лишние килограммы, а может, чтобы изображать бесстрашного репортера, каким планировала стать, Гейл Грин ходила в тренчкоте. «Большая тяжелая девушка в большом тяжелом пальто» – вспоминала о ней одна из участниц программы. В Мичигане Гейл писала о новостях университета в журнал «Тайм» и по этому поводу считала себя круче остальных приглашенных редакторов сезона 1955 года. Стоило Гейл упомянуть «Тайм», Джоан и Пегги закатывали глаза и умолкали. Ощущение было, что никто из остальных девятнадцати девушек Гейл не нравится; и они ей на самом деле не нравились, их искренние устремления казались ей невыносимыми. Она подозревала, что, хотя им не терпелось перебраться в Нью-Йорк, пределом их мечтаний был домик в пригороде за белым заборчиком и орава детишек. Сама же Гейл открыто выражала презрение к подобным вещам [28]. Она искала карьеры и не боялась об этом заявить.

Но что бы каждая из девятнадцати победительниц конкурса приглашенных редакторов ни думала об остальных, все они были целеустремленными девушками своего поколения; лучшими из лучших в своих кампусах. Через день после прибытия в «Барбизон» все двадцать девушек, изрядно волнуясь, собрались в офисе «Мадемуазель», в их числе Джоан Дидион, ее подруга и наперсница Пегги ЛаВиолетт, а также будущие писательницы Дженет Барроуэй и Гейл Грин. Все рассматривали друг друга с растущим чувством соперничества. Во главе урожая 1955 года поставили Джейн Труслоу, приглашенного ответственного редактора и студентку последнего курса колледжа Смит, альма-матер Сильвии Плат. Именно Джейн предстояло рассказать читательницам о том, как прошел первый рабочий день приглашенных редакторов [29]. «Сезам!» произнес волшебное слово герой «Тысячи и одной ночи», и перед ним открылся вход в пещеру несметных сокровищ. Заклинание для двадцати взволнованных победительниц конкурса журнала «Мадемуазель» звучало менее диковинно, но от этого не менее действенно: «Шестой этаж, пожалуйста… офис „Мадемуазель“!» «Когда в самый волнующий из дней двери лифта раздвинулись, перед нами открылся новый блистающий мир, ставший на несколько недель и нашим. Редакторы – Блэкуэлл, Эйблс и Фешхеймер, некогда казавшиеся нам овеянными мифами именами в выходных данных, приветствовали нас в конференц-зале. Они и прочие редакторы ободрили нас, и все завертелось. Творческая энергия, неистовая, как молнии в раскаленной летней атмосфере, разносилась по шестому этажу номера 575 по Мэдисон-авеню и по „Барбизону“, когда все мы набросились на свои задания по подготовке августовского номера…»

Но было не совсем так. Труслоу умолчала о том, как Маргарет Фешхеймер, редактор студенческого отдела, оглядела девушек и вздохнула. Она хотела устроить разнос сотрудникам «Истмен Кодак» [30], ответственным за «недодержанные» фотоснимки, на основе которых – равно как и обязательных сочинений и рисунков – и отобрали победительниц. Увидев, с чем придется иметь дело, она немедленно обратилась к Бернис Пек, редактору отдела «Красота и здоровье», и, собрав всех помощниц, они курсировали вокруг двадцати девушек: выщипывали брови, подстригали челки, давали советы и спешно раздавали пробники крема с плацентой в отчаянной надежде на мгновенные улучшения. Гейл нанесли «четыре слоя макияжа» [31] и бесцеремонно посоветовали сесть на диету прямо сейчас и сбросить килограммов десять.

Но как бы придирчиво девушки ни оценивали друг друга, редакторов они тоже жалеть не собирались. Гейл Грин нашла забавной манеру Бетси Талбот Блэкуэлл «читать лекцию о ЗОЖ, затягиваясь и покашливая, как завзятый курильщик» [32]. Дженет Барроуэй впервые увидела Б.Т.Б., «курсировавшую между зеркалами конференц-зала» [33] «в черном платье-футляре, жемчужном колье под горло, с длиннющим мундштуком, с которым управлялась, что твоя Одри Хепберн» [34] и которым размахивала, призывая девушек «верить в розовый цвет!» [35]. То, что Дженет мгновенно невзлюбила Блэкуэлл [36], отчасти объясняется ее воспитанием в методистском духе: ее родители гордились, что не общаются с теми, кто пьет или курит. Б.Т. Б. обильно потребляла спиртное и не расставалась с сигаретой. Пегги ЛаВиолетт, в отличие от остальных [37], Бетси понравилась: «такими», решила она, и должны управляться журналы. А еще ее восхитило, что главный редактор изящно ела одно-единственное вареное яйцо на обед.

Наведя лоск на двадцать стажерок, редакция «Мадемуазели» опросила каждую, по результатам чего при закрытых дверях решили, кто кого возьмет на стажировку, если еще не выбрали. Внутри редакции бытовало мнение: несмотря на популярность программы и финансовый успех августовского «студенческого» выпуска, приглашенные редакторы скорее мешают, а не помогают его делать. В процессе собеседования Дженет Барроуэй [38] нашла всех, кроме редактора рекламного отдела Иды Макнил, славными – и, разумеется, именно Макнил взяла ее стажироваться; эти ньюйоркцы престранные люди, подумала Дженет. В тот же день Дженет пригласили в отель «Дрейк» с Пэт Уивер, редактором отдела «Карьера и профессия», где она съела «шикарное филе палтуса по-французски за три доллара с лишним, кофе за пятьдесят центов и мороженое за семьдесят». За все заплатила редакция, заверила она мать.

Однако Нью-Йорк, несмотря на бытность «шумным и влажно-душным» [39], не разочаровал. На второй день, пройдясь от «Барбизона» на 63-й и Лексингтон до 45-й улицы и Бродвея, Дженет «так впечатлилась», что описывала его, запыхавшись, перечисляя достопримечательности: «Видела Сакс, Бонвит Теллер, Тиффани, Ай. Миллер, Центральный вокзал, Таймс-сквер, ООН, РКО, Арк… Бродвей, Бродвей и еще раз Бродвей». Спустя несколько дней после той вечерней прогулки она заметила на Бродвее переходившего улицу певца Гарри Беллафонте: «Просто красавец!» [40] А когда Дженет впервые сходила на воскресную службу в знаменитый и роскошный Собор Святого Патрика на Пятой авеню, впечатлений стало и того больше [41]: она описывала пышную церемонию в присутствии «15 000 женщин в шубах», «некрасивые массивные колонны», «3 % эмоций, 91 % РЕЗУЛЬТАТИВНОСТИ и 5 % капитализма и наверняка 1 % религии. Если бы это видел Иисус, его бы стошнило…». От пристального взора Дженет не укрылись недостатки и Музея современного искусства. Пока ей не прислали денег из дома, она сидела на диете под названием «Наешься на два доллара в день»: выяснилось, что это выполнимо, если быть аккуратной; оттого-то она так взъелась на плату за вход в размере полутора долларов, из-за которой рисковала остаться без обеда.

Пегги и Джоан, жившие по соседству в конце длинного коридора и очень дружные, не сопровождали Дженет в этих вылазках. На самом деле, они не особенно нуждались в обществе остальных. Гейл Грин нашла, что Джоан Дидион «вечно чего-то боялась, сильно или не очень». Пегги ЛаВиолетт любила ходить в офис «Мадемуазель» рано утром и в одиночестве [42], медленно бредя по 57-й улице – вотчине дорогих арт-салонов, пока не доходила до «Безупречной женщины» – магазина одежды, открытого после Первой мировой войны, чей владелец полагал, что «лучше меньше, чем больше», и отказывался выставлять на витрине всякие «побрякушки, оборки, блестки и бусины». Пегги останавливалась и глазела, и ко времени, когда она приходила в офис, даже если делала это сильно заранее, модели уже сидели в вестибюле, желая, чтобы их хорошенько рассмотрели, и надеясь быть выбранными для съемки. Однажды, когда Пегги ждала у лифтов, внезапно появились люди из секретной службы, а за ними – президент Трумэн. «Эй, Гарри, как оно?» – раздалось отовсюду. «Нормально!» – помахал в ответ тот.

Пол главного вестибюля номера 575 по Мэдисон-авеню был из бежевого мрамора, а лифты в холле отделаны латунью в стиле ар-деко, с изысканно украшенными металлическими каркасами [43]. В отдалении располагалась небольшая кофейня с табуретами и крошечными столиками; там можно было заказать себе обед, и официант привезет его на тележке тебе в офис. На этаже «Мадемуазель» в некоторых кабинетах стояли кондиционеры, так что жаркими летними днями оттуда не хотелось уходить. Сами кабинеты были скудно обставлены, без особенных украшений, с жалюзи на окнах. Большинство сидели в кабинках, и только у редакторов ранга Б.Т.Б., Сирилли Эйблс и Риты Смит, были настоящие кабинеты с дверями. Художественный отдел располагался рядом с редакторским, что было необычно – рядом с окнами, что обеспечивало естественный свет. Все приглашенные редакторы – если не фотографировались для августовского номера или не ходили на тщательно координируемые обеды с рекламодателями – работали; во всяком случае, пытались. Дженет Барроуэй числу к седьмому июня писала домой [44], что устала писать скучные статейки, которые потом рвались в клочья редакторами, и что на самом деле «все приглашенные редакторы» чувствуют себя одинаково бесполезными. И утопают в нерастраченных своих устремлениях, не узнанных редакторами «Мадемуазель», точно неразделенная любовь.

По вечерам, в номерах с голубыми покрывалами и занавесками в цветочек, они прибегали к последнему средству: становились студентками колледжа, как бы им ни хотелось стать чем-то большим. Пегги читала в постели, поедая крекеры и сыр. Нелюбительница вечерних променадов, она чаще других оказывалась в своем номере в десять вечера, когда горничная в первый раз приходила проверять, все ли вернулись: Пегги вычеркивалась как присутствующая. Но для отсутствующих проверки продолжались вплоть до пяти утра. Джоан гуляла допоздна чаще, принимая приглашения ото всех и всюду. Если, когда она возвращалась, в комнате Пегги все еще горел свет, она развлекала ее рассказами о том, как провела вечер.

В один такой вечер Джоан влетела в ее комнату – Пегги никогда прежде не видела ее такой: «точно она вся пылала огнем».

– Я тут познакомилась кое с кем! – объявила Джоан. И пояснила: южанин, католик, женат.

– Идеально, – протянула Пегги.

«Идеальным мужчиной» оказался Ноэль Парментел [45], писатель и «анфан террибль», позже способствовавший публикации первого романа Джоан «Беги, река». Однажды, уже позже, во второй приезд Джоан в Нью-Йорк, она пообещала отвести его на вечеринку, где будут «новые лица» – старые ему успели наскучить [46]. Когда они вошли, Ноэль рассмеялся: «Из пятнадцати присутствующих я уже переспал с пятью женщинами и не должен денег только двоим из мужчин». В самом деле, если кому из мужчин удалось бы проникнуть дальше вестибюля барбизонской твердыни – это был бы Ноэль Парментел.

* * *

Джоан захотела проводить с ним и другие вечера, так что Пегги оставалось открывать Нью-Йорк в одиночестве. Она часто ходила ужинать в кофейню «Барбизона» или в ресторан напротив, на 63-й, с патио прямо на уровне улицы. Всякий раз, когда Пегги приглашали поужинать, она предлагала именно этот ресторан. Для Пегги заведение олицетворяло Нью-Йорк – такой, каким она себе его и представляла: скатерти в красно-белую клетку, равнодушные официанты обслуживают нетерпеливых клиентов, пробующих себя в новой, нью-йоркской ипостаси. Весь Нью-Йорк пил коктейли «Манхэттен» и огромные порции мартини, а баклажаны с пармезаном на ужин на всем протяжении Третьей авеню стоили всего доллар.

В Беркли, где Джоан и Пегги вместе работали в газете «Калифорния Дейли», они ничего не говорили друг другу о том, что подали заявку на конкурс «Мадемуазель». Пегги промолчала потому, что была уверена: в ее случае дело не выгорит. Единственной причиной, по которой она вообще подавалась на этот конкурс, было обещание Тому – молодому человеку, которому она понравилась прошлым летом в Мексике. Пегги хотела съездить в Европу с девушками из студенческого сестринства, но мать запретила: мол, там совсем недавно закончилась война. Так что Пегги придумала: съезжу в Мексику – и нашла сопровождающих взрослых, чтобы родители согласились. Американские студенты останавливались в различных «пансионах», но в обед собирались в «главном» отеле выпить. Там она и познакомилась с Томом, чей однокашник по Пенсильванскому университету был наследником владельцев газеты «Сатердей ивнинг пост», и, пообщавшись с ней, Том убедил ее, что она идеально подойдет для программы приглашенных редакторов «Мадемуазель». И взял с нее обещание, что она подаст заявку. Сказал, что напишет и проверит. И написал. В июне он также приедет в Нью-Йорк на машине и пригласит Пегги в ресторан напротив «Барбизона», а еще на обед в «Пенн клуб», где останавливался, когда бывал в городе, чтобы она могла понаблюдать за членами «Лиги плюща» в «естественной среде обитания», как она любила говорить.

Что Джоан Дидион победит в конкурсе приглашенных редакторов, Пегги не сомневалась с самого начала. У нее уже имелся «вагон» литературных наград, и, хотя в Беркли в учебе она не то чтобы блистала, преподаватели были ей довольны. В самом деле: с Джоан Дидион в 1955 году, как и с Сильвией Плат в пятьдесят третьем, редакторы «Мадемуазель» обращались совсем иначе, чем с остальными, – в особенности это относилось к редактору отдела прозы Рите Смит, которая старалась ввести Джоан в интеллектуальные круги Нью-Йорка. Джоан, в свою очередь, очаровалась Ритой и была готова сделать для нее все, что бы она ни попросила. Как-то, уже после десяти вечера, Джоан прибежала в номер Пегги: оказалось, ей звонила ужасно пьяная Рита и твердила, что она забыла закрыть окно, и, если оно так и останется открытым, появится соблазн оттуда прыгнуть (очевидно, это и были те самые «выхлопы», изначально вменяемые ей в вину Джорджем Дэвисом). Она попросила Джоан немедленно сходить в офис, закрыть окно и сообщить об этом по телефону. «Но я боюсь одна», – сказала Джоан, вытаскивая Пегги из постели. Неизменно верная подруга сопроводила ее до здания на 57-й улице и Мэдисон-авеню. «Стрит энд Смит» охранялся ночным сторожем, и Джоан пришлось солгать, что она что-то забыла в офисе. Под этим предлогом, под бдительным оком сторожа, она поспешила наверх и быстро осмотрела кабинет Риты. Окно было закрыто. Ей привиделось. В этот момент Пегги решила, что все они в «Мадемуазель» чокнутые.

* * *

Как и Пегги, Дженет Барроуэй находилась в поисках себя. Сначала она вечно писала домой с просьбой выслать ей денег, но затем научилась при каждой возможности избегать расходов на такси, даже когда поранила пятку (как раздраженно заметила она – непредвиденные медицинские расходы). Как приглашенный редактор рекламного отдела [47] – работа, как выяснилось, абсолютно не схожая с тем, что ей было действительно интересно, – она ходила на один показ мод за другим и поначалу писала с ехидством: «Все больше добычи с показов». Ну, обеды, естественно. После экскурсии на фабрику Бейтс их накормили «шикарным обедом», хотя Дженет предпочла бы образцы тканей, поскольку сама шила себе одежду – ту самую, которая так не понравилась Пегги. Смысла расчехлять швейную машинку «Бразер» не было – взамен Дженет получала обед на крыше отеля «Пьер». Но вскоре никакой шик и лоск не могли компенсировать жуткую скуку подобных мероприятий: «Я получу Нью-Йорк, а ты взамен бери мир моды – от карандаша для бровей, каким пользуются самые высокооплачиваемые модели Нью-Йорка, до подозрительно ласковой улыбки редактора отдела Иды Макнил». Как все приглашенные редакторы, Дженет ехала с надеждой, что займется серьезной литературной работой. Никто из них не хотел заниматься продвижением, пиаром или рекламой.

Но постепенно Дженет начала впитывать лоск того лета с «Мадемуазель». Шли дни, и номер «Барбизона» перестал казаться таким уж маленьким, а телефон и раковина для того, чтобы отстирать от белых перчаток нью-йоркскую грязь, и вовсе нравились. Регистраторы ссудили Дженет десять долларов на еду до первой получки, и ей ужасно нравилось, что горничные тщательно убирают номер к ее возвращению, в каком бы беспорядке она его ни оставила утром. И научилась радоваться одиночеству. А еще обнаружила в Гринвич-Виллидже волшебное заведение под названием «Шампань Гэллери» – «место, где зависают начинающие ньюйоркцы» [48]. Внутри оно выглядело как огромная гостиная с диванчиками, ковриками, картинами, торшерами и большим пианино, на котором можно было играть все что угодно – никто бы не стал открыто возмущаться «Собачьему вальсу», пусть даже остальные играли исключительно классику; двое парней спорили по поводу мелодии, которую сочиняли. Другие рисовали, но не в «богемном» или претенциозном стиле, а чернокожий чревовещатель ходил вокруг со своей куклой, и все болтали с ней о политике и эстетике. Одна из двух официанток периодически поднималась на сцену, чтобы спеть. И это Дженет ставила куда выше клуба «Аист», который нашла «слишком „слишком“», а «мерзкий» лимонад и вовсе заставил ее гадать, отчего это место так знаменито [49]. По крайней мере, теперь Дженет испытывала не напускную пресыщенность, а точно знала, от чего ее воротит.

В середине месяца объявилась Сильвия Плат [50]. Она уже стала знаменитой – как минимум среди студенток; отчасти из-за попытки самоубийства, широко освещавшейся в прессе. Особенно «помешались» на ней приглашенные редакторы с Восточного побережья. Шептались [51], что у Сильвии был нервный срыв, что она забралась в подпол материнского дома с пузырьком снотворных таблеток, и последовавшие поиски в ту пору добавляли таинственности ее образу – Пегги лишь позднее поняла, что

«невротичность женщин-писательниц стала почти обязательным условием принятия в творческое сообщество».

Когда Плат пришла в офис «Мадемуазель» [52], приглашенный выпускающий редактор Джейн Труслоу, студентка колледжа Адамс, штат Колорадо, из состоятельной семьи, настаивала, чтобы Пегги встретилась с молодой, но уже почти знаменитой поэтессой. Уроженка Калифорнии Пегги, которую это не особенно впечатлило, довольно мило поболтала с Сильвией и нашла ее «типичной американской студенткой, со вкусом одетой и вполне спокойной и сдержанной». Но она никак не могла взять в толк, отчего с ней все так носятся. Дженет же, которой не довелось встретиться с Плат в тот день [53], это понимала, и ощутила затаенную зависть; она слегка вызывающе отшучивалась: на самом деле, фамилия Сильвии – Пласс, просто та шепелявит.

* * *

Не одно поколение приглашенных редакторов впоследствии вели споры на вечную тему: требовалось ли стажеркам «Мадемуазель» работать, то есть действительно работать? Или всю работу уже сделали за них, так что оставалось расставить точки и запятые в нужных местах? В этом смысле Сильвия Плат была уникумом. Она доработалась до нервного срыва, а на ее рабочем столе копились новые и новые задания. Что, если их реальная работа заключалась в том, чтобы позировать фотографам и в подробностях рассказывать о своих предпочтениях стае рекламодателей и сотрудников отдела продаж, ужасно желавших узнать, что нужно студенткам колледжей? Больше всего споров возникало вокруг «дефиле по швейному кварталу, чтобы производители смогли оценить покупательские предпочтения». Гейл Грин считала, что это наконец-то была работа.

Разумеется, будь Гейл в числе избранных, которым выпала честь пройтись по подиуму одетыми по последней моде на традиционном журнальном показе мод в отеле «Астор», она бы отозвалась об «эксплуатации» благосклонней. Однако первой по подиуму прошлась, жонглируя булавой, девушка из Юты [54], а саму Гейл попросили «участвовать вприглядку» с балкона. Приглашенный выпускающий редактор Джейн Труслоу [55] написала в августовском номере: «в „Асторе“», «стартовой площадке» моды, «Милли» пообещали «надежду… на будущее со стройными бедрами», обеспечиваемое длинным корсетом марки «Уорнер» под названием «Веселая вдова» (в честь фильма с Ланой Тёрнер). Дженет Барроуэй участвовала в показе с простой целью: получить новую стрижку (без этого обошедшуюся бы в заоблачные десять долларов пятьдесят центов) от знаменитого Энрико Карузо, делавшего прически звездам и супермоделям и распоряжавшегося прическами и макияжем на показе. Получить бесплатную стрижку, а также зрительское место в центре партера ей удалось: потом она написала родителям, что подготовка к показу уделала воскресную службу в Соборе Святого Патрика, точно провинциальную театральную постановку.

В тот, 1955, год августовский студенческий выпуск содержал рекордное количество рекламы. Все рекламируемые вещи выставлялись в огромном танцевальном зале отеля «Астор» перед целой армией «закупщиков, владельцев магазинов, оптовых и розничных торговцев, руководителей рекламных отделов, художников по витринам и рекламе и дизайнеров» с «изменениями декораций, всякими ухищрениями и приспособлениями и другими фантасмагорическими штуками» и хрустальной люстрой, увешанной тремя тысячами разноцветных воздушных шаров» [56]; гостям вечера дарили доски-планшеты, обтянутые золотой искусственной кожей; подавали канапе и виски с содовой, и пока все «смешно напивались, двадцать невинных приглашенных редакторов сновали по залу, бормотали милую несуразицу про искреннюю благодарность рекламного отдела „Мадемуазель“ и уворачивались от назойливых ухаживаний». Тут Гейл Грин была права: это в самом деле была работа.

Корпоративные обеды и вечеринки с фотосессиями занимали время девушек ровно настолько же, насколько любая редакторская работа. В июне регулярно устраивался вечер [57] в доме косметического магната Элены Рубинштейн: Пегги была удивлена при виде «маленькой кругленькой русской еврейки на двенадцатисантиметровых каблуках, с собранными в узел волосами и в невероятном чайном платье» (на самом деле Рубинштейн родом из Польши). В ее причудливо отделанных апартаментах в Среднем Манхэттене можно было попасть с помощью лифта на особый этаж, где за темными бархатными портьерами располагалась галерея картин известных мастеров. Пегги была в восторге [58] – увидеть произведения искусства, которые вряд ли кто увидит, тогда как Дженет, рассматривая частную коллекцию Пикассо и Шагала, все гадала, как можно умудриться собрать худшие работы лучших художников и упихать их в одну комнату. Бетси Талбот Блэкуэлл также устроила [59] для приглашенных редакторов вечеринку в своей огромной квартире на Пятой авеню – одну из лучших по воспоминаниям Пегги, хотя она уже поняла, что не так уж на них и весело; туда всегда ходили извечные соперники: владельцы универмагов «Гиблис» и «Мэйси». К 27 июня Дженет, с одной стороны, вздыхала: «Какая унылая коктейльная вечеринка миссис Блэкуэлл – не то чтобы я хочу нахамить, но как могут столько известных людей быть такими скучными?» [60] С другой – уже жалела, что не может заставить себя «жить в моменте», оценить красные ковровые дорожки, показы мод, обеды, полет на самолете в Уэст-Пойнт на фотосессию, и вообще все то, что дала ей «Мадемуазель» и чего, подозревала она, ей не видать еще много лет.

Но в каком-то смысле Дженет удалось получить то, что предлагал Нью-Йорк. Десятого июня, по истечении трети месячной стажировки, «Мадемуазель» устроил свой знаменитый танцевальный вечер на крыше отеля «Сент-Реджис» – коронную вечеринку журнала. Если во время показа мод Гейл Грин обошли стороной [61], при подготовке вечера она оказалась в гуще событий. Она привела с собой друга детства Сидни, который жил в Нью-Йорке и продавал шейные платки и шарфы вместе с отцом; его-то она и предложила Студенческой редакции, руководство которой не только искало кавалеров для танцев, но в особенности нуждалось в «симпатичном презентабельном республиканце с удачным местом проживания, чтобы посадить его за столик главреда». По счастью, когда Сидни пустился в рассказы об участии в предвыборной кампании кандидата от левой Прогрессивной партии Генри Уоллеса, «немного захмелевшая миссис Б. танцевала с голубоглазым шотландцем в гольфах и нарядном килте». Лучшие холостяки Манхэттена – или их симулякры – много пили и открыто обсуждали «крупы и загривки» девушек, рассуждали, «кто даст, а кто нет», очевидно, выбирая; и в конце концов решили, что любая, если правильно выгулять, напоить и приласкать. Заводилой заигрываний, неудачно замаскированных под флирт, стал Хиггинс Уинтергрин фон Лемур, репортер журнала «Лайф», клявшийся, что шрам заработал не в драке, а во время любовной ссоры со своей венгерской гувернанткой в возрасте семи лет. Пьяный, он подбадривал других заказывать больше коньяка. Маргарет Фешхеймер, редактор Студенческой редакции, перехватывала официантов и велела им приносить кофе, и умоляла Гейл Грин сделать что-нибудь, потому что только один ее столик употребил недельный бюджет конкурса.

Пегги нашла вечер потрясающим; настоящий бал, который шел до утра. Она пригласила Тома [62], с которым познакомилась в Мексике прошлым летом – того самого, кто уговорил ее участвовать в конкурсе «Мадемуазель»: «Без тебя ничего бы не было», – сказала она ему. Рано утром, когда празднество в «Сент-Реджисе», заканчивалось, Том предложил ей прокатиться по Гарлему в своем «Эм-Джи». Когда над Манхэттеном занялась заря, Пегги, в нарядном платье, села в машину, и они проехались всем улицам Гарлема и Вест-Сайда, чтобы она увидела то, чего не могла видеть, будучи запертой в «Барбизоне» в Верхнем Ист-Сайде. Катались они до шести утра, когда Том наконец высадил ее у «Барбизона», и, выбравшись из автомобиля и приподнимая брови у стойки регистрации, во вчерашнем платье, она хихикала про себя.

В это время Гейл к концу ночи обнаружила себя «подползающей к „Барбизону“ по тротуару и вваливающейся внутрь через вращающиеся двери. Множество рук протянулись ко мне и поставили на ноги; держалась я нетвердо» [63]. Едва не теряя лиф платья, она наклонилась и обнаружила, что, собственно, потеряла меховую накидку своей матери; но тут звук, который она приняла за шум в голове, оказался Оскаром, желавшим сообщить, что он нашел накидку: та была намотана на пожарный гидрант. В ту ночь Гейл уснула на узкой кровати с меховой накидкой, намотанной на голову, – один конец накидки болтался из открытого окна. На следующее утро дверь внезапно отворилась, и одна из постоялиц «Барбизона» кинула ей дюжину шоколадных батончиков «Кларк», почти не открывая рта протянув, как заведено у девиц из высшего общества: «Арахисовое масло здор’во помогает н’утро от головы».

Дженет Барроуэй тоже отлично повеселилась – правда, абсолютно не пила. Она была одной из самых молодых приглашенных редакторов и к тому же трезвенницей [64]. Но вместо того чтобы переживать из-за невозможности тягаться с такими, как Гейл Грин, она купалась во внимании, уделяемом «восемнадцатилетней девственнице-методистке, первокурснице Финикса, которая никогда не пробовала ни алкоголя, ни сигарет». Рано утром [65], пока Пегги катали по городу в «Эм-Джи», Дженет вернулась в «Барбизон» и написала домой: «Пусть „М-ль“ не умеет делать журнал, но танцы они там устраивать могут!» Вечер начался правильно: она уложила волосы так, как ей посоветовал Энрико Карузо, когда она выпросила у него прическу во время подготовки к показу: пробор посередине, густая завивка по бокам, с одной стороны волосы зачесаны назад. К ее огромному удивлению, укладка держалась. Как единственная непьющая девушка на вечеринке, она произвела фурор. Декор ресторана на крыше «Сент-Реджиса» напомнил ей «Голливуд Саппер Клаб»: розовые узорчатые стены, два оркестра и по официанту на каждые четыре человека. Распорядители из «Мадемуазель», «да благословенны будут они», усадили ее рядом с «очень некрасивым интеллектуалом, который весь ужин интересно говорил о политике, Европе и литературе». Танцевала она с симпатичными. Тем не менее в конце вечера она предпочла, чтобы ее подвез домой «некрасивый интеллектуал», Дик Олдридж, фулбрайтовский стипендиат, собиравшийся в Оксфорд. Они проехали в такси через Центральный парк. «Это, – писала она домой, – и есть тот Нью-Йорк, о котором я думала!»

С тех пор Нью-Йорк для нее стал неотделим от Дика Олдриджа, который, как она заметила, уже не казался таким уж некрасивым (точно так же, как и номер «Барбизона» перестал быть таким уж маленьким). Она стала проводить с ним все свое свободное время, приходила в гости и к его семье в большую нью-йоркскую квартиру. Дженет обещала матери узнать о его вероисповедании и срочно сообщила эту ужасно важную информацию: «Он протестант» [66]. Чтобы окончательно успокоить родителей, она писала:

«Знаю, что вы считаете Нью-Йорк большим, безжалостным и пугающим городом, но даже среди людей, которые всю жизнь прожили в апартаментах без палисадника, некоторые умудряются вырастить детей, которые не становятся ворами и бандитами».

Дик Олдридж не был ни вором, ни бандитом; он вырос в богатой и уважаемой семье: его отец был известным нью-йоркским гинекологом, а мать – англичанкой строгих правил, выросшей в Индии. К восхищению и зависти Дженет, Дик успел опубликовать стихи в «Нью-Йоркере», а «Нью-Йорк Таймс» сравнила его с Робертом Фростом. Пегги запомнит, как она, взволнованная, вбежала в «Барбизон» как-то вечером и выпалила: «Я ходила на свидание с известным поэтом!» Что еще сильнее убедило Пегги в том, что Дженет «вполне способна топнуть ногой и устроить так, как ей нужно». Но на самом деле это было очень далеко от правды; так же, как остальных, к концу месяца неопределенность накрыла ее с головой. (В 1968 году актриса Сибил Шепард будет сидеть в своем номере «Барбизона» «и грустно думать: разве мне преуспеть в огромном городе, полном блестящих людей» [67].)

Помимо всех вечеринок, в июне 1955 года в программу входило посещение штаб-квартиры «Нью-Йорк Таймс», встреча с дизайнерами в Эмпайр-стейт-билдинг, обед в офисах Сакса на Пятой авеню и многое другое. В завершение сделали обязательное общее фото для августовского выпуска в одинаковой одежде. Для снимка 1955 года всех усадили на скамейки стадиона и велели широко улыбаться на камеру. А обязательная одежда представляла собой ужасную застегнутую на все пуговицы узкую блузку, заправленную в тяжелую шерстяную юбку. Отчего приглашенные редакторы сезона 1955 года смахивали на гувернанток прошлого столетия. Джейн Труслоу восторженно вещала читателям студенческого выпуска: «Самые известные компании пригласили нас в гости, развлекая так щедро, что даже завзятые любительницы считать калории выбросили осторожность в Гудзон! Но наши впечатления от города включают и другие моментальные снимки: вот Пегги ЛаВ. несется по Парк-авеню в зеленом „Эм-Джи“, вот лицо Джоан Дидион, когда она узнала, что выиграла оба конкурса короткого рассказа Калифорнийского университета… вот мы все сонно улыбаемся, выбираясь из такси в без пятнадцати семь утра у Бейкерсфильд-колледжа Колумбийского университета» (уникальный опыт – когда еще услышишь, как на крик фотографа «Сы-ы-ыр!» отзовется эхом целый пустой стадион) [68]. В конечном итоге все они [69], как проницательно заметила Пегги, были «разъездной фокус – группой», от которой редакторский коллектив узнавал, что нынче в моде, а самых хорошеньких из участниц выбирал в качестве бесплатных моделей для подиума «Астора» и страниц августовского выпуска журнала.

За улыбками на общем фото скрывалась неопределенность, какая могла возникнуть лишь у участниц программы приглашенных редакторов «Мадемуазель». Три года назад этому испытанию подверглась Сильвия Плат; но на самом деле каждый июнь девушки приезжали в Нью-Йорк и обнаруживали, что есть множество таких же, как они, только лучше – талантливее, целеустремленнее, живее. И красивее, конечно. Ежегодный парад хорошо одетых, хорошо воспитанных и многого достигших отличниц, планировавших стать художницами или писательницами, которые сталкивались с суровой реальностью, переместившись из общежития в суету Мэдисон-авеню и туда, где Сирилли Эйблс и ей подобные черкали синим карандашом поверх твоих рукописей.

Когда Дженет Барроуэй впервые вышла из самолета в Нью-Йорке, ее встретила «гигантская неоновая надпись вишневого цвета: ВИВЕКА ЛИНДФОРС» [70]. Какое везение, подумала она: именно у Вивеки, родившейся в Швеции бродвейской актрисы, Дженет и хотела взять интервью для рубрики «Стремиться к звездам». Интервью должно было стать главным событием ее нью-йоркской жизни. В августовском номере вышло фото Дженет с Вивекой Линдфорс (темноволосой скуластой привлекательной женщиной в ярком многослойном бохо). Вивека жестикулирует, точно ее засняли в задумчивости посреди ответа. Дженет сидит нога на ногу, полностью сосредоточенная и в то же самое время странно напряженная, точно задавшаяся целью быть – или выглядеть – сосредоточенной; в маленькой шляпке и с планшет-блокнотом, сильно смахивающим на те, которые дарили во время показа мод «Мадемуазель».

В письме родителям Дженет рассказывает: «Вивека сказала: почему все теперь хотят быть счастливыми? Счастье ничему не учит. Мудрость дает только несчастье». На всем протяжении интервью Дженет удивлялась: зачем она спорит с этим предложением, ведь сама думает абсолютно то же самое?

В середине июня она признавалась в письме домой, написанном на розовой бумаге с логотипом «Мадемуазель»: большая часть «ужасно несчастного» самочувствия и объяснялась тем самым интервью с Вивекой Линдфорс [71]. Дженет планировала впечатлить актрису «дерзкой искренностью», а фотограф кричал: «Смотри в камеру, детка!», ответы записывал кто-то другой, у самой Дженет были нервы на взводе, а в лежащем на коленях блокноте – стандартные вопросы, которые ей бы самой и в голову не пришли: «Я спрашиваю ее о школах – она говорит о красоте своего искусства; спрашиваю о жизни в Швеции – отвечает о мудрости в несчастье». Дженет путалась, подбирая слова, и один раз Вивека, знаменитая актриса, чей портрет приветствовал Дженет в Нью-Йорке, заметила: «Ты меня вообще слушаешь?» – и это было так, точно она дала ей пощечину.

Пару недель спустя Дженет наконец увидела «Анастасию» – пьесу, в которой блистала Вивека. «Мне стало ужасно стыдно: я и не знала, какой она талант», – призналась Дженет. И заставила себя пойти за сцену после спектакля – пусть это было последним, чего ей хотелось; женщина «с суровым лицом и хриплым голосом», сторожившая дверь, смягчилась, увидев, что Дженет, плача, умоляет позволить ей увидеть Линдфорс. Это и стало переломным моментом: при виде нее Вивека немедленно извинилась за резкость во время интервью – а ведь могла бы сообразить, что Дженет молода и нервничает. Дженет, в свою очередь, призналась, что в «Мадемуазель» хотели бы, чтобы она сместила акцент на театр, но на самом деле ей лично хочется стать писательницей. В определенном смысле тем, что она нашла смелость вернуться к Вивеке Линдфорс после неловкого интервью, Дженет и показала, что способна на собственный путь.

Вскоре настала пора прощаться. Июнь 1955 года, как и другие июни, подошел к концу; программа тоже. Но Нью-Йорк оставил неизгладимое впечатление. В письме родителям [72] из номера «Барбизона» Дженет Барроуэй подвела итог: «Сидит аризонская девушка в Аризоне, и Нью-Йорк видится ей далеким и мерцающим – или, скорее, блистающим местом, и, если взять и приехать, можно увидеть, что он и вправду блестит и что она может стать его частью и прожить жизнь интереснее, чем быть просто председателем школьного комитета, матерью троих детей и отличной кухаркой. Так вот: приезжает она в Нью-Йорк и самым главным оказывается то, что, в отличие от КОЛЛЕДЖА, ТЕАТРА, ПОДИУМА, ПУБЛИКАЦИИ СТИХОТВОРЕНИЯ В 17, ДИЗАЙНЕРСТВА и тому подобного, вблизи он точно так же блестит, как издали, важные люди существуют на самом деле, и ты можешь стать одной из них». Нью-Йорк раскрыл свои возможности.

Пути Джоан и Пегги разошлись. Джоан, заранее придумавшая себе приключение на пути домой, решила доехать поездом до Калифорнии кружным путем. В письме Пегги она писала [73]: «Кратко о том, что случилось после того, как вчерашним утром я оставила тебя в Блистательном „Барбизоне“: на Центральном вокзале не оказалось никого, кто помог бы мне понести сумки, сказать, куда идти или хотя бы посмотреть на меня. Почти 10 утра – и я уже устала стоять посреди спешащих мимо меня людей, ужасно расстроилась и не сдерживала слез». В итоге она села на поезд до Бостона, оттуда направилась в Квебек, затем в Монреаль и, наконец, в Чикаго, где села на сверкающий «Калифорнийский зефир», чтобы вновь пересечь страну, но уже на запад: «Не хочу покидать Нью-Йорк – но теперь мне действительно пора домой. Однако я довольна путешествием: прекрасный урок клинической патологии!»

К изумлению Пегги, Джоан рассказывает, как ее лапали, заигрывали и нехорошо шептались за ее спиной в бостонском городском парке и как шокировало чрезмерно любопытных попутчиков то, что молодая женщина путешествует в одиночестве. Но стоило ей оказаться дома: «Сакраменто ужасен. В жизни не видела места, где все движется так медленно и бессмысленно. Кажется, все застыли на тех же самых местах, на каких я оставила их шесть недель назад» [74]. Мало помог и бойфренд Боб, сын торговца автомобилями из ничем не примечательного калифорнийского Бейкерсфильда, которого Джоан нашла таким же скучным: «Жаль, что я не в Нью-Йорке», – заявила она. Джоан знала, чего хочет – пусть именно сейчас она и не могла этого получить. В биографическом очерке «Знакомьтесь: победительницы этого сезона» [75] Дидион напишет о себе: «Каникулы Джоан проводит, сплавляясь на плотах или лодках в окрестностях долины Сакраменто, открыточной красоты местах». Ее интересы включали «чтение почти всех недавно вышедших книг», а также публикацию собственной. По воспоминаниям Пегги [76], в следующем году, будучи на последнем курсе университета Беркли, Джоан вложила все выигранные в обоих конкурсах деньги (как написала Джейн Труслоу в «Мадемуазель», «вот лицо Джоан, когда она узнала, что выиграла оба конкурса короткого рассказа Калифорнийского университета») в акции “AT&T”, начав свой маленький инвестиционный фонд, еще не окончив колледж.

Пегги осталась на Манхэттене [77]. О себе она написала, что «желала остаться в Нью-Йорке» и на всякий случай привезла свой институтский сертификат спасателя на водах, «если не найду работы по профессии». Когда Пегги искала работу [78], Джоан, с бесцеремонностью юности, предложила: поскольку мистер Смит из «Стрит энд Смит» умер как раз тогда, когда они были в Нью-Йорке, – почему бы ей не представиться достойным кандидатом кое на какую должность: вообрази, что будет за реклама в рубрике «Достижения наших победительниц» на следующий год. Ну и, не удержавшись, добавляет: «А Барроуэй – она возвращается в Барнард, „кататься“ через Адирондак [sic!] с этим своим надутым парнем и его семейкой?» Учитывая то, что своего бойфренда Боба Джоан считала «безнадежным», она бы не отказалась очутиться в Барнарде, Нью-Йорк, с надутым молодым человеком [79].

Бетси Талбот Блэкуэлл подыскала Пегги работу в «Ливинге», еще одном журнале издательского концерна «Стрит энд Смит», но она больше не могла позволить себе жить в «Барбизоне» на первоначальную зарплату. И нашла номер в менее шикарном «Ист-Энд отеле» для женщин. Пока она ждала, когда он освободится, бывший приглашенный выпускающий редактор Джейн Труслоу предложила ее пожить с ней в квартире на Пятой авеню, принадлежавшей каким-то ее дяде с теткой. «Если тебя не смутит, что мы будем жить в комнатах для прислуги», – пояснила она. Квартира с мебелью в белых тканевых чехлах ждала дядю и тетку Джейн, отправившихся в свою летнюю резиденцию; в ней имелся лифт и, как показалось Пегги, бесконечное множество комнат. Две спальни и ванных комнаты для прислуги были отданы в распоряжение Джейн. Девушки ужинали за полночь и ходили в театр при первой возможности, покупая билеты на самые дешевые стоячие места.

* * *

Прошло два с лишним года, и Пегги ЛаВиолетт вернулась в Калифорнию. Теперь настал черед Джоан Дидион ехать в Нью-Йорк – точнее, в журнал «Вог», – удачно воспользовавшись очередной победой в литературном конкурсе. Она снова оказалась в том же здании, где располагалась редакция «Мадемуазель»; стоял 1958 год, и среди победительниц конкурса была будущая актриса Эли Макгроу. (Красавица Макгроу, выигравшая в художественной номинации, оказалась на обложке августовского номера того года, даже не имея опыта по части работы моделью.)

Сидя в кабинете, Джоан писала Пегги [80], вспоминая тот день 1955-го, когда они вместе летели на рейсе под названием «Золотые ворота», который перенес их в Нью-Йорк, заселились в «Барбизоне» и когда она решила, что мост, который виден из окна ее номера, – и есть Бруклинский, «потому что это единственный мост, про который я слышала». И как она решила, что Пегги – совершенно точно светская дама, потому что она, по крайней мере, раньше летала на самолете. Вот вам и «простушки за границей»[15].

В свой второй приезд в Нью-Йорк Джоан ездила в Бостон навестить Джейн Труслоу, их бывшего приглашенного выпускающего редактора, с которой Пегги жила летом 1955 года. Муж Джейн Питер Дэвидсон [81], редактор отдела поэзии «Атлантика» и бывший любовник Плат, прожил год в Англии, ища писателей; и ему рассказали про «ту американку – восходящую звезду литературного небосклона, и при этом нечто среднее между Дейзи Миллер[16], „Девушкой с Запада“ [17] и Зулейкой Добсон[18]». Этим американским чудом и трансатлантической femme fatale оказалась не кто иная, как Дженет Барроуэй. Джоан Дидион, вероятно, снедаемая завистью – пусть даже Дженет уже давно рассталась с Диком Олдриджем, – снова не удержалась от легкого щипка: «Все, что Джейн смогла сказать по поводу [ее романа]: „Ну, Питер сказал, что там кое-что есть“».

Джоан, Пегги, Гейл и Джейн выберут подчеркнуто разный жизненный путь. Но всех их сформировало пребывание в Нью-Йорке. Дженет пришла к выводу [82], что хотя город «нравился ей не всегда», его «притяжение» для нее стало «фантастическим; даже, думаю, отдельно от Дика; хотя они связаны воедино». К концу июня она, с порывистостью юности, решила: если захочу, сброшу килограммов десять и стану моделью; а может, женой богача, но мир моды и рекламы – нет уж, увольте: «Дешевый, фальшивый, полный грязи и алчности: спасибо, но лучше уж я буду шить себе одежду сама и не иметь с ним дела». В то же время Дженет поняла [83], что все призы и награды «раздули мое эго до таких размеров, что я с трудом видела его вершину», и теперь ей «пришлось туго, потому что я оценивала себя посредством их, и теперь моя самооценка порядком пошатнулась». Программа приглашенных редакторов оказалась отличной испытательной площадкой; она изменила даже лучших из лучших.

Это было уникальной, необходимой средой. На страницах «Мадемуазель» главный редактор Бетси Талбот Блэкуэлл создала и подпитывала новый американский культ юности: страну, где можно целиком сменить имидж, где обитают юные умницы и красавицы с дерзкими улыбками и невинными мечтами.

Довольно скоро Блэкуэлл это поняла: «Иногда, размышляя над долгой, страстной любовью нации к Юности, чувствую себя „сапожником без сапог“» [84].

Ее журнал торговал юностью с газетных лотков, а продавщицами были победительницы конкурса приглашенных редакторов.

Тем не менее «Мадемуазель» предлагал революционные возможности для молодых женщин. Читательницы беззастенчиво находили пищу для взгляда и ума; победительницы конкурса – уникальную стартовую площадку, трамплин для самых целеустремленных девушек своего поколения. В 1950-е это оказалось особенно ценно: то была эпоха [85], когда мужчины – белые мужчины – беспрепятственно и непререкаемо правили миром. На экране великие Джоан Кроуфорд и Кэтрин Хепберн сороковых уступили место бодрым Дорис Дэй и Дебби Рейнольдс. Времена, когда, по меткому замечанию Криса Лэдда, «высшее образование являлось заповедником лощеных белых мужчин, где они могли отгородиться не только от национальных меньшинств, но и от конкуренции со стороны женщин. Практически каждый управленец, преподаватель и член вступительной комиссии был белым мужчиной. Те же самые привилегии органичным образом перетекали на рабочие места – что неудивительно: любой банкир, юрист, бухгалтер, риэлтор, врач или чиновник… оказывался белым мужчиной». Именно в таких условиях Бетси Талбот Блэкуэлл, ее по преимуществу женский коллектив, ее приглашенные редакторы создавали своего рода параллельную вселенную – как в коридорах редакции «Мадемуазель», так и в отеле «Барбизон» – в двух местах, где женщины (пусть пока белые образованные женщины среднего класса) становились видимыми и услышанными, где, подобно Блэкуэлл, могли управлять, где у них хватало красоты и ума становиться как производителями, так и потребителями. В те времена, как замечает Дженет Барроуэй, никто не знал слова «феминизм», но это не означало, что его не существовало – пусть даже в строгих границах 1950-х [86].

Глава 7

Невидимые

Гейл Грин и «одинокие женщины»

В 1950 году «Нью-Йорк Санди Таймс» опубликовал иллюстрированный очерк об отеле для женщин «Барбизон» под заголовком «Мужчинам нельзя – но кому нужны мужчины?».

Как же они ошибались.

Грядущее десятилетие вообще предполагало обратное: каждой приличной, уважающей себя женщине мужчина необходим. Времена независимой клепальщицы Рози давно прошли – как завершилась эпоха освобожденных флэпперов 1920-х и независимых работающих девушек 1930-х. Оттого-то Сильвия Плат, Джоан Дидион и прочие так тревожились и нервничали – они все еще колебались: следовать за мечтой или же воплощать ожидания общества.

Затем, конечно, требовался мужчина – кавалер, постоянный бойфренд, жених и муж, который перевезет тебя в собственный дом в пригороде, – или же в том смысле, в каком, по общепринятому мнению, в мужчине нуждалась Грейс Келли и какой не обсуждался, иначе противоречия эпохи проступили бы особенно явно. После того как Грейс вышла замуж [1] и официально стала княгиней Монако, Малахий Маккорт слышал множество историй о том, как она заходила из «Барбизона» в его бар в компании «уродливых, хмурых типов бандитского вида», на что мог только добавить, что «ну нравились ей такие, чрезмерные». В самом деле, до свадьбы у нее бывали страстные романы, а также отношения по расчету; режиссер Альфред Хичкок, который приложил руку к ее славе, сняв в «Окне во двор», называл актрису «вулканом под снегом», но также и менее метафорично «самой ненасытной женщиной, которую когда-либо знал» [2].

Противоречия между желаниями женщины и тем, чего Америка ждала от нее в ту эпоху, вызывали гнев, беспокойство и искажение представлений о морали. Самые сильные и противоречивые отклики от молодых читательниц получили две публикации в «Мадемуазель» на тему секса. Одна представляла собой напечатанный в 1958 году рассказ о двух студентах: он, которого она раздражала, возбуждала и отвращала своей доступностью; она, чересчур эмоциональная, надоедает ему, стараясь угодить. В итоге, чтобы сбросить напряжение, они ищут свободную машину на парковке за женским общежитием – автомобиль, нарочно не закрытый, с коробкой бумажных салфеток и чистыми чехлами на сиденьях. Она находит автомобиль с кузовом «универсал» и не замечает, как сексуальное желание партнера перерастает в насилие. Другая публикация представляла собой отчет о честном разговоре с выпускниками 1959 года о роли добрачного секса. С единодушным выводом: мужчины хотят, чтобы жена была девственницей, но в то же время желают стать опытными любовниками, так что толпой увиваются вокруг «дающих» девушек, «практикуясь» с ними, готовясь к свадьбе с избранницей. Возможно, читательницы «Мадемуазель» пришли в ужас, но журнал снова опередил свое время: он обсуждал вопросы, мучившие его аудиторию; не закрывал на них глаза.

Женское одиночество точно так же, как женское желание, открыто не обсуждалось.

Если без мужчины женщина – никто, кто же тогда женщины, которые не могут привлечь или удержать их? Ни сексуально активная женщина, ни одинокая женщина не соответствовали требованиям к прекрасному полу, выдвигаемым 1950-ми. (И уж точно им не соответствовали ни довольные своей свободой, ни гомосексуальные женщины.)

Одним из первостепенных благ, которые сулила реклама «Барбизона», было чувство сестринства. «Мадемуазель» регулярно напоминал своим провинциальным читательницам, что, если им случится приехать в большой город, «Барбизон» – то, что им нужно. В 1940 году «Мадемуазель» называл отель «подарком судьбы», «уютным и не чопорным», с «множеством молодых женщин с такими же, как у тебя, интересами» [3]. Обещалось, что, поселившись в «Барбизоне», новых подруг заводишь раньше, чем успеваешь поздороваться. А в стенах можно заняться всем чем угодно – времени не хватит: гимнастический зал, теннисный корт, «первоклассный» бассейн, библиотека с множеством книг, ежемесячно пополняемая бестселлерами, студии для занятий музыкой и живописью, которые можно снимать на час в день за четыре доллара в месяц; ежемесячно ставились пьесы, проводились концерты и читались лекции. Все за 12 долларов в неделю за комнату с водопроводом, а за 15 – с ванной. Реклама твердила то же самое годами [4]: в статье 1957 года в журнале «Мадемуазель», с попутной рекламой отеля, обещалось [5]:

«Если ты приехала одна и неумного боишься – останавливайся в отеле „Барбизон“ для женщин, где легко можно объединиться со сверстницами, разделяющими твои интересы, для совместных вылазок в большой город».

Однако кое о чем реклама молчала: о том, что дружеские связи, с такой легкостью возникающие в «Барбизоне», помогут продержаться лишь до той поры, пока ты не найдешь настоящую любовь, своего мужчину.

Спустя два года после того, как Гейл Грин жила в «Барбизоне» как победительница конкурса приглашенных редакторов, она снова заселилась в отель. На сей раз – как репортер для журналистского расследования «Нью-Йорк Пост», которой заказали серию очерков под названием «Одинокие женщины». Газета обещала читателям нерассказанную историю Нью-Йорка:

«В нашем городе – любом большом городе – их очень много. Они приехали в поисках карьеры, отношений, приключений – да просто сбежали от скуки. Что случается с ними, когда они приезжают сюда? С их мечтами выйти замуж за прекрасного принца? Удается ли им справиться с обычными страхами незамужних женщин в большом городе: что ничего не получится, что останешься старой девой, что станут домогаться?»

Гейл сравнялось двадцать три, и она сняла угловой номер в форме буквы L с «письменным столом и комодом на фоне бледно-желтых стен». Шторы подходили по цвету к покрывалу. Она назвала его «камерой». Читателям не сообщалось, что ей приходилось жить там раньше – всего два года назад, в 1955-м, вместе с Джоан Дидион, Пегги ЛаВиолетт, Дженет Барроуэй и Джейн Труслоу. Перед читателями «Нью-Йорк Пост» Гейл предстала только что приехавшей, точно бы она никогда не жила в «Барбизоне» и не видела Оскара. «Вы знаете Оскара, мисс? – спросил таксист, когда широко ухмыляющийся мордатый человек в униформе открыл дверцу и заглянул внутрь. – Оскар о вас позаботится. Он звезда. Все знают Оскара».

– Я ухаживаю за всеми девушками, – проворковал толстяк в ливрее. – Особенно за такими хорошенькими, как вы.

Конечно, особенно хорошенькой Гейл не была – вспомним хотя бы ужасный тренчкот, из которого она не вылезала всю стажировку. А еще ее не взяли участвовать в показе моделей «Мадемуазель», отправив в зрительный зал.

Вероятно, именно об этом она вспомнила на следующее утро за завтраком, потому что читателям «Нью-Йорк Пост» сообщалось: «Именно за завтраком я как следует рассмотрела два мира „Барбизона“. Мир, населенный подобиями Грейс Келли и Каролин Скотт: „Подтянутые девушки в шляпках и открытых туфлях на высоком каблуке сидели по четыре за центральными столиками и кабинетами кофейни. Покончив с завтраком, какая-нибудь из девушек, цокая каблучками, направлялась к двери, и на ее место быстренько садилась другая“». Но существовал и другой – мир «одиноких женщин»: «Другие завтракали в одиночестве. Без шляпок. Стеснительные, напряженные, они, опуская взгляд, пили кофе или апельсиновый сок. Одна за другой, скользнув в кофейню, они жадно искали знакомых; не найдя, садились на табуреты у стойки. Закрыв лицо, прижав локти к бокам, они завтракали – каждые несколько секунд взглядывая на дверь, а потом снова таращась в книгу или газету. За ужином картина повторялась».

Гейл села рядом с одиночками. Удачно замаскировавшись книгой под мышкой, она принялась знакомиться с другой половиной «Барбизона». Сначала она познакомилась с Дженни [6], с которой разделила столик на двоих, усевшись есть холодное мясо и картофельный салат. Дженни, «молодая девушка с плоским лицом», читала «Насилие» – «историю двух интеллектуалов-юношей из богатых еврейских семейств, живших в Чикаго в 1920-х и совершивших убийство наугад выбранного мальчика, чтобы ощутить себя выше и вне закона». В то время книга была бестселлером. Дженни, двадцати лет от роду, проучилась два года в женском колледже Ист-Коуст, только чтобы вылететь оттуда и бросить своего бойфренда Реджи, учившегося по соседству, – словом, идеальную жизнь, какую представляла в средней школе: колледж, замужество и дети – потому, что хотела сделать что-то по-настоящему захватывающее. Вместо этого она ждала выходных, которые проводила с Реджи. Будучи девушкой из хорошей семьи, она выбрала «Барбизон» из-за репутации, того, что его одобряют родители, и расположения в безопасном районе. Рассказывая свою историю, она заговорщицки пододвинулась к Гейл.

Однако Дженни не особенно любила вестибюль отеля, где толпились мужчины, чтобы «отдохнуть и поглазеть на хорошеньких девушек». Проблема заключалась в том, что иногда они увязывались за девушками, выходя с ними за двери отеля и на улицу, где, как предупреждала одна из постоялиц «Барбизона» другую, «это может случиться на углу улицы – на любом». «Это» – приставания, даже нападения. После ужина Дженни оставила Гейл, и юный репортер «Нью-Йорк Пост» принялась прогуливаться по вестибюлю. Она видела парочки, смеясь, уходившие на вечерний променад, большую компанию девушек, направлявшихся в кино: Оскар трепал каждую по щеке, широко улыбаясь. Гейл прислушалась.

– Все они одинаковые. Хотят соблазнить тебя, – поучала молодая женщина другую, глазея на чьего-то кавалера.

– Но, мама, я хочу приехать домой, – шептала другая в телефонной будке.

– Мне писем нет? – спросила некрасивая девушка в белых гольфах, когда почтовый служащий вручил другой девушке внушительную стопку писем и газет из родного города.

Гейл вышла побродить по Лексингтон-авеню; начался дождь.

Задание, данное Гейл Грин «Нью-Йорк Пост», звучало так: «пожить среди них», «одиноких молодых женщин», «храбро скрывающих» красноречивые свидетельства своей непростой жизненной ситуации. Разнообразные впечатления от этого вылились в серию очерков. Гейл приглашала читателей постоять рядом с ней в вестибюле «Барбизона», посмотреть и послушать.

«Застывшая улыбка надежды и ожидания.

Пенящийся бокал дайкири на подносе у ее двери.

Старая дама, бранящая ее за хихиканье перед телевизором.

Печенье и пустые разговоры за чаем.

Стекло на двери телефонной будки, к успокоительной прохладе которого она прижимается мокрым от слез лицом.

Слезы тоски по дому. Ласковая улыбка одобрения» [7].

Вот такой была «Нерассказанная история Нью-Йорка», обещанная «Нью-Йорк Пост» и написанная Гейл Грин в 1957 году.

* * *

Субботним вечером везучие постоялицы «Барбизона» (назовем их Грациями) спускались на лифте в вестибюль в бархате и мехах, где, волнуясь, ждали кавалеры. Миниатюрная лифтерша кричала: «Вверх, вверх, вверх!», отправляясь за очередной порцией счастливиц. Вторая половина, те, кому повезло меньше, собрались в комнате отдыха, слушая Перри Комо: «И ты поймешь, что счастье твое ⁄ Совсем недалеко ⁄ Прямо на заднем дворе». Самое забавное, писала Гейл, мало кто догадывался, что Перри Комо мог быть прав и лучше всего им было бы в родном городе, а не здесь. Одна темноволосая девушка тянула пряжу (она вязала свитер), две красотки собирали пазл. Все они собрались в крошечной комнате отдыха на самом верхнем этаже. Через пару минут какая-нибудь из девушек вскакивала с боевым кличем: «Ка-ак же я проголодалась!» Как и те, кто был до нее и будет сразу после, она пересчитывала мелочь и бежала к лифту, ведущему к магазинчику в вестибюле и, как думала Гейл, «за чем-нибудь питательным, сладким и с кремом, чтобы заглушить пустоту, ошибочно принимаемую за голод».

Однако на следующий день пришло воодушевление: в обшитом дубовыми панелями актовом зале в бельэтаже – там, где обычно подавали чай и где девушки в папильотках смотрели по телевизору «Очень позднее шоу», – ожидался свадебный прием. Замуж выходила одна из постоялиц «Барбизона»: венчание происходило в церкви по соседству, после чего она отмечала у себя «дома». Одна из барбизонских подруг новобрачной, Эллен, толковала это как знак того, что «надежда есть для всех». Невесте было двадцать шесть (старуха!), а будущему мужу аж сорок пять. «То есть теперь у нее есть работа, дом, муж и машина – и все за один год!» (Позже другая постоялица задавалась вопросом: а так ли хорош вожделенный приз, если жених ростом ниже, чем невеста?) Эллен, ученица Кэти Гиббс, жила на одном из трех зарезервированных для ее курсов этажей: там, где за постоялицами круглосуточно надзирали, велели гасить свет в положенный и довольно ранний час и после наступления темноты вели книгу уходов и возвращений. Она всегда носила обязательные чулки, туфли на высоких каблуках и непременную шляпку, и, что куда хуже, «девушкам Гиббс» запрещалось носить свитеры: они-де подчеркивали формы. В среднем у Эллен было по кавалеру в месяц.

Иногда вечерние развлечения сводились к подсматриванию за обитателями дома напротив «Барбизона»: женщиной в красной фланелевой ночной сорочке и мужчиной, разгуливавшим в боксерских трусах. Также всегда можно было посмотреть телевизор; в отеле их имелось два. Гейл сидела перед телевизором [8] в вечер ковбойских фильмов. Девушки устраивались в кресла с подушками и ставили ноги на деревянные скамеечки. Молодые и старожилы вечно бранились из-за того, что смотреть и кто как себя ведет. Перед входом в комнату, где располагался телевизор, висело объявление, запрещающее курить и приносить с собой еду и напитки, но никто не обращал на него внимания. На восемнадцатом этаже, в единственной комнате отдыха, куда можно было привести кавалера после получения пропуска на стойке регистрации, было тихо. Гейл прошла через комнату к террасе и посмотрела на светящийся неоновым светом город. Увидев с южной стороны разом здания Эмпайр-стейт и Крайслер, Гейл внезапно осознала, что находится в самом центре Манхэттена.

Анну Гейл встретила во время чаепития в зале. В отличие от прочих, Анна сама проявила инициативу и представилась Гейл. Она была самопровозглашенным аниматором «женской крепости» и немедленно поинтересовалась, на каком этаже живет Гейл [9]. И достала блокнот. Сама Анна обитала на пятом, где, по ее словам, они «отлично веселились». В общем, на пятом этаже царило веселье. Но Гейл жила на десятом. Анна принялась листать блокнот, попутно заметив, что номера 774-го давно не видно, а потом, просияв, вспомнила, что знает одну жиличку с десятого: номер 1090 – Гейл просто обязана была с ней познакомиться! В номере 1090 жила Сильвия. Сильвия, «с одутловатым, бесцветным лицом», оказалась не в восторге, несмотря на то, что Анна настаивала, и загородила дверь, мешая им войти внутрь. Мельком Гейл заметила в номере наполовину распакованный чемодан, горы одежды, пустую бутылку из-под вина, а на комоде – целый арсенал флаконов и флакончиков. Сильвия была из Филадельфии, медсестра: «Мать Грейс Келли сказала, что это лучшее место, чтобы остановиться в Нью-Йорке». Гейл вспомнила недавно увиденные в магазине солнцезащитные очки, снабженные табличкой: «Точная копия тех, что носит Ее высочество княгиня Грейс Монакская».

Потом Ирен. Которая встретила своего «ухажера» на «свидании вслепую» (первом, из которого что-то вышло); юрист – ни больше, ни меньше. Но теперь он хотел «романа», то есть сексуальных отношений, однако Ирен отказала и теперь не знала, сердиться или чувствовать себя польщенной. Гейл Грин, хотя всего двумя годами старше Ирен, была куда опытнее: взглянув на Ирен, она твердо заявила: «Чувствуй себя польщенной». Еще одно проявление реальности для женщин 1950-х.

Даже будучи окруженной «одинокими женщинами» [10], Гейл встретила знакомую, которая совсем не подходила под эту категорию. Нет, Гейл вспомнила не «низкий, чувственный голос», но «зеленые глаза и длинные ресницы»: эта молодая женщина, Джоан, училась с ней в Мичиганском университете. Джоан ждала, когда агентство по трудоустройству найдет ей работу (пока не нашло), и безделье утомляло ее: однажды она четыре раза прокатилась на пароме до Стейтен-Айленда и обратно, а потом дошла пешком из порта до 14-й улицы. Когда Джоан не каталась на пароме, то мыла голову, занималась шопингом и встречалась с одним молодым холостяком за другим. Иногда помогала подругам, если на свидание вслепую их кавалер брал с собой друга.

Джоан не относилась к «одиноким женщинам»: она относилась к тем счастливицам, которые утром заскакивали в кофейню и выбирали, к кому бы за столик присесть. Но кое-какой опыт у нее имелся: она призналась Гейл, что познакомилась с большинством соседок «однажды вечером, когда одна из соседок напилась и слетела с катушек». Услышав шум, Джоан заглянула в номер, где увидела, как девушка швыряет о стену вещи. Когда Джоан спросила, не нужно ли помочь, соседка зашипела на нее. Не только она пришла утешать соседку, в номер набилась целая толпа, человек сорок. Казалось, что проходит вечеринка, не хватало только коктейлей. Администрация вызвала полицию. Девушки узнали об этом, и всех как ветром сдуло: вернувшись в свой номер, каждая сняла бигуди и надела сексапильный домашний халатик. Ведь полицейские – мужчины… Джоан, хорошенькая Джоан, закатывала глаза, рассказывая эту историю.

Не менее тяжело было смотреть на тех, кто «не был ни молод, ни стар; с заострившимися лицами и первыми намеками на отчаяние в глазах». Но хуже всего, добавляла Джоан, была «святая святых „Барбизона“». Кое-кто живет здесь уже двадцать семь лет – чуть меньше, чем со дня открытия. Они все еще платят восемь долларов за неделю (или что-то вроде этого), тогда как все прочие – по тридцать девять. И их номера – сущие музеи: о прошлом говорят не только недельная плата, но и интерьеры их жилища.

Джоан прекрасно знала: единственным способом выехать из «Барбизона» было найти работу, но девушка не закончила колледж, не умела печатать на машинке или стенографировать, а для неквалифицированной работы, как ей сказали, она была слишком умной. Пока они болтали с Гейл, зазвонил телефон: агентство сообщило, что ее зовут на собеседование в зарубежную кинокомпанию. Джоан снова закатила глаза: «Знаешь, что такое „иностранные фильмы“? Это непристойные фильмы. „Обработка телефонных контактов“ – отвечать на звонки. „Вычисления“ – бухгалтерский учет. „Ведение важных записей“ переводится как „следить за ставками босса“. Так себе работа». Джоан так и не пошла ни на одно из собеседований; позвонив в агентство, она сообщила, что подхватила азиатский грипп, и отправилась на последнее свидание с Тедом, которого намеревалась бросить в тот вечер.

Жаклин, еще одна постоялица, певица из Англии [11], пела в заведении под названием «Вандер Рум». Невысокая, худенькая, но с формами, с кожей цвета слоновой кости и волосами цвета платиновый блонд, аккуратно собранными в пучок, она разговаривала с Гейл, попутно смотрясь в зеркало и ловко нанося зеленые тени на веки и выщипывая брови. Она жила на том самом, «веселом», пятом этаже. На ужин она съедала четыре шоколадных батончика и почти не смотрела телевизор, потому что начинала работать в одиннадцать вечера и возвращалась рано утром. Хотя ей было двадцать три, точно так же, как и Гейл, выглядела она на тридцать. Она была особенно, причем взаимно, привязана к обитательнице соседнего номера Хелен, восемнадцати лет, которая обрела в Жаклин маму. А также опосредованно жила ее жизнью: от поклонников до поздних свиданий и телефонных звонков. Они с Жаклин периодически стучали друг другу в стену, чтобы узнать, дома ли соседка. У Хелен была привычка швырять что-нибудь в выключатель на стене, если она желала выключить свет, но не хотела вставать с постели. Недавно, когда не получилось проделать это при помощи флакона капель в нос, она запустила тяжелую пепельницу; от грохота в номер тут же прибежала Жаклин. Они обе заботились друг о друге, не только Жаклин, выбранная в матери; когда одна из пожилых резиденток сравнила пение Жаклин с помехами на радио, Хелен повесила на ее дверь табличку «Окрашено» и намазала порог кремом для бритья.

Билли Джо бросила колледж в двадцать лет [12] – что рассердило ее отца, уважаемого зубного врача из одного из южных штатов. Это не мешало ему оплачивать ее счета, при условии, если она снимет жилье в отеле для женщин. Так она очутилась в «Барбизоне»: «высокая, широкая в кости, с мышиного цвета волосами, бледными водянистыми глазами и безупречной кожей». Она бросила колледж из-за парня – коротко стриженного второкурсника, которому оказалась не нужна. И, чем избегать его в общежитии, предпочла вообще уйти. Она снова нашла бойфренда, на сей раз в Нью-Йорке, и уходила из «Барбизона» вечером – он работал допоздна; она любила готовить ему ужин в его квартире. Она вешала на дверь табличку «Не беспокоить», когда уходила, и пока что ей все сходило с рук.

«Иногда мне кажется, что со мной что-то не так. То есть меня воспитывали хорошей девочкой, ну, как и всех других. Хорошей девочкой – что бы это ни значило… Я хорошая девочка; я никогда не сплю с двумя мужчинами за одну ночь. Принципы, знаете ли».

Билли всегда полагала, что даже хорошие девочки могут заниматься сексом – при условии, что они недоступные; но даже так было не счесть препятствий: «Вечно они оказываются женатыми, с пятью детьми, их внезапно переводят в Сиэттл, или они вовсе исчезают». Недавно она встречалась со славным молодым человеком, который купил ей букет фиалок, когда они гуляли по улице. Но после этого он больше не звонил.

Гейл оставила Билли Джо, которая сбежала от проблем с мужчинами под одеяло, и зашла за Лоис спросить, будет ли та ужинать в кофейне. Лоис была стройной и эффектной брюнеткой в очках «кошачий глаз» с толстыми стеклами, за которыми скрывались большие карие глаза. У нее была замечательная осанка, прямая спина, а одежда – будто только что из химчистки; чего не скажешь о ее номере: «сущем крысином гнезде, полном пустых сигаретных пачек, стопок газет и журналов и недоеденной еды в лотках из кулинарии». Лоис было двадцать восемь; она окончила колледж и наблюдала, как все вокруг нее выходят замуж: младшие сестры, подруги из родного города, бывшие соседки по нью-йоркской квартире. Она поселилась в «Барбизоне» потому, что у нее закончились незамужние соседки. Войдя в лифт вместе со стайкой молодых девушек, чьи кавалеры уже ждали их в фойе, Лоис схватила Гейл за руку: «Слушай, так нечестно! Я не уродина. И не дура. Одеваюсь не хуже других. Лучше. Почему? Может, была бы я красавицей… Когда мне было восемнадцать, я твердила себе, что стану красавицей в двадцать два. Мечтала, какой хорошенькой буду. Когда мне исполнилось двадцать два – я пообещала себе, что в двадцать пять точно стану красавицей. Но когда мне исполнилось двадцать пять, я стала слишком старой, чтобы снова в это играть. Безумие. Но я действительно верила!» Лоис передумала и отправилась по лестнице в комнату с телевизором.

* * *

Гейл любила чаепития в «Барбизоне»; лишь бы не сидеть у телевизора. С пяти до шести вечера каждый день [13], после поисков работы, занятий или «алюминия и света» [sic!] мира торговли, всегда было чаепитие. В зале, отделанном красным деревом, с бархатными портьерами цвета бургундского вина, пухлая дама в вязаном платье пастельных тонов играла на органе. В перерывах она подсаживалась к другим пожилым постоялицам, сбившимся в углу комнаты. Этот день пришелся на Хеллоуин, и вместо чая с печеньем подавали сидр и пончики, и народу было – не протолкнуться [14]. Элеанор, работавшая в отделе рекламы, устроила очередной импровизированный опрос покупателей. На сей раз на тему бумажных полотенец. Маргарет сообщила, что прошлой ночью она открыла слишком много ящиков комода и все вывалилось, включая стеклянную крышку, которая разбилась у ее ног. Линда спрашивала, не пойдет ли кто-нибудь с ней в кино: у нее был свободный билет на этот вечер. Оглянувшись вокруг, она вздохнула: теперь, когда она учится актерскому мастерству, фильмы стали приносить ей куда меньше удовольствия. Роберта, надевшая плащ прямиком на купальник, планировала отправиться в бассейн сразу же, как управится со своей порцией сидра с пончиками.

Гейл собралась было вымыть голову, как ее остановила Анна, самопровозглашенный аниматор. Она сообщила, что будет в комнате Аннетт и что Гейл нужно присоединиться. Аннетт училась живописи и угощала всех конфетами, которые подарил ей уехавший в Европу поклонник. Анна только что ходила к гадалке в «Цыганскую чайную» и узнала, что «на следующий год ей повезет: она выйдет замуж и родит двоих детей». Тут Хелен стала настаивать, чтобы все шли туда, особенно в Хеллоуин; и хотя Гейл оказалась не в восторге от идеи, она поплелась следом; как и Жаклин, клубная певица, ее «младшая сестренка», и соседка Хелен. Они очутились в заведении, «похожем на тысячу дешевых манхэттенских забегаловок»; всех развели по отдельным кабинетам и предсказали ровно то, что они хотели услышать. На обратном пути трое детишек в масках монстров потребовали монетку, крича: «Сладость или гадость?» Хелен, Анна и Гейл проводили Жаклин до коктейль-бара, в котором она работала, и та поспешила готовиться, а они вернулись в «Барбизон», возле которого Анна заметила припаркованный автомобиль, в котором сидели трое мужчин, и велела всем идти медленно, но не смотреть в сторону машины. Когда в номере Гейл к ним присоединилась сестра Анны, она сказала, что днем в кино какой-то мужчина лапал ее за коленку. Хелен, все еще сердясь на пожилую жиличку, обозвавшую пение Жаклин «шумом», взяла трубку и попросила оператора соединить ее с номером 582: «Алло. Это номер 582? Верно? Ваша метла ждет внизу». Пауза. «Ваша МЕТЛА. Спокойной ночи».

* * *

В серии очерков об «одиноких женщинах» «Барбизона» для «Нью-Йорк Пост» Гейл не говорила об этом напрямую, но по подтексту считывалось: «одинокие женщины» могли стать очень несчастными, отчаянно несчастными женщинами. В отеле случались и самоубийства; правда, администрация старалась их замалчивать. В течение нескольких десятилетий в прессу проникла информация лишь о некоторых из них. В марте 1934 года некая г-жа Эдит Латур, тридцати лет, прибыла из Бэйсайда, Куинс, утром заселилась в «Барбизон», а вечером выбросилась из окна, оставив записку: «Больше не могу терпеть боль» [15]. В апреле 1935 года Гарриет Бин из Чикаго, двадцати семи лет, которая прожила в городе два года, умерла, умышленно приняв большую дозу снотворного. Лишь газета «Чикаго Дейли Трибьюн» таинственно намекнула на «операцию, которую она сделала за два месяца до случившегося» [16], – вероятно, речь шла о незаконном аборте. В 1939 году Джудит Энн Палмер, двадцати двух лет [17], бывшая студентка Чикагского университета, была обнаружена застрелившейся в своем номере «Барбизона». Она оставила две записки. Одна, «Тем, кого это касается», извещала, что в комоде лежат тридцать долларов на похоронные расходы, а вторая была адресована матери, жившей в отеле в Чикаго. Похоже, начиная с 1940-х в «Барбизоне» научились скрывать самоубийства от прессы.

Но, хотя в прессе ничего не писали, это вовсе не означало, что ничего не случалось. Реджина Рейнольдс поселилась в «Барбизоне» вскоре после того, как спела последнюю арию «непотопляемая» Молли Браун. На вопрос о самоубийствах она ответила, что за годы жизни в «Барбизоне» их было не меньше сорока пяти. В воскресенье смотрели в окно – нет ли коронера. Потому что в субботу вечером ходили на свидания – и, разумеется, случались разочарования. Кто-то вешался на карнизе для занавесок. Малахий Маккорт в середине пятидесятых лично знал трех женщин [18], совершивших самоубийство. «Две наглотались таблеток, одна выбросилась из окна. Все замяли. Как же ее звали, Кэрол Эндрюс? Она встречалась с парнем, а он ее бросил».

Давление по поводу того, кем тебя хотели видеть, как тебе выглядеть, во сколько лет выходить замуж, было колоссальным. Первая жена Малахия Маккорта, модель, переехала в «Барбизон», чтобы спастись от родителей, живших неподалеку, на Парк-авеню. Она выяснила, что многие модели страдали от булимии, и перед туалетами выстраивалась длинная очередь. Глория Барнс Харпер, с глазами океанской синевы [19], бросила Уэллсли-колледж, проучившись там год, стала моделью агентства «Форд» и, как прочие модели агентства, поселилась в «Барбизоне». Она видела и другое отчаяние среди своих соседок: голод, но не только он. Они регулярно приходили в ее номер – она попала на обложку «Лайф», еще будучи ученицей старших классов, – и спрашивали, нет ли у нее кавалера на примете. Свидание, настоящее свидание означало настоящий ужин; нет кавалера – ешь соленые крекеры.

Больше всего Малахия поражало лицемерие эпохи [20]. В особенности когда дело касалось секса; «девственницы» прекрасно изучили «французскую защиту», а если она, как это случается с презервативами, давала осечку – делали нелегальные аборты в местах, куда по своей воле ни за что не сунулись бы, где тебя могли заразить чем угодно (если ты вообще выживала). «„Барбизон“ излучал имидж эпохи Эйзенхауэра, – вспоминал Маккорт. – Респектабельность – вот что считалось самым важным. Если родилась женщиной – тебе много чего приходилось стыдиться. Возможность реабилитироваться была: идти в секретари – или замуж». Но иногда реабилитироваться просто не получалось.

Много всего было скрыто от глаз в 1950-е. В те дни в респектабельном Верхнем Ист-Сайде Манхэттена шептались о соседках, которые были «лесби, переодетыми мужиками, извращенками», как припоминает Малахий, а также «имели негритянскую кровь» [21]. Уничижительные определения по расовому признаку произносились без задней мысли. Верхний Ист-Сайд в те дни был самым белым из белых анклавов Нью-Йорка. Позже Малахий напишет об этих временах: «Летом 1956… чернокожие были невидимыми. Чайна-таун считался экзотикой для туристов с легким налетом опасности. Гринвич-Виллидж – приманка для неискушенных; богема, битники и гомики, бесстыдно держащиеся за руки и целующиеся у всех на виду» [22]. Малахий был прав, но вместе с тем ошибся: именно летом 1956 года в «Барбизон» прибыла Барбара Чейз.

* * *

Повсюду женщины определялись мужчинами. Но в «Барбизоне» женщин определяла еще и принадлежность к белой расе; вот только напрямую об этом не говорилось: просто подразумевалось. Белые американцы, вне зависимости от классовой принадлежности, определялись белым цветом кожи – единственным, чего у них нельзя было отнять. Даже если у тебя не было денег и связей, белая кожа означала привилегии. Фраза «я свободный белый человек, имеющий все права» появилась в двадцатых, а в тридцатых прозвучала во многих фильмах. Например, в фильме 1932 года «Я – беглый каторжник» незнакомец заговаривает со светской львицей в нелегальном питейном заведении:

ТАИНСТВЕННЫЙ НЕЗНАКОМЕЦ

Не против, если мы еще побудем здесь – или ты должна быть дома?

Женщина шарахается от него, широко раскрыв глаза; она оскорблена.

МОЛОДАЯ СВЕТСКАЯ ЛЬВИЦА

В моем словаре нет слова «должна».

Я белая свободная женщина.

Фраза не утратила актуальности в сороковые и пятидесятые годы [23]; она произносится даже в романе Сильвии Плат «Под стеклянным колпаком». Расистское выражение берет начало из 1828 года, когда владение собственностью законодательно перестало быть обязательным условием для права голоса. Избирателю теперь просто требовалось быть белым, свободным и достигшим двадцати одного года (и, разумеется, мужчиной, но когда выражение вновь всплыло, об этом почему-то забыли). Дороти Дикс, первый в истории американской журналистики автор колонки советов, воскресила фразу и подала ее на блюдечке молодым женщинам как некий лозунг освобождения. Настоящее имя Дороти было Элизабет Мериуэзер Гилмер, но она позаимствовала псевдоним у рабыни, которая спасла фамильное серебро ее семьи во время Гражданской войны. Она опрометчиво связывает фразу из 1828 года с новыми возможностями, появившимися у женщин в первой половине двадцатого столетия.

Однако Барбара Чейз, хоть и была совершеннолетней и свободной, не была белой. Студентка университета Темпл и читательница журнала «Мадемуазель», она, как и множество других, решила принять участие в конкурсе. Она не придала этому значения – таким было ее отношение к жизни; трудно сказать, действительно ли она не знала о расизме или нарочно решила не обращать на него внимания. Более того, она понимала, что уже кое-чего добилась, и прочие награды добавляли ей шансов точно так же, как и Сильвии Плат с Джоан Дидион. Барбара Чейз только что выиграла приз журнала «Севентин» за лучшую иллюстрацию; ее работа выставлялась в Нью-Йорке, в галерее «Эй-Си-Эй», где ее увидел и приобрел куратор отдела рисунка и графики Музея современного искусства.

В редакции «Мадемуазель», когда поздней весной 1956 года начались обсуждения кандидатур победительниц, Барбара Чейз оказалась в числе фаворитов. Однако высказывались серьезные опасения по части выбора афроамериканки: до сих пор ни один журнал мод не публиковал на своих страницах фото чернокожей женщины. Как победительница программы, она должна появиться на страницах августовского номера – самого ожидаемого номера в году. Вся программа приглашенных редакторов – она про «быть на виду», про то, чтобы читательницы, ровесницы победительниц, затаив дыхание, прожили с ними вместе историю волшебного месяца в Нью-Йорке. А также биографические справки победительниц (с фото), интервью со знаменитостями (с фото), фотографии короткой, но шикарной нью-йоркской жизни и, наконец, общее фото в одинаковой одежде – то самое, за которое «Мадемуазель» платит.

Когда возник вопрос о том, чтобы включить Барбару Чейз в программу [24], президент «Стрит энд Смит» написал главному редактору Бетси Талбот Блэкуэлл: «Я не стану спорить с людьми относительно их взглядов на сегрегацию. Лично я отношусь к проблеме с сочувствием, однако мне мнится, что мы пытаемся снова устроить „прорыв“ там, где нас не просили». Добавив, что «редакция» «послушалась своего либерализма» и что «в лучшем случае» они приобретут немного цветных читательниц, но, возможно, потеряют южные магазины – множество белых читательниц – а может, и кого-то из рекламодателей. «Так чьи же взгляды важнее?» – задается он вопросом. Других беспокоил вопрос логистики. Если они выберут Барбару Чейз – пусть она и была вполне себе привлекательной и «намного превосходила прочих конкурсанток» – с точки зрения логистики все виделось сущим кошмаром. Возникало множество вопросов, ответа на которые не знали ни в редакции «Мадемуазель», ни где-либо еще в концерне «Стрит энд Смит»: «Позволят ли ей жить в „Барбизоне“ вместе с остальными?», «Как искать ей кавалера, когда настанет время Сент-Реджиса?», «Что делать в ресторанах на званых обедах?», «Что сказать рекламодателям из южных штатов?» [25]. Этого никто не знал.

Но оказалось, в ожидании того, что со временем [26] такой номер все же делать придется, «Стрит энд Смит» еще год назад обсуждали с Бетси Талбот Блэкуэлл, убежденной сторонницей республиканской партии и женой мужа-шовиниста, возможность появления афроамериканки среди финалисток. Таким образом, Барбару Чейз выбрали одной из двадцати победительниц сезона 1956 года. Барбара приехала в Нью-Йорк [27], где, по ее наблюдениям, «сегрегация была такой же, как на Юге», пусть даже прочие делали вид, что это не так. Барбара Чейз не обладала светлой кожей. И привыкла, что на нее пялятся – по разным причинам, не только из-за цвета кожи; но также она была уверена, что никто в «Барбизоне» ни разу не посмотрел на нее «странно» – или она снова позволила себе этого не заметить? Когда 1 июня 1956 года она вошла в «Барбизон», то нашла его роскошным – особенно вестибюль. Но чувства, что это не для нее, у Барбары не возникло. У нее оно вообще возникало редко.

Из внутренней переписки «Мадемуазель» явствовало, что Барбара была привлекательной, с коротким каре, оканчивавшимся завитками волос повыше плеч (иногда она убирала волосы назад и надевала белые жемчужные серьги), миндалевидными глазами и телом танцовщицы. В автобиографическом очерке [28] Барбара Чейз, приглашенный редактор отдела рекламного дизайна, представилась читательницам: «Лауреат стипендии семи колледжей, чья графика выставлена в Музее современного искусства». В университете Темпл она вела группу современного танца и была художественным редактором ежегодника, одновременно создавая глиняную скульптуру высотой два метра и двадцать художественных проектов (и прекрасно себя чувствовала при такой загруженности). «Но самым большим событием в моей жизни, – скромно уверяла она, – стала покупка студии, холодной, как амбар…» Теперь она хочет персональную выставку и в свое время мужчину. В каком-то смысле последнее предложение намекало читательницам: она, Барбара, ничем не отличается от других, белых, девушек «Барбизона».

Тем не менее остальные приглашенные редакторы, как и руководство «Мадемуазель», толком не знали, как ее расценивать.

У них имелось собственное мнение, но ведь и у Барбары тоже! Возникали стычки, но, по мнению Барбары [29], не на расовой, а на классовой почве, а также из-за возраста. Барбара догадалась, что для редакции «Мадемуазель» стало сюрпризом то, что она образована, умна и отлично умеет излагать свои мысли. Казалось, они не знали, что делать с той, кто, по ее собственным словам, «прибыл с другой планеты, не знает своего места в жизни, не агрессивна, не сердита, но и не особенно дружелюбна; но сдержанна, заносчива и считает, что заслуживает особого внимания».

Барбара приехала затеям же, зачем и остальные: «Хорошо проводить время, носить классную одежду и быть редактором».

Но не ошиблась она и в оценке того, как на нее реагируют остальные. Эди Локк, редактор отдела моды [30], приехавшая в Нью-Йорк подростком (ее вывезли из Вены, спасая от нацизма), понимала, что во многом решение включить Барбару Чейз в число победительниц программы диктовалось желанием «быть первыми», «первыми сделать то-то» – в «Мадемуазель» очень хотели, чтобы их погладили по головке за либеральность. И они ожидали благодарности, которую Барбара, в свой черед, не считала нужным предложить.

Августовский выпуск «Мадемуазель» за 1956 год носит отпечаток той самой двусмысленности: неуклюжее представление «первой в истории Америки чернокожей женщины» на страницах ведущего («белого») печатного издания вкупе с ее же невидимостью. Она просто есть, часто на ужасно передержанных фотографиях, отчего темнота ее кожи превращалась в смазанные, едва различимые черты. Однако были в пухлом номере и статьи, добавлявшие остроты и невзначай поддерживавшие ее присутствие (или то были осторожные попытки провокации?). Многостраничный материал о моде с фотографиями звался «Прогноз на субботний вечер: черный»; на фото – белые девочки-редакторы рядом с джазовыми музыкантами – за редким исключением чернокожими. Барбары на снимках нет. Другая статья затрагивает проблему интеграции на примере университета Алабамы [31], когда принятие туда первой «негритянской студентки» сопровождалось демонстрацией протеста, а затем групповым нападением; во времена, когда «самые совестливые южане вроде Уильяма Фолкнера считали, что моральное право на интеграцию есть, но эмоционально она пока неприемлема». Среди опрошенных для статьи была группа мальчиков-студентов колледжа, поставивших радиопьесу о случившемся на прошлой неделе; пьеса подвергалась проверке администрацией, которая одобрила все, кроме того, что студентку называют «мисс Люси»: «Большинство белых южан протестует против того, чтобы негров называли „мисс“, „мистером“ или „миссис“». Многие студенты университета Алабамы были возмущены тем, что «мисс Люси» осмелилась приехать в общежитие хорошо одетой и на «Кадиллаке». В определенном смысле Барбара Чейз осмелилась приехать в Нью-Йорк примерно тем же манером.

Барбара преспокойно разгуливала по городу и по «Барбизону» и ходила на приемы так, словно бы ничего в этом такого не было. Отчасти потому, что она решила: эти мероприятия, даже вечер в «Сент-Реджисе» (где ей нашли в пару «ее тип»: голубоглазого блондина), представляют собой нормальную нью-йоркскую жизнь. Бетси Талбот Блэкуэлл и традиционный июньский прием в ее квартире на Парк-авеню, однако же, впечатление произвели; Барбаре запомнился дом в стиле ар-деко и официанты в белых перчатках, разливавшие шампанское в широкие бокалы, форма которых позволяла подольше насладиться пузырьками. Но эти мероприятия, от которых у кое-кого из редакторов голова шла кругом, оставляли ее равнодушной. Одна из стажерок пришла в священный трепет [32], как только они переступили порог трехэтажных нью-йоркских апартаментов Элены Рубинштейн на Парк-авеню, где легенда возлежала в другом конце длинной комнаты на красивом диване в причудливом китайском платье и туфлях с необычной изящной вышивкой. Ноги Рубинштейн (от роду маленького роста, но усохшей с возрастом – на тот момент ей было больше восьмидесяти) едва касались пола, как у ребенка. Она водила девушек из комнаты в комнату, с гордостью демонстрируя коллекцию произведений искусства: «Дорогой Элене от Пабло», «Сальвадор, с признательностью». Конечно, в 1955 году Дженет Барроуэй поморщилась, обратив внимание на то, что картины весьма посредственны, и Барбару, уже талантливую художницу, они тоже вряд ли впечатлили.

Хотя кому-то могло показаться безмятежным то, как вела себя Барбара, не все шло гладко. Она так и не увидела ни возле «Барбизона», ни в самом отеле ни одной афроамериканки [33]; но с ней обходились вполне учтиво – единственным красноречивым свидетельством сегрегации было то, что никто не упомянул о бассейне на цокольном этаже. Опять же, плавать Барбара не умела, так что не переживала из-за его недоступности.

«Б.Т.Б. утягивала меня за пальму или отсылала из кабинета под пустячным предлоголм всякий раз, окажись там клиенты с юга». Но усадить Барбару и объяснить ей то, что белые южане в некоторых отношениях весьма чувствительны, ей в голову не приходило: это была данность, и объяснений не требовалось.

Бетси была прямолинейна, Барбара тоже, так что они нашли общий язык. Если у Блэкуэлл возникала какая-то проблема из-за цвета кожи Барбары, она сразу же сообщала ей, а та, в свою очередь, говорила, что она должна и чего не должна делать по этому поводу; и это также зависело от того, что говорили или делали остальные приглашенные редакторы.

Но вот настало время традиционного показа мод «Клиника при колледже», экстравагантного мероприятия: приглашенные редакторы дефилируют по подиуму в одежде, которая появится на фотографиях августовского номера, а закупщики смотрят, общаются и щедро угощаются выпивкой. Бетси Талбот Блэкуэлл не стала мелочиться: «Барбара, ты не можешь участвовать, потому что будет куча народу и пристальное внимание». Больше ничего не потребовалось; Барбара не стала спорить. Весь показ она просидела на балконе: «Меня в буквальном смысле спрятали». Но сердиться она не стала. Ее мать, чернокожая католичка из Канады, выросшая в монастыре, не смогла донести до дочери, как это трудно – быть чернокожей в Америке 1950-х. А может, причина крылась в самой Барбаре. Много позже мать напишет: «Проблема с тобой, Барбара, в том, что ты не знаешь, что цветная».

В рамках ежегодного «обряда посвящения» [34] – приглашенный выпускающий редактор кратко подытоживает безумный июнь стажерок – Барбаре в перечне девичьих радостей достается лишь одна строчка: «Дни в Музее современного искусства, дни, проведенные, потерявшись, в метро, и тот день, когда Барбара шла одна домой под дождем после дневного спектакля, в котором Джули Эндрюс пела знаменитого „Жаворонка“…», чтобы «обдумать». Может, Барбара ощущала одиночество так же, как и остальные обитательницы «Барбизона». Но на снимке, где все победительницы, одетые в одинаковые красные плащи-дождевики, стоят в позе буквы X, широко улыбаясь на камеру, вокруг гигантского флюгера (групповой снимок всегда делался с воздуха), Барбара выглядит вполне счастливой, а ее улыбка сияет.

До следующего «прорыва» «Мадемуазель» должно было пройти еще пять лет. В 1961 году Виллетт Мерфи [35], чернокожая студентка, появилась на странице 229, демонстрируя модели для колледжа: «Овчина, пестрота полосок и твид с рисунком „елочка“: вот такая мешанина расцветок на лучшей выпускнице ’61 Виллетт Мерфи. Кардиган из белой искусственной овчины с подкладкой из серого полосатого шелка, блузка с подходящим принтом и форменная юбка из черно-белого твида». Виллетт Мерфи стала первой чернокожей моделью на страницах журнала мод – даже «Нью-Йорк Таймс» не могла не отметить столь эпохального шага вперед в области прав человека. Тем не менее пять лет назад уже была Барбара Чейз, пусть и укрытая от глаз на балконе.

Когда закончилась программа, Бетси Талбот Блэкуэлл нашла Барбаре оплачиваемую летнюю стажировку в журнале «Шарм». Оставаться в «Барбизоне» Барбара себе позволить не могла; более того, не будучи звездой программы приглашенных редакторов «Мадемуазель», она бы с трудом нашла жилье. И уехала к себе в Филадельфию, и каждое утро, в шесть часов, вставала и бежала на «Амтрак» до Пенсильванского вокзала. И «на седьмом небе от радости» работала над макетом, клеила нарисованные Энди Уорхолом иллюстрации туфель (которые, в свою очередь, помогали платить за квартиру уже ему). Впоследствии Барбара ругала себя за то, что выбрасывала неиспользованные иллюстрации. Но именно времена Барбары в «Мадемуазель» изменили ее жизнь. Для интервью со звездой [36], с тем, с кем хотелось бы пообщаться, Барбара выбрала Лео Лионни, художественного директора журнала «Форчун». Как она написала в интервью: «Главное, за что рожденный в Голландии ребенок итальянских родителей критикует Америку – за то, что „мало места для жизни, потому что большую ее часть мы тратим на развлечения. Нельзя быть красивым и нарядным во всем“». Лео Лионни разглядел в Барбаре нечто и помог ей получить стипендию Джона Хея Уитни в Американской академии в Риме в том же году.

Впоследствии Барбара напишет [37]: «Я уезжала посмотреть мир вокруг ровно тогда, когда Америка наконец посмотрела на себя и свой внутренний апартеид – и это навсегда изменило ее. В то время я и понятия не имела, что то, что называлось Движением за гражданские права, продвигалось к кульминационному изменению мира, оставившему неизгладимый след. Сама я наблюдала за изменениями с принципиально иной точки обзора: будучи „янки в Западной Европе“, „чужаком в чужой стране “ и, наконец, „американкой в Париже“. Уроженка Филадельфии Грейс Келли вышла замуж за князя Ренье, Мэрилин Монро вышла за еврейского интеллектуала Артура Миллера, Жаклин Бувье – за Джона Ф. Кеннеди, чернокожий уроженец Гарлема Джеймс Болдуин выпустил сборник статей „В следующий раз – пожар“, а Кеннет Гэлбрейт – „Общество изобилия“. В Европе я встретила их всех вовремя». И, подобно Бетси Талбот Блэкуэлл, Барбара, выйдя замуж, не стала отказываться от девичьей фамилии и взяла вторую. И стала Барбарой Чейз-Рибу: знаменитой художницей, автором бестселлеров и поэтом-лауреатом.

На поверхности интересный жизненный опыт и успехи Барбары Чейз имеют мало общего с «одинокими женщинами» «Барбизона». Но общим знаменателем для них стало одно: видимость. Ни Барбара, ни «одинокие женщины» не представлены на парадной картине «Барбизона». Как, собственно, и на страницах «Мадемуазель». И читательницы журнала, и постоялицы отеля виделись молодыми белыми женщинами, будущими женами, веселыми, дерзкими и популярными. Но такими были не все.

Если Барбара Чейз и «одинокие женщины» портили глянцевый идеал женщины 1950-х, то Сильвия Плат стала яркой иллюстрацией в галерее жертв, требуемых для достижения этого идеала. И список жертв вырос настолько, что вскоре женщины решили: пора что-то делать – и потребовали перемен.

Обложка рукописи Сильвии Плат. Роман «Под стеклянным колпаком» был опубликован в 1963 году под псевдонимом Виктории Лукас.

Глава 8

Проблема, у которой нет названия[19]

In Memoriam: Сильвия Плат и 1950-е

На первый взгляд Сильвия Плат ничем не выдавала своей внутренней борьбы [1]. Лори Тоттен, ехавшая с ней в «Барбизон» из Уэллсли, Массачусетс, сочла, что Сильвия «студентка как студентка», «ничего особенного». В чем-то Сильвия олицетворяла свое время. Мэри Кэнтуэлл, которая позже напишет «Манхэттенскую трилогию», в этом походила на Сильвию: обе учились в колледже на Восточном побережье – а значит, принадлежала, как язвительно охарактеризовала Сильвию одна из победительниц программы приглашенных редакторов, к «интеллигенции восточного побережья» [2]. Мэри Кэнтуэлл приехала в Нью-Йорк в самом конце июля 1953 года – спустя некоторое время после отъезда Сильвии. Лето выдалось удушающе жарким, а влажный воздух вдыхался с трудом. Мэри Кэнтуэлл, как и Сильвия, жаждала Нью-Йорка, в то же время страшась его. Боялась «зайти в метро, боялась потеряться – боялась даже спросить у женщин в офисе, где здесь женский туалет», настолько, что «убегала из офиса и пользовалась сортиром в соседнем здании универмага „Бонвит-Теллер“ за углом» [3].

Агентство по трудоустройству «Семь сестер», рассчитанное на нужды выпускниц элитных женских колледжей Восточного побережья, отправило Мэри на собеседование к знаменитой Сирилли Эйблс, выпускающему редактору «Мадемуазель» – той самой, у которой весь прошлый месяц стажировалась Сильвия Плат, – изображенной в романе «Под стеклянным колпаком» женщиной огромного ума, но с «очень уродливым» лицом. Мэри Кэнтуэлл не так робела перед Сирилли Эйблс, как Сильвия. По ее мнению, она представляла собой «более ухоженный вариант дам из коннектикутского колледжа», «женщина за сорок с простецким лицом и низким, вкрадчивым голосом» [4]. Мэри, далекая от лоска и убежденная, что законодательницы мод, сидящие в журнале, станут крутить носом и ей откажут, решила, что опередит их в этом. Чтобы показать, что она выше легкомысленных модниц женского журнала, Мэри надела простую розовую рубашку от «Брукс Бразерс» и хлопчатобумажную юбку в белую и черную клетку. И решила «устыдить» выпускающего редактора своей невозмутимостью. Но Мэри как раз и была того типа, какой предпочитала нанимать Сирилли Эйблс: ей подобная – умная выпускница хорошего колледжа, не гоняющаяся за модой. Эйблс не одобряла этого: вплоть до того, что возвела в правило покупать не более двух простых платьев из шерстяного крепа, с рельефными вытачками, чтобы подчеркнуть грудь, которой, по слухам, очень гордилась, и предельно простого и классического кроя тренчкот от «Трижер» [5]. Во время собеседования Мэри дала понять, что много читает, а Эйблс – что лично знакома почти со всеми упоминаемыми авторами [6]. Когда с этим было покончено, она наняла Мэри Кэнтуэлл на работу. Мэри невероятно повезло – у нее не было никаких навыков, хотя кое-кто из ее сокурсниц уже записался на курсы Кэти Гиббс, чтобы их заполучить.

Здание концерна «Стрит энд Смит» на Мэдисон-авеню между 56-й и 57-й улицами вмещало редакцию не только «Мадемуазель», но и «Шарма», а через дорогу располагался «Харпере Базар»; из такси то и дело выходили редакторы, «иногда некрасивые, но всегда безупречно одетые» [7]. Вскоре Мэри научилась отличать главных редакторов и их секретарей не только по такси, но и по шляпкам: редакторы никогда с ними не расставались, а о шляпках Бетси Талбот Блэкуэлл и вовсе ходили легенды. Отследить «вертикаль власти», помимо шляпок, можно было и по местам, куда все ходили обедать: главные редакторы – в «Эглон», где заказывали рубленое мясо по-лионски и «Кровавую Мэри» [8]. Сирилли Эйблс чаще всего можно было найти в «Рэйберри Рум» отеля «Дрейк» за обедом с самым популярным на то время писателем: «„Сухой Сэк” (херес) в качестве аперитива и что-нибудь полезное вроде телячьей печенки в качестве закуски». Копирайтеры и прочие интеллектуалы клевали колбаски во «Френч Шек» или потребляли бокал за бокалом мартини в ресторане «Барни». Даже тут поиск «лучшего» [9] становился чем-то вроде знака отличия сотрудниц: «сведущие» покупали золотые серьги не у «Тиффани», а в маленьком магазинчике «Ольга Тритт» на Восточной 57-й улице, где выбирала драгоценности сама герцогиня Виндзорская. Одежда, как и шляпки [ТО], обеды и украшения, тоже служила иерархическим признаком: «Младшие редакторы отдела моды носили „Седьмую авеню“, самые влиятельные из старших – вещи парижских коллекций давностью пару недель, а закупщики просто одевались чересчур модно и дорого».

Мэри Кэнтуэлл, у которой не было ни компании из девятнадцати коллег – приглашенных редакторов, ни положения в иерархии, пришлось озадачиться поиском обеда самой. Пусть даже она выглядела юной и свежей [11], как девушка в рекламе «Пепси-колы», она в одиночестве питалась в аптеке-закусочной Генри Хэлпера: туда ходили «все молоденькие редакторы отдела моды, чтобы перекусить (и все сновали туда-сюда)». В закусочной работал «чернокожий мужчина средних лет: все, что он делал, – пододвигал стул на длинных ножках» [12]. Сэндвич с рубленым яйцом, щедро сдобренный кресс-салатом, был «лучшим в Нью-Йорке». Сотрудницы журналов обнаружили также «лучший шоколадный торт» в «Гамбургер Хейвен», лучший кокосовый пирог в «Вимен Иксчейндж», лучшее мороженое с фруктами в «Шрафте» на 57-й улице. В «Гамбургер Хейвен» – расположенный прямо напротив «Барбизона», туда, где «можно было устроиться в деревянном кресле, правая ручка которого, изгибаясь, образовывала столик», а посетители носили круглые золотые запонки и беседовали о танцевальных вечерах Студенческой лиги и свадебных приемах в «Джорджи-ан Суит», – ходили все. Сильвия Плат и Нива Нельсон бегали туда за «бургерами за пятьдесят центов» [13]. В романе «Под стеклянным колпаком»: «…„Хэвенли гамбургер“ … где были гигантские гамбургеры, суп дня и четыре разновидности пирожных на очень чистой стойке напротив длинного, натертого до блеска зеркала» [14].

С одной стороны, послевоенный Нью-Йорк выглядел городом возможностей, и молодым женщинам вроде Сильвии Плат, Мэри Кэнтуэлл и других не терпелось зажить жизнью, о которой они столько мечтали. С другой – женщинам, клеившим макеты номеров журнала «Тайм» или «Лайф», прямо говорили, что они никогда не будут репортерами, а в модных журналах платили гроши, поскольку считалось, что ты скоро уволишься: выйдешь замуж, забеременеешь; ну, или у тебя есть «почтовые» деньги, высылаемые родителями или дедушкой с бабушкой, и тебе не нужно жить от зарплаты до зарплаты. В 1951 году по офису «Мадемуазель» ходила петиция [15], подписанная всеми пятьюдесятью пятью сотрудниками (преимущественно сотрудницами) с просьбой о выплате бонуса в конце года вместо рождественской вечеринки. Кое-кто, проникнувшись духом обстановки, едко заметил, что «бонус» сильно смахивает на «милостыню». Бетси Талбот Блэкуэлл было не смешно.

Мэри Кэнтуэлл взяли в рекламный отдел помощницей пресс-редактора. Одним из первых заданий [16] стало поискать в старых газетах статьи о попытке самоубийства Сильвии Плат в подполе материнского дома. Исчезновение Сильвии стало поводом для общенациональных поисков – «Пропала студентка колледжа Смит!», – после чего ее нашли, не в лучшем виде, но живую. Всего две сотни статей, которые Мэри по неведомым причинам нужно было вырезать и наклеить в альбом своего редактора. Она размышляла, в какую сторону это скажется на продажах августовского номера, который как раз появился в киосках и в котором Сильвия Плат была обильно представлена вместе с остальными победительницами. Мэри Кэнтуэлл спросила своего босса, мистера Грэма, какой была Сильвия. «Да как все они, – ответил тот. – Старательная» [17]. Эди Локк, тогда заместитель редактора отдела моды [18], тоже запомнила ее «очень хорошенькой блондинкой» – ну так они там почти все такие.

Много лет спустя Мэри Кэнтуэлл будет смотреть документальный фильм о Сильвии и обратит внимание, какие они, в самом деле, неотличимые одна от другой, даже самые одаренные, намеренные как можно дольше сопротивляться замужеству и дому в пригороде с забором из белого штакетника [19].

Такой же выпускной альбом с нечетким фото: только у Сильвии в Смит-колледже был венок из ромашек, а у Мэри – лавровый; в остальном такой же июнь, одинаковые стрижки-паж и те же духи «Арпеж».

Конечно же у всех приглашенных редакторов по определению имелись амбиции. Оттого-то они и приехали в «Мадемуазель» и в «Барбизон». В 1956 году Полли Уивер [20], редактор отдела «Карьера», а позднее – борец за права женщин, написала статью о стабильном наплыве молодых незамужних амбициозных женщин в Нью-Йорк, начиная с 1949 года – найти свое место в жизни и добиться успеха.

Полли Уивер назвала статью «Что не так с амбициями?». Как оказалось, много чего: если верить откликам читательниц, целеустремленных женщин обвиняли в том, что они забыли «истинное предназначение, долг и милые сердцу радости зрелой женщины – творить для других, а не ради себя» и называли амбиции «неестественными и пугающими». Еще одна читательница высказалась и того хлеще: «Я пристрелила бы первую же женщину, которая пойдет заниматься мужской работой».

* * *

Если кипучие амбиции давали недостаточно поводов для стыда и беспокойства, то в случае второго табу – секса – их было не избежать. Последствия внебрачного секса в эпоху нелегальных абортов и до изобретения противозачаточных таблеток могли стать катастрофическими. В дневнике Сильвия Плат озвучила мысли своего поколения, написав: «Мне остается лишь с завистью опереться о пограничный столб и ненавидеть, ненавидеть, ненавидеть парней, которые так легко решают проблему сексуального голода», тогда как ей, женщине, остаются лишь «влажные мечты» [21].

Те самые метания, столь остро волновавшие Сильвию, тем летом охватили всю страну с публикацией скандально известного «Отчета Кинси»: «Сексуальное поведение самки человека». За пять лет до этого он опубликовал свои изыскания о мужской сексуальности, достаточно взбудоражившие сообщество, но 843 страницы о женской, вышедшие отдельным томом летом 1953 года, вызвали бурю протеста. Работа, пусть и написанная сухо и представляющая собой систематизированные опросы, оказалась столь пикантной, что меньше чем за месяц было распродано 270 тысяч копий. И если бы книга была более доступной, продали бы больше. Во многих местах книгу запретили; пасторы велели прихожанам не читать ее. Таких ожесточенных баталий не было со времен публикации «Происхождения видов» Дарвина. Методология Кинси впоследствии подвергалась критике: так, в кампусе университета Индианы девственниц опрашивали час, а тех, кто успел расстаться с невинностью, – два; прознавшие об этом студенты нарочно следили, кого сколько опрашивали; но работа стала прорывом в сфере исследования женской сексуальности, которая оценивалась всерьез.

Результаты также оказались шокирующими. Отчет содержал сведения о количестве женщин, имевших однополые отношения, физически изменявших партнерам, мастурбирующих и – что особенно интересовало обитательниц «Барбизона» – вступающих в добрачные половые связи (выяснилось, что половина незамужних женщин имела такие отношения до свадьбы). В июне 1953 года Сирилли Эйблс носилась с идеей напечатать в «Мадемуазель» что-нибудь об «Отчете Кинси». Она заказала длинный очерк, где результаты исследования излагались в нейтральной, но предупредительной манере. Когда все было готово, Сирилли разослала его сотрудникам. Один за другим появлялись отклики вроде: «Но ведь матери и пасторы воспримут в штыки?! Горячая, сенсационная тема» [22]. «Должна сказать, что я не ожидала такого, все оказалось куда интереснее. К примеру, то, что происходящие из преуспевающих семей служащих выпускницы колледжей, которые позже выходят замуж, лучше приспособлены в сексуальном отношении, меня, право, удивило» [23]; «большинство женщин прочтет с интересом и благодарностью… выходит, что женщины абсолютно нормальны и достойны восхищения. На основании „Отчета Кинси“ я прямо-таки загордилась, что женщина» [24]; «нашим читательницам это будет куда ближе, чем всякие там секреты атома» [25]. Но, хотя основная часть редакторов отнеслась положительно, высказывались опасения, что никакого анализа выводов отчета сделано не было, а также что статья будет поощрять добрачные связи молодых читательниц журнала. Бетси Талбот Блэкуэлл решила воспользоваться имевшейся под рукой «тестовой аудиторией» – участницами программы приглашенных редакторов сезона 1953 года.

Споры вокруг «Отчета Кинси» [26] не появятся ни в романе Плат, ни в более поздних воспоминаниях приглашенных редакторов, но 18 июня, после посещения шляпной фабрики «Мистер Джон», девушкам внезапно велели вернуться в пять вечера не в «Барбизон», а в офис «Мадемуазель». Собрав в зеркальном конференц-зале, Блэкуэлл обратилась к ним: «Мы хотим воспользоваться присутствием здесь молодых студенток колледжа и попросить вас высказать свое мнение о спорной статье. С нас взяли обещание хранить содержание статьи в тайне, так что можем ли мы рассчитывать на ваше содействие в сохранении нашей тайны?» Для того чтобы облегчить задачу более «стыдливым», Бетси Талбот Блэкуэлл попросила разделить ответ на две части: личное мнение о статье и соображения касательно того, подойдет ли она для публикации в «Мадемуазель». До того как все девушки сдадут письменные ответы в кабинет Сирилли Эйблс в тот же вечер, статью обсуждать нельзя. Каждой выдали копию статьи и отправили читать и писать.

Нива Нельсон выдала серьезный критический анализ, аргументируя тем, что это статистика Кинси, но «даже статистика опроса 9640 человек не должна рассматриваться как абсолютная правда» [27]. Дженет Вагнер смело ответила: ей понравилось, что «факты развенчивают расхожие убеждения», и заметила: «хотя то, что девушки, имеющие добрачный опыт, лучше подготовлены к браку» [28], может кого-то обидеть – это ведь взгляды мистера Кинси, а не редакции «Мадемуазель»; таким образом, журнал вне подозрений. Хотя Сильвия вечно называла Дженет «деревенщиной», той всегда был присущ некоторый элитаризм, и она не без удовольствия отметила, что «Кинси изучал женщин из разных социальных слоев, и образованные оказались на высоте». Другую же именно это и возмутило: «Многим лучше не знать „про что это все“… Это может быть верным для рабочего класса и тех, кто не учится в колледже: они и так оказались в невыгодных условиях, чтобы им еще пеняли за отсутствие сексуальных реакций» (этот комментарий Сирилли Эйблс выделила огромным восклицательным знаком: неясно, был ли то снобистский жест выпускницы колледжа Рэдклифф или же свидетельство «левых» симпатий). Автор комментария была абсолютно права: впоследствии Кинси всерьез критиковали за то, что выборка состояла по преимуществу из белых образованных женщин среднего класса.

Должно быть, самым прямолинейным вышел комментарий Лори Глейзер о последствиях публикации текстов о сексе: «Очень своевременно (а когда секс не был своевременным?), если бы только люди решились и признали, что секс занимает огромное количество времени общества: в виде фильмов, рекламы и даже моды – „оденьтесь так, чтобы радовать мужской глаз“, т. д.» [29].

В самом деле, «Отчет Кинси» сыграл ключевую роль в начале сексуальной революции 1960-х, потому что выявил двуличие американского общества, отказывавшегося говорить о сексе напрямую, тогда как за закрытыми дверями и мужчины, и женщины практиковали его в разных видах. Кэрол Аеварн, лучшая подруга Сильвии в «Барбизоне» и прототип Дорин из романа «Под стеклянным колпаком», девушка свободной морали и подчеркнутой сексапильности, порадовалась, что «Отчет Кинси» покончил со «старыми предрассудками» – «давно пора», в самом деле; но «основное критическое замечание» предполагало человека совсем иного характера, нежели Дорин: «Неужели никак нельзя избавиться от нечеткого различия между сексом и любовью – что Кинси, что автору статьи?» [30]

Самый длинный, почти в две страницы [31] – но для человека, который вечно балансирует на грани и размышляет, как быть с противоречиями 1950-х, требующих от женщин чистоты, и ее собственными сексуальными устремлениями, на удивление пустой ответ – написала Сильвия Плат. Она подробно расписала, почему и каким образом текст должен появиться в «Мадемуазель». Она хотела, чтобы автор статьи придержал комментарии до самого финала. Что до возможности того, что «некоторые читательницы могут воспринять статистику и намек на поощрение собственного опыта всерьез, как желательное и желанное. А родители могут воспротивиться такой трактовке», Сильвия решила, что автор статьи привел достаточный аргумент: статистика должна восприниматься «в соответствии с моралью и философией каждой читательницы». Прямота, свойственная Сильвии в дневнике и письмах [32], улетучилась. Лишь героине книги «Под стеклянным колпаком» Эстер Гринвуд выпало озвучить истинные мысли Сильвии Плат:

«Ненавижу саму мысль о том, что от женщины требуется прожить одной добродетельной жизнью, а мужчина может жить двойной: одна добродетельная, вторая нет».

В тот же вечер, когда приглашенные редакторы [33] прочли статью и написали свое мнение, Блэкуэлл переправила результаты издателю Джеральду Смиту, извиняясь, что отвлекает его в выходной, хотя, написала она, «рада, что вам не надоело „дело Кинси“». Но к следующему дню те, кто занимался бизнес-аспектами деятельности журнала, прослышав о том, что грядет, занервничали и написали Блэкуэлл: публикация статьи об отчете будет означать «лавину отказов от рекламодателей и подписчиков» [34]. Такие штуки подобны динамиту… и им нет места в «Мадемуазель». Соображения прибыли взяли верх, и «Отчет Кинси» даже не упоминался в журнале.

Таким, вкратце, и был журнал «Мадемуазель»: полным противоречий, и в этом смысле абсолютно отражающим эпоху. Редакция, хорошо образованные женщины, каждый июнь привозили в «Барбизон» партию девушек, чтобы с их помощью сформировать журнал, предназначенный для них же: смесь моды и новинок литературы и искусства с комментариями. Приглашенный редактор Динни Лейн (писательница Диана Джонсон) заметила [35]: если «Вог» был журналом для опытных женщин, «Мадемуазель» предназначался для более молодой аудитории, но «какую же строгую версию того, чтобы быть женщиной… нам навязали». Воистину, то было поколение канатоходцев. Как пояснила еще одна из победительниц сезона 1953 года: «Мы были первым поколением после войны и последним – до изобретения противозачаточных» [36].

Правила были ясны, а ожидания заоблачны: женщины должны быть чисты, но не стыдливы; женщины должны учиться в колледже и искать карьеры определенного толка, чтобы затем оставить ее и выйти замуж. Более того: жизнь в таких противоречивых условиях не должна сбивать их с толку, сердить или, хуже того, вгонять в депрессию. Они не должны были пытаться забыть обо всем, выпив пузырек таблеток. Мэри Кэнтуэлл видела [37] множество случаев, что бывает с теми, у кого не получилось следовать этим ожиданиям: рыдания в туалете, слухи об абортах и спешных поездках в Гобокен, Нью-Джерси, чтобы «решить проблему».

* * *

В пятницу, 26 июня 1953 года, большинство приглашенных редакторов уехали домой. Сильвия была не единственной, кто ощущал разочарование. Только Дженет Вагнер, казалось, не требовалось смиряться с диссонансом между возвращением в обычную жизнь и развлечениями Мэдисон-авеню: она стала моделью агентства «Форд». Должно быть, тяжелее всего было ехать домой Ниве Нельсон. Когда она писала о том, что думает о добрачном сексе и «Отчете Кинси», то еще не знала. Только дома, в Калифорнии, на автобусной остановке ее стошнило, и она все поняла. Нива была беременна. От Джона Эпплтона, с которым танцевала на крыше отеля «Сент-Реджис». В конечном итоге Сильвия и Кэрол правильно догадались о том, какой оборот приняли отношения Нивы с Джоном Эпплтоном.

Он хотел, чтобы Нива осталась в Нью-Йорке [38], и попросил своего дедушку, работавшего в «Стрит энд Смит», помочь ей найти работу. Тот, ужаснувшись происхождению Нивы, притворился, будто позвал ее на собеседование, но на самом деле откупился от нее; он заплатил за «Барбизон» (долг за отель рос из-за путаницы с билетами на самолет), а она должна была возвратиться в Калифорнию. Что она и сделала, хотя предложил он ей не так уж и много; она села на «Калифорнийский зефир», блестящий серебром и быстрый, точно пуля (на таком же два года спустя поедет домой Джоан Дидион), знаменитый своими «видами» сквозь застекленный верхний ярус. С собой Нива прихватила коробку консервов, вареные яйца, хлеб и застоявшийся на полке майонез. Когда она доехала до калифорнийского Окленда, оставшись без гроша, ей требовалось добраться до Сан-Хосе; она зашла к кому-то из собутыльников матери попроситься на ночлег и занять денег на автобус. Только стоя на автобусной остановке в Сан-Хосе и ощутив тошноту, Нива все поняла. Последние месяцы беременности она «пряталась» в мансарде за 12 долларов в месяц, в которой не было ничего, кроме кровати, и продавала гамбургеры в киоске, чтобы свести концы с концами. Познакомившись с семейной парой, которая предложила помощь, она в конечном итоге родила сама в их ванной, пока они спали.

Перед тем как они увезли новорожденного мальчика – вероятнее всего, пара промышляла незаконным усыновлением где-то близ Федерального аэропорта Моффетт, – Нива дала ребенку имя, записав его на распашонках: Майкл Мартин Мерфи, Епископальная церковь. И хранила это в секрете большую часть жизни.

Когда приглашенные редакторы сезона 1953 года представлялись читательницам, каждая написала, что желает стать женой и матерью (предпочтительно троих) без отрыва от карьеры. Но между собой говорили иначе.

Ближе к концу поездки Лори Глейзер и Сильвия распили бутылку белого вина в номере Лори, разговаривая до утра [39]. О будущем – о нем частенько говорилось в те дни; обе клялись, что не станут спешить с замужеством, а может, вовсе не выйдут замуж; на самом деле, все что угодно – лишь бы не очутиться в пригородной «коробке». В романе «Под стеклянным колпаком» Сильвия писала:

«И я знала, что, несмотря на розы, поцелуи и ужины в ресторанах, которыми мужчина осыпает женщину перед тем, как на ней жениться, больше всего с самого завершения брачной церемонии он втайне хочет вытирать об нее ноги, точно она коврик на кухне миссис Уиллард» [40].

Трудно сказать, считала ли так Сильвия уже в 1953-м, сидя в номере Лори Глейзер в «Барбизоне», или же это ощущение придет десять лет спустя, когда писался роман, а она уже имела опыт замужества.

В самом деле, несмотря на все клятвы себе и друг другу, довольно быстро они, одна за другой, повыходили замуж. Пребывание в Нью-Йорке соответствовало их устремлениям; но их-то в большинстве своем и пришлось оставить, потому что после свадьбы довольно быстро родились дети. В 1956 году Сильвия Плат вышла замуж за подающего надежды британского поэта Теда Хьюза, которого встретила, обучаясь по Фулбрайтовской программе после окончания колледжа. Они станут самой известной литературной парой Великобритании, и в 1960 году она родит первого ребенка. Диана Джонсон по возвращении из Нью-Йорка [41] выйдет замуж за человека, с которым была помолвлена летом 1953 года [42]. Через год она родит ребенка, а потом, в течение шести лет – еще троих. Она «проживала клише 1950-х, не веря в них по-настоящему – просто так получилось». Энн Шобер вышла замуж за Дика Столли, к которому ее «прикрепили» в бытность приглашенным редактором и который потом стал одним из первых редакторов журнала «Пипл». Прошло два года с того лета, и Дженет Вагнер стала женой юриста.

Давление, двойные стандарты, желания и запреты – все это было чересчур. Ранее, в 1953 году, приглашенный редакцией эксперт-графолог проанализировал почерк всех двадцати победительниц конкурса «Мадемуазель» и сообщил Бетси Талбот Блэкуэлл, что одна из девушек находится на грани нервного срыва. Разумеется, сразу же пошли слухи, что это – Сильвия, но на самом деле это была ее лучшая подруга Кэрол («Дорин»), которая недавно потеряла отца, и оттого в редакции решили относиться к ней снисходительно. Но красноречивым оказалось то, что некоторые участницы программы, прослышав об этом, решили, будто это они внушают такие опасения. И ощутимо вздохнули с облегчением, поняв, что это не так. Суть в том, что на ее месте могла быть любая.

Но именно Сильвия Плат, в возрасте тридцати лет, в 1963 году, в своей лондонской квартире, недавно расставшаяся с мужем, поэтом Тедом Хьюзом, однажды ранним утром сунула голову в духовку, предварительно закупорив мокрыми полотенцами дверь в детскую, где спали двое ее малышей. Это стало ее последней, успешной попыткой самоубийства – первая случилась в 1953 году, сразу после июньской эпопеи, а также наверняка случались и промежуточные.

– Сильвия спасала меня все эти годы, – осторожно призналась Нива Нельсон. – Мне не хотелось, чтобы говорили: «Еще одна из них наложила на себя руки» [43].

* * *

Сильвия опубликовала роман «Под стеклянным колпаком» в последний год своей жизни – в том же году Бетти Фридан писала «Загадку женственности». И та и другая книги очутились на острие женского движения, которое подвергло критике основные ценности пятидесятых и то, как они досаждают женщинам. Фридан стала голосом белых американок среднего класса «поколения канатоходцев». Она заявила: несмотря на привилегированное положение, они страдали от «проблемы, у которой нет названия». Однако проблема эта жила в пропитанных валиумом пригородах, полных выпускниц колледжа, убедивших себя в том, что муж и шестеро детей – то, о чем они мечтали всю жизнь. Только чтобы выяснить, что это не так.

Годами раньше Бетси Талбот Блэкуэлл уже заметила, что «стоит им поселиться в пригороде, они становятся одинаковыми. Одинаковые дома, автомобили и холодильники стирают индивидуальность» [44].

Более того, дух соседства укрепил идею того, что нужно соответствовать; в журнале «Форчун» написали, что одна пара, жившая в пригороде, до того стеснялась пустоты своей гостиной, что забрызгивала окна очистителем до тех пор, пока не доставили мебельный гарнитур.

К концу 1950-х средний возраст вступающей в брак женщины снизился до двадцати лет [45]. Одна женщина, предположительно испугавшись своего статуса «двадцать пять и до сих пор не замужем», за полгода сменила тридцать пять мест работы в тщетной надежде найти мужа. Соотношение девочек и мальчиков, поступавших в колледж, с 47 % в 1920-е, эпоху флэпперов, упало до 35 % [46]. К середине пятидесятых 60 % женщин бросили колледж ради замужества, или же полагая, что отсутствие образования сделает их более привлекательными для такового. После брака единственным, чему они учились, стала «наука помогать» (мужу окончить колледж или старшие классы). В 12 лет девочек поощряли «иметь постоянного кавалера», а бюстгальтеры с резиновой прокладкой, увеличивавшей грудь, продавались уже для десятилетних. Двое детей – уже недостаточно; куда сильнее впечатляли четверо, пятеро, а лучше всего – шестеро. Три из десяти красились в блондинок; еще больше «вместо еды ели мел под названием „метрекол“», чтобы похудеть до размера юных моделей. Из универмагов сообщали, что в сравнении с 1939 годом женщины стали худее на три-четыре размера.

Филлис Ли Шуолби, прежний редактор Студенческой редакции «Мадемуазель», спутавшая Джорджа Дэвиса с носильщиком, в 1960 году написала для «Нью-Йорк Таймс» статью, ставшую основанием для знаменитой книги Фридан. Летом 1960 года [47], когда Сильвия Плат начала работу над своим романом, Шуолби писала: «В июне, когда зазвонили последние звонки в колледжах, они выпустили 100 тысяч женщин по всей стране. С течением времени для большинства из них атласные корочки дипломов станут означать, что из башен из слоновой кости они спустились на детские площадки в парках, пришли к кухонным комбайнам, в супермаркеты и новостройки. Путь от Фрейда к холодильнику „Фригидер“, от Софокла к педиатру Бенджамину Споку вышел тернистым. Ректоры женских колледжей страны бьются над обоснованием причин того, зачем женщины, лучше всего приспособленные для замужества и материнства, нуждаются в хорошем академическом образовании: не из-за него ли они страдают от депрессий и заливают в себя валиум, чтобы не очутиться на грани нервного срыва?»

«Причина, по которой домохозяйка с дипломом колледжа часто чувствует себя шизофреником с раздвоением личности, кроется в следующем, – писала Филлис. – Вот учили ее говорить о том, что архитектура – это музыка, застывшая в камне, а теперь она переживает лишь о том, как бы не остыл обед. Когда-то она писала курсовую по „кладбищенской поэзии“, а теперь пишет записки молочнику. Когда-то она изучала точку кипения серной кислоты, а теперь ее доводит до кипения опоздание сантехника».

И Сильвии Плат не удалось избегнуть участи своего поколения. Писательница Дженет Барроуэй, приглашенный редактор сезона 1955 года, нехарактерно для самой себя позавидовала Сильвии Плат, но, встретившись с ней на приеме в британском посольстве, заявила, что та «до невозможности мила» [48]. После «Мадемуазель» Дженет во многом пошла по стопам Сильвии: она тоже получила премию имени Глэскок, а потом стала Фулбрайтовским стипендиатом и отправилась в Англию, в Кембридж. Но только спустя пять недель после рождения дочери Сильвии Плат Фриды, в 1960-м, на вечере в доме Плат в Лондоне Дженет увидела то, что впоследствии назвала «откровением»: «Вот что мне особенно запомнилось. Я стояла в узком дверном проеме в кухню и разговаривала с Сильвией, которая держала Фриду левой рукой, правой же гремела кастрюлями… нельзя готовить одной рукой, укачивая ребенка другой… Наконец она отнесла малышку в гостиную и преувеличенным жестом вручила – всучила, я бы сказала, – ее Теду» [49].

Позднее Сильвия напишет рассказ «Удачный день», который Тед Хьюз пренебрежительно назовет «безделицей для женского журнала» [50]. Это история о писателе и его жене. Он продает сценарий для телепостановки и отправляется на обед с «влиятельной женщиной, пока супруга нянчит ребенка и мучится от ревности». После смерти Сильвия Плат станет иконой феминизма, но своего времени она не предавала. В семнадцать лет Сильвия писала: ее беспокоит, что замужество, дети и быт отнимут драгоценное пространство, которое она желала бы оставить для творчества, – но в двадцать два смирилась с этим. И писала романистке и поэтессе Оливии Хиггинс Праути [51], что больше не ищет научной или деловой карьеры, а желает жить в тихом согласии с собой: хозяйкой дома, матерью и писателем. И получила желаемое даже раньше замужества.

Но в то самое время, как Сильвия исписывала лист за листом, мучаясь сомнениями, остальным даже в голову не приходило что-либо оспаривать. Однако снаружи уже чувствовалось дыхание трудных последствий. Грейс Келли и ее соседки были одного поколения с Сильвией и прочими. Вспоминая те годы, одна из подружек невесты на грандиозной монаршей свадьбе Грейс писала: «Романтический идеал 1950-х о том, что ты находишь Того Самого и живешь с ним долго и счастливо, подвергся тяжелым испытаниям. Все подружки невесты, кроме одной, оставили карьеру, чтобы заняться семьей. В 1960-е с их эпохальной переоценкой ценностей случались тяжелые разрывы. Все, кроме одной, подружки невесты развелись. Две – дважды. Романтические идеалы пятидесятых угодили в ловушку феминизма семидесятых» [52]. Сильвия Плат и ее соседки по «Барбизону» исключением не стали. Брак писательницы Дианы Джонсон продлился до 1965 года. Брак Энн Шобер с одним из основателей журнала «Пипл» Диком Столли разрушила его неверность – но слишком поздно, чтобы Энн смогла начать новую жизнь. Как только их прекрасно спланированные жизни дали трещину, трудно было не оглядываться на Сильвию, которая, казалось, отлично устроилась. Получив мужа, детей и вроде бы состоявшись как поэтесса и писательница.

Для женщин, с которыми Сильвия провела лето 1953 года, она стала центром притяжения – и в то же время превратилась в тяжкую ношу, в мрачную тень, нависшую над их жизнями даже после того, как оборвала свою. Для Лори Глейзер [53] это началось еще при жизни Сильвии Плат; однажды она обнаружила одно из ее стихотворений в журнале: «Бесило, что она преследует меня из (роскошной) Англии даже тогда, когда я сижу и читаю ее стихи в квартире, полной подгузников и забытых литературных амбиций». После самоубийства Сильвии Плат в 1963 году и, позднее, публикации романа «Под стеклянным колпаком» в Америке в 1971-м, эти отголоски стали общим местом. Лори стояла в очереди в магазине [54], когда, сняв со стойки журнал и доли став до «очередного нервного панегирика» Плат, она внезапно наткнулась на их групповое фото в Центральном парке: в клетчатых юбках, выстроившись в форме звезды. Она подумала, что «Плат по-прежнему наверху звезды, а я в самом низу». Нагруженная пакетами продуктов, Лори пошла к машине, спрашивая себя, преследует ли образ Сильвии остальных восемнадцать бывших приглашенных редакторов с фотографии. Дело даже не в тяжести повседневной ноши, дело в анонимности. Даже со страниц «Под стеклянным колпаком» ее имя было стерто [55]: «Вот что случилось с Сильвией и диск-жокеем» (а где то, что случилось со мной?). Вот Замужняя Женщина – и мы все ее жалели – а вот Хорошая Девочка. (Бетси – это я? Нет.) Не дылда-деревенщина, худая и с кожей цвета стебля пшеницы, которая превратилась… Двадцать девушек превратились в двенадцать, а меня среди них не видать». Что до Кэрол Леварн [56], лучшей подруги и соседки Сильвии по «Барбизону», она и вовсе выбросила книгу, возмущенная «смесью боли и стыда».

У каждого поколения – свои литературные пары [57], размышляла Дженет Барроуэй; в викторианскую эпоху были Браунинги, в эру флэпперов – Фицджеральды. В 1950-е – Хьюзы. Сильвия оказалась «в плену быта в самом начале женского движения», «не воспринимаемой всерьез», «считалась истеричкой и любительницей сцен», ее «не услышали». Многие приглашенные редакторы, «достигаторы», как и Сильвия, грезившие о том, чтобы стать знаменитыми и готовые ради этого работать, расстались с этой мечтой ради брака, мужа и детей – лишь затем, чтобы в конце сияющего пути их ждали развод, депрессия и, снова точно так же, как у Сильвии, мысли о самоубийстве. Вот что на самом деле представляла собой мрачная тень Плат: она избежала неверных шагов, на которые были обречены женщины пятидесятых. В 1973 году Лори Глейзер напишет Ниве [58]: «Интересно, сколько наших несло волной пятидесятых… стать женой, матерью, главным поваром и посудомойкой… а потом с головой нырнуть в „Загадку женственности“?»

Отель «Барбизон», точно так же, как Сильвия, станет преследовать приглашенных редакторов 1953 года. «Под стеклянным колпаком» придумал и обессмертил не только их, но и – под именем «Амазон» – сам отель. Теперь их связывали нерушимые узы. В последующие тридцать лет они трижды собирались в «Барбизоне». В первый раз – в 1977 году, в честь сорокалетия программы приглашенных редакторов «Мадемуазель». Нива Нельсон, в порыве патриотизма [59], вошла в вестибюль «Барбизона» в платье из полиэстера в бело-сине-красную полоску. Поднимаясь по лестнице из вестибюля в бельэтаж, можно было видеть портреты знаменитых участниц программы; Бетси Талбот Блэкуэлл, ныне отошедшая от дел, восседала на небольшом диване с изголовьем. Из-за своего полиэстерового патриотизма Нива чувствовала себя не в своей тарелке; однако Эди Локк, еврейская беженка, бывший редактор отдела моды и новый главный редактор «Мадемуазель», похвалила ее белую сумочку – она, по крайней мере, была вполне себе модным акцентом, – и Нива расслабилась. Как только в руках у каждого оказался бокал, приглашенных редакторов 1977 года поочередно представили по именам в главном вестибюле «Барбизона»; все остальные рассматривали их с высоты бельэтажа, громко аплодируя.

Вновь избранные мало походили на Сильвию, Ниву, Дженет, Лори и прочих из 1953 года. Их снова стало четырнадцать, а не двадцать, и трое из них были парнями. В 1972 году под давлением кампании [60] «вернем равенство на рабочие места» Эди Локк была вынуждена позволить мужчинам участвовать в конкурсе (где их таких нашли – отдельная история). Да и девушки не то чтобы обрадовались такому намеку на равенство, ехидно озвученному процветавшим женским движением. Одна из приглашенных редакторов сезона 1972 года [61], студентка колледжа Рэдклифф, задалась вопросом: «Зачем давать мужчинам места в правлении женского журнала? Тем более что женщине получить должность в мужских журналах не так-то просто». Одиннадцать победительниц [62] останавливались по-прежнему в «Барбизоне», а трое парней, которым был запрещен вход в отель для женщин, заселились в «Тюдор» на 48-й улице. В редакции «Мадемуазель» теперь отчитывались не Сирилли Эйблс, а новому выпускающему редактору – Мэри Кэнтуэлл. Приглашенный редактор сезона 1953 года Лори Глейзер [63], довольная, что ей удалось вырваться из дома, сняла номер в «Барбизоне» и веселилась до утра.

В 1979 году Нива и остальные еще раз появились в отеле, на сей раз в рамках рекламной кампании нового фильма о Сильвии Плат. Молодая женщина, сидевшая за стойкой регистрации, воскликнула: «Вы были с Сильвией в пятьдесят третьем!» [64], из-за чего они почувствовали себя выжившими на «Титанике». Всем выдали толстые папки с пресс-релизами и романом «Под стеклянным колпаком» в бумажной обложке (хотя у каждой уже была книга). Повсюду были розы: намек на розу со знаменитой фотографии, на которой заплаканная после разноса Бетси Талбот Блэкуэлл Сильвия держит цветок. Бывшие редакторы болтали (двое признались, что до сих пор хранят ужасные клетчатые юбки с той фотографии, где они выстроились в форме звезды). Промокампания фильма о Сильвии Плат оставила гадкое послевкусие, и они редко обсуждали ее. Роман «Под стеклянным колпаком» и без того подпортил воспоминания о совместном лете, а теперь вот это: фильм, где все они показаны скрытыми лесбиянками – по крайней мере, так им показалось [65]. Энн Шобер привыкла к такого рода спекуляциям вокруг Сильвии: они ходили уже тогда, когда они с мужем жили в Англии как раз в начале «всеобщего помешательства на великой Сильвии Плат». Оглядываясь назад, Энн винила [66] в нервном срыве «Мадемуазель» и то, как распределялись позиции приглашенных редакторов. Энн, с дипломом журналиста, с превеликим удовольствием ухватилась бы за возможность стажироваться у выпускающего редактора: вместо этого ее отправили в отдел шопинга – куда ей совсем не хотелось; Сильвии же досталась работа со вниманием к деталям, которую ни ее темперамент творческой личности, ни навыки машинописи попросту не выдержали.

Последняя встреча приглашенных редакторов в «Барбизоне» состоялась в 2003 году: на сей раз в их честь, а не ради конкурса «Мадемуазель» или в память о Сильвии. В отель, теперь зовущийся «Мелроуз», пришли восемь человек. Кое-кто из прежних редакторов тоже был. Джиджи Марион, прежде работавшая в редакционном отделе Студенческой редакции, вспоминала, как она ездила в колледж Смит общаться с Сильвией и узнавать, подойдет ли она. В тот день после чая Сильвия написала матери, мол, уже не уверена, что ее возьмут: другие участницы оказались куда сильнее, чем она представляла. Марион вспоминала их встречу иначе: она видела, что Сильвия подходит, но находится слегка «на грани по поводу того, как ее воспримут. Ее поведение было почти актерской игрой, что мне виделось проблемой. Пробудь я еще один день, увидела бы совсем другого человека». Мэрибет Литтл, в то время работавшая в Студенческой редакции, будучи беременной, помнила лишь то, что Сильвия была «славная и будто бы искрилась», но многие другие производили то же впечатление. Эди Локк была права: они все походили друг на друга. Одно поколение, один тип девушек, много общего.

Но если облик Сильвии застыл в вечности – блонд и ярко-красная помада, – то остальным так не повезло. Когда Лори Глейзер пожаловалась [67], что так и не написала роман, кто-то из остальных попытался ее утешить. «Время еще есть», – сказала она. «Время уходит, милая», – ответила Лори. После встречи [68] одна из экс-редакторов написала остальным: «Вам тоже, как и мне, неприятна мысль, что, не засунь Сильвия Плат голову в духовку, встреча не состоялась бы?» Диана Джонсон заметила [69], что оставшихся девятнадцать называют «выжившими» – намекая, возможно, на слегка подозрительное, даже самонадеянное и неуместное упорство жить.

Это был последний раз, когда они собирались в «Барбизоне». Восемь «выживших» сидели на террасе отеля, на которой Сильвия Плат однажды лежала после того, как прыгнула в бассейн «Барбизона» в вечер, когда ей было особенно тоскливо. Мигая, смотрели они на заходящее солнце, вспоминая о тех временах и о том Нью-Йорке, которых – к лучшему ли, к худшему – давно уже нет.

Глава 9

Конец эпохи

Из отеля для женщин – в апартаменты для миллионеров

«Барбизон» → «Золотой тюльпан „Барбизон“» (1984) → «Мелроуз» (2002) → «Барбизон/63» (2005)

The Barbizon → Golden Tulip Barbizon → The Melrose Hotel → Barbizon/63

Как ни парадоксально, именно расцвет женского движения 1960-х стал предвестником похоронного звона для «Барбизона». Отель, построенный в 1920-х и обещавший женщинам независимость и подпитку творческих способностей и устремлений, станет жертвой этой цели. Движение поставит под вопрос саму потребность в обособлении женщин. Где грань между тем, чтобы способствовать развитию и независимости женщин на закрытой от мужчин территории, и тем, чтобы укрыть их от мира и его гендерной реальности?

В воздухе витали перемены. В сентябре 1959 года «Мадемуазель» связался с поэтом-битником Алленом Гинзбергом, жившим в доме 170 на Ист-Секонд-стрит, Алфабет-Сити Нью-Йорка. В качестве «приветственного жеста следующему десятилетию» редакция обратилась к «молодым творцам», которые в эти годы «озвучивали выразительный протест против укоренившихся порядков» [1]. Они хотели, чтобы Гинзберг и остальные написали что-нибудь для январского номера 1960 года. В результате появился материал «Семь молодых голосов обращаются к шестидесятым», который предварялся комментарием редакции: «Можно по-разному к ним относиться, но одно совершенно точно: если будет появляться больше таких голосов, живых и особенных, можно смотреть в грядущее десятилетие с радостным любопытством».

Январский номер 1960 года наделал много шуму; подруга Джека Керуака Джойс Джонсон сказала, что «Мадвлмуазель» «выдал девушкам от 14 до 25 лет карту революции» [2]. Журнал снова оказался впереди, предвосхищая перемены, едва видневшиеся на горизонте.

В следующем месяце четверо студентов-афроамериканцев колледжа уселись на предназначенные для белых места в закусочной «Вулворт» в Гринсборо, Северная Каролина, и отказались уходить. В ноябре президентом избрали молодого Джона Ф. Кеннеди; он вступил в должность в 1961 году, обратившись к американцам с вызывающим «не спрашивай, что твоя страна может сделать для тебя», но «что ты можешь сделать для своей страны». Женщины массово примыкали к движению за мир и гражданские права; однако чаще обнаруживали, что реальную политику делают мужчины, а им остается варить кофе.

В 1961 году миру представили противозачаточную таблетку. Впоследствии ее изобретение привело к революции сексуальных отношений и гендерного равенства, но эффект ни в коем случае не был мгновенным. Чтобы получить рецепт, все еще требовалось быть в браке – или делать вид. Джудит Иннес, выпускница колледжа Рэдклифф и постоялица «Барбизона» [3], смогла при помощи хитрости заполучить таблетки, но этой защиты едва хватало. Идеи, которыми руководствовались и контролировались Сильвия Плат и ее современницы, никуда не девались: убеждение, что мужчины без секса не могут, так что их нельзя винить. Вина, во всех смыслах слова, лежала на женщинах. Мужчины возбуждались, а женщины либо старались этого избежать, либо, если избежать не удавалось, утолить «боль». Все знали истории, когда подругу или одноклассницу завалил на стол мужчина в темной комнате. Типпи Хедрен, ослепительная блондинка и звезда триллера Альфреда Хичкока «Птицы» [4], в возрасте четырнадцати лет стала работать в универмаге «Дональдсон» в Миннесоте. Когда ей исполнилось двадцать, она прилетела в Нью-Йорк, заселилась в «Барбизон» и поступила на работу к Эйлин Форд. Весившая сорок пять килограммов Хедрен привлекла внимание Хичкока, когда снялась в рекламе диетического напитка «Сего». Мэтр любил приглашать на главные роли малоизвестных актрис; не в последнюю очередь потому, что они – легкая добыча. Типпи поняла это безошибочно, когда посмотрела в зеркало после первой же натурной съемки: вороны и сороки, заказанные Хичкоком, ободрали ей щеку и едва не выбили глаз. Но чтобы иметь такую власть над женщиной, даже Хичкоком быть не требовалось.

Следовательно, «Барбизон» оставался безопасным пристанищем, необходимым, пусть даже оптически мир стал меняться. Джоан Гейдж, начинающая писательница, прибыла в 1961 году, с серым лицом, истощенная; она только что пережила выпускные экзамены в колледже на кофе, сигаретах, батончиках «Марс» и «Декседрине» – популярных таблетках для похудения, а де-факто – безрецептурном наркотике [5]. Но яды стоили того. Она добралась до Нью-Йорка, и город ожидаемо изменил ее. Джоан, родом со Среднего Запада [6], неверно поняла словосочетание «салат-коктейль с креветками» в «Ла Фонда дель Соль» и выпила соус, но впервые познакомилась с коммунистом в таверне «Белая лошадь», завсегдатаем которой был Дилан Томас; она даже научилась есть артишоки. Ей нравилось носить широкие брюки; теперь на большинстве молодых женщин они уже не воспринимались в штыки, но модная полиция «Барбизона» у стойки регистрации такого не потерпела, и когда Джоан попыталась быстренько пройти от лифтов через вестибюль к парадной двери, ей тут же велели вернуться и переодеться, пока она не запятнала репутацию заведения.

1962 год ознаменовался публикацией скандально известной книги «Секс и одинокая девушка» – точно так же, как и январский номер «Мадемуазель» 1960 года, она задала тренд эпохи. До избрания главным редактором журнала «Космополитен» копирайтер Хелен Герли Браун прославилась экстравагантной книгой-справочником, в которой призывала, в некотором смысле, к сексуальной революции. Она советовала женщинам не спешить с радикальным решением выйти замуж (сама она вышла замуж достаточно поздно).

«Думаю, замужество – страховка на худшее время вашей жизни, – писала Браун [7]. – В лучшие годы муж вам не потребуется. Конечно же, вам будет нужен мужчина… но часто они эмоционально дешевле оптом, к тому же так веселее»[20].

Упоминая об участи множества женщин, вышедших замуж в пятидесятые, она добавила: «Глупо, правда? Мужчина может оставить женщину в пятьдесят – правда, это будет ему недешево стоить – так же запросто, как вы ставите в мойку грязные тарелки». Книга, рекомендованная довольно необычным дуэтом голливудской звезды Джоан Кроуфорд и танцовщицы бурлеска Джипси Ли Роуз, сменила дискурс или, во всяком случае, заставила Америку заговорить – почти так же, как в 1953 году это сделал «Отчет Кинси» о женской сексуальности.

При этом Хелен Герли Браун все еще была пропитана ценностями 1950-х. Женщина, настаивала она, должна делать все, чтобы хорошо выглядеть [8]: белковая диета; лучше купите платье, чем еду; делайте пластику носа, покупайте парики, тщательно наносите макияж. Обстановка вашей квартиры тоже важна и требует внимания. Ловушка для мужчин, которую собой представляет комната свободной девицы, предполагает хороший телевизор для него (но не настолько большой, чтобы отвлекал от тебя), коньячный бокал и сигареты, соблазнительные подушечки и хороший бар. Но все должно быть продумано: любая выпитая твоим принцем бутылка должна быть заменена за его счет; двадцать ужинов в ресторане – опять же оплаченных им, – равняются одному приготовленному тобой ужину. Сквозь трясину сомнительных советов проглядывала твердая почва постулата, давно известного постоялицам «Барбизона»: девушка должна зарабатывать сама. Сексуальная свобода возможна лишь при условии финансовой независимости. Это знали флэпперы, это знали «девушки Гиббс», это знали модели Пауэрса.

Сами советы Хелен Герли Браун были не так уж новы. Наутро хорош завтрак в постели: моллюски в томатном соусе с долькой лимона, торт-безе с мороженым, тост и кофе. Просто десятилетиями об этом умалчивалось. Романистка Мэри Маккарти, писавшая в 1930-х, упоминала «вечную незамужнюю» («одинокую девицу», как выразилась Браун), чья постель наутро после сексуальных подвигов всегда заправлена, в кофеварке кипит кофе на два глотка, а из электрического тостера выпрыгивает поджаренный хлеб [9]. Да и женские карьерные устремления Браун тоже открыла заново. Она советовала своим юным читательницам менять нижнее белье каждый день, покупать мебель разных стилей и эпох для создания атмосферы, перестать «лениться» и начать заниматься собой. Джоан Дидион встретилась с Браун в Лос-Анджелесе [10], когда та ездила с рекламным туром, и в статье для журнала «Сатердей Ивнинг пост» отмечала, что боевой клич Браун представляет собой «старомодные женские амбиции, успевшие так забыться, что юные читательницы видели их только в старых фильмах с Джоан Кроуфорд». Иными словами, в 1950-е женские устремления и женская сексуальность подавлялись настолько, что Хелен Герли Браун считалась новатором, написав старомодную книгу!

Спустя год после появления на полках книжных магазинов «Секса и одинокой девушки» Бетти Фридан опубликовала «Загадку женственности». Хотя по части того, что составляло женскую свободу, их мнения разнились, обе понимали: без независимой жизни женщина будет всячески страдать. Бетти Фридан писала, что женщину учат «привлечь и удержать мужчину», одновременно с тем «жалеть невротичных, неженственных и несчастных, которые выбирают стать поэтами, физиками или президентами». Фридан была права. В одном из многочисленных рыночных обзоров Бетси Талбот Блэкуэлл [11] одна студентка колледжа Рэдклифф в 1956 году повторила давно усвоенную мантру: «Мы посвящаем жизнь замужеству и семье – тем корням, которые питают гармонично развитых граждан в стабильном обществе». Услышать подобное заявление от студентки одного из самых престижных учебных заведений – и это спустя двадцать лет после первого выпуска «Мадемуазель», посвященного карьере и адресованного всем молодым женщинам, вступающим в рабочую жизнь (1938 год!). Будто бы нации устроили два с лишним десятилетия промывки мозгов.

Хелен Герли Браун сделала себе имя [12], продвигая поздний брак и секс для удовольствия; Бетти Фридан вызвала горячий отклик тем, что заявила: самый актуальный – и в то же время осуждаемый – вопрос, которым задаются женщины, звучит так: «И это всё?» Именно этот вопрос, заданный в форме жеста Сильвией Плат в своем лондонском доме, когда она всучила мужу Теду Хьюзу их младенца всего три года назад, в 1960-м, увидела и поняла Дженет Барроуэй. Речь шла не о материнстве: речь шла о нечестной сделке, разбитых мечтах и тщетных надеждах.

Десятилетиями «Барбизон» был тем самым местом, куда девушка, похожая на Сильвию и ее сверстниц, ехала, задаваясь вопросом: «И это всё?»

К середине шестидесятых 350 тысяч женщин пожили в отеле со дня его открытия в 1928 году.

Большая часть выбрала его из-за того, что о нем слышали в маленьких городках, а остальные впечатлились объявлениями в печати, сулившими место вечной молодости, где тебя будут окружать друзья в прекрасном, если смотреть издалека, городе. Актриса и «ангел Чарли» Жаклин Смит [13], тогда звавшаяся Эллен Смит, поселилась в «Барбизоне» в 1966 году, приехав из Техаса учиться балету в «Студии 61» Карнеги-холла. Как многие ее соседки, Жаклин много месяцев уговаривала родителей отпустить ее: те покорились при условии, что она даже носа не сунет в метро (она и не совала). Спустя пять лет после того, как Джоан Гейдж завернули обратно в широких брюках, дресс-код «Барбизона» оставался «очень пристойным»: каблуки приветствовались, брюки все еще запрещались. Маленькие, «точно детские» кроватки под теми же голубыми покрывалами и занавесками в тон. Но, как и многие постоялицы, Жаклин, уроженка маленького городка, совершенно не возражала против старомодных условий, продолжавших преподноситься как подходящие для постоялиц отеля; кофейня ей понравилась, друзей море. Она проводила время с моделью Дейл Хаддон и танцовщицей Марго Сэппингтон. Летом все загорали на крыше. Для Жаклин отель олицетворял «время правил и ожиданий», что ее абсолютно устраивало. Но два года, проведенных здесь, в отеле и в Нью-Йорке, научили ее «эмоциональной независимости», которая не раз пригодится ей с течением времени: способности полагаться только на себя не только в финансовом, но и в эмоциональном смысле. Во многом Хелен Герли Браун и Бетти Фридан учили своих читательниц тому же самому.

И правда: пусть перемены были не за горами и кто-то уже начинал возмущаться идее «только для женщин», «Барбизон» продолжал оставаться катализатором в историях вроде «приехала-в-Нью-Иорк-и-это-изменило-мою-жизнь», коими руководство отеля очень гордилось и не стеснялось использовать в рекламных объявлениях и публикациях. К примеру, история Даны [14], танцовщицы из Мичигана «с лучистыми глазами», вернувшейся в «Барбизон» и сидевшей в кофейне после проб в Джульярдскую школу искусств, все еще одетой в трико. Ее увидел композитор Джанкарло Менотти, живший в паре кварталов и любивший заходить в кофейню на чашку кофе; он подозвал официанта, знавшего имена и амбиции каждой постоялицы, и расспросил про Дану. Затем Менотти написал на салфетке свой номер и велел передать ей: «Если вы заинтересованы в участии в фестивале С полете в Италии, позвоните». После расспросов знающей подруги, которая тут же отвела ее к ближайшему телефонному автомату, Дана так и поступила. Бетти Бакли, позднее сыгравшая мачеху в классическом телесериале «Восьми достаточно» [15], прибыла на Центральный вокзал из Техаса, заселилась в «Барбизон» и через пятнадцать минут побежала смотреть город. В тот же день, на Бродвее, она вошла в зал для прослушиваний, где проходили финальные пробы для мюзикла «1776». И записалась в очередь, прикинув, что если в родном Техасе в парке развлечений она давала по четырнадцать концертов в день за семьдесят пять долларов в неделю, то это уж точно потянет. И получила роль, в буквальном смысле за один день совершив маршрут с вокзала на Бродвей. В том же году семнадцатилетняя Лорна Лафт [16], единоутробная сестра Лайзы Миннелли, бросила школу и заселилась в «Барбизон», где много раньше по настоянию матери, Джуди Гарленд, жила ее старшая сестра. Несколько недель спустя она также получила роль на Бродвее, в музыкальной версии «Лолиты».

* * *

Молодые женщины по-прежнему селились в «Барбизоне», но уже были не единственными, кто звал его «домом». К 1960-м обитательницы отеля представляли собой куда более разнообразную компанию.

В статье «Сатердей Ивнинг пост» от 1963 года отмечалось [17]: «В числе постоялиц имеется многочисленная компания аристократических дам за 70 (а одна за 80!); модель с разворота „Плейбоя“; многолетняя кандидатка в правительство Нью-Йорка; каскадерка; модель, приторговывающая китайскими прогулочными лодками; гранд-дама, с 1935 года каждый вечер играющая на стоящем в бельэтаже органе „Барбизона“; и изучающая модную торговлю студентка с запоминающимся именем – Леди Гринслит».

Даму, баллотировавшуюся в правительство, звали Элис Сакс, она работала редактором в издательстве. Элис была и самой давней постоялицей отеля – она заселилась туда еще во времена, когда для ужина на террасе требовалось переодеться в вечернее платье. Убежденный демократ среди республиканской обители Ист-Сайда, она не оставляла попыток баллотироваться, однажды заказав ближайшему китайскому ресторану печенья с предсказаниями со своей агитацией.

Бетси Джонсон, в будущем прославившаяся своими фантазийными костюмами [18], жила в «Барбизоне» в числе приглашенных редакторов «Мадемуазель» сезона 1964 года. Ее распределили в библиотеку тканей, какая имелась в те годы у каждого модного журнала. Ди-Джей Уайт, ею заведовавшая, ушла в декрет, и Бетси Джонсон попросили ее подменить. Она рылась в ненужных кусках материи и начала шить собственные модели: футболки, платья-футболки – ручная вязка и бархат, – продавая их в туалетах концерна «Конде Наст», прикинув, что каждая сотрудница «Мадемуазель», «Бога», «Гламура» и «Брайдс» все равно посещает уборную, где Бетси хитро пристраивала маленький каталог своих моделей.

Одна из подруг Жаклин Смит, часто заглядывавшая в ее номер на шестом этаже, звалась Мелоди. На таких как раз специализировался «Барбизон»: молодая девушка из маленького города, задавшая себе главный вопрос Бетти Фридан: «И это всё?» Те из них, кто не умел петь, танцевать, играть или быть моделью, прокладывали себе путь в большом городе при помощи печатной машинки. Мелоди бросила своего флоридского жениха и поступила на секретарские курсы в Нью-Йорке. В отель ее привезла мать, что оказалось кстати: особенно ранней осенью больше тысячи потенциальных постоялиц приходят к стойке регистрации, а номер получает в лучшем случае половина. Пока мать заполняла бумаги, Мелоди познакомилась с двумя вновь прибывшими девушками. Прямо в тот день в Нью-Йорк, в отель «Астор» приезжала группа «Битлз» [19]: вот бы на них посмотреть, решили они и придумали план. Проводив матерей, все три быстренько распаковали вещи и помчались к «Астору», где уже ждали тысячи таких же шумных фанатов. «Битлз» так и не появились, что не помешало девушкам запомнить свой первый день в Нью-Йорке. (В тот же день неуемный Лео Лерман, сменивший Джорджа Дэвиса и всегда державший руку на пульсе культурной жизни, сказал своей помощнице Эми Гросс, много лет спустя назначенной Опрой на должность главного редактора «О», что в апрельском номере будут молодые парни из Англии, группа «Битлз». Эми посмотрела на Лео, «одновременно походившего на раввина и на Оскара Уайльда» – шефа она обожала и доверяла его чутью – и решила, что с имечком «Жуки» [21]группа обречена на провал».)

Вскоре после заселения в «Барбизон» [20] Мелоди обнаружила бар Малахия. Простецкий, сообщила она новым подругам, но это настоящий бар, куда можно одной! Обнаружив, сколько новых возможностей предлагает Нью-Йорк, Мелоди разорвала флоридскую помолвку и быстро нашла кавалера, не менее быстро научившись искать запасные варианты.

Она разработала систему: готовилась, ждала, пока ухажер позвонит из вестибюля, просила подружку ответить ему, что она вот-вот будет, а сама Мелоди бежала в бельэтаж посмотреть, кто стоит у аппарата в вестибюле. Если ей нравилось то, что она видела, она бежала обратно за сумочкой. Если нет – пряталась в номере или удирала через выход в кофейне.

Окончив курсы [21], Мелоди нашла работу в рекламном агентстве, куда приходила, одетая по моде шестидесятых: мини, облегающий свитер в рубчик, туфли с ремешком и накладные ресницы. Однако, хотя талия в рюмочку и пышные нижние юбки пятидесятых ушли в прошлое, это вовсе не значило, что изменилось все остальное. В первый же день работы в рекламном агентстве Теда Бейтса двое сотрудников бросили ей на стол деньги и велели купить им сигарет. В первый раз она повиновалась; на второй отказалась. Этот отказ стал маленьким жестом в череде ему подобных, которые, накопившись, и приведут к изменениям, на которые намекал читателям номер «Мадемуазель» за 1960 год.

Однако скорость изменений зависела и от цвета кожи. Художница Барбара Чейз стала первой чернокожей участницей программы приглашенных редакторов и, вероятнее всего, первой такой же постоялицей «Барбизона», но спустя десятилетие мало что поменялось. Фили сия Рашад, которая сыграет миссис Хакстебл в «Шоу Косби» [22], прибудет в «Барбизон» в 1968 году для гастролей в составе престижной театральной компании «Негритянский ансамбль». Одна из немногих афроамериканок в отеле сочла первый данный ей «голубой» номер чересчур большим и дорогим для себя, после чего ее переселили в «желтый» – в каких жила Сильвия Плат, с тем самым цветастым покрывалом и общей ванной комнатой. Культурная жизнь Нью-Йорка поразила Фили сию своим многообразием, но что до расовых предрассудков, то «чувствовалось, что живешь в Америке», что означало сегрегацию и белых повсюду – что в «Барбизоне», что в Верхнем Ист-Сайде.

Хотя 1960-е стали десятилетием вопросов и медленной переоценки ценностей, видимые изменения произошли позже, в эпоху диско – в 1970-е. По иронии судьбы, «Барбизону» они ничего хорошего не сулили.

* * *

26 августа 1970 года Хелен Герли Браун прошла по Пятой авеню под руку с Бетти Фридан [23]. К ним присоединилась фотогеничная Глория Стайнем, соосновательница журнала «Мисс», которая в 1963 году отправилась на «секретное задание» в качестве девушки с разворота «Плейбоя», дабы обличить царившие в издании сексизм и расизм и сделать вывод, что ко всем женщинам относятся примерно так же, как к «зайчикам» из журнала. На Пятой авеню было десять тысяч женщин: молодые – в джинсах и футболках, зрелые – в летних платьях в цветочек, и они прошлись маршем в компании трех икон феминизма. Это был «Женский марш равенства» в ознаменование полувековой годовщины Девятнадцатой поправки, принятой в 1920 году и обеспечившей женщинам право голоса и, в частности, послужившей стимулом постройки отелей в тех же 1920-х. Фридан, Браун и Стайнем шли, взявшись за руки, с группой суфражисток прошлых лет; по мере продвижения колонны к маршу присоединялись прохожие: некоторые размахивали лозунгами вроде «Бросай утюг – иди с нами!» и «Я – не кукла Барби!». Мужчины Нью-Йорка наблюдали с тротуаров [24]; кто-то поругивался, на 45-й улице их встретил мужчина в корсете, а остальные кричали «Предательницы без лифчиков!» вслед колонне, удалявшейся в сторону 50-й улицы.

Это стало началом новой эры и закатом старой, о чем не преминул заметить «Мадемуазель». Со своего поста ушла Бетси Талбот Блэкуэлл [25]. Всю жизнь она не расставалась с сигаретой, и теперь ее кашель буквально оглушал. Новеньким приглашенным редакторам велели не обращать внимания на звуки, сравнимые по громкости с проходящим товарным поездом, хотя сама Бетси шутила, что «это чтобы все знали, что я вошла». Теперь почти вся редакция звала ее «матерью», но она продолжала держать руку на пульсе эпохи и курс на то, чтобы стать первооткрывателем. Ровно год назад она позволила появиться на страницах журнала нецензурной лексике.

В прощальной «колонке редактора» Б.Т.Б. рассказала читательницам, что на своем посту с 1935 года успела повидать «рождение и рост нейлона, телевидения, застежек-молний, пассажирских лайнеров; изобретение немнущихся тканей и рост культа больших боссов… антирасистского движения „Черный – это красиво“, студенческих революций и женского равноправия. Наблюдала, как приходили в язык новые слова: ООН, сигнал „воздух-воздух“, фривеи и хиппи, авторучки и „Битлз“, консьюмеризм и коммуны, рок-н-ролл, смог, дети из пробирки и этно-все-на-свете. Как вошли в моду и появились в гардеробе каждой женщины брючные костюмы, чего еще в сороковых невозможно было себе представить, как и ультра-мини, купальники-бикини, боди и короткие шортики» [26].

Уходила Блэкуэлл с размахом, с персональными подарками и ужинами в свою честь; актриса и бывший приглашенный редактор Эли Макгроу (как-то снимавшая комнату с Глорией Стайнем) прислала ей букет весенних цветов в благодарность за то, что Бетси поместила ее на обложку августовского номера 1958 года, тем самым дав старт ее карьере. Вишенкой на торте (розового цвета, конечно) стал прием, устроенный «Конде Наст», издателями журнала после «Стрит энд Смит», в том самом ресторане на крыше отеля «Сент-Реджис»; все утопало в розовых розах. Даже посреди всех пожеланий Бетси замерла, вероятно, вспоминая танцы для приглашенных редакторов, устраиваемые на этой самой крыше с июня 1937 года. Но она понимала: грядет новая эпоха, главным редактором становится Эди Локк, и шляпки, сигареты и виски Бетси Талбот Блэкуэлл навсегда уходят в прошлое.

Но не для всех эпоха принесла новые начинания. Дела «Барбизона» пошатнулись. Отель, построенный для «новой женщины» 1920-х, утратил былую привлекательность. Кто-то искал мужа, но туда не пускали мужчин. Одна бывшая постоялица сетовала [27]: «Вот уж не понимаю, отчего девушкам, желающим жить самостоятельно и встречаться с мужчинами, понадобилось селиться в подобном месте. Если у тебя были отношения, ты не могла никого к себе позвать – все парни оставались у входа». Тем, кто хотел ощутить дух Нью-Йорка, как многие тысячи молодых женщин, «Барбизон», олицетворяемый пожилыми постоялицами, «Теми Женщинами», как их неизменно звала молодежь, казался уже излишне чопорным. Культурная программа, некогда включавшая в себя концерты, читки и спектакли, ныне сводилась к телевизору в бельэтаже. Бесплатный чай продолжали подавать в «мрачной тюдоровской пещере над вестибюлем» [28], но теперь туда мало кто заглядывал. В основном то были пожилые леди, которые кучковались отдельно, мисс Энн Гиллен, в шляпке-таблетке и жемчугах, садилась за орган с пяти до шести, а более молодые, которым некуда было идти, собирались вокруг аниматора, полагавшей, что угадать, скаковая это лошадь или рабочая – очень веселая игра. В 1970-е из «Барбизона» окончательно выветрился весь лоск. Одинокие девушки Хелен Герли Браун теперь собирались в «Студии 54», а не там.

Шагая по-сестрински, рука об руку, по Пятой авеню, Бетти Фридан, Хелен Герли Браун и Глория Стайнем требовали гендерного равенства. Но миссию «Барбизона» фактически определяла как раз дискриминация по половому признаку. Это был отель исключительно для женщин, куда мужчины нарочно не допускались. В итоге «Барбизон» объединил усилия [29] с двумя маловероятными партнерами: бейсбольным клубом «Нью-Йорк Мете» и сетью отелей «Бауэри»; вместе они подали в Комиссию по правам человека петицию с требованием, чтобы на них не распространялись обязательные нормы гендерного равенства. «Мете» хотел продолжать устраивать «вечеринки для девочек» восемь суббот в году; сеть отелей «Бауэрс» с одноместным номером с кроватью считалась слишком опасной для женщин; ну а «Барбизон» желал и дальше оставаться «женским домом».

То, что для «безопасного пребывания женщин» «Барбизон» должен был запретить доступ мужчинам, сочли достаточным основанием – и его требования были удовлетворены. Ему разрешили выполнять миссию: служить отелем для женщин. Но победу скоро омрачила новая реальность: коэффициент заполняемости резко упал. Экономический спад 1969–1970 годов делу не помог, но последним гвоздем в крышку гроба стал уход Кэти Гиббс в 1972 году, вылившийся в освобождение двухсот номеров на целых трех этажах. Однако, хотя заполняемость отеля колебалась от 40 до 50 процентов, на стойке регистрации отказывались отменять прежние порядки и вполне могли отказать в номере одетой в «Гуччи» женщине, случись ей явиться без рекомендаций. То, что одетые в «Гуччи» вообще хотели там селиться, само по себе изумляло: отель, которым давно не занимались, стремительно старел.

Вдобавок ко всему в семидесятые Нью-Йорк стал «городом на грани банкротства». Президент Джеральд Форд, послушавшись советов Дональда Рамсфильда и Алана Гринспена, заявил, что государство не станет предоставлять финансовую помощь: как хотите, так и крутитесь. Газета «Дейли Ньюс» вышла под знаменитым заголовком «Катись к чертям, Нью-Йорк!» на первой странице.

Даже полиция раздавала листовки под названием «Приветствуем вас в Городе Страха» [30], украшенные скелетом в капюшоне и содержавшие советы, как уехать из Нью-Йорка живым.

Когда Джоан Файер в это самое время попала в «Барбизон», перед ней предстало зрелище, отражавшее плачевное состояние города того периода: «Тускло освещенные проходы, тяжелая мебель красного дерева и дыра, зиявшая в голубой краске потолка бельэтажа прямо рядом с причудливой хрустальной люстрой» [31]. Джоан сняла номер с одним окном; ныне устаревшее радио над кроватью было покрашено в «ужасный розовый цвет, как ополаскиватель для рта». Другая постоялица сказала, что отель напомнил ветшающий особняк старой девы-затворницы мисс Хэвишем из «Больших надежд» Диккенса. Более того, «Барбизон» уже не справлялся с защитой своих обитательниц от суровой реальности Нью-Йорка 1970-х; в 1975 году 79-летняя Рут Хардинг [32], одинокая постоялица, любившая побродить по вестибюлю, болтая со всеми, кто был готов слушать, была обнаружена задушенной в своем номере на одиннадцатом этаже. Убийцу так и не нашли [33].

* * *

В том же году, когда Рут Хардинг была убита прямо в номере, для спасения отеля привлекли модного и скандально известного бизнесмена Дэвида Тейтельбаума. Владельцы «Барбизона» [34], которым надоело падение заполняемости, обратились к Тейтельбауму, предпочитавшему джинсы и золотые цепи полосатым костюмам, гибкость – бескомпромиссности, голливудский лоск – консервативным вкусам Восточного побережья. Стоял 1975 год, эпоха диско была в разгаре. Тейтельбаум, явившись в отель в ковбойских ботинках из змеиной кожи, осматривал вестибюль, особенно отметив «Тех Женщин», опутанных морщинами пожилых леди, подобных покойной Рут Хардинг, служивших ежедневным напоминанием молодым: достигайте, пока достигается. Тех же самых «одиноких женщин», которых видела Гейл Грин, но два десятилетия спустя. Лори Натансон, окончившая колледж Вассар в 1979 году [35], разговорилась с одной из них в лифте – та спросила ее, надолго она тут. «Совсем нет», – ответила Лори. «Да-да, – ответила пожилая леди, – я тоже так думала». Дойдя до своего номера, Лори расплакалась.

«Те Женщины» – бельмо в глазу, подумал Тейтельбаум [36]. Маячат в отеле по двадцать четыре часа в сутки, «заседая в вестибюле в бигуди и домашних тапочках», и бранят молодых. Одна постоялица вспоминала две скамьи у лифтов [37], где пожилые леди занимали стратегическую позицию и раздавали юным постоялицам непрошеные советы:

– Куда это ты пошла?

– Не нравится мне, как ты оделась.

– А эти туфли… ты уверена?

Вместе с новым менеджером, Барри Манном из «Сент-Реджиса», Тейтельбаум принялся принимать меры [38]. Сначала из вестибюля убрали всю мебель, что не обрадовало «Тех Женщин»: одна из них, обнаружив это, завопила: «Где мое кресло?» Потом уволили дам, восседавших с кислым лицом за стойкой регистрации, которые делили постоялиц на категории и требовали рекомендательных писем даже теперь, когда с клиентами стало туго. Избавились также от розовой с лаймом мебели [39], зелено-розовых обоев и картин с плачущими клоунами; теперь кругом царили шоколадно-ванильные тона, плакаты «Вог» и зеленые растения. Ресторан и знаменитая кофейня также подверглись реставрации.

Тейтельбаум пытался воскресить годы процветания «Барбизона» или хотя бы отдать им дань уважения, надеясь, что этого будет достаточно для спасения отеля. В Нью-Йорке продолжали работать несколько других отелей для женщин: «Аллертон-хаус», «Эванджелин», «Марта Вашингтон». Но Тейтельбаум верил, что сможет сделать прибыльным новый «Барбизон», с которого «слегка протерли пыль» (уборка обошлась в полмиллиона). И по-прежнему делал ставку [40] на долговременное пребывание «новой девушки в городе», равно как и на ночлег бизнес-леди, которая будет благодарна за постой в отеле без мужчин. Отделанный дубом актовый зал превратили в конференц-зал. Библиотеку «Барбизона» тоже закрыли, а освободившееся место отдали фитнес-клубу, которому достался и бассейн, где некогда позировала для журнала «Лайф» Рита Хейворт. Книги из библиотеки переехали в «комнаты для свиданий» в бельэтаже. В качестве оммажа прежним дням белых перчаток, чаепитий и танцев в каждом номере Тейтельбаум разместил репродукции картин импрессионистов с изображениями девушек в шляпках с цветами.

Покончив с этим, он устроил празднование пятидесятой годовщины отеля; хотя княгиня Монако Грейс Келли присутствовать не смогла, она прислала письмо, в котором написала, что «с теплотой вспоминает дни, проведенные в „Барбизоне“» [41]. Но, несмотря на ухищрения Тейтельбаума, ясно было, что лучшие дни давно позади. Из «свежей и юной старлетки отель превратился в увядшую старую деву» [42]. Единственной знаменитостью из прежних постоялиц стала звезда 1950-х актриса Филлис Кирк [43], вместе с Винсентом Прайсом сыгравшая в 3D-ужастике «Дом восковых фигур». Филлис вспоминала Оскара, швейцара, и чай в бельэтаже. Управляющий отеля с 1944 по 1972 год Хью Коннор рассказывал, как ему названивала Джуди Гарленд, чтобы уточнить, где сейчас ее дочь Лайза Миннелли.

В некотором роде «Барбизон» оставался на плаву благодаря своим причудам. Ким Неблетт, поселившись в «Барбизоне» [44], научилась любить его странности. Она была манекенщицей и, зарабатывая тысячу долларов в неделю, еще помнила, как в прошлом году, первом своем в Нью-Йорке, ее годовой заработок составил всего 1062 доллара. Был месяц, когда она не могла себе позволить арендную плату и ночевала на полу в номере подруги. Но в отеле закрыли на это глаза, переадресовывая ее звонки в номер подруги, где она «тайно» жила до тех пор, пока не смогла позволить свой собственный. Она вспоминает постоялиц всех возрастов, даже «спятивших старух», которые устраивали «странные сцены», например «начинали кричать в шесть утра». Она выяснила, что если ты начинала смеяться над этими странностями, «безумные» смеялись вместе с тобой, и устанавливалось странное равновесие. И прониклась неким уважением к героизму «Тех Женщин»: леди, которые умудрились выдержать все эти годы. «Они все еще в Нью-Йорке. Пусть и прячутся в своих каморках в „Барбизоне“, но все еще в Нью-Йорке. А это что-то да значит».

Писательница Мег Вулицер подобным великодушием не отличалась. Она прибыла в 1979 году в составе последней партии приглашенных редакторов «Мадемуазель»; аромат ее волос напоминал шампунь «Боже-как-вкусно-пахнут-твои-волосы» [45], «которым в семидесятые пахло от всех». Хотя Бетси Талбот Блэкуэлл уже ушла с поста главного редактора, программа приглашенных редакторов еще существовала. Вулицер с кривой усмешкой отмечала, что офисы «Мадемуазель» – зеркальное отражение отеля «Барбизон»: и журнал, и отель «хотели быть актуальными и конкурентоспособными, в то же время цепляясь за здоровую чувствительность студенток колледжа, которую были призваны воплотить мы, приглашенные редакторы». Но какая может быть чувствительность у набора 1979 года!

Упадок отеля, устаревание его как внешне, так и в плане услуг проявлялись по-разному: первым утром в отеле Вулицер разбудил «стук кулака горничной в мою дверь, точно она была агентом наркополиции». Открыв глаза и откинув оранжевожелтое одеяло (одно из новшеств Тейтельбаума), Мег оглядела узкую мрачную комнату. И не впечатлилась. Единственным плюсом отеля для нее стала его история. Вулицер все вспоминала Сильвию Плат. Практически Вулицер поселилась примерно в такой же комнате, в какой двадцать шесть лет назад жила Сильвия Плат, по одной простой причине – ничего с тех пор не менялось: всего 130 номеров имели собственную ванную, 94 – совместную, а 431 самый дешевый, в которые и селили приглашенных редакторов и которые в 1947 году Филлис Ли Шуолби описывала Нанетт Эмери, – общую, на этаже [46].

Но на дворе стоял 1979 год, а не пятьдесят третий, и город-банкрот напомнил Вулицер «серию из криминальной драмы „Коджак“» [47]. За два года до этого [48] «сын Сэма» Дэвид Беркович застрелил шестерых и ранил еще семь человек, Таймс-сквер стала одним из самых криминальных районов города, а в Брайант-парк ходили разве что за тем, чтобы купить дозу или «снять» партнера для секса. Дни славы Нью-Йорка давно прошли – во всяком случае, так казалось в то мрачное десятилетие. Точно бы в унисон всеобщему настроению приглашенные редакторы сезона 1979 года куда менее почтительно относились к заданиям, которые так волновали Сильвию Плат, Джоан Дидион, Гейл Грин и многих других. На семинаре дегустаторов ароматов в «Ревлон» [49] всех просили понюхать образцы и сказать, какой запах сделан для них; одна, притворившись, что задумалась, выдала рекламный слоган их актуальных духов «Чарли»: «Вот этот „Чарли“ мой „Чарли“!» На завтраке, устроенном текстильной фабрикой «Милликен» в «Уолдорф-Астории», они захихикали, когда в ресторан «вкатили» Джинджер Роджерс. Для регулярной «смены имиджа» Мег и ее друзей привели в «Сакс» на Пятой авеню в «помятом барбизонском виде». Парень из числа приглашенных редакторов отстриг бороду и обзавелся усами а-ля Фредди Меркьюри; ему очень пошло; тогда как Вулицер после «преображения» завопила: «Я похожа на проститутку!» В последнюю ночь они все поднялись на крышу «Барбизона», как это сделала Сильвия Плат, и устроили импровизированную церемонию в ее честь. Они станут последними приглашенными редакторами. После них программу закрыли. Пройдет еще двадцать два года, и «Мадемуазель» прекратит свое существование; на тот момент от него останется лишь тень былого величия.

В 1980-е концепция «платежеспособного города» радикально изменила облик Нью-Йорка. Город, в котором рабочий класс жил бок о бок с имущими (то, что пытался показать Ниве Нельсон председатель совета директоров «Найман-Маркуса» из окна такси в 1953 году, когда велел таксисту ехать в Манхэттен кружным путем), перестал существовать. Нью-Йорк спасли, но потеряли прежний Нью-Йорк. Город нашел свое спасение [50] не через федеральное финансирование, что доходчиво дал понять президент Джеральд Форд, но удовлетворяя потребности частных застройщиков и многопрофильных корпораций, пообещав налоговые льготы, преференции и покровительство. Так и появились Трамп и ему подобные.

1980-е стали предвестником того, что впоследствии станет олицетворять Нью-Йорк: деньги, излишества, махинации и потворство своим слабостям. Теперь настало время яппи и Мадонны, ресторана «Одеон», кокаина, ночного клуба «Дансетерия» и экстази.

«Барбизону» требовалось поднажать, потому что Нью-Йорк больше не станет вращаться вокруг регулирования арендной платы – системы, позволявшей рабочему и среднему классу перманентно проживать на Манхэттене. Когда Дэвид Тейтельбаум в 1976 году впервые приступил к обязанностям консультанта [51], он обнаружил, что больше ста постоялиц защищены законом о регулировании арендной платы: в месяц поднимать можно было лишь на ничтожную сумму, а права постоянных жилиц гарантированы. В 1979 году отель снова сменил собственников, но Тейтельбаум остался на своей должности. Новые владельцы, индийская сеть отелей, хотели именно того, что стал олицетворять Нью-Йорк. Что означало превращение «Барбизона» в отель класса «люкс» для женщин… и мужчин.

«Те Женщины» новостям не порадовались. «Увешанная украшениями» пожилая постоялица [52], представившаяся «знаменитой театральной актрисой», заявила, что «достойные женщины» против перемен и она лично убеждена, что допуск мужчин станет означать «рост проституции». Старейшие жительницы отеля мигом забросили свои разногласия [53] и организовали Ассоциацию постоялиц, наняв Леонарда Лернера, успешного защитника прав жильцов. Элис Сакс, перманентный кандидат от демократической партии, жившая в «Барбизоне» с 1935 года, съезжать не намеревалась. Она и другие платили за свои комнаты в среднем 275 долларов в месяц, в которые входило ежедневное обслуживание номера, сообщения на стойке регистрации и прекрасное расположение. Это резко контрастировало с ценами на крошечные квартирки в Верхнем Ист-Сайде, в те дни порою доходившими до тысячи в месяц. Мужчины или не мужчины, она отсюда никуда не уедет. Элис Делман, еще одна постоянная жиличка, сообщила, что ее не радует перспектива «созерцать в коридорах мужчин в любое время дня и ночи на разных стадиях одетости». Но отель продолжал терять деньги, и Барри Манн, новый управляющий, нанятый Тейтельбаумом, привел оставшийся убийственный аргумент: «Остался только один пол».

Поначалу Тейтельбаум предложил «Тем Женщинам» миллион [54], чтобы они съехали. Их адвокат наотрез отказался. Он просил для каждой сумму в десять миллионов. Была и альтернатива выплате, которую адвокат с долей сарказма предложил: «Всегда есть возможность построить для 114 женщин домик на пустующем участке Манхэттена». Согласно арендному законодательству Нью-Йорка [55], номера «Барбизона» были неприкасаемыми и подпадали под категорию ОН (одноместный номер в здании общественного пользования с общими удобствами). Не в силах заставить старожилок съехать, Тейтельбаум и новые владельцы вынуждены были оставить их и выделить для них специальное крыло заново кондиционированных комнат. Избавившись от этого препятствия, Тейтельбаум открыл доступ мужчинам в коридоры достопочтенного здания «Барбизона», одновременно уважив права старейших постоялиц.

Последний звонок для 54-летнего периода однополой жизни «Барбизона» символично прозвенел в Валентинов день 1981 года. Удовольствие стать первым мужчиной, который проведет ночь в «Барбизоне» (за вычетом Малахия Маккорта и еще нескольких, кто хвалился этим), породило такой шквал телефонных звонков, что в отеле решили устроить широко рекламируемый розыгрыш 12 февраля, чтобы определить, кто же станет первым мужчиной – и первой парой, – официально допущенными дальше вестибюля. Победителем в первой категории [56] стал гомеопат тридцати девяти лет из Кембриджа, штат Массачусетс, ужасно похожий на капитана Штабинга из сериала «Лодка любви». Доктор Дэвид Кливленд за два дня до праздника святого Валентина узнал из телефонного звонка о своей победе и о том, что его будет ждать лимузин в аэропорту Кеннеди, чтобы доставить в «Барбизон». Много недель доктор пытался позвать на свидание официантку из «Пэррот кафе» в Кембридже, близ Гарвардского университета, но она не соглашалась. Даже билеты на уик-энд на остров Кюрасао ее не убедили. Победа в розыгрыше «Барбизона» – включая лимузин, бесплатные обеды и бродвейские шоу – ее тоже не убедили. Тогда доктор Кливленд, лысеющий, с облачками седых курчавых волос по бокам головы, купил смокинг с широкими лацканами, рубашку из жатой ткани, гигантский галстук-бабочку и отправился в Нью-Йорк один.

В субботу, 14 февраля, в 11:30 над отелем «Барбизон» был водружен баннер Дня святого Валентина длиной до десятого этажа. Сэмми Кан, автор романтических хитов, ворковал в микрофон, установленный в вестибюле, свои лучшие песенки о любви, включая «Любовь и брак», «Долго-долго» и «Все время». Он даже при случае вставил имя доктора в текст одной из них. Фотографы запечатлели миг, когда Венди Тейтельбаум, дочь Дэвида, одетая в облегающий костюмчик посыльного, поцеловала победителя в щеку. Официантки и официанты, одетые в шлемы в тон лесам, которыми был покрыт отель, ходили с подносами шампанского и разрезали идеальный торт в форме отеля. Доктор Кливленд, возможно, наглядно объясняя, почему официантка из «Пэррот кафе» отказалась идти с ним на свидание, достал из кармана копченых устриц (афродизиак!) и шутки ради позировал с ними фотографам.

Уильям Николс с Лонг-Айленда [57], менеджер шоу-рума оптовой торговли тканями, и его жена Кэтрин выиграли конкурс пар, и вместе с доктором Кливлендом были представлены толпе собравшихся; под аплодисменты всем троим вручили ключи от номеров: таким образом, доктор Кливленд (и мистер Николс) стали первыми мужчинами, которые проникли в запретные спальни (во всяком случае, законно, а не по пожарной лестнице, подкупив регистратора или надев медицинский халат). В тот памятный уик-энд номера в «Барбизоне» сняли еще семьдесят мужчин.

Шумное событие произвело впечатление [58], и давняя жительница отеля, кандидат от демократов и самая видная представительница «Тех Женщин» Элис Сакс вполне оптимистично сообщила тележурналистам: «Я рада, мне интересно. Надеюсь, все сработает». Другая старожилка вторила ей: «Я пришла к выводу лишь сегодня, потому что не понимала, что настало время этой концепции, этой идеи». Дэвид Тейтельбаум, которому не удалось избавиться от «Тех Женщин», теперь включил их в рекламные проспекты как часть «легенды» отеля.

Однако спустя девять месяцев Тейтельбаум временно закрыл отель для многомиллионных «косметических процедур». И продолжал настаивать [59]: хоть отель теперь стал унисекс, обновленный, он станет пространством, ориентированным на женщин, пусть и с допуском мужчин. «Нельзя сделать отель женским, просто добавив в номера вешалку для юбок», – заявил он. Хотя управляющим стал мужчина, но в отдел маркетинга, на должности дизайнера внутренней отделки, ответственного дизайнера и шеф-повара взяли молодых женщин. В отеле появилось полномасштабное спа и вестибюль, а бар отделали розовым мрамором. В номерах появилась подсветка зеркал, французское мыло «Ле Галле», пена для ванн и лосьон для рук.

Тейтельбаум, недоучившийся в колледже, выросший на финиковой ферме в Калифорнии, был особенной фигурой в строительном бизнесе Нью-Йорка. Он не верил в перестройку – он верил в переделку зданий, в реставрацию – не как в возвращение былой славы, а как переосмысление внутреннего убранства. Он публично критиковал коллегу-застройщика Дональда Трампа за то, что тот разрушил фризы ар-деко, изображавшие танцующих женщин, на здании универмага «Бонвит Теллер», ранее обещанные им музею «Метрополитен». Но вместо обещания были бурильные молотки: в конце концов, ломать куда проще, чем тратить время и деньги на сохранение. По контрасту с этим Тейтельбаум хотел сохранить старый Нью-Йорк, в то же время заставив его приносить прибыль. И разработал концепцию нового «Барбизона» как спа-отеля в европейском духе, с визуальным намеком на школу живописи, давшую ему имя. Однако концепция стоила дорого и обошлась ему не в один миллион сверх бюджета. Так что спешно пришлось заключать сделку с подразделением управления отелями «Тюльпан» Королевских голландских авиалиний. И хотя сделка предполагала, что отель будет переименован в «Золотой тюльпан „Барбизон“», она также означала, что задуманные обновления будут выполнены с окончательным бюджетом в шестьдесят миллионов.

В 1984 году, когда наконец была готова реинкарнация отеля [60], руководство Королевских авиалиний устроило праздник Голландии: селедка, тюльпаны, голландский джин и нью-йоркский мэр Эд Кох. Перестройка отеля, означавшая серьезную перепланировку 700 крохотных номеров на 368 просторных номеров с ванной, изменила его имя на «Золотой тюльпан „Барбизон“». Художнику Ричарду Хаасу заказали трехмерную роспись на обновленном потолке вестибюля и бельэтажа – лиственный мотив, немного небрежный. Стены интерьера покрасили в розовый с вкраплениями охристого песчаника с намерением обыграть розовые тона мавританского кирпича снаружи «Барбизона», а еще напомнить об утренних лучах солнца в лесу Фонтенбло, вдохновлявших художников барбизонской школы. Ресторан переехал в бельэтаж, откуда прежде в волнении выискивали своих кавалеров молодые особы.

В 1985 году Пегги ЛаВиолетт, лучшая подруга Джоан Дидион и участница программы приглашенных редакторов сезона 1955 года, остановилась в «Золотом тюльпане „Барбизон“» с мужем Доном. Они летели на восток, чтобы отметить Рождество: дочь работала в журнале «Эль», сын – в «Нью-Иоркере». В «Нью-Йорк Таймс» Пегги прочла, что «Барбизон» переделали в обычный отель и он больше не «отель для женщин», где они с Джоан жили в номерах по соседству. В приступе ностальгии Пегги сняла номер. Когда она вошла внутрь, ее поразило то, как резко все поменялось. От прежнего убранства избавились, и отель представлял собой классику декора восьмидесятых: тяжелые гардины, мягкие диванчики, глубокие кремовые цвета с капелькой золотой отделки.

Меню кафе «Барбизон», расположившегося в бельэтаже, представляло собой «международную кухню», такую же типичную для 1980-х: авокадо, фаршированные норвежской креветкой; салат с цыпленком карри и сельдереем; картофельный салат с кусочками бекона и зеленым луком; рисовый пудинг «по-барбизонски» и модные тогда брауни [61].

Их номер состоял из собранных воедино крохотных номеров, подобных тем, в каких Пегги с Джоан останавливались ровно тридцать лет назад.

Когда Пегги в тот же вечер шла по коридору своего этажа, ее вдруг обогнала пожилая женщина, спешившая в конец коридора, где она остановилась и открыла дверь без номера. Обернувшись, женщина осмотрела Пегги, прежде чем войти внутрь. В тот миг, когда дама замерла у открытой двери, Пегги заметила так хорошо знакомую зеленую краску и те же двери, которые она помнила и которые вели в крошечные номера «Барбизона», едва вмещавшие односпальную кровать, раковину, крошечный письменный стол и стул. Пожилая женщина снова посмотрела на Пегги, ничего не сказала и закрыла за собой дверь. Пегги содрогнулась, точно встретила привидение. Это, без сомнения, была одна из «Тех Женщин».

Пегги вернулась в свой номер и к Дону. Всю ночь шел снег, завывал холодный ветер. Включилось отопление и принялось яростно работать: скоро Пегги с Доном решили, что в номере стало градусов сорок. Точно так же, как Джоан Дидион мучилась из-за свихнувшегося кондиционера в самом начале пребывания в «Барбизоне», в 1985 году Пегги и ее муж пострадали от вышедшего из себя отопления. Они безуспешно попытались открыть окно. Пришли сотрудники, но и им не удалось ни укротить обогрев, ни что-то сделать с окном. На следующее утро, покончив с завтраком, супруги быстренько собрали вещи, погрузили чемоданы в такси и уехали. Больше Пегги не появлялась в «Золотом тюльпане „Барбизон“». Несмотря на все тщание Тейтельбаума, отель безнадежно устарел и функционировал со скрипом.

Но новая волна надежды, смешанной с легким беспокойством, накатила с приходом Стива Рубелла и Иена Шрегера, владельцев знаменитого клуба «Студия 54» – «анфан террибль», успевшие отсидеть за уклонение от уплаты налогов на пике популярности своего ночного заведения, теперь выкупили отель у Королевских авиалиний. Их выпустили спустя год заключения; в тюрьме они обзавелись новыми дерзкими планами встряхнуть бизнес. Кажется, он совсем зачах, думали они; все, что теперь предлагают отели, – койку для ночлега, ну, еще какую-нибудь дополнительную роскошь. И партнеры решили, что отныне превратят их из унылых и сонных мест в центр клубной жизни, и начали накопление гостиничного портфеля. Но невезение вкупе с кокаиновой эпидемией восьмидесятых сгубило эти планы. В номер «Барбизона», в котором некогда популярный телевизионный корреспондент и вашингтонский лоббист Крейг Спенс остановился еще с одним мужчиной, вызвали полицию [62]. Когда та прибыла, Крейг выбежал из номера, крича, что у него есть оружие. Внутри обнаружились кокаин и трубка для курения. Оказалось, что Спенс – постоянный клиент службы гей-эскорта, услугами которой пользовались также сотрудники администраций Рейгана и Джорджа Буша. Вскоре после этого Джорджетт Мосбехер [63], светская львица, владелица косметического бренда «Ла Прери» и супруга министра экономики в администрации Джорджа Буша, подверглась вооруженному нападению прямо у двери своего номера «Барбизона»: налетчик был хорошо одет и вооружен «Узи». Мосбехер, известная как самая шикарная участница кабинета, умудрилась не дать затолкать себя в номер, а вместо этого сняла с себя все драгоценности и отдала нападавшему. После таких инцидентов тяжело сохранить репутацию. Клиентов стало меньше. Естественно, в 1994 году Иен Шрегер (Стив Рубелл скончался от гепатита вскоре после покупки «Барбизона») был вынужденно лишен права выкупа отеля.

Но Шрегер оказался не готов расстаться с «Барбизоном» и в 1998-м выкупил его обратно (так, к слову, поступили и первоначальные владельцы отеля в эпоху Великой депрессии). За выкупом последовала очередная реновация. На сей раз, чтобы снизить затраты [64] и заработать, бассейн и бывшую кофейню отдали в долгосрочную аренду сети фитнес-клубов «Эквинокс»; клуб обустроил полный спектр тренировочных услуг на трех этажах здания, и теперь вход туда стал доступен любому жителю Нью-Йорка, способному оплатить месячный абонемент. Два раза в неделю там принимал пластический хирург – колол ботокс, коллаген и делал химические пилинги – прямо через коридор от зала для йоги.

Но несмотря на все это, «Те Женщины» не собирались отступать. Они вытерпели долгосрочные ремонты и нововведения Тейтельбаума, Шрегера и Рубелла. На этажах от четвертого по одиннадцатый, в конце длинных коридоров, застеленных паласами с цветочным рисунком, все еще можно было найти потайную дверцу, за которой находилась машина времени: узкие проходы, совместные удобства, крошечные номера.

Однако к концу 1990-х их число уменьшилось до двадцати девяти. Теперь сотрудники отеля звали их «постоянными». Они обитали в отеле, и даже те, кто посменно открывал и закрывал двери, о них мало что знали. Коридорный кивал им, зная, что они здесь живут, – в то же самое время они являлись точно из ниоткуда. Но «Те Женщины» не просто служили отелю призраками – они стали живым напоминанием того, чем был и что значил он до всех реноваций и нововведений восьмидесятых-девяностых.

* * *

12 сентября 2001 года, спустя день после нападения террористов на башни-близнецы Всемирного торгового центра, Нью-Йорк замер. Начиная с 14-й улицы город пропах гарью. Люди выстраивались в очередь у больницы Сен-Винсент, готовые сдать кровь раненым. Но их не было: погибли все. Башни-близнецы погребли под своими обломками почти три тысячи человек.

Везде оставались признаки нормальной жизни, которая в одночасье перестала быть таковой: в газетных киосках продавался журнал «Нью-Йорк» с обзором осенней моды, хотя теперь от одной мысли, что кому-то интересно, какое пальто станет модно в этом сезоне, могло вывернуть наизнанку. Казалось, Нью-Йорк снова утрачен. Но никто не мог предсказать, что вместо этого начнется облагораживание Нью-Йорка, он будет отдан на откуп корпорациям, Таймс-сквер превратится в гигантский торговый центр, повсюду будут сновать туристы в футболках «Я ♥ Нью-Йорк», преступности станет на удивление мало, а апартаменты супербогатых будут стоять пустыми: они дали убежище их налогам, только и всего.

Незадолго до того, как рухнули башни-близнецы, «Бервинд проперти труп» из Филадельфии, желавшая построить сеть дорогих отелей, приобрела «Барбизон» за сумму около 69 миллионов долларов [65]. Они переименовали его в «Мелроуз-отель „Барбизон“». Также компания взяла на себя заботу о «Тех Женщинах»: председатель совета директоров иногда приносил им домашнее печенье. Женщины умудрились сохранить за собой номера; все же остальное, составлявшее прежний отель «Барбизон» для женщин, постепенно исчезло: музыкальные комнаты, библиотека и террасы (теперь их присоединили к номерам за 1200 долларов за ночь, какие любит снимать рэпер и продюсер Пи Дидди). В «Мелроузе», предназначенном для обеспеченных, также обустроили ресторан «Лэндмарк» и бар «Библиотека». Каждый день туда заходила пожилая дама и заказывала чашку чая с порцией 220-летнего коньяка эпохи Людовика Тринадцатого за 375 долларов.

Год спустя, в 2002 году, в «Мелроуз» прибыл темноволосый Тони Монако, новый заместитель генерального директора. Задняя часть здания, где в ненумерованных комнатах жили оставшиеся «Те Женщины», сохранялась практически нетронутой. Их осталась двадцать одна: они жили в разрозненном порядке на разных этажах в единственной части отеля, которая осталась нетронутой, на четвертом, седьмом, восьмом, девятом и одиннадцатом этажах. Теперь четвертый этаж захватили залы фитнес-центра; Тони наблюдал, как разрушают первоначальный бассейн «Барбизона», заливают бетоном знаменитый бельэтаж, откуда выглядывали в вестибюль молодые женщины, а потом электропилы с ревом впились в медные трубы того самого органа, на котором играла мисс Энн Гиллен в жемчугах и шляпке-таблетке, каждый вечер с пяти до шести.

Скоро для «Тех Женщин» все снова должно было поменяться. 9/11 породил поток новых туристов, отчасти послушавшихся патриотических призывов мэра Руди Джулиани, которые не желали платить за номер несколько сотен. Они искали, где подешевле, чего «Мелроуз» никак предложить не мог. «Бервинд» сменил ориентиры. В 2005 году компания объявила, что намерена переделать «Барбизон» в многоквартирный дом. Рынок недвижимости Нью-Йорка процветал, и отели в центре, на окраинах, на востоке и западе на этом зарабатывали; знаменитая «Плаза» объявила о том же самом в тот же год. Как только сроки пребывания последних постояльцев закончились, единственными, кто остался в отеле, стали Тони Монако и «Те Женщины». Началась финальная инкарнация «Барбизона»: многоквартирный жилой дом [66].

«Бервинд» временно переселила Тони и «Тех Женщин» в близлежащий «Аффения Гарден отель» на 63-й улице между Второй и Третьей авеню, но Тони чаще всего ночевал в «Барбизоне», среди капитального преображения его нутра. На тот момент, несмотря на все новшества, несмотря на то, что «Барбизон» пережил с момента переосмысления, переделок и реноваций, он выглядел устаревшим, с изъеденной коррозией латунью и покрытой пятнами обивкой мебели. Царившая некогда за стойкой регистрации мисс Мэй Сибли присвоила бы ему самый низкий статус. Будучи сторонником сохранения исторических зданий, Тони Монако спас маленькую металлическую позолоченную вывеску «Барбизон»: она все еще висит над парадным входом на 63-й улице. Впоследствии она станет частью импровизированного декора его кабинета управляющего новым жилым комплексом.

Переделка внутреннего убранства, превращавшая отель в роскошные квартиры, охватила все. Все нутро вывезли, все полы сняли. Третий этаж превратили в общее пространство для жителей дома: терраса, просмотровый зал, мобильная кухня. Перед создателями встала проблема: как обустроить роскошь и величие на костях прежнего отеля для женщин, да еще в районе, который, технически будучи в Верхнем Ист-Сайде, превратился в «транспортный узел, вечно запруженный машинами, на самых подступах к Среднему Манхэттену». Здание снова покрывали леса. Оригинальные окна сменились французскими с вертикальной навеской рам высотой почти в три метра. Фойе, длинные галереи и остекленные двери придали семидесяти квартирам ощущение света, пространства и роскоши. Тщательно отобранные детали: от паркета розового дерева до известняковых плиток кухонного пола и мрамора ванной; сложная сенсорная система регулирования отопления, света и звука. Называться жилой комплекс станет «Барбизон/63».

Среди тех, кто первыми приобрел квартиры в «Барбизоне/63» [67], стала Никола Булгари из итальянской ювелирной компании, которая отхватила дуплекс-пентхаус на семнадцатом-восемнадцатом этажах за 12075000. Британский актер-комик Рикки Джервейс сначала выбрал скромную квартиру с одной спальней на девятом этаже, а спустя три года, в 2011-м, купил квартиру побольше, с двумя балконами, на двенадцатом. Бывший председатель совета директоров компании «Мяу Микс» [68], производящей кошачий корм, купил три отдельные квартиры с двумя спальнями для своих детей. Его жена потратила меньше десяти минут, выбирая из доступных вариантов планировки. Новые жители дома как никто отличались от молодых женщин, для которых «Барбизон» стал мягкой посадочной полосой для прибытия в Нью-Йорк и вычитанный в журнале адрес которого они аккуратно записывали на листке бумаги.

«Барбизон/63» не избавился от «Тех Женщин». На то у него нет прав. В «Бервинд» решили отдать им четвертый этаж. Те, кого удалось уговорить туда переехать, получили квартиры с одной спальней и квартиры-студии. Однако кое-кто сопротивлялся, как Реджина Рейнольдс, заселившаяся в отель в 1936 году и жившая на одиннадцатом этаже – на том самом, на котором жила и пережившая крушение «Титаника» Молли Браун. Еще несколько уперлись и потребовали остаться в своих законных одноместных номерах с ограниченной стоимостью проживания. Но и им устроили ремонт – пусть лишь для того, чтобы убрать их подальше от богатых и знаменитых потенциальных покупателей.

Четвертый этаж, отданный «Тем Женщинам» «Барбизона», скорее походит на отель-люкс: кремовые обои в коридорах, большие белые двери и яркие блестящие настенные фонари, освещающие коридоры, устланные мягкими коврами. На стенах висят в рамках черно-белые фотографии Манхэттена в том виде, каком его все еще помнят «Те Женщины». Также имеется большая, выложенная кирпичом терраса с кованой железной мебелью; такое пространство не может не заставлять зеленеть от зависти обычных ньюйоркцев, ютящихся в крошечных квартирках. Если выйти на террасу, показывает Тони, стать лицом к «Барбизону», запрокинуть голову и смотреть так далеко, насколько возможно, вы увидите слой за слоем головокружительный ар-деко: розовые кирпичи и поверхности, в шахматном порядке устремленные высоко-высоко в небо. Но на террасу никто не ходит, кроме Тони.

Теперь их осталось пятеро. Они не сплоченная группа, как легко представить себе: совместно старящиеся бабульки, коротающие дни на диете из дневного чая и воспоминаний. Даже друг с другом они лишний раз не здороваются, если вообще здороваются; единственный, кого они всегда узнают и считают достойным общения, – Тони. «Все они барахольщицы – копят не только вещи, но информацию и воспоминания». По закону им полагается ежедневная уборщица, которая приходит с понедельника по пятницу. Стоимость проживания для них разнится в соответствии с датой заселения: для Элис Делман – такая же, как в 1950-е. Элис, основной накопитель информации, пишет мемуары. Надо думать, что где-то у нее хранится коробка рекламных буклетов, газетных вырезок и личные записи о скандалах, которые не удалось скрыть управляющим отеля – как и о тех, которые таки удалось.

В 2011 году организация «Друзья исторического Верхнего Ист-Сайда» [69] подала документы на присвоение дому «Барбизон/63», прежде жилому отелю для женщин «Барбизон», статуса памятника архитектуры. Здание располагается за пределами исторического района Верхний Ист-Сайд – пусть даже сами границы были впоследствии расширены. Но организация аргументировала это тем, что в случае «Барбизона» дело не в географии, а в наследии. В то же самое время в «Бервинд», которая полностью переделала внутреннее убранство дома, но почти не тронула фасад, поняли, как монетизировать общественную важность здания. Квартиры продавались особенно хорошо, пусть даже агенты по недвижимости кривились на низкие потолки и так-себе-размещение. Рекламная кампания напирала на славное прошлое «Барбизон/63» и вспоминала знаменитых женщин, которые прошли через его двери. Стены общей зоны на третьем этаже украшают черно-белые снимки роскошных кинозвезд и моделей, некогда живших здесь.

Но были и тысячи других, не оставивших имен: они входили в эти двери, юные, амбициозные, полные предвкушений, пробующие свободу на вкус. Может, они и не обрели славу, о которой грезили, но все были смелыми – даже «Одинокие женщины Гейл Грин». Будь то начинающие танцовщицы, актрисы, манекенщицы, певицы в ночных клубах, швеи, будущие секретарши, медсестры или предпринимательницы – все они олицетворяли возможности и противоречия, которые предлагал женщине век двадцатый. В 1920-х они, Новые Женщины, избавленные от ограничений девятнадцатого столетия получением права голоса и Первой мировой войной, стремились получить работу в манхэттенских небоскребах. Самые молодые выражали новообретенную свободу, крася губы, делая короткие стрижки, нося платья по моде флэпперов, надевая длинные нитки жемчуга и попивая мартини в нелегальных питейных заведениях. В 1930-х, в эпоху Великой депрессии, эти работавшие женщины подверглись порицанию – но это их не остановило. Многие теперь зарабатывали на жизнь – как себе, так и семьям. Они становились секретарями и моделями – выбирая «женственные» профессии, чтобы тебя не обвинили в том, что ты отнимаешь у мужчин их рабочие места. Но именно в это десятилетие появились первые влиятельные работающие женщины вроде главного редактора «Мадемуазель» Бетси Талбот Блэкуэлл, придумавшей целую программу для молодых женщин, таких, какой была она сама: наполненных талантами и стремлениями, пусть даже, особенно после Второй мировой, им твердили, что их цель в жизни – стать матерями и женами, отказавшись от всего остального. Для приглашенных редакторов месяц, проведенный в «Барбизоне», либо помогал удержаться на плаву на много лет вперед, либо погружал глубже в пучину депрессии. И даже в 1960-х и 1970-х, когда некоторые женщины уже решили, что им не требуется защита стен цвета лосося, оставались и те уроженки «одноэтажной Америки», которым такая тихая гавань все-таки требовалась – особенно если нужно было набраться смелости внутри самой себя, чтобы спастись.

«Барбизон», хотя и явление века двадцатого, был местом, где женщины чувствовали себя в безопасности, где у них был собственный номер, чтобы планировать дальнейшую жизнь. Отель освобождал их. Разжигал устремления, пробуждал желания, где-либо еще считавшиеся запретными, но там начинавшие казаться вполне представимыми, осуществимыми, выполнимыми, в Городе Мечты.

Благодарности

Замысел этой книги родился в баре в вестибюле конференц-отеля «Мариотт» в Сан-Антонио в 2014 году, где мы были с моим редактором издательства «Юниверсити Пресс» Сьюзен Фербер. Спасибо ей и Мерси Шор, историку, за то, что помогли мне связаться с Джиллиан Маккензи, моим замечательным агентом. Спустя год, проведенный в исследованиях, я встретила Сьюзен Кемп, превратившую интерес к фото-моделям своей юности в призвание и собравшую архив. Всегда щедрая, Сьюзен подбадривала и снабжала необходимой информацией. В процессе я говорила с множеством женщин (и несколькими мужчинами) и хочу сказать вам всем спасибо, пусть ваша история и не попала на эти страницы (особенно хочу попросить прощения у участниц программы приглашенных редакторов сезона 1968!). Я училась у вас; вы вдохновляли меня. Спасибо вам за вашу открытость. Благодарю Ниву Нельсон, чьи титанические усилия по объединению участниц программы приглашенных редакторов «Мадмуазель» сезона 1953 года сделали ее архивистом и правдорубом. Пегги ЛаВиолетт Пауэлл, с которой я поддерживала связь только по телефону, хотя многократно; она замечательный собеседник с завидной памятью. Я летала в Калифорнию, чтобы встретиться с бывшим главным редактором «Мадмуазель», ныне покойной Эди Реймонд Локк, которой тогда было девяносто семь, и провела два чудесных дня с ней и ее супругом. Разговоры с Филлис Ли Шуолби, которой за девяносто – и она все еще публикуемый автор, – я буду помнить всю жизнь. Малахия Маккорта, ирландского писателя и бонвивана, за нашу встречу в ресторане в Верхнем Вест-Сайде: он был само обаяние, но я также благодарна ему за искренность и проницательность. Барбару Чейз-Рибу, которая согласилась встретиться в клубе «Йель», когда прибыла в Нью-Йорк – она приезжала в Америку из Европы: миланского дома и парижской мастерской; она поразительная, все такая же искрометная. Хороший разговор вышел с Тони Монако, управляющим «Барбизон/63» и ценителем его прошлого. И благодарю остальных, согласившихся уделить мне время и поделиться воспоминаниями: Гейл Бейзер; Лейни Берхард; Джоан Гейдж; Гейл Грин; Эми Гросс; покойную Глорию Харпер, Диану Джонсон, Лоррейн Дэвис Кнопф, Лори Глейзер Леви, Эли Макгроу, Долорес Фелпс, Джейн Фиппс, Дженет Вагнер Рафферти (и ее дочь Кристину Скьяммас), Филисию Рашад, Сью Энн Робинсон, Пэтти Сикулар, Жаклин Смит, Нену Турман и Джуди Уокс.

Работа над книгой о «Барбизоне» укрепила во мне веру в щедрость тех, кто преподает, пишет и творит. В Дженет Барроуэй, писательницу и преподавательницу, которая поделилась замечательным собранием своих писем 1955 года. В Мелоди Брайант, которая за год до начала моей работы над книгой взялась за съемки документального фильма о «Барбизоне» и которой пришлось оставить их, проделав значительную работу; она позволила мне использовать отснятые интервью. В других, ответивших с той же душевной щедростью: Хизер Кларк, Мириам Коэн, Трейси Доэрти, Роуз Доэрти, Найну Гайле, Терезу Гриффитс, Халли К. Хейрсбург, Кристен Иверсен, Марка Уэстона и Тимоти Уайта. За доступ к архивным материалам выражаю благодарность «Центру американского наследия» университета Вайоминга, Ларами; архивам Нью-Йоркского исторического общества и архивам «Конде Наст». Огромное спасибо студенткам университета Вайоминга Скай Терре Кренни и Бейли Стауфенбил, по моей просьбе сфотографировавшим многочисленную внутреннюю переписку «Мадемуазель», и Лее Кейтс, выпускнице Вассара, за работу над примечаниями. За финансирование моя благодарность фонду Эмили Флойд колледжа Вассар и исследовательскому фонду Люси Мэйнард Сэлмон. Колледж Вассар не только помогал финансово, но мои коллеги и друзья оказывали мне эмоциональную поддержку все время, пока я работала над книгой. Мне очень повезло с редактором, Эмили Графф; у нее есть редкий талант видеть книгу целиком еще до того, как она будет написана; ее редакторская мудрость подбадривала меня во время работы. Огромная благодарность Моргану Харту, самому терпеливому литературному редактору, и помощнице редактора Лашан-де Анаква. Глубочайшие благодарности моим друзьям из научной сферы, которые всегда готовы дать пищу для ума; моим дорогим подругам из Уэллсли, которые разделяют мою радость и в дни рутинной работы, и в дни преодолений (особенно Энн Данэм, Вивиан Тракински и Адриенну Фицджеральду, многократно помогавшим мне); моим ближним и дальним друзьям, с которыми всегда можно пойти поужинать; романистке Дафне Ювильер, вместе с которой я работала в кафе. Спасибо за любовь, заботу и поддержку моим родителям в Нью-Йорке, сестре и ее семье в Сан-Франциско и свекру и свекрови в Венгрии. Посвящаю книгу любимому мужу Золтану и нашей дочери Жофи.

Примечания

Введение

[1] …чувствовала, что она «уже куда-то движется»… – Эли Макгроу, телефонное интервью с автором, 5 апреля, 2016.

Глава 1

[1] Лишь когда Дусеймс Макгау… – Kristen Iversen, Molly Brown: Unraveling the Myth (Boulder, CO: Johnson Books, 2010), 13–29, 169.

[2] …написала денверскому стряпчему… – «Mrs Margaret Brown», Encyclopedia Titanic, дополнения от 22 августа 22, 2017, https://www.encyclopedia-titanica.org/titanic-survivor/molly-brown.html.

[3] У нее был острый ум и темперамент… – Iversen, Molly Brown, 233.

[4] Как-то она писала о себе… – Iversen, Molly Brown, 236.

[5] Пусть и простенькая… – Из переписки Маргарет Тобин Браун и Эстель Бэллоу, 1931, Molly Brown Collection, Denver Public Library Digital Collection.

[6] Вероятнее всего, она приходила на собрания литературной группы «Пегас»… – «Books and Authors», New York Times, 5 марта, 1933.

[7] Парадный вход клуб-отеля… – Gale Harris, «Barbizon Hotel for Women», Landmarks Preservation Commission, Designation List 454 LP-2495, 17 апреля, 2012, 4, http://npcli-brary.org/ db/bb_files/2012 – BarbizonHotelforWomen. pdf.

[8] Критики Нью-Йорка девятнадцатого столетия… – «Color Splashes in the City’s Drabness», New York Times, 9 октября, 1927.

[9] Посреди строительного бума… – «Temple Rodeph Sho-lom Sells 63d St. Site», New York Times, 31 января, 1926.

[10] …после полувекового пребывания… – «Prepares to Quit Temple», New York Times, 26 сентября, 1926.

[11] Секретарши нового столетия… – Sara M. Evans, Born for Liberty: A History of Women in America (New York: Free Press, 1997), 183.

[12] Старый добрый женский пансион… – «New Club for Women Rivals Any for Men», New York Times, 24 февраля, 1929.

[13] …Уже не модно… – Laura Pedersen, «Home Sweet Hotel», New York Times, 6 августа, 2000.

[14] Для некоторых комнат господа Сейбис… – Walter Rendell Storey, «Making the Hotel Room More Homelike», New York Times, 14 декабря, 1930.

[15] В 1903 году нью-йоркский отельер Симеон Форд… – Paul Groth, Living Downtown: The History of Residential Hotels in the United States (Berkeley: University of California, 1999), 20.

[16] Доходило до неловких ситуаций… – Nikki Mandell, «А Hotel of Her Own: Building by and for the New Woman, 1900–1930», Journal of Urban History 45, № 3 (19 марта, 2018): 521, https://joumals.sagepub.com/doi/ abs/10.1177/0096144218762631.

[17] Наиболее состоятельные и творчески мыслящие… – Mandell, «А Hotel of Her Own», 519.

[18] На собственной свадьбе она отказалась… – «New Club for Women», New York Times.

[19] «Наблюдательные автомобили», полные зевак… – «New Club for Women», New York Times.

[20] «Нью-Йорк Геральд» не преминула… – Christopher Gray, «For Career Women, a Hassle-Free Haven», New York Times, 1 июля, 2012.

[21] Один из первых рекламных буклетов «Марты Вашингтон»… – Virginia Kurshan, «Martha Washington Hotel», Landmarks Preservation Commission, Designation List 456a LP-2428, с поправками от 19 июня, 2012, 4, http://s-media.nyc.gov/agencies/lpc/lp/2428.pdf.

[22] Женщины, обычно останавливающиеся… – Kurshan, «Martha Washington Hotel», 4.

[23] В 7974 году Америка увидела еще один отель… – Mandell, «А Hotel of Her Own», 526.

[24] …с партнером, Джеймсом С. Кушменом… – Mandell, «А Hotel of Her Own», 531.

[25] Силк хотел предложить номера… – Christopher Gray, «It Looks as if It’s One Building but It’s Really Two», New York Times, 8 декабря, 2002.

[26] …провозглашенный газетой «Нью-Йорк Таймс»… – «New Club for Women», New York Times.

[27] Жилые гостиницы для женщин… – Mandell, «А Hotel of Her Own», 526.

[28] Под шампанское и бутербродики… – Mandell, «А Hotel of Her Own», 532.

[29] Место для отеля Американской Женской ассоциации… – «New Club for Women», New York Times.

[30] …Уильям Силк задался целью… – «Reflects Modern Woman», New York Times, 25 сентября, 1927. На сегодняшний день подлинников документации из «Барбизона» не сохранилось; я привожу количество номеров по статьям, написанным в разные периоды существования отеля. На данном этапе архитектор планировал 720 комнат, но позднее это число стало составлять менее семи сотен, предположительно, из-за перепланировки некоторых номеров.

[31] …начиналась с десяти долларов… – объявление в New York Times, 11 сентября, 1927.

[32] Входя в отель, посетитель оказывался… – огромная благодарность историкам Дайан Аль Шихаби и Кимберли Элман Зеркор за вклад и ценную информацию.

[33] Как писал «Архитектурный форум»… – Matlack Price, «The Barbizon», Architectural Forum 48 (май 1928), http:// s-media.nyc.gov/agencies/lpc/lp/2495.pdf.

[34] …приют голодным художникам… – «Fontainebleau Forest», Los Angeles Times, 31 мая, 2009, https://www.latimes.com/ archive s/la-xpm-2009- may – 31 – tr – barbizon31 – story. html.

[35] В нью-йоркском отеле «Барбизон»… – «City’s First Club Home for Women to Open in Fall», Daily Star (Queens Borough), 25 июня, 1927.

[36] Самая большая была размером пять на пятнадцать метров… – Harris, «Barbizon Hotel for Women», 4.

[37] В зоне отдыха на первом этаже… – Harris, «Barbizon Hotel for Women», 3.

[38] …с необычайным эротизмом… – «New Club for Women», New York Times.

[39] На вопрос репортера… – Iversen, Molly Brown, 237.

[40] …джаз – из негритянского гетто… – Evans, Born for Liberty, 176.

[41] Один бутлегер, едва тридцати лет от роду… – Louis Sobol, «Speakeasy» (часть 3), Hearst’s International – Cosmopolitan, май 1934.

[42] «Ладно», – сказала она и предложила… – «Belle Livingstone, ‘Salon’ Hostess of Prohibition Era, Is Dead Here», New York Times, 8 февраля, 1957.

[43] Один из ее нелегальных кабачков… – Louis Sobol, «Speakeasy» (часть 2), Hearst’s International – Cosmopolitan, апрель 1934.

[44] А еще была Джанет… – Sobol, «Speakeasy» (часть 3).

[45] Надпись над входной дверью… – Sobol, «Speakeasy» (часть 3).

[46] Самым шикарным нелегальным питейным заведением… – Sobol, «Speakeasy» (часть 2).

[47] …Роджер Вольф-Кан… – Sobol, «Speakeasy» (часть 2).

[48] Нью-йоркский Бродвей… – Louis Sobol, «Speakeasy» (часть 1), Hearst’s International – Cosmopolitan, март 1934.

[49] В «Кише-террасе»… – Eric Garber, «A Spectacle in Color: The Lesbian and Gay Subculture of Jazz Age Harlem», http:// xroads.virginia.edu/~Lig97/blues/garber.html. Выражаю благодарность моим коллегам из колледжа Вассар, профессорам Хираму Пересу и Квинси Миллсу за помощь с этим материалом.

[50] Высшее общество Нью-Йорка «открыло» ее… – Sobol, «Speakeasy» (часть 2).

[51] Молочный ягненок… – Sobol, «Speakeasy» (часть 1).

[52] Еще перед Первой мировой одинокая женщина, выпивавшая у барной стойки… – Joshua Zeitz, Flapper: A Madcap Story of Sex, Style, Celebrity, and the Women Who Made America Modern (New York: Broadway Books, 2006), 6.

[53] Именно о нем грезила Лилиан Кларк Ред… – «Plays Cinderella with a Check Book», New York Times, 18 января, 1926.

[54] Некий месье Сестр… – «Frenchman Calls Our Girls ‘a Bit Fast,’» New York Times, 11 января, 1926.

[55] Из женщин, рожденных до 1900 года… – Zeitz, Flapper, 21.

[56] Нью-йоркский раввин Красс… – «Criticizes Modern Woman», New York Times, 19 апреля, 1926.

[57] Куда оригинальнее выразилась… – «Warns of Chewing Gum», New York Times, 31 июля, 1926.

[58] Когда производителей одежды обвиняли… – «Sizes Askew on Women’s Clothing», New York Times, 17 января, 1926.

[59] Между 1920 и 1926 годом… – «Woman’s Dainty Footprint Has Grown Larger», New York Times, 21 февраля, 1926.

[60] «Жизнь в Америке шокирует вас»… – «Lady Astor Here; Lauds Modern Girl, Chides Mothers», New York Times, 3 августа, 1926.

[61] Спустя месяц после возвращения домой… – «Lady Astor Flashes Wit in Speech Here», New York Times, 10 сентября, 1926.

[62] Статья в журнале «Вог»… – Helen Appleton Read, «Features: Opposite Aspects of Twentieth-Century Decoration», Vogue 72, № 13 (22 декабря, 1928).

[63] Еще на стадии строительства «Барбизона»… – «Wellesley Club Rooms: New York Members Take Floor in the Barbizon», New York Times, 7 августа, 1927.

[64] …«Барбизон – новое, но уже признанное место»… – Объявление в New Yorker, 4 октября, 1930.

[65] В январе 1928 года… – Junior League Magazine, январь 1928: 9.

[66] Согласно Переписи населения США 1930 года… – Qianye Yu, «А Room of Her Own. Housing for New York’s Working Women, 1875–1930» (M.A. thesis, Graduate School of Architecture, Planning and Preservation, Columbia University, май 2019), 77, https://academiccommons.Columbia.edu/doi/10.7916/d8-clqq-em47.

[67] В свидетельстве о ее смерти… – Evans, Bom for Liberty, 176.

[68] …«Серьезно, видели ли вы флэпперов»… – «Has the Flapper Disappeared?», Junior League Magazine, январь 1928: 16–17.

[69] Владельцы гостиниц штурмовали здание городского совета… – Laura Pedersen, «Ноте Sweet Hotel», New York Times, 6 августа, 2000.

Глава 2

[l] В 1909 году уже сорокалетняя… – Rose A. Doherty, Katharine Gibbs: Beyond White Gloves (самиздат, CreateSpace, 2014), 24.

[2] Заняв денег у друзей в университете Брауна… – Doherty, Katharine Gibbs, 34–35.

[3] В рекламных объявлениях она обещала… – Doherty, Katharine Gibbs, 26.

[4] Слоган курсов в 1920 году… – Doherty, Katharine Gibbs, 36.

[5] …эти провокационные слова… – Doherty, Katharine Gibbs, 39.

[6] …полностью отвечало тому имиджу… – Doherty, Katharine Gibbs, 63.

[7] В 1933 году она вышла замуж… – James A. Welu, «Obituaries: Helen Estabrook Stoddard», American Antiquarian Society, https://www.americanantiquarian.org/proce-edings/44525161.pdf.

[8] Молодые леди, изучавшие… – Doherty, Katharine Gibbs, 49.

[9] Будущий британский премьер-министр… – Bennett Lowenthal, «The Jumpers of ’29», Washington Post, 25 октября, 1987.

[10] Во вторник, 13 декабря 1933 года… – Louis Sobol, «Speakeasy» (часть 1), Hearst’s International – Cosmopolitan, март 1934.

[11] Строительство отеля вышло недешевым… – «New York. The Wonder City. Intimate Inside Life in the Year 1932», Hotel Files: Barbizon, архивы New York Historical Society, New York, New York [здесь и далее – N-YHS].

[12] В разгар Великой депрессии… – «Barbizon Default», New York Sun, April 20, 1931.

[13] …вступился Национальный банк Чейз… – «Takes Over the Barbizon», New York Times, 18 апреля, 1931.

[14] На следующий год банк… – Untitled short report, Sun, 2 июня, 1932, Hotel Files: Barbizon, N-YHS.

[15] …лишь месяц спустя… – «Bondholders Buy Barbizon Hotel», Sun, 5 июля, 1932, Hotel Files: Barbizon, N-YHS.

[16] Удачливым покупателем в обоих случаях стал… – «Recorded Mortgages», Sun, July 28, 1932, Hotel Files: Barbizon, N-YHS.

[17] К 1934 году… – Sara M. Evans, Born for Liberty: A History of Women in America (New York: Free Press, 1997), 203.

[18] Чернокожие женщины собирались на улицах в поисках… – Evans, Born for Liberty, 215.

[19] Более 80 %… — Evans, Born for Liberty, 202.

[20] Широко распространилось мнение… – Nancy Woloch, Women and the American Experience, 3rd ed. (New York: McGraw-Hill, 20 00), 457.

[21] … «…молодым женщинам, занятым поэзией»… – Объявление, New Yorker, 24 сентября, 1932, 58.

[22] …«Разумная жизнь для умных девушек!»… – Объявление, New Yorker, 21 октября, 1933, 91.

[23] …«Вы женщина – как быть дальше?»… – Объявление, New Yorker, 15 сентября, 1934, 106.

[24] К 1932 году в двадцати шести штатах… – Betsy Israel, Bachelor Girl: The Secret History of Single Women in the Twentieth Century (New York: William Morrow, 2002), 150.

[25] Франклин Д. Рузвельт стал президентом… – Woloch, Women and the American Experience, 438-39.

[26] Крах фондового рынка продемонстрировал… – Woloch, Women and the American Experience, 439.

[27] …только треть выпускников колледжа Барнарда… – Israel, Bachelor Girl, 152.

[28] Чтобы разместить все прибывающий поток студенток… —

1937 Katharine Gibbs Manual of Style. Из личных архивов Сьюзан Кэмп [здесь и далее – SC], любезно предоставленных автору.

[29] В 1934 году старший сын Кэтрин… – Doherty, Katharine Gibbs, 70.

[30] Место славилось тем… – Katharine Gibbs New York Catalog, 1939-40,21, SC.

[31] Кормили (завтраком и ужином)… – Katharine Gibbs New York Catalog, 1939-40, 21–22, SC.

[32] По четвергам студентки курсов пили чай… – Nan Robertson, «Where the Boys Are Not», Saturday Evening Post, 19 октября, 1963, 29.

[33] Последние страницы выпускного альбома… – 1943 Platen, Gibbs School Yearbook, SC.

[34] Неудивительно, что в эпоху Великой депрессии студентки… – Doherty, Katharine Gibbs, 76–77.

[35] Фрэнсис Фонда, будущая мать… – Doherty, Katharine Gibbs, 86.

[36] …это мнение подкреплялось… – «Woman’s Work to Be Discussed», New York Times, 6 января, 1935.

[37] Героиня тридцатых… – Woloch, Women and the American Experience, 468.

[38] В справочнике 1935 года под названием: «Итак, ты решила стать Журналисткой?»… – Israel, Bachelor Girl, 153.

[39] Элизабет Кертис, культурный администратор… – «Girls Capable of Better Work in Offices or Professions If They Leave Family Home», Washington Post, 7 декабря, 1935.

[40] Как хвалился сам Пауэрс… – John Robert Powers, The Powers Girls (New York: E. P. Dutton, 1941).

[41] Знаменитая хостесе «Уолдорф-Астории» Эльза Максвелл… – Powers, Powers Girls.

[42] Поскольку от моделей требовалось быть хорошенькими блондинками… – E. J. Kahn, «Profiles: Powers Model», New Yorker, 14 сентября, 1940, 24.

[43] Это были никакие не супермодели… – Nicole Levy, «This NYC Modeling Agency Shaped the Fashion World as We Know It», This Is New York: A Blog About New York Neighborhoods, 7 сентября, 2016.

[44] Она всегда мечтала о Нью-Йорке… – Evelyn В. Echols, They Said I Couldn’t Do It, but I Did! (Chicago: Ampersand, Inc., 2008), 29.

[45] Владельцем был… – Echols, «They Said I Couldn’t Do It, but I Did!», 29.

[46] Пока Эвелин уедала… – Echols, «They Said I Couldn’t Do It, but I Did!», 29–30.

[47] …она получила не зря… – Kahn, «Profiles: Powers Model».

[48] В 1938 году Катрин Скола… – Alice Hughes, «А Woman’s New York: Hollywood Is Making Movie on New York’s ‘Women-Only’ Hotel», Washington Post, 12 июля, 1939.

[49] Вечеринки для богатых и знаменитых… – Frank S. Nugent, «THE SCREEN; A True-Confessional Romance», New York Times, 26 августа, 1939.

[50] Героиня фильма, Марша Бромли… – Nugent, «THE SCREEN».

[51] Оттого-то Филлис Маккарти… – St. Clair McKelway to Bruno R. Wiedermann, 28 сентября, 1939, в публикации в блоге сына миссис Маккарти от 20 ноября, 2018, https:/⁄ microship.com/st-clair-mckelway-recommends-phyllis-mccarthy-to-barbizon/; также Стив К. Робертс с собственноручно найденными вырезками из писем и газет; также программа All Things Considered на радио NPR от 21 октября, 2014. Выражаю благодарность мистеру Робертсу за любезно предоставленные материалы.

[52] …Филлис Маккарти действительно относилась к жизни именно так… – George I. Bushfield, «Just for the fun of it!» от 20 ноября, 2018, https://microship.com/st-clair-mckelway- recommends – phyllis – mccarthy- to – barbizon/.

[53] Робин Чендлер Дьюк, впоследствии одна из первых Женщин Уолл-стрит… – William Norwich, «The Trailblazer», Vogue, август 2006.

[54] Экономическая обстановка продолжала… – «New Plan in Effect on the Ritz Tower; Mortgage Is Paid Off on Barbizon Hotel», New York Times, 2 февраля, 1940.

[55] Точно в ознаменование… – «New Marquee Erected at the Hotel Barbizon», Gazette, 1 июня, 1940.

[56] …Эвелин Эколс, которую мистер Пауэрс… – Echols, «They Said I Couldn’t Do It, but I Did!», 35.

[57] …генерал «Дикий Билл» Донован… – Doherty, Katharine Gibbs, 82.

Глава 3

[1] Блэкуэлл не любила… – Angela Taylor, «At Mademoiselle, Changing of the Guard», New York Times, 4 апреля, 1971.

[2] Пятьдесят лет спустя она с нежностью вспомнит ту самую шляпку… – Б.Т.Б. из переписки Бетси Талбот Блэкуэлл и доктора Сьюзан Спенсер, 2 декабря, 1965, секция 7 корреспонденции, 1965, the Betsy Talbot Blackwell Collection, American Heritage Center, University of Wyoming, Laramie. [Здесь и далее как ВТВС].

[3] Отец Бетси Талбот Блэкуэлл, Хейден Талбот… – Цитата из эссе Кэти Чиколелла от 11 ноября 1963, секция 7 корреспонденции, 1963, ВТВС.

[4] Туфли она увидела в витрине… – Taylor, «At Mademoiselle». Журнал «Шарм» двадцатых годов отличался от того, который издавался в 1940-е.

[5] Дочь вице-президента «Стрит энд Смит»… – «Memo from the Editor» (колонка), секция 7 корреспонденции, 1963, ВТВС.

[6] Промозглым февральским утром… – «Мето from the Editor», ВТВС.

[7] Предложенная зарплата была низкой… – «Мето from the Editor», ВТВС.

[8] Она полностью изменила концепцию… – «А Short History of Mademoiselle», 1945, онлайн, ВТВС.

[9] Блэкуэлл строго-настрого велела сотрудникам… – «А Short History of Mademoiselle», 1965, черновая версия, онлайн, ВТВС.

[10] …она перманентно была… – Воспоминания Нивы Нельсон по цитатам из Elizabeth Winder, Pain, Parties, Work: Sylvia Plath in New York, лето 1953 (New York: HarperCollins, 2013), 34.

[11] Любила она и туфли… – Taylor, «At Mademoiselle».

[12] Золотое правило Б. ТБ. гласило… – «Betsy Talbot Black-well. Editor-in-Chief of Mademoiselle», секция 7 корреспонденции, 1965, BTBC.

[13] …Бетси Талбот Блэкуэлл первой удалось… – The Writers’ Institute: A Monthly Special Report for Writers, Literary Agents, Publicists, Artists, Cartoonists and Photographers: «Mademoiselle: A Publication Portrait» (без даты) – онлайн, BTBC.

[14] Одна из участниц Студенческой редакции, всего три года как закончившая колледж Вассар… – «Memo from the Editor», BTBC.

[15] Впоследствии газета «Лос- Анджелес Таймс»… – «Betsy Blackwell, Former Magazine Editor, Dies», Los Angeles Times, 18 февраля, 1985.

[16] Рекламодатели с ума сходили по Студенческой редакции… – «Мето from the Editor», BTBC.

[17] Репортер «Эй-Би-Си ньюс» Аинн Шерр… – Julia Keller, «То a Generation, Mademoiselle Was Stuff of Literary Dreams», Chicago Tribune, 5 октября, 2001.

[18] Февральский выпуск Журнала за 1954 год… – Meg Wolitzer, «Му Mademoiselle Summer», New York Times, 19 июля, 2013.

[19] Сначала издатели отказались… – Taylor, «At Mademoiselle».

[20] «Мадемуазель» стал активно публиковать… – Writers’ Institute, «Mademoiselle: A Publication Portrait», BTBC.

[21] …бюджета на авторов бестселлеров не хватало… – «А Short History of Mademoiselle», 1965, BTBC.

[22] Рекламная листовка для вступления в Студенческую редакцию гласила… – из личного архива Филлис Ли Левин, любезно предоставленного автору.

[23] Недавняя выпускница колледжа… – Phyllis Lee Levin, The Wheels of Fashion. New York: Doubleday, 1965, XVI.

[24] Блэкуэлл нисколько не преувеличивала… – ВТВ, «The Dollars and Cents of Fashion Magazines», speech to the Chicago Fashion Group, 26 сентября, 1951, ВТВС.

[25] …восемьсот пятьдесят девушек… – ВТВ, «Dollars and Cents».

[26] …пришла самая желанная из телеграмм. – Телеграмма для Нанетт Эмери от 8 мая 1945. Вся прочая информация о Нанетт Эмери, если не указано иное, взята из ее дневника и прочих материалов, являющихся собственностью частной коллекции Нанетт Эмери Мэйсон.

[27] …Аэйни Даймонд, одна из тех, кто выиграл конкурс в 1947 году… – Лэйни Бернард, телефонное интервью с автором, 12 апреля, 2016.

[28] Нанетт опоздала… – Gale Harris, «Barbizon Hotel for Women», Landmarks Preservation Commission, Designation List 454 LP-2495, 17 апреля, 2012, 7, http://npclibrary. org/db/bb_files/2012 – BarbizonHotelforWomen. pdf.

[29] Когда Клорис Аичмэн… – Michael Callahan, «Sorority on E. 63rd St.», Vanity Fair, апрель 2010, 169.

[30] Её коллекция 1945 года… – «McCardell ‘Newies’», собственность частной коллекции Нанетт Эмери Мэйсон.

[31] Поначалу американские женщины… – Sara М. Evans, Born for Liberty: A History of Women in America. New York: Free Press, 1997, 243.

[32] Писательница Диана Джонсон, автор многих… – Diane Johnson, «Nostalgia», Vogue, сентябрь 2003, 208.

[33] …выплатить 150 долларов… – Мэрибет Литтл, редактор Студенческой редакции, записка к Б.Т.Б., 16 ноября, 1953, секция 3 корреспонденции, 1946–1955, ВТВС.

[34] Это она отзывала в сторону… – Harmon and Elsie Tupper, «The Barbizon – For Women Only», Collier’s, 25 декабря, 1948, 21.

[35] Когда проезжавшие мимо отеля мужчины… – Nan Robertson, «Where the Boys Are Not», Saturday Evening Post, 19 октября, 1963, 29.

[36] Одна из постоялиц, уроженка Огайо… – Tupper, «The Barbizon», 21.

[37] …мисс Пек, которая продержится на посту… – Taylor, «At Mademoiselle».

[38] После ужина Панетт в компании новых подруг… – Jan Whitaker, «When Ladies Lunched: Schrafft’s», Restauranting Through History, 27 августа, 2008, https://restauran-tingthroughhistory. com/20 08/08/27/when – ladies – lunched – schraffts/.

[39] …когда генерал Айк Эйзенхауэр… – «Memo from the Guest Editor», Mademoiselle, College Issue, август 1945, 10–11.

[40] Работой Панетт перегружена не была… – Mademoiselle College Board to Nanette Emery, 10 апреля, 1945, собственность частной коллекции Нанетт Эмери Мэйсон.

[41] Получив консультацию со специалистом… – Nanette Emery and Bernice Peck, «Young Fat», Mademoiselle, август 1945, 213.

[42] Манхэттен сороковых… – John Cheever, «Preface», in The Stories of John Cheever. New York: Vintage, 2000.

[43] Филлис Au Шуолби, впервые появившись в редакции… – Levin, Wbeels of Fashion, xvii.

[44] Трехэтажный особняк из коричневого песчаника… – Филлис

Ли Левин, интервью с автором, Нью-Йорк, 17 августа, 2016.

[45] Дэвис сдавал комнаты… – Rachel Shteir, «Everybody Slept Here», New York Times, 10 ноября, 1996.

[46] Эйблс была, no общему мнению, непривлекательной Женщиной… – Edie Raymond Locke, интервью с автором, Таузанд-Окс, Калифорния, 25–26 октября, 2018.

[47] Джордж не был готов жертвовать формой… – Elizabeth

Elizabeth Moulton, «Remembering George Davis», VQR Online: A National Journal of Literature & Discussion 55, № 2 (весна 1979).

[48] В рецензии на произведение Ричард Райт написал… – Richard Wright review of Carson McCullers’s The Heart Is a Lonely Hunter in the New Republic, 5 августа, 1940. P. 195.

[49] Пухленькая Женщина с «грустными карими глазами»… – Mary Cantwell, «Manhattan, When I Was Young», in Manhattan Memoir. New York: Penguin, 2000, 159.

[50] Спустя всего год после повышения Риты… – George Davis to ВТВ, 13 ноября, 1948, секция 5 корреспонденции, 1942–1953, ВТВС.

[51] Ну и слезы, конечно… – От Джорджа Дэвиса к Б.Т.Б., 13 ноября, 1948.

[52] Он писал: «Поймите, я уверен»… – От Джорджа Дэвиса к Б.Т.Б., 14 января, 1949, секция 5 корреспонденции, 1942–1953, ВТВС.

[53] По как только он это решил… – От Джорджа Дэвиса кБ.Т.Б., 14 января, 1949.

[54] Супруг Бетси, Джеймс Мэдисон Блэкуэлл… – Лок, интервью.

[55] Один профессор Колумбийского университета рассуждал так… – Evans, Born for Liberty, 244.

[56] В «Контратаке»… – The Newsletter of Facts on Communism: Counterattack, письмо № 118, 26 августа, 1949, секция 3 корреспонденции, 1949, ВТВС.

[57] Другая газета, пропитанная духом борьбы против «красной угрозы»… – «‘Mademoiselle’ Forum Found Red», The Tablet, сентябрь 1949, секция 3 корреспонденции, 1949, BTBC.

[58] Трумэн Капоте в своем неоконченном романе «Услышанные молитвы»… – Moulton, «Remembering George Davis».

[59] В 1951 году Дэвис неожиданно женился… – Moulton, «Remembering George Davis».

[60] …и снова он не смог удержаться… – Джордж Дэвис к Б.Т.Б., 14 июля, 1953, секция 5 корреспонденции, 1942–1953, ВТВС.

[61] Она связалась с юристами «Стрит энд Смит»… – «Стрит энд Смит» к Б. Т. Б., 30 июля, 1953, секция 5 корреспонденции, 1942–1957, ВТВС.

[62] Такое она неоднократно видела… – «А Short History of Mademoiselle», 1965, ВТВС.

[63] Больше всего меня беспокоит… – Б.Т.Б. к Джеральду Смиту из «Стрит энд Смит», 17 марта, 1952, секция 3 корреспонденции, 1946–1955, ВТВС.

Глава 4

[1] Мече Ацкарате из Мексики… – Laura Brown, «Barbizon Hotel», New York Sunday News, 5 марта, 1950.

[2] Филлис Кирк, игравшая главную женскую роль… – Buddy Basch, «Courage Brings Actress Success in New Field», Tarrytown Daily News. New York, 25 января, 1978.

[3] Ширли Джонс, впоследствии сыгравшая… – Joyce Haber, «Shirley Jones Find Success, As Usual, with the Partridges», Los Angeles Times, 29 ноября, 1970.

[4] Джуди Гарленд настояла, чтобы ее дочь Лайза Миннелли… – Basch, «Courage Brings Actress Success».

[5] Даже Дж. Д. Сэлинджер… – Philip Marchand, «Open Book: Salinger, by David Shields and Shane Salerno», National Post, 6 сентября, 2013.

[6] Мэй Сибли привыкла, что ее вызывают… – Harmon and Elsie Tupper, «The Barbizon – For Women Only», Collier’s, 25 декабря, 1948, 82.

[7] Хотела Каролин только одного… – Nyna Giles and Eve Claxton, The Bridesmaid’s Daughter: From Grace Kelly’s Wedding to a Women’s Shelter – Searching for the Truth About My Mother. New York: St. Martin’s, 2018, 9—12.

[8] В 1945 году Лоррейн Дэвис… – Письма родным из частного архива Лоррейн Дэвис Кнопф, любезно предоставленные автору.

[9] Бывшая сотрудница стойки регистрации… – Nan Robertson, «Where the Boys Are Not», Saturday Evening Post, 19 октября, 1963, 29.

[10] Пожароопасные кухонные приборы… – Tupper, «The Barbizon – For Women Only», 82.

[11] Степень влияния миссис Сибли… – Robertson, «Where the Boys Are Not». P. 29.

[12] Днем можно было бесплатно выпить чаю… – Giles and Claxton, Bridesmaid’s Daughter, 14.

[13] Она Жила там с 1947 года… – «About Little Edie», Grey Gardens Online, от 30 мая, 2017. URL: http://greygarden-sonline. com/ about – little – edie/.

[14] Много лет спустя она писала в письме… – Walter Newkirk, Letters of Little Edie Beale: Grey Gardens and Beyond. Bloomington, IN: AuthorHouse, 2009, 52.

[15] Прошла всего неделя с ее появления… – Giles and Claxton, Bridesmaid’s Daughter. P. 16.

[16] Во многом подобно своему прежнему боссу… – «Harry S. Conover, 53, Is Dead; Ran Model Agency 20 Years», New York Times, 25 июля, 1965.

[17] Первым серьезным заказом… – Giles and Claxton, Bridesmaid’s Daughter, 23.

[18] Когда она снова встретила фотографа… – Giles and Claxton, Bridesmaid’s Daughter, 32.

[19] Чаще всего постоялицы корили себя… – Tupper, «The Barbizon – For Women Only», 82.

[20] Многие обитательницы «Барбизона» откладывали средства… – Tupper, «The Barbizon – For Women Only», 82.

[21] Управляющий «Барбизона» Хью ДЖ- Коннор… – Tupper, «The Barbizon – For Women Only», 20.

[22] Натали уехала в Нью-Йорк… – Tupper, «The Barbizon – For Women Only», 82.

[23] Натали начинала свою зризнъ в Нью-Йорке… – Robert Lacey, Model Woman: Eileen Ford and the Business of Beauty. New York: Harper, 2015, 84.

[24] И подобно тому, как Натали… – Lacey, Model Woman, 83–84.

[25] …станет визитной карточкой агентства… – Lacey, Model Woman. Р. 105.

[26] Эйлин взяла все в свои руки… – Giles and Claxton, Bridesmaid’s Daughter, 46–48.

[27] Пр ичем слово «девочки» следует понимать буквально… – Suzanna Andrews, «Hostage to Fortune», Vanity Fair, декабрь, 2004.

[28] На него обратил внимание Шерман Биллингсли… – Lacey, Model Woman, 109.

[29] Форды предоставляли своим моделям… – Phyllis Lee Levin, «А Fashion Model’s Face Is Still Her Fortune», New York Times, 10 февраля, 1958.

[30] Вошедшая представилась… – Janet Wagner Rafferty, A Model Life: Life Stories from My Youth (самиздат, C reate-Space, 2009), 50–55.

[31] Блэкуэлл попала в тупик. – Нива Нельсон, интервью с автором, Cape May, NJ, 21 мая, 2016.

[32] Вот Дженет и пришла… – Дженет Вагнер Рафферти, видеоинтервью с Мелоди Брайант от 14 октября 2012, любезно предоставленное автору.

[33] Эйлин вручила ей карту… – Лоррейн Дэвис Кнопф, телефонное интервью с автором, 3 марта, 2016.

[34] Эйлин решила… – Giles and Claxton, Bridesmaid’s Daughter, 51.

[35] Впоследствии Эйлин делала вид… – Lacey, Model Woman, 106.

[36] На самом же деле это были первые коммерческие съемки Грейс… – Giles and Claxton, Bridesmaid’s Daughter, 52.

[37] Ей это не понравилось, и Долорес было отказано… – Долорес Фелпс, телефонное интервью с автором, 22 марта, 2019.

[38] Ростом 181 сантиметр и со шведскими корнями… – Douglas Martin, «Lily Carlson Is Dead at 85; One of First Models for Ford», New York Times, 24 декабря, 2000.

[39] Но Гита – которую Дженет потом назовет… – Дженет Вагнер Рафферти, телефонное интервью с автором, 6 апреля, 2016.

[40] Бесспорно, Грейс Келли… – Michael Kilian, «Grace: The Steamy Sex Life of the Tee Princess’», Sun-Sentinel (Fort Lauderdale, FL), 11 мая, 1987.

[41] Прежде заведение называлось «У О’Рурка»… – Малахий Маккорт, интервью с автором, Нью-Йорк, 15 апреля, 2016.

[42] В качестве последнего штриха… – Malachy McCourt, A Monk Swimming: A Memoir. Rockland, MA: Wheeler, 1998, 76.

[43] В каждом баре Нью-Йорка… – McCourt, Monk Swimming, 75.

[44] Вскоре после открытия… – Малахий Маккорт, видеоинтервью с Мелоди Брайант от 15 июня 2012 года, любезно предоставленное автору.

[45] Поначалу Малахий считал… – Малахий Маккорт, интервью с автором.

[46] Даже «девушки Гиббс»… – Малахий Маккорт, видеоинтервью с Мелоди Брайант.

[47] Иногда, признавался Малахий… – Малахий Маккорт, видеоинтервью с Мелоди Брайант.

[48] Тогда он «наподдал»… – Малахий Маккорт, интервью с автором.

[49] Если они говорили правду… – Callahan, «Sorority on Е. 63rd St.», 172.

[50] А что до приглашений… – Callahan, «Sorority on E. 63rd St.», 172.

[51] В 1958 году будущая звезда фильма… – Colette Hoppman, «Who’s Game?», Mademoiselle, эссе, август, 1958.

[52] Поскольку на дворе были 1950-е… – Lisa Anderson, «In Happily Ever After? It Never Happened, Says a Bridesmaid of Princess Grace», Chicago Tribune, 15 июня, 1989.

[53] Аоррейн Дэвис, королева мандаринов и модель… – Lorraine Davies Knopf, A Good Name (самиздат, CreateSpace, 2014).

Глава 5

[1] «И я уж начала думать»… – Sylvia Plath, The Bell Jar. New York: Harper Perennial, 2005, 85.

[2] В апреле руководитель молодежной редакции… – Сильвия Плат к Аурелии Шобер Плат, 24 апреля, 1953, The Letters of Sylvia Plath, том I, 1940–1956, ред. Peter К. Steinberg and Karen V. Kukil. New York: HarperCollins, 2017, 596.

[3] …«Теперь у меня есть белые туфли»… – Сильвия Плат к Аурелии Шобер Плат, 30 апреля – 1 мая 1953, Letters of Sylvia Plath. P. 606.

[4] …приехали на Центральный вокзал… – Сильвия Плат к Аурелии Шобер Плат, 5 мая, 1953, Letters of Sylvia Plath. P. 609.

[5] …она написала матери… – Сильвия Плат к Аурелии Шобер Плат, 8 мая, 1953, Letters of Sylvia Plath. P. 613.

[6] …написали еще подробнее (точно они знали)… – Мэрибет Литтл к Ниве Нельсон, 5 мая, 1953. Из личных архивов Нивы Нельсон (здесь и далее как NN], любезно предоставленных автору.

[7] Сильвии было двадцать… – Elizabeth Winder, Pain, Parties, Work: Sylvia Plath in New York, лето 1953. New York: Harper, 2013, 81.

[8] Расходы на одежду были вполне оправданы… – Сильвия Плат к Аурелии Шобер Плат, 13 мая, 1953, Letters of Sylvia Plath, 617.

[9] Сильвия, обрадованная, что брат теперь… – Сильвия Плат к Уоррену Плату, 13 мая, 1953, Letters of Sylvia Plath, 621.

[Ю] …ей помогли выйти из поезда… – Сильвия Плат к Аурелии Шобер Плат, 3 июня, 1953, Letters of Sylvia Plath, 630.

[11] Сильвия пришла в восторг от своего «прелестного номера»… – Сильвия Плат к Аурелии Шобер Плат, 3 июня, 1953, Letters of Sylvia Plath, 630.

[12] В центральной части пятнадцатого этажа… – Нива Нельсон, письмо и набросок плана помещения, 24 мая, 2016, NN.

[13] Участниц программы было всего двадцать… – Диана Джонсон, телефонное интервью с автором, 27 ноября, 2018.

[14] Молодая женщина, которая бросила колледж Уэллс – ли… – Nan Robertson, «Where the Boys Are Not», Saturday Evening Post, 19 октября, 1963, 30.

[15] …во время последнего этапа своего путешествия… – Нива Нельсон, интервью с автором, мыс Мэй, NJ, 21 мая, 2016.

[16] В романе «Под стеклянным колпаком» Джанет станет Бетси… – Plath, Bell Jar, 6.

[17] По сельская часть Айовы, казалось, больше занимала Сильвию… – Laurie Levy, «Outside the Bell Jar», in Sylvia Plath: The Woman & the Work, ред. Edward Butscher. New York: Dodd, Mead & Company, 1985, 43.

[18] Когда «приглашенные реды»… – Levy, «Outside the Bell Jar», 43.

[19] Б.Т.Б. встретила их в черно-белом платье… – Нива Нельсон, интервью с автором.

[20] Сильвия и Нива ждали… – Нива Нельсон, интервью с автором.

[21] …«Наконец, покорно»… – Plath, Bell Jar, 102.

[22] …«Напишите от руки небольшое эссе»… – Записка приглашенным редакторам от Полли Уивер, 1 мая, 1953, NN.

[23] В случае Сильвии – с перевернутой розой… – Andrew Wilson, Mad Girl’s Love Song: Sylvia Plath and Life Before Ted. New York: Scribner, 2013, 200.

[24] …она бесцеремонно поставила рядом с собой… – Plath, Bell Jar, 27.

[25] Нива Нельсон, как и остальные, проходя мимо… – Нива Нельсон, электронное письмо к Хизер Кларк, 13 ноября, 2014, NN.

[26] …Динни Лейн и легкомысленной Лори Глейзер… Джонсон, телефонное интервью.

[27] Стояла ужасная жара, с которой пытались бороться… – Levy, «Outside the Bell Jar», 43.

[28] Нива подсаживалась к ней… – Winder, Pain, Parties, Work. P. 98.

[29] Сильвия, в своей обычной манере описывая происходящее в положительном ключе… – Сильвия Плат к Аурелии Шобер Плат, 3 июня, 1953, Letters of Sylvia Plath. P. 632.

[30] Девушек привезли в фургоне в парк… – Levy, «Outside the Bell Jar», 44.

[31] Лори Тоттен, соседка Сильвии… – Winder, Pain, Parties, Work, 51.

[32] Прошло еще пять дней… – Winder, Pain, Parties, Work, 85.

[33] …«Остальные девочки»… – Сильвия Плат к Аурелии Шобер Плат, 13 июня, 1953, Letters of Sylvia Plath, 637.

[34] …продолжает упорствовать… – Plath, Bell Jar, 5–6.

[35] Кэрол тоже отправляла на суд редакции рассказ… – Winder, Pain, Parties, Work, 86.

[36] Выразительная блондинка… – Plath, Bell Jar, 4.

[37] …с поздравлениями там не спешили… – Winder, Pain, Parties, Work, 113.

[38] Как-то раз им никак не удавалось перейти забитую автомобилями улицу… – Winder, Pain, Parties, Work, 114.

[39] Большие надежды она возлагала… – Сильвия Плат к Аурелии Шобер Плат, 8 июня, 1953, Letters of Sylvia Plath, 633–634.

[40] В августовском номере есть фотография… – Энн Шобер к Ниве Нельсон, 1980, NN.

[41] …«А когда в Журнале, над которым»… – Plath, Bell Jar, 2.

[42] Сильвию раздражало… – Сильвия Плат к Аурелии Шобер Плат, 13 июня, 1953, Letters of Sylvia Plath, 635.

[43] Прикончив третью порцию… – Winder, Pain, Parties, Work, 117–119.

[44] Ha следующий день в офис «Мадемуазель» доставили букет… – Winder, Pain, Parties, Work, 123.

[45] …что окончательно добило… – Winder, Pain, Parties, Work, 124–125.

[46] Много дней спустя Сильвия все еще… – Сильвия Плат к Аурелии Шобер Плат, 13 июня, 1953, Letters of Sylvia Plath, 635.

[47] В романе «Под стеклянным колпаком» Сильвия, под именем Эстер, вспоминает… – Plath, Bell Jar, 9.

[48] В дневнике Сильвия писала… – «Appendix 4: Journal Fragment 19, июнь 1953», The Unabridged Journals of Sylvia Plath 1950–1962, ред. Karen V. Kukil. New York: Anchor Books, 2000, 541–542.

[49] Но Нива ничего не понимала… – Нива Нельсон, интервью, также Winder, Pain, Parties, Work, 146.

[50] …«Стояло странное, душное лето»… – Plath, Bell Jar, 1.

[51] … «Вот только ничем я не управляла»… – Plath, Bell Jar, 3.

[52] Восьмого июня она пишет… – Сильвия Плат к Аурелии Шобер Плат, 8 июня, 1953, Letters of Sylvia Plath, 633.

[53] …в том же письме далее… – Сильвия Плат к Аурелии Шобер Плат, 8 июня, 1953, Letters of Sylvia Plath, 634.

[54] … «Предполагалось, что мне будут»… – Plath, Bell Jar, 2.

[55] …в письме брату… – Сильвия Плат к Уоррену Плату, 21 июня, 1953, Letters of Sylvia Plath, 641.

[56] За день до того… – Wilson, Mad Girl’s Love Song, 208.

[57] Дженет Вагнер, которая в тот вечер составляла компанию… – Winder, Pain, Parties, Work, 176-78. По некоторым причинам информацию не следует считать полностью достоверной.

[58] Обобщая нью-йоркский опыт… – Сильвия Плат к Уоррену Плату, 21 июня, 1953, Letters of Sylvia Plath, 642.

[59] Сильвия вернется в дом матери… – Winder, Pain, Parties, Work, 200.

[60] В опустевшем чемодане… – Winder, Pain, Parties, Work, 204.

[61] Она знала: для того чтобы писать… – Сильвия Плат к Аурелии Шобер Плат, 18 мая, 1953, Letters of Sylvia Plath, 628.

[62] …спустя две недели после возвращения из «Барбизона»… – Wilson, Mad Girl’s Love Song, 214.

[63] В какой-то из последующих дней… – Джонсон, телефонное интервью.

Глава 6

[1] Для журнала было необычным… – Пегги ЛаВиолетт Пауэлл, переписка с автором, 2016.

[2] Стюардессы (тогда никаких «бортпроводниц» в помине не было)… – Joan Didion, «California Notes», New York Review of Books, 26 мая, 2016.

[3] Мать Пегги настояла… – Пегги ЛаВиолетт Пауэлл, переписка с автором, 2018.

[4] Рейс «Золотые ворота» делал две промежуточные посадки… – Elizabeth Rainey, «Education of Joan Didion: Her Uncollected Works and What They Tell Us», Charlene Conrad Liebau Library Prize for Undergraduate Research, весна 2010; также Пауэлл, переписка, 2018.

[5] Нью-Норк манил, а Калифорния, наоборот, отступала… – Джоан Дидион к Пегги ЛаВиолетт, июль, 1955, письма Джоан Дидион, BANC MSS 84/180 с v. 1, Bancroft Library, University of California, Berkeley [здесь и далее: BLUC].

[6] За последний год… – Rainey, «Education of Joan Didion», 10.

[7] При всем при том как-то раз… – Пауэлл, переписка, 2016.

[8] Когда в 1950 году Пегги окончила старшую школу… – Пауэлл, переписка, 2016. Пару месяцев спустя Джоан Дидион писала Пегги, поздравляя с покупкой «Оливетти»: «Рада, что у тебя теперь есть своя „Оливетти“ – поверь, ты оценишь (говорю как владелица такой же). Она у меня уже два года, и до сих пор радует». (Письмо Джон Дидион к Пегги ЛаВиолетт от 9 августа, 1955.)

[9] Феминистка Бетти Фридан… – Sara М. Evans, Born for Liberty: A History of Women in America. New York: Free Press, 1997, 237.

[10] …на обеих были нейлоновые чулки… – Пауэлл, переписка, 2018.

[11] Тем не менее когда Джоан… – Joan Didion, «Goodbye to All That», Slouching Towards Bethlehem: Essays. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2008.

[12] Джоан широко открыла окно… – Didion, «Goodbye to All That», 226.

[13] Первый взгляд на устремляющиеся ввысь небоскребы… – Didion, «Goodbye to All That», 229.

[14] Джоан продуло… – Didion, «Goodbye to All That», 226–227.

[15] Вместо этого она позвонила своему бойфренду… – Джоан Дидион к Пегги ЛаВиолетт Пауэлл, 1955–2004 (выборка 1955–1960), BLUC. Также «То Peggy from Joan», Vogue, 9 ноября, 1958.

[16] Она представилась «Пен»… – Frank Tempone, «Janet Burroway Carries On, Reinvents Self», Chicago Tribune, 21 марта, 2014.

[17] Себя она называла «провинциалкой из Аризоны»… – Письма Дженет Барроуэй домой; письмо от 31 мая, 1955, из личного архива Дженет Барроуэй (далее – JB], любезно предоставленного автору.

[18] Наконец, она заметила молодую женщину… – Дженет Барроуэй, видеоинтервью с Мелоди Брайант от 30 мая, 2013, любезно предоставленное автору.

[19] Вскоре автобус свернул… – Письма Дженет Барроуэй домой; письмо без даты, 3, JB.

[20] Едва заселившись в «Барбизон»… – Письма Дженет Барроуэй домой; открытка без даты, JB.

[21] На следующий день написала подробнее… – Письма Дженет Барроуэй домой, письмо от 30 мая, 1955, 1, JB.

[22] …был «размером с комнату брата»… – Дженет Барроуэй, видеоинтервью с Мелоди Брайант.

[23] Тем не менее она вынуждена была констатировать… – Письма Дженет Барроуэй домой, письмо от 30 мая, 1955,1, JB.

[24] Дженет приехала в индейских мокасинах… – Пегги ЛаВиолетт Пауэлл, телефонное интервью с автором, 16 октября, 2018.

[25] Домой она написала… – Письма Дженет Барроуэй домой, письмо от 31 мая, 1955, 2, JB.

[26] Гейл Грин заполняла формы… – Gael Greene, «Aimez-Vous Trilobites?» из Don’t Come Back Without It. New York: Simon & Schuster, 1960, 50.

[27] Когда она получила телеграмму… – Гейл Грин, интервью с автором, Нью-Йорк, 15 апреля, 2016.

[28] Сама же- Гейл… – Грин, интервью.

[29] Именно Джейн предстояло… – Jan Truslow, «Memo from the Guest Editor», Mademoiselle, август, 1955, 238–240.

[30] Она хотела устроить разнос сотрудникам «Истмен Кодак»… – Greene, «Aimez-Vous Trilobites?», 52–53.

[31] Гейл нанесли… – Greene, «Aimez-Vous Trilobites?», 54.

[32] Гейл Грин нашла забавным… – Greene, «Aimez-Vous Trilobites?», 53.

[33] …«курсировавшую между зеркалами»… – Janet Burro-way, «I Didn’t Know Sylvia Plath», in Embalming Mom: Essays in Life. Iowa City: University of Iowa Press, 2004, 3.

[34] …«в черном платье-футляре»… – Nina Renata Aron, «А women’s magazine that treated its readers like they had brains, hearts, and style? Mademoiselle was it», Timeline, https://timeline. com I mademoiselle – smart-women- magazine -187 Obf328bal

[35] …«верить в розовый цвет!» — Burroway, «I Didn’t Know Sylvia Plath», 3.

[36] Дженет мгновенно невзлюбила… – Барроуэй, видеоинтервью с Мелоди Брайант.

[37] …в отличие от остальных… – Пауэлл, телефонное интервью, 16 октября, 2018.

[38] В процессе собеседования Дженет Барроуэй… – Письма Дженет Барроуэй домой, письмо от 31 мая, 1955, 2, JB.

[39] Однако Нью-Йорк… – Письма Дженет Барроуэй домой, письмо от 5 июня, 1955, 1, JB.

[40] Спустя несколько дней… – Письма Дженет Барроуэй домой, письмо от 31 мая, 1955, 2, JB.

[41] …впечатлений стало и того больше… – Письма Дженет Барроуэй домой, письмо от 5 июня, 1955, 1, JB.

[42] Пегги ЛаВиолетт любила ходить в офис… – «Owner of the Tailored Woman Looks Back on Store’s 45 Years», New York Times, 29 сентября, 1964.

[43] Пол главного вестибюля… – Пегги ЛаВиолетт Пауэлл, телефонное интервью с автором, 1 ноября, 2018.

[44] Барроуэй числу к седьмому июня писала домой… – Письма Дженет Барроуэй домой, письмо от 7 июня, 1955,1, JB.

[45] «Идеальным мужчиной» оказался… – Пауэлл, переписка, 2016.

[46] Однажды, уже позже во второй приезд Джоан… – Didion, «Goodbye to All That», 228.

[47] Как приглашенный редактор рекламного отдела… – Письма Дженет Барроуэй домой, письмо от 16 июня, 1955, JB.

[48] А еще обнаружила… – Письма Дженет Барроуэй домой, письмо от 9 июня, 1955, 2–3, JB.

[49] И это Дженет ставила куда выше… – Письма Дженет Барроуэй домой, письмо от «суб. веч». (14 июня?), 1955, JB.

[50] В середине месяца… – Пауэлл, телефонное интервью, 16 октября, 2018.

[51] Шептались… – Пауэлл, телефонное интервью, 16 октября, 2018.

[52] Когда Плат пришла… – Пауэлл, переписка, 2018. Хотя Джейн Барроуэй не помнит визита Плат (и не упоминает о нем в письмах домой), в письме к Линн Лоунер от 8 июня 1955 года Сильвия Плат сообщает, что была в Нью-Йорке и «ужинала с Сирилли Эйблс из, М-ль“».

[53] Дженет Ж с которой не довелось встретиться… – Барроуэй, видеоинтервью с Мелоди Брайант.

[54] … девушка из Юты… – Greene, «Aimez – Vous Trilobites?», 5 5.

[55] Приглашенный выпускающий редактор Джейн Труслоу… – Tracy Daugherty, The Last Love Song: A Biography of Joan Didion. New York: St. Martin’s Griffin, 2016, 72.

[56] Все рекламируемые вещи… – Письма Дженет Барроуэй домой, письмо от 7 июня, 1955, 3, JB.

[57] В июне регулярно устраивался вечер… – Пауэлл, телефонное интервью, 16 октября, 2018.

[58] Пегги была в восторге… – Барроуэй, видеоинтервью с Мелоди Брайант.

[59] Бетси Талбот Блэкуэлл также устроила… – Пауэлл, телефонное интервью, 16 октября, 2018.

[60] К 27 июня Дженет… – Письма Дженет Барроуэй домой, письмо от 27 июня, 1955, 3, JB.

[61] …Гейл Грин обошли стороной… – Greene, «Aimez-Vous Trilobites?», 56–57.

[62] Она пригласила Тома… – Пауэлл, телефонное интервью, 16 октября, 2018.

[63] В это время Гейл… – Greene, «Aimez-Vous Trilobites?», 58–59.

[64] Она была одной из самых молодых… – Burroway, «I Didn’t Know Sylvia Plath», 4.

[65] Рано утром… – Письма Дженет Барроуэй домой, письмо от 11 июня, 1955, 3, JB.

[66] Она обещала матери… – Письма Дженет Барроуэй домой, письмо от 16 июня, 1955, 2, JB.

[67] В 1968 году актриса Сибил Шепард… – Michael Callahan, «Sorority on E. 63rd St.», Vanity Fair, апрель, 2010, 172.

[68] Джейн Труслоу восторженно вещала читателям… – «Memo from the Guest Editor», Mademoiselle, College Issue, август, 1955, 242.

[69] В конечном итоге все они… – Rainey, «The Education of Joan Didion», 10.

[70] Когда Дженет Барроуэй… – Письма Дженет Барроуэй домой, письмо от 30 мая, 1955, 2, JB.

[71] В середине июня она признавалась… – Письма Дженет Барроуэй домой, письмо от 13 июня, 1955, 1, JB.

[72] В письме родителям… – Письма Дженет Барроуэй домой, письмо от 7 июня, 1955, 3–4, JB.

[73] В письме Пегги она писала… – Джоан Дидион к Пегги ЛаВиолет, открытка от 17 июля, 1955, письма Джоан Дидион, BANC MSS 84/180 с v. 1, BLUC.

[74] …«Сакраменто ужасен»… – «Пегги от Джоан», 5 июля, 1955, BLUC.

[75] В биографическом очерке «Знакомьтесь: победительницы этого сезона»… – «Meet Mile’s Winning Team!», Mademoiselle, август, 1955, 249.

[76] По воспоминаниям Пегги… – Пауэлл, телефонное интервью, 1 ноября, 2018.

[77] Пегги осталась на Манхэттене. – «Meet Mile’s Winning Team!», Mademoiselle.

[78] Когда Пегги искала работу… – «Пегги от Джоан, Сакраменто, Калифорния», июль, 1955, BLUC.

[79] Учитывая то, что своего бойфренда Боба Джоан считала… – Работая в «Мадемуазель», Джанет Барроуэй собеседовалась в Барнард и получила возможность продолжать обучение там, оставив, таким образом, Университет Аризоны.

[80] Сидя в кабинете… – «От Пегги к Джоан», 9 ноября, 1958, BLUC.

[81] Муж Джейн Питер Дэвидсон… – «Пегги от Джоан», BLUC.

[82] Дженет пришла к выводу… – Письма Дженет Барроуэй домой, письмо от 25 июня, 1955, 1–2, JB.

[83] В то же время она… – Письма Дженет Барроуэй домой, письмо от 25 июня, 1955, 3, JB.

[84] Довольно скоро Блэкуэлл это поняла… – Выдержка из черновика выступления – онлайн, ВТВС.

[85] …то была эпоха… – Chris Ladd, «The Last Jim Crow Generation», Forbes, 27 сентября, 2016.

[86] В me времена… – Tempone, «Janet Burroway Carries On».

Глава 7

[1] После того как Грейс вышла замуж… – Malachy McCourt, A Monk Swimming: A Memoir. Rockland, MA: Wheeler, 1998, 79.

[2] …до свадьбы у нее бывали… – Tim Donnelly, «The Lady Is a Vamp», New York Post, 7 апреля, 2013.

[3] В 1940 году «Мадемуазель» называл отель… – «Added Attractions», Mademoiselle, август, 1940.

[4] Реклама твердила то же самое… – «New York», Mademoiselle, июль, 1957.

[5] …с попутной рекламой отеля, обещалось… – Gael Greene, «Lone Women», Series, New York Post, 2 ноября, 1957. Выражаю благодарность Гейл Грин за то, что позволила мне сделать снимки этих статей из ее личного архива.

[6] Сначала она познакомилась с Джвнни… – «Lone Women», 18 ноября, 1957.

[7] Гейл приглашала читателей… – Greene, «Lone Women», 18 ноября, 1957.

[8] Гейл сидела перед телевизором… – Greene, «Lone Women», 19 ноября, 1957.

[9] Она была самопровозглашенным… – Greene, «Lone Women», 20 ноября, 1957.

[Ю] Даже будучи окруженной… – Greene, «Lone Women», 21 ноября, 1957.

[11] /Каклин, еще одна постоялица, певица… – Greene, «Lone Women», 22 ноября, 1957.

[12] Билли Джо бросила колледж в двадцать лет… – Greene, «Lone Women», 24 ноября, 1957.

[13] С пяти до шести вечера… – Greene, «Lone Women», 25 ноября, 1957.

[14] Этот день пришелся… – Greene, «Lone Women», 25 ноября, 1957.

[15] В марте 1934 года некая г-жа Эдит Латур… – «Wife of

Merchant Plunges to Death», New York Times, 2 марта, 1934.

[16] Лишь газета «Чикаго Дейли Трибьюн»… – «Chicago Girl a Suicide», Chicago Daily Tribune, 3 апреля, 1935.

[17] В 1939 году Джудит Энн Палмер, двадцати двух лет… – «Girl Ends Her Life in Hotel Room Here», New York Times, 9 июля, 1939. Также «Ends Life in New York», Chicago Daily Tribune, 9 июля, 1939.

[18] Малахий Маккорт в середине пятидесятых лично знал… – Малахий Маккорт, интервью с автором, Нью-Йорк, 15 апреля, 2016.

[19] Глория Барнс Харпер, с глазами океанской синевы… – Глория Барнс Харпер, интервью с автором, Нью-Йорк, 16 апреля, 2015.

[20] Больше всего Малахия поражало лицемерие… – Маккорт, интервью.

[21] В те дни в респектабельном Верхнем Пет-Сайде… – Маккорт, интервью с автором.

[22] Позже Малахий напишет… – McCourt, A Monk Swimming, 33.

[23] Фраза не утратила актуальности… – Sylvia Plath, The Bell Jar (New York: Harper Perennial, 2005), 72.

[24] …вопрос о том, чтобы включить Барбару Чейз в программу… – Edward М. McGlynn, записка к Б.Т.Б., 28 мая, 1956, секция 2 корреспонденции, 1948–1961, ВТВС.

[25] Возникало множество вопросов… – Конфиденциальная записка к Б.Т.Б., 13 апреля, 1956, секция 3 корреспонденции, 1951–1964, ВТВС.

[26] …в ожидании того, что со временем… – МакГлинн, записка к Б.Т.Б.

[27] Барбара приехала в Нью-Йорк… – Барбара Чейз-Рибу, интервью с автором, Нью-Йорк, 13 ноября, 2018.

[28] В автобиографическом очерке… – Johnnie Johnstone, «Memo from the Guest Editor», Mademoiselle, август, 1956, College Issue, 254.

[29] …no мнению Барбары… – Чейз-Рибу, интервью.

[30] Эди Локк, редактор отдела моды… – Эди Реймонд Локк, интервью с автором, Таузанд-Окс, Калифорния, 25–26 октября, 2018.

[31] Другая статья затрагивает проблему интеграции… – Virginia Voss, «University of Alabama», Mademoiselle, август, 1956, College Issue, 310.

[32] Одна из стажерок пришла в священный трепет… – Emilie Griffin, «The Lure of Fame: The Yearning, the Drive, the Question Mark», in Ambition: Essays by Members of the Chrysostom Society, ред. Luci Shaw and Jeanne Murray Walker. Eugene, OR: Cascade Books, 2016, 37–38.

[33] …ни одной афроамериканки… – Чейз-Рибу, интервью.

[34] В рамках ежегодного «обряда посвящения»… – Johnnie Johnstone, «Memo from the Guest Editor», 202.

[35] В 1961 году Виллетт Мерфи… – Cody Bay, «Willette Murphy Made History as a Black Woman in 1961. But It’s No Big Deal: She’s Used to That», On This Day in Fashion, 27 июля, 2010.

[36] Для интервью со звездой… – «We Hitch Our Wagons», Mademoiselle, август, 1956, College Issue, 257.

[37] Впоследствии Барбара напишет… – Из неопубликованной рукописи Барбары Чейз-Рибу о путешествиях по Европе, описанных в посланиях домой «Я всегда знала», с. 14, любезно предоставленной автору.

Глава 8

[1] На первый взгляд Сильвия Плат… – Andrew Wilson, Mad Girl’s Love Song: Sylvia Plath and Life Before Ted. New York: Scribner, 2013, 197.

[2] Мэри Кэнтуэлл, которая позже напишет… – Нива Нельсон, интервью с автором, мыс Мэй, Нью-Йорк, 21 мая, 2016.

[3] Боялась «зайти в метро»… – Mary Cantwell, «Manhattan, When I Was Young», in Manhattan Memoir. New York: Penguin, 2000, 151.

[4] По ее мнению, она представляла собой… – Cantwell, «Manhattan», 155.

[5] …возвела в правило… – Cantwell, «Manhattan», 156.

[6] Во время собеседования Мэри дала понять… – Cantwell, «Manhattan», 153.

[7] Здание концерна «Стрит энд Смит» на Мэдисон-авеню… – Cantwell, «Manhattan», 161.

[8] …помимо шляпок, можно было и по местам, куда все ходили обедать… – Cantwell, «Manhattan», 161.

[9] Даже тут поиск «лучшего»… – Cantwell, «Manhattan», 161.

[10] Одежда, как и шляпки… – Cantwell, «Manhattan», 158.

[11] Пусть даже она выглядела юной и свежей… – Cantwell, «Manhattan», 164.

[12] В закусочной работал… – Cantwell, «Manhattan», 161–162.

[13] Сильвия Плат и Нива Нельсон бегали туда… – Elizabeth Winder, Pain, Parties, Work: Sylvia Plath in New York, лето 1953. New York: Harper, 2013, 102.

[14] В романе «Под стеклянным колпаком»… – Sylvia Plath, The Bell Jar. New York: Harper Perennial, 2005, 77–78.

[15] В 1951 году по офису «Мадемуазель» ходила петиция… – Петиция от 30 ноября, 1951, секция 4 корреспонденции, 1945–1965, ВТВС.

[16] Одним из первых заданий… – Cantwell, «Manhattan», 152.

[17] Мэри Кэнтуэлл спросила своего босса… – Cantwell, «Manhattan», 153.

[18] Эди Локк, тогда заместитель редактора отдела моды… – Эди Реймонд Локк, телефонное интервью с автором, 12 апреля, 2016.

[19] Много лет спустя Мэри Кэнтуэлл… – Cantwell, «Manhattan», 153.

[20] В 1956 году Полли Уивер… – Winder, Pain, Parties, Work, 169.

[21] В своем дневнике Сильвия Плат озвучила… – Winder, Pain, Parties, Work, 128.

[22] Один за другим появлялись отклики… – Нэнси Линч, записка к Сирилли Эйблс [здесь и далее – СА], 17 июня, 1953, секция 6 корреспонденции, 1953, ВТВС.

[23] «Должна сказать, что я не ожидала такого»… – Записка к СА, 17 июня, 1953, секция 6 корреспонденции, 1953, ВТВС.

[24] …«прочтет с интересом»… – Записка к СА, 17 июня, 1953, секция 6 корреспонденции, 1953, ВТВС.

[25] …«нашим читательницам это будет куда ближе»… – Лесли Фелкер, записка к СА, 17 июня, 1953, секция 6 корреспонденции, 1953, ВТВС.

[26] Споры вокруг «Отчета Кинси»… – Записка «REPORT ON KINSEY REPORT» (конфиденциально), 19 июня, 1953, секция 6 корреспонденции, 1953, ВТВС.

[27] Нива Нельсон выдала… – Нива Нельсон, 1955, Сан-Хосе, записка к СА «Kinsey Report», 19 июня, 1953, секция 6 корреспонденции, 1953, ВТВС.

[28] Дженет Вагнер смело ответила… – Дженет Вагнер,

1954, колледж Нокс, записка к СА «Kinsey Report», 19 июня, 1953, секция 6 корреспонденции, 1953, ВТВС.

[29] …самым прямолинейным вышел комментарий Лори Глейзер… – Лори Глейзер, 1953, Мичиганский университет, записка к СА «Kinsey Report», 19 июня, 1953, секция 6 корреспонденции, 1953, ВТВС.

[30] Кэрол Леварн, лучшая подруга Сильвии… – Кэрол Леварн, 1953, колледж Суит Брайр, записка к СА «Kinsey Report», 19 июня, 1953, секция 6 корреспонденции, 1953, ВТВС.

[31] Самый длинный, почти в две страницы… – Сильвия Плат, 1954, Смит, записка к СА «Kinsey Report», 19 июня, 1953, секция 6 корреспонденции, 1953, ВТВС.

[32] Прямота, свойственная Сильвии… – Plath, Bell Jar, 81.

[33] В тот же вечер, когда приглашенные редакторы… – Б.Т.Б., записка к Джеральду Смиту, 18 июня, 1953, секция 6 корреспонденции, 1953, ВТВС.

[34] …к следующему дню… – Боб Парк, записка к Б.Т.Б., 19 июня, 1953, секция 6 корреспонденции, 1953, ВТВС.

[35] Приглашенный редактор Динни Лейн (писательница Диана Джонсон)… – Diane Johnson, «Nostalgia», Vogue, сентябрь 2003, 208.

[36] Как пояснила еще одна из победительниц сезона 1953… — Winder, Pain, Parties, Work, 154.

[37] Мэри Кэнтуэлл видела… – Winder, Pain, Parties, Work, 155.

[38] Он хотел, чтобы Нива… – Нива Нельсон, интервью с автором, мыс Мэй, Нью-Йорк, 21 мая, 2016, с последующей перепиской в июне 2020.

[39] Ближе к концу поездки… – Laurie Levy, «Outside the Bell Jar», Sylvia Plath: The Woman & the Work, ред. Edward Butscher. New York: Dodd, Mead & Company, 1985, 46.

[40] В романе «Под стеклянным колпаком» Сильвия писала… – Plath, Bell Jar, 85.

[41] Диана Джонсон по возвращении… – Диана Джонсон, телефонное интервью с автором, 27 ноября, 2018.

[42] …летом 1953 года. – Нельсон, интервью.

[43] …Сильвия спасала меня… – Нельсон, интервью.

[44] Годами раньше Бетси Талбот Блэкуэлл… – Б.Т.Б., «Suburbia. The New Challenge», выступление перед Fashion Group, Вашингтон, май, 1955, секция 20, ВТВС.

[45] К концу 1950-х… – Betty Friedan, The Feminine Mystique. New York: Dell Books, 1974, 20.

[46] Соотношение девочек и мальчиков… – Friedan, Feminine Mystique, 12–13.

[47] Летом 1960 года… – Phyllis Lee Levin, «Road from Sophocles to Spock Is Often a Bumpy One», New York Times, 28 июня, 1960.

[48] Писательница Джанет Барроуэй… – Janet Burroway, «I Didn’t Know Sylvia Plath», Embalming Mom: Essays in Life. Iowa City: University of Iowa Press, 2004, 6.

[49] …на вечере… – Burroway, «I Didn’t Know Sylvia Plath», 15.

[50] Позднее Сильвия напишет рассказ… – Burroway, «I Didn’t Know Sylvia Plath», 16.

[51] И писала романистке и поэтессе… – Burroway, «I Didn’t Know Sylvia Plath», 7–8.

[52] Вспоминая me годы, одна из подружек невесты… – Patricia Rice, St. Louis Post-Dispatch, 2 августа, 1989, El.

[53] Для Лори Глейзер… – Levy, «Outside the Bell Jar», 46.

[54] Лори стояла в очереди… – Levy, «Outside the Bell Jar», 43.

[55] Даже со страниц… – Levy, «Outside the Bell Jar», 47.

[56] Что до Кэрол Леварн… – Кэрол Маккейб, электронное письмо к Ниве Нельсон, 22 мая, 2010.

[57] У каждого поколения – свои литературные пары… – Burroway, «I Didn’t Know Sylvia Plath», 18.

[58] В 1973 году Лори Глейзер… – Лори Глейзер к Ниве Нельсон, 8 мая, 1973, NN.

[59] Нива Нельсон, в порыве патриотизма… – Нива Нельсон, переписка с автором, 2016.

[60] В 1972 году под давлением кампании… – Эди Реймонд Локк, интервью с автором, Таузанд-Окс, Калифорния, 25–26 октября, 2018.

[61] Одна из приглашенных редакторов сезона 1972 года… – Angela Taylor, «Until Now, These Jobs Were Strictly for Coeds», New York Times, 14 июня, 1972.

[62] Одиннадцать победительниц… – «GE Journal: Notes on 30 Hectic Days and Nights in New York», Mademoiselle, College Issue, август, 1977, 101–103.

[63] Приглашенный редактор сезона 1953 года Лори Глейзер… – Нива Нельсон, сообщение для победительниц сезона 1953, декабрь, 1977, NN.

[64] Молодая женщина, сидевшая за стойкой регистрации… – Ann Burnside Love, «The Legend of Plath, the Scent of Roses», Washington Post, 29 апреля, 1979. Энн Бернсайд Лав была одной из приглашенных редакторов 1953 года.

[65] Роман «Под стеклянным колпаком» и без того подпортил воспоминания… – Burnside Love, «The Legend of Plath».

[66] Оглядываясь назад, Энн винила… – Winder, Pain, Parties, Work, 89. Также Нельсон, интервью.

[67] Когда Лори Глейзер пожаловалась… – Alex Witchel, «After ‘The Bell Jar,’ Life Went On», New York Times, 22 июня, 2003. Лори Леви незадолго до этого выпустила роман «The Stendhal Summer» и работает над следующим.

[68] После встречи… – Цитата из обращения Нивы Нельсон к приглашенным редакторам, 4 февраля, 2011, NN.

[69] Динни Лейн ⁄ Диана Джонсон заметила… – Diane Johnson, «Novelist Remembers Sylvia Plath», New York Magazine, 26 мая, 1979, 7.

Глава 9

[1] В качестве «приветственного жеста»… – Ева Охинклосс к Аллену Гинсбергу, 23 сентября, 1959, секция 4 корреспонденции; 1959–1960, ВТВС.

[2] Январский номер 1960 года наделал много шуму… – Tracy Daugherty, The Last Love Song: A Biography of Joan Didion. New York: St. Martin’s Griffin, 2016, 102.

[3] Джудит Иннес, выпускница колледжа Рэдклифф и постоялица «Барбизона»… – Джудит Иннес, видеоинтервью с Мелоди Брайант, 16 октября, 2012, любезно предоставленное автору.

[4] Типпи Хедрен, ослепительная блондинка и звезда… – Donal Lynch, «Tippi Hedren: Why I Love Being Free as a Bird», Belfast Telegraph, 12 июня, 2012.

[5] Джоан Гейдж, начинающая писательница… – Joan Gage, «Those Fabulous Magazine Divas – A Memoir», Rolling Crone, 5 ноября, 2009, http://arollingcrone.blogspot, com/2009/11/those – fabulous – magazine – divas – memoir. html.

[6] Джоан, родом co Среднего Запада… – Джоан Гейдж, интервью с автором, Нью-Йорк, 3 мая, 2015.

[7] …«замужество – страховка»… – Helen Gurley Brown, Sex and the Single Girl. Fort Lee, NJ: Barricade Books, 1962; 2003,4–5.

[8] Женщина, настаивала она, должна делать… – Judith Thurman, «Helenism: The Birth of the Cosmo Girl», New Yorker, 11 мая, 2009.

[9] Романистка Мэри Маккарти… – Цитируется по Joan Didion, «Bosses Make Lousy Lovers», Saturday Evening Post, 30 января, 1965.

[10] Джоан Дидион встретилась с Браун… – Didion, «Bosses Make Lousy Lovers».

[11] В одном из многочисленных рыночных обзоров Бетси Талбот Блэкуэлл… – ВТВ, «Changing Women – And the Need to Grow with Them», черновик выступления, 1956 – онлайн, ВТВС.

[12] Хелен Герли Браун сделала себе имя… – Friedan, Feminine Mystique, 11.

[13] Актриса и «ангел Чарли» Жаклин Смит… – Жаклин Смит, телефонное интервью с автором, 8 апреля, 2016.

[14] К примеру, история Даны… – Nan Robertson, «Where the Boys Are Not», Saturday Evening Post, 19 октября, 1963, 28.

[15] Бетти Бакли, позднее сыгравшая мачеху… – Paul Ro-senfield, «Betty Buckley Getting Her Acts Together», Los Angeles Times, 30 июня, 1983.

[16] В том же году семнадцатилетняя… – «Lorna Yearns for Her Own Fame», Atlanta Constitution, 27 сентября, 1975.

[17] В статье «Сатердей Ивнинг пост» от 1963 года… – Robertson, «Where the Boys Are Not», 28.

[18] Бетси Джонсон, в будущем прославившаяся своими фантазийными костюмами… – Princeton Review, «Exclusive Interview with Betsey Johnson», The Internship Bible, 10th ed. New York: Princeton Review, 2005.

[19] …прямо в тот день… – Эми Гросс, интервью с автором, Нью-Йорк, 29 ноября, 2018.

[20] Вскоре после заселения в «Барбизон»… – Melodee К. Currier, «Boy Crazy Adventures in New York City», IdeaGems 6, no. 1:13, http://www.melodeecurrier.com/published-articles.html.

[21] Окончив курсы… – Melodee К. Currier, «First Person: ‘Mad Men’ Sexier than Ad Agencies of Real ’60s», Columbus Dispatch (Ohio), 24 сентября, 2011.

[22] Филисия Рашад, которая сыграет… – Филисия Рашад, телефонное интервью с автором, 19 апреля, 2016.

[23] 26 августа 1970 года Хелен Герли Браун… – Anna Gedal, «Behind the Scenes: The 1970 Women’s March for Equality in NYC», New-York Historical Society, 10 марта, 2015.

[24] Мужчины Нью-Йорка наблюдали с тротуаров… – Linda Charlton, «Women March Down Fifth in Equality Drive», New York Times, 27 августа, 1970.

[25] Co своего поста ушла Бетси Талбот Блэкуэлл. – Angela Taylor, «At Mademoiselle, Changing of the Guard», New York Times, 4 апреля, 1971.

[26] В прощальной «колонке редактора»… – ВТВ, «Мето from the Editor», Mademoiselle, июнь, 1971, 88.

[27] Одна бывшая постоялица сетовала… – Robertson, «Where the Boys Are Not», 30.

[28] Бесплатный чай продолжали подавать… – Robertson, «Where the Boys Are Not», 30.

[29] В итоге «Барбизон» объединил усилия… – Lacey Fos-burgh, «City Rights Unit Ponders Sex Law», New York Times, 15 января, 1971.

[30] Даже полиция раздавала листовки… – Kevin Baker, «‘Welcome to Fear City’– The Inside Story of New York’s Civil War, 40 Years On», Guardian, 18 мая, 2015.

[31] Когда Джоан Файер в это самое время попала в «Барбизон»… – Terry Trucco, «Grace Kelly Slept Here: The Barbizon Hotel for Women Flirts with Landmark Status 30 Years After Its Demise», Overnight New York, 11 августа, 2011, https: 11 overnightnewyork. com/hotels – in – the – news/in – the – news – the – barbizon – hotel – for – women/.

[32] …в 1975 году 79-летняя Рут Хардинг… – George Good

man, «Woman, 79, Found Slain in Room at the Barbizon», New York Times, 18 августа, 1975.

[33] Убийцу так и не нашли. – «Follow-Up News», New York Times, 22 августа, 1976.

[34] Владельцы «Барбизона»… – Didi Moore, «The Developer as Hero», Metropolitan Home, октябрь, 1982.

[35] Лори Натансон, окончившая колледж Вассар… – Лори Натансон, электронная переписка с автором, 29 декабря, 2015.

[36] «Те женщины» – сущая заноза в глазу… – Vivian Brown, «Refurbishing the Barbizon», Washington Post, 27 августа, 1977.

[37] Одна постоялица вспоминала две скамьи… – Интервью с Китти Иеркс, 1 мая, 2009, UNCW Archives and Special Collections; Randall Library Oral History Collection, 1990 – Present; Series 2: Southeast North Carolina; Subseries 2.3: Notables; Item 108.

[38] Вместе с новым менеджером, Барри Манном… – Connie Lauerman, «Barbizon Hotel: Still Home Away from Home for Women», Chicago Tribune, 28 декабря, 1977.

[39] Избавились также от розовой с лаймом мебели… – «Ноте Style: Beautifying the Barbizon», New York Times, 10 октября, 1976.

[40] …no-прежнему делал ставку… – Lauerman, «Barbizon Hotel».

[41] Покончив с этим, он устроил… – Judy Klemesrud, «Barbizon Hotel Celebrates Half Century of Service to Women», New York Times, 31 октября, 1977.

[42] Из «свежей и юной старлетки отель превратился»… – Elian Cates, «Barbizon Hotel for Women Goes Coed», Journal-Register (Medina, NY), 10 февраля, 1981.

[43] Единственной знаменитостью из прежних… – Klemes-rud, «Barbizon Hotel Celebrates».

[44] Ким Неблетт, поселившись в «Барбизоне»… – Dee Wedemeyer, «Barbizon, at 49: A Tradition Survives», New York Times, 13 марта, 1977.

[45] …с волосами, пахнущими шампунем… – Meg Wolitzer, «Му Mademoiselle Summer», New York Times, 21 июля, 2013.

[46] …всего 130 номеров… – Alan S. Oser, «Barbizon Hotel, Long an Anachronism, Begins a New Life», New York Times, 27 февраля, 1981.

[47] Но на дворе стоял 1979 год… – Wolitzer, «Му Mademoiselle Summer».

[48] За два года до этого… – Анжела Дерюи, электронная переписка с автором, 17 января, 2016.

[49] На семинаре дегустаторов ароматов в «Ревлон»… – Wolitzer, «Му Mademoiselle Summer».

[50] Город нашел свое спасение… – Frank Bruni, «Why Early ’80s New York Matters Today», New York Times Style Magazine, 17 апреля, 2018.

[51] Когда Дэвид Тейтельбаум в 1976 году впервые приступил… – Wedemeyer, «Barbizon, at 49».

[52] «Увешанная украшениями» пожилая постоялица… – Elian Cates, «End of an Era: Barbizon Hotel for Women», UPI Archives, 1 марта, 1981.

[53] Старейшие Жительницы отеля мигом забросили… – Paul Blustein, «New Owners May Mix Things Up at Women-Only Barbizon Hotel», Wall Street Journal, 13 ноября, 1980.

[54] …Тейтельбаум предложил «Тем Женщинам» миллион… – Edward A. Gargan, «For 114 Women at the Barbizon, a Grim Uncertainty», New York Times, 29 декабря, 1980.

[55] Согласно арендному законодательству Нью-Йорка… – Blustein, «New Owners May Mix Things Up».

[56] Победителем в первой категории… – Luce Press Clippings (расшифровки телепередач), 15 февраля, 1981, 7:00, получено 4 июня 2019, http://www.starwarmer.org/personalbarbizon. html.

[57] Уильям Николс с Лонг-Айленда… – «Sammy Cahn Sings ‘It’s Been a Long, Long Time’ to First Male Guests at the Barbizon; Ten-Story Heart Unfurled to Mark Occasion», пресс-релиз, копия от 4 июня, 2019, http://www.starwarmer.org/ personalbarbizon. html.

[58] Шумное событие произвело впечатление… – Luce Press Clippings (расшифровки телепередач), 14 февраля, 1981, 22:30, получено 4 июня, 2019, http://www.starwarmer, org/personalbarbizon.html.

[59] И продолжал настаивать… – Horace Sutton, «New York’s Barbizon Hotel Is Finally Going Coed», Chicago Tribune, 20 июня, 1982.

[60] В 1984 году, когда наконец была готова реинкарнация отеля… – «New York Day by Day: Festival at the Barbizon», New York Times, 20 апреля, 1984.

[61] Меню кафе «Барбизон»… – 1987, меню кафе «Барбизон», SC.

[62] …вызвали полицию. – Marianne Yen and Bill Dedman, «Spence Faces Drug, Weapon Charges After Being Found in New York Hotel», Washington Post, 9 августа, 1989.

[63] Вскоре после этого Джорджетт Мосбехер… – «Uzi-Toting Thief Robs Georgette Mosbacher», Los Angeles Times, 13 июня, 1990.

[64] …чтобы снизить затраты… – Linda Dyett, «The Medical-Beauty Convergence», American Spa, сентябрь/октябрь, 2000, 50.

[65] Незадолго до того, как рухнули башни-близнецы… – «Barbizon Moves Ahead and Its Great Ladies Remember», New York Post, 28 октября, 1997.

[66] …многоквартирный жилой дом… – Josh Barbanel, «А New Chapter for the Barbizon», New York Times, 19 марта, 2006.

[67] Среди тех, кто первыми приобрел… – Josh Barbanel, «The New 30 Is Now 50», New York Times, 19 августа, 2007.

[68] Бывший председатель совета директоров компании «Мяу Микс»… – Christine Haughney, «$6 Million for the Co-op, Then Start to Renovate», New York Times, 6 октября, 2007.

[69] В 2011 году организация «Друзья исторического Верхнего Ист-Сайда»… – Sarah Kershaw, «Still Waiting in the Wings», New York Times, 24 июля, 2011.

Об авторе

Паулина Брен преподает в колледже Вассар в Нью-Йорке глобалистику, гендерологию и медиаведение. Автор получившей награды книги о мыльных операх и коммунизме и соредактор сборника статей о консьюмеризме в странах Восточного блока. Паулина родилась в бывшей Чехословакии, жила в Великобритании, потом переехала в США. Училась в Уэслианском университете, получила степень магистра искусств в Вашингтонском университете и PhD по истории в Нью-Йоркском университете. Обладатель грантов и именных стипендий, включая стажировки в Берлине, Будапеште, Вене и Атланте. В настоящее время живет в Бронксе с мужем и дочерью.

Примечания

1

Фрэнсис Маккорт (1930–2009) – американский писатель ирландского происхождения. В 1997 году стал лауреатом Пулитцеровской премии за книгу «Прах Анджелы» – мемуары автора о жизни в Бруклине и в Ирландии, – экранизированную в 1999 году. – Здесь и далее прим, ред., если не указано иное.

2

Рикки Джервейс (р. 1961) – британский комик, актер, режиссер, продюсер, писатель и музыкант. Особенно известен по главной роли в британском сериале «Офис» (сериал получил премию «Золотой глобус»). Владеет апартаментами в здании бывш. отеля «Барбизон».

3

Этим знаком помечены в тексте примечания автора, расположенные в конце издания, на с. 333–377.

4

«Девушка Гибсона» – идеализированный образ девушки, созданный художником Чарльзом Дана Гибсоном в начале XX века. Считается первым американским стандартом женской красоты – высокая, худая, с большой грудью и широкими бедрами, с объемной прической, модно одетая.

5

Доел, с англ, flap — «хлопушка, хлопать» (напр., крыльями).

6

«Уолдорф-Астория» – многоэтажная гостиница на Манхэттене в Нью-Йорке (Парк-авеню, 301) в стиле ар-деко; архитекторы Шульце и Уивер. На момент постройки (1931) – самое высокое здание в мире, 47 этажей.

7

Устройство сбора почты в многоэтажных домах Нью-Йорка, желоб представлял собой почтовый провод с лотками-ящиками на каждом этаже; на первом эти письма собирали и отправляли по адресу.

8

Колледжи «Семи сестер» – ассоциация семи элитных учебных заведений в США, исторически являвшихся женскими колледжами. Название дано в честь Плеяд, семи дочерей Атланта.

9

«Американская красавица» – сорт розы.

10

Уиттакер Чемберс – американский писатель и журналист; состоял в Компартии США, был агентом советской разведки. После выхода из партии стал воинствующим антикоммунистом. Элджер Хисс – высокопоставленный сотрудник госдепартамента США, подозреваемый Чемберсом в шпионаже на СССР. Уиттакер Чемберс обвинил Элджера Хисса в антигосударственной деятельности, Хисс сел на пять лет по обвинению в лжесвидетельстве. В данном случае автор подразумевает конфликт, в котором одна сторона обвиняет другую примерно в том, в чем когда-то провинилась сама, а обвиняемая сторона всячески открещивается от обвинений.

11

Дягилев Сергей Павлович – русский художественный и театральный деятель, импресарио, основатель группы «Мир искусства», организатор труппы «Русский балет Дягилева».

Джон Эдгар Гувер – государственный деятель, «долгоиграющий» директор ФБР, антикоммунист.

Адриан – римский император Публий Элий Траян Адриан (XII в.), один из пяти «хороших императоров», правление которых отличалось стабильностью и отсутствием массовых репрессий.

12

Джеки О. – прозвище Жаклин Кеннеди Онассис. Несмотря на то, что Жаклин стала первой леди уже после описанных в данном отрывке событий, платья-пальто и прочие наряды, которые потом составили «характерный стиль» Жаклин Кеннеди, уже входили в моду в сороковых.

13

«Серые сады» (Grey Gardens) – независимый американский документальный фильм 1975 года о жизни Эдит Бувье Бил, кузины Жаклин Кеннеди.

14

Все фрагменты романа «Под стеклянным колпаком» в переводе А. Логиновой.

15

Отсылка к произведению Марка Твена «Простаки за границей».

16

Дейзи Миллер – героиня одноименной повести Генри Джеймса, американская девушка, невинная и простодушная кокетка, чье поведение осуждается «типичными европейцами» и которая предстает классической жертвой «социальной шумихи».

17

«Девушка с Запада» – опера Джакомо Пуччини, действие которой происходит в Калифорнии во времена золотой лихорадки, главная героиня – женщина с «твердой рукой», но подверженная страстям.

18

«Зулейка Добсон, или Оксфордская история любви» – сатирический роман Макса Бирбома; в девушку по имени Зулейка Добсон влюбляются все без исключения мужчины, однако она способна воспылать чувствами только к тому, кто в ней не заинтересован.

19

«Проблема, у которой нет названия» – название главы из книги Бетти Фридан «Загадка женственности». Пер. Н. Щабельской.

20

Цитаты из Х. Г. Браун здесь и далее – пер. А. Логиновой.

21

«Beetle» переводится как «жук». – Примеч. пер.

Content

Паулина Брен
Барбизон. В отеле только девушки

Введение

Глава 1 Как строили «Барбизон» «Непотопляемая» Молли Браун против флэпперов

Глава 2 Пережить великую депрессию «Девушки Гиббс» и модели агентства «Пауэрс»

Глава 3 Маккартизм и его жертвы Бетси Талбот Блэкуэлл и ее «женщины, делающие карьеру»

Глава 4 Кукольный дом Грейс Келли и «королевы красоты»

Глава 5 Сильвия Плат Лето 1953 года

Глава 6 Джоан Дидион Лето 1955 года

Глава 7 Невидимые Гейл Грин и «одинокие женщины»

Глава 8 Проблема, у которой нет названия In Memoriam: Сильвия Плат и 1950-е

Глава 9 Конец эпохи Из отеля для женщин – в апартаменты для миллионеров

Благодарности

Примечания

Об авторе

Примечания