Крейг Рассел

Хайд

Посвящается Венди

Craig Russell

Hyde

Перевод с английского О. А. Павловской

© Craig Russell, 2020

Published by arrangement with David Higham Associates Limited and The Van Lear Agency LLC

© Павловская О. А., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2023

© Оформление. Т8 Издательские технологии, 2023

Пролог

– …Этого человека звали Хайд.

– Гм, – сказал мистер Аттерсон, – и как же он выглядел?

– Дать его словесный портрет нелегко. Было нечто странное в его внешности, что-то неприятное, прямо-таки отталкивающее. Никто никогда не внушал мне подобного отвращения, но я и сам не могу уяснить, в чем тут дело.

Роберт Льюис Стивенсон

«Странная история доктора Джекилла и мистера Хайда», 1886 г.

Он смотрел на друга и диву давался, как в этом человеке еще удерживается жизнь. Столь мощная личность, столь сильный характер, несгибаемая воля и отвага были заключены в неимоверно хрупкую, тончайшую оболочку. Глядя на эти узкие плечи, на птичье лицо, и без того бледное, но теперь еще и выбеленное ярким солнечным светом, он понимал, что друг недолго пробудет среди живых, ибо даже сейчас его присутствие в обитаемом мире казалось ускользающим; образ будто уже начинал растворяться – так изображение того, кто позировал фотографу и в момент съемки пошевелился, расплывается на экспонированной фотопластине.

И все время, пока они вот так сидели на скамейке, устремив взоры вдаль поверх белесого прибрежного песка и сверкающей глади Ла-Манша, он ощущал разительный контраст между собственной корпулентностью и немощностью друга. Прохожие, изредка бросавшие в их сторону неловкие взгляды, могли сами убедиться: тот из собеседников, что покрупнее, прочно обосновался в нашем мире и не думает никуда ускользать.

Беседа между ними состояла из скупых реплик – давние отношения достигли того уровня, когда зачастую достаточно просто побыть вместе. К тому же здоровяк боялся утомить хрупкого. В последний раз они виделись несколько лет назад, и разительные перемены, произошедшие с товарищем, здоровяка встревожили.

– Скоро пойдем обратно в «Скерривор», – сказал хрупкий. – Фанни приготовит что-нибудь поесть.

Несмотря на погожий летний день, человек этот был облачен в пиджак из плотного вельветина, болтавшийся мешком на бесплотных плечах. Недавно заходила речь о том, что надо бы подыскать целительный климат – переселиться туда, где воздух почище и солнце поярче, к Южным морям, например, или на американский Запад, – и коренастый собеседник теперь гадал, будет ли его товарищ ходить под другими, ласковыми небесами в том же пиджаке, и сумеет ли другое, дружелюбное солнце вернуть живые краски бледному лицу.

– Всему виной эта чертова книга, – сказал хрупкий человек; он не отрывал взора от пролива, но, должно быть, почувствовал беспокойство друга. – Она меня снедает, пожирает изнутри, а я никак не могу облечь свой замысел в надлежащую форму. Точно знаю, о чем хочу написать, знаю, что в основе должна лежать притча о двойственности человеческой природы, о том, что злое таится в добром и доброе – в злом, но каждый день она, эта книга, сопротивляется мне, дразнит чистой страницей.

– О двойственности человеческой природы, говорите? – подал голос его собеседник.

– Мы сами себе в этом не признаёмся, – продолжал хрупкий, – но каждый из нас многолик. В каждом сосуществуют светлые ангелы и темные демоны. Эта тема с детства не дает мне покоя. Как вам известно, я унаследовал от отца буфет работы декана Броуди, краснодеревщика. Буфет этот – поистине произведение ремесленного искусства, и, будучи ребенком, я любовался им при дневном свете, а ночами… О, ночами мысли о том, что он стоит там, во тьме, наводили на меня ужас. Мне чудился призрак Броуди, другой его ипостаси, ночной и страшной; я боялся, что он проникнет в наш дом со своей бандой и убьет нас всех во сне. Тогда, в детстве, меня завораживало дело Броуди, выжженное клеймом в истории Эдинбурга. Дело человека, который был известным и уважаемым членом эдинбургского общества днем и свирепым разбойником ночью. Меня преследовал кошмарный сон, в котором Броуди появлялся в моей комнате. Я наблюдал, как долговязая черная фигура в треуголке, выпроставшись из теней, пересекает спальню; я слышал, как столярные инструменты, его дневные орудия труда, позвякивают в кофре о ночные – пистоли. Броуди приближался, склонялся над моей кроватью. У него на шее поблескивал обруч из стальной ленты – ходили слухи, он носит такое приспособление, чтобы обмануть палача на виселице. И в этот момент я видел двух Броуди в одном: его улыбка казалась учтивой, благожелательной, и в то же время это была злокозненная, жестокая усмешка. – Хрупкий помолчал немного. – Он по-прежнему у меня, знаете ли, буфет Броуди. Я перевез его сюда, в «Скерривор». Как бы то ни было, история Броуди меня не отпускает, и я хочу написать что-нибудь в том же духе. Что-нибудь не просто о добре и зле, а о сосуществовании добра и зла в одном персонаже, о нюансах их взаимодействия и противостояния. О дуализме и разноречивости человеческой души, в общем. – Он тихо рассмеялся. – Возможно, во мне говорит кельтская кровь, это она внушила мне навязчивую идею. А может, дело в том, что наша страна – сама по себе двойственная натура, и дуалистичное представление Шотландии о самой себе живет в ее сыновьях. Но какова бы ни была причина, я чувствую потребность написать о неоднозначности человеческой природы. – Он вздохнул, и легкое пожатие плечами было почти незаметным в складках слишком просторного для него пиджака. – Только вот никак не удается перенести свой замысел на бумагу.

Коренастый человек некоторое время молчал, тоже устремив взгляд на какую-то незримую точку над водой.

– Если вам нужен сюжет, – произнес он наконец, – могу кое-что рассказать.

И под ярким, но безрадостным борнмутским солнцем Эдвард Хайд поведал хрупкому другу, Роберту Льюису Стивенсону, свою историю[1].

Часть первая

Повешенный

Двумя годами ранее

Глава 1

Тот звук не был похож ни на что.

Пронзительный, душераздирающий, звенящий крик разорвал ночь, как острый, зазубренный, дрожащий от напряжения клинок. Это было нечто среднее между воем и визгом, но ничто в нем не напоминало голос, женский или мужской, в том смысле, что в нем не было ничего человеческого.

Городом уже завладела безлунная ночь – сползла по склонам Маунда[2], просочилась в бойницы и амбразуры замка, соскользнула вниз, в Старый город, запустила пальцы в тесные кривые закоулки и сведенные судорогой тупики. В Новом городе она угрюмо льнула к высоким и широким окнам домов богачей, слоняясь по изогнутым дугами просторным улицам. Но нигде ночь, словно обладавшая некой темной силой тяжести, не казалась столь густой и черной, как над лощиной, которая несла чистую воду с вершин Пентландских холмов через весь город туда, где она превращалась в бурлящую грязную пену, иссеченную зыбкими тенями мельниц, что выстроились рядами на берегах реки Лейт.

Нелл Маккроссан, когда крик нагнал ее, скользила крошечной бесплотной тенью сквозь огромную темень. Для своих четырнадцати лет Нелл была совсем маленькой, с тощей фигуркой, птичьими косточками и бледной кожей, казавшейся в скудном и будто бы иллюзорном свете редких фонарей белее муки, которую мололи на мельнице, где она работала.

Нелл была трусихой. Она боялась ходить на смену, ее страшили набухшие тьмой провалы между пятнами фонарей, пугали колышущиеся тени вязов и голоса, которые ей чудились в плеске быстрых вод реки. Впрочем, ушам она научилась не доверять – скрежет и стук механизмов на мельнице пагубно сказались на ее слухе, эти звуки набатом раскатывались под сводом черепа, шелестели гомоном призраков и преследовали ее еще долго после того, как она уходила с работы домой.

Поколение назад ее народ пришел в этот город с шотландского севера, покинув зеленые просторы горных долин, когда власти выгнали оттуда земледельцев, чтобы освободить место под пастбища для овцеводов, приносивших больше выгоды. Нелл не знала ничего, кроме судорожной суеты густонаселенных кривоулков и тупиков Старого города, тонущего в разноголосице, лязге, стуке и дыму, – таков был ее мир, и мир этот говорил на грубоватом гортанном английском. Но ранние годы в памяти Нелл еще полнились отзвуками певучего гэльского языка, на котором родители рассказывали ей о незримом иномирье – потустороннем мире кельтских легенд. Так что, торопливо одолевая населенную призраками дорогу к мельнице, она не доверяла долетавшему из лощины плеску реки, вдоль маслянисто-чернильной поверхности которой лежал ее путь, а в памяти оживали сказания о шелки, келпи[3] и прочих коварных водяных духах.

Но когда ее нагнал тот крик, все остальные страшные звуки, реальные и воображаемые, разом исчезли. Крик, а вернее чудовищный вой, срывавшийся на визг, казалось, проник сквозь ее тонкую кожу и завибрировал в костях. Нелл тоже закричала – ее собственный страх выплеснулся через край и хлынул в ночь таким же отчаянным воплем.

Тот, другой, крик грянул снова – заметался дрожаще-звенящим рваным эхом над рекой, отражаясь от черных боков мельниц, и вскоре Нелл уже мерещилось, что он несется разом со всех сторон.

Она всхлипнула, как малый ребенок, заблудившийся в ночи, заозиралась, отчаянно всматриваясь во мрак, – пыталась различить очертания издававшего страшный вой чудовища, чтобы понять, в каком направлении ей нужно бежать.

Вой смолк и раздался снова – в третий раз.

Нелл развернулась на пятках, бросилась во мрак между фонарями…

…и врезалась в этот мрак со всего маху.

Мрак шевелился. Невидимая в ночи черная масса неожиданно оказалась плотной, как будто тени сгустились и отвердели, чтобы встать препятствием на пути Нелл. Столкновение было столь сильным, что ее отбросило назад, и она упала на грязные скользкие булыжники, больно ударившись спиной. От этого удара у нее из груди вышибло весь воздух, и девочка тщетно пыталась вернуть его обратно в отбитые легкие.

Дыхания на то, чтобы закричать «караул», не хватало, а мрак тем временем надвигался на нее, склонялся над ней – силуэт ширился и становился темнее на фоне черной густой ночи. Могучие руки схватили Нелл, и она издала полу задушенный писк – воздуха на крик не доставало. А тот, кто ее схватил, до сих пор ничем не подтвердил своей человеческой природы – она не могла различить в темноте ни глаз, ни лица.

Мрак легко поставил девочку на ноги, словно она была и вовсе невесомой. Чудовище крепко держало ее за плечи, и Нелл понимала, что ему ничего не стоит раздавить ее, смять и сломать кости. Она чувствовала себя беспомощной и не сопротивлялась, когда оно подтолкнуло ее в облако света от газового фонаря.

Теперь свет и тени вылепили лицо – Нелл удалось его разглядеть. Она уже могла дышать, но способность закричать к ней еще не вернулась – не было возможности позвать на помощь, взмолиться об освобождении от чудовища, которое ее схватило и не отпускало.

Лицо у чудовища в газовом свете было человеческое, и оно наводило ужас. Резкие, суровые, грубо вытесанные черты, несмотря на их брутальную красоту, внушали отвращение. И страх. Панический страх. Нелл казалось, что она попалась в лапы какому-то монстру. Дьяволу…

А потом она его узнала. Теперь было совершенно ясно, кто перед ней, но избавиться от страха это не помогло.

– Ты как? – раздался низкий глубокий голос, такой же глубокий, как бархатистая тьма, как сама ночь. – Не ранена?

Нелл помотала головой.

– Откуда он взялся? – спросил мужчина.

Нелл, тупо таращась на него, снова затрясла головой, завороженная ярко-голубыми глазами, блестевшими на суровом лице.

– Я говорю про тот крик, девочка, – нетерпеливо продолжил он. – Откуда кричали?

– Я не знаю, сэр, – выдавила она. – Как будто отовсюду… Но в первый раз… – Она неопределенно махнула рукой в сторону реки у себя за спиной.

– Ты знаешь, кто я? – последовал вопрос.

Нелл снова вгляделась в его лицо, в глаза, сверкавшие в тени, отбрасываемой шляпой и тяжелыми надбровными дугами, рассмотрела широкие угловатые скулы и мощную линию челюсти. Казалось, это лицо высечено из какого-то неведомого материала прочнее камня. Наконец она кивнула, все еще дрожа от страха:

– Вы капитан Хайд, сэр.

– А тебя как зовут, дитя?

– Нелл, сэр. Нелл Маккроссан.

– Ты работаешь на мельнице, Нелл?

Она опять кивнула.

– Тогда беги туда немедленно и скажи своему мастеру, что мне нужны люди для поисков. И еще попроси его послать кого-нибудь в полицейский участок Дина[4]за констеблями.

Девочка молчала и не шевелилась, все еще изучая лицо Хайда.

– Беги скорее! – поторопил он, и этот окрик прозвучал резче, чем он рассчитывал, потому что Нелл как ветром сдуло – тотчас бросилась бежать к мельнице.

Хайд достал из кармана просторного ольстерского пальто новомодный фонарь на батарейке и осветил тропу, деревья, реку. Окрестности ожили и обрели зловещий вид в его свете: черная вода с быстрым течением маслянисто отблескивала в круге света, тени деревьев и кустов по берегам корчились, слегка подрагивая. Но ничего подозрительного поблизости не наблюдалось.

Он прошел по тропе назад и спустился к воде, следуя указанному перепуганной девочкой направлению. Река черной гладкоспинной змеей целеустремленно скользила к порту Лейт и дальше, к морю; ночь заглушила грохот промышленных предприятий, и Хайд вздрогнул, когда до него донеслось лязганье паровозных буферов на сортировочной станции железной дороги Балерно. Чем дальше он шел вдоль кромки воды, тем тише становилось вокруг. Воды Лейта, спешащие к морю, крутили по дороге колеса водяных мельниц и через определенные промежутки бурно вскипали, обрушиваясь с плотин. Хайд как раз приближался сейчас к такому водопаду – уже слышен был громкий плеск.

Путь затрудняли заросли кустов и переплетения древесных ветвей у самого берега, поэтому вскоре ему пришлось вернуться на тропу. Сквозь рев воды на плотине пробились голоса – к Хайду приближались рабочие с мельницы. Чтобы обозначить свое местонахождение, он достал из кармана полицейский свисток и дал три коротких сигнала, затем зашагал дальше к плотине. Реку пока не было видно за стеной из густой растительности. Наконец капитан добрался до водопада, и подлесок на берегу внезапно расступился. Кусок железнодорожного рельса, ржавый и гнутый, служил единственным ограждением между берегом и тем местом, где река обрушивалась вниз на двадцать футов. Гул падающего потока и тьма отрезали Хайда от внешнего мира, сделали слепым и глухим ко всему, кроме небольшого ограниченного пространства. Он направил свет фонаря вдоль берега, на котором стоял, потом перевел луч над бурлящей водой на другой берег.

И увидел.

Что-то покачивалось в пятне света, медленно поворачиваясь вокруг своей оси. Нечто зыбкое, почти неразличимое, блекло-землистого цвета, смутно напоминавшего цвет кожи. Поначалу он никак не мог разобрать, что это.

Вяз на том берегу простер над водой могучую ветвь-руку, словно протягивая Хайду свой мертвенно-бледный плод. Очертания предмета, свисавшего с ветви, сперва были неявны в скудном свете ручного фонаря. Предмет покачивался, и оттого казалось, будто это нечто живое. Но мало-помалу Хайду открывался смысл мрачной картины: на той стороне реки, возле самого берега, на длинной веревке, обмотанной вокруг ветви вяза, висел вниз головой голый мужчина, привязанный за лодыжки. Луч фонаря Хайда скользнул по бледному телу к разверстой синевато-багровой ране в груди. Широкая черная полоса, оставленная вытекшей кровью, тускло отблескивала в ночи, протянувшись от раны к горлу. Голова повешенного была скрыта под водой. Быстрая река тянула голову за собой, пытаясь унести течением, – от этого тело раскачивалось, и чудилось, будто в нем еще есть жизнь.

Хайд снова достал из кармана свисток, повернулся в ту сторону, откуда пришел, и дал три коротких сигнала.

Словно в ответ ему, опять раздался тот вой – теперь едва различимый за шумом водопада. Сначала Хайд подумал, что это эхо его свистка, но потом узнал высокий, звенящий, нечеловеческий крик, на сей раз показавшийся более жалобным и скорбным. Он повернулся вокруг своей оси, однако не смог определить источник звука. Так или иначе, ясно было одно: вопль определенно исходил не от мертвеца, свисавшего с дерева.

Хайд дал еще три свистка и наконец получил нормальный ответ – неподалеку зазвучали громкие крики рабочих с мельницы, спешивших к нему. Когда они подбежали, оказалось, что девочка, налетевшая на него в темноте, вернулась с ними – в свете фонарей призрачно белело ее лицо. Хайд велел мужчинам отвести ее в сторонку, чтобы она не успела разглядеть страшную картину на другом берегу.

– Вы слышали опять тот крик, сэр? – спросила она Хайда. – Это bean-nighe.

– Что?

– Bean-nighe, – повторила Нелл на гэльском, и голос ее дрожал от страха, выношенного поколениями до нее. – Прачка, – перевела она на английский. – Прачка явилась на берег. Это ее стенания.

– О чем ты толкуешь? – не понял Хайд.

– Bean-nighe приходит из иномирья и рыдает, стирая одежду того, кому скоро суждено умереть. – Дрожь, проявившаяся в голосе, теперь уже сотрясала все худенькое тело. – Это ее вой мы слышали. Bean-nighe еще называют ban-sith, понимаете?

Хайд кивнул:

– Теперь понимаю. Но могу тебя заверить, Нелл: то, что мы слышали, не имеет никакого отношения к потустороннему миру. – Он повернулся к одному из рабочих: – Девочка сильно напугана. Проводите ее на мельницу, и пусть с ней кто-нибудь побудет.

Когда горскую девочку увели, Хайд повел мужчин к ближайшему мосту, они перешли на другой берег и вернулись назад, к дереву, на котором висел голый мертвец. На несколько мгновений все замерли в молчании, как люди поступают перед лицом лютой смерти. Тело можно было рассмотреть более отчетливо, но голова и лицо по-прежнему были скрыты под водой у берега, заросшего камышами. Рана, как Хайд теперь видел, была глубокая и широкая, словно в груди повешенного зиял огромный разинутый рот. Кто-то вырвал у этого человека сердце.

– Его убили, – констатировал рабочий за плечом Хайда.

– Да хуже того, – отозвался другой. – Его убили трижды.

Хайд обернулся и вопросительно взглянул на того, кто это произнес.

– Повесили, выпотрошили и утопили, – пояснил мельник. – И кому только в голову взбрело сотворить такое с человеком?

– Принесите мне кочергу или какую-нибудь палку с крюком, – сказал Хайд. – Нужно вытащить труп на берег.

Третий рабочий вызвался сбегать на мельницу и найти что-нибудь подходящее.

Все время, пока капитан Эдвард Генри Хайд, суперинтендент[5] сыскного отделения Эдинбургской городской полиции, ждал с оставшимися мельниками на берегу, ему не давали покоя два обстоятельства.

Во-первых, то, что он чисто случайно нашел жертву зверского убийства, самым неожиданным образом и по странному совпадению оказавшись в здешних краях, хотя, как ни силился, не мог вспомнить, что его привело в этот район, находившийся так далеко от его дома, и как ему удалось сюда добраться.

А во-вторых, неподдельный ужас девчушки с мельницы. Нелл, похоже, не отпускало далекое шотландское высокогорье с его мифами. Потому что причиной ее панического ужаса была уверенность в том, что они слышали крик ban-sith.

То есть банши[6].

Глава 2

Доктор Сэмюэл Портеус сидел у камина в своем кабинете и ждал прихода Эдварда Хайда.

Глядя на энергичного, красивого Портеуса, сложно было поверить, что идет сорок седьмой год его жизни и двадцать первый – профессиональной медицинской практики, ибо моложавая, не сказать мальчишеская, внешность этого человека всех вводила в заблуждение. Его тщеславие – а он особенно гордился своими золотисто-каштановыми волосами и изумрудно-зелеными глазами – нашло художественное воплощение в портрете, красовавшемся над камином. Портеус заказал этот портрет пять лет назад и теперь завидовал своему ничуть не изменившемуся двойнику – его молодости и неуязвимости к возрасту.

Происхождение Сэмюэла Портеуса было куда скромнее, чем у тех, с кем ему приходилось иметь дело в профессиональной и повседневной жизни, и компенсировал он свою социальную неуверенность тем, что тратил в дорогих швейных ателье гораздо больше денег, чем требовали нормы Шотландской пресвитерианской церкви.

Зато интеллектуальные способности не давали ему ни единого повода для сомнений в себе. С первых лет обучения на врача в Эдинбургском университете Портеус прославился как восходящая звезда науки. Получить подобное признание в Эдинбурге, столице прогресса и всяческих инноваций в области медицины, означало, что любые, даже самые смелые амбиции того, кто его удостаивался, вполне оправданны, а доктор Сэмюэл Портеус был очень амбициозным человеком. За время своей научной карьеры он снискал репутацию пионера нейропсихиатрии и последние пару лет все больше внимания уделял новым дисциплинам – психофизике и психологии. Доктор Портеус был убежден, что именно в этом направлении нужно искать ответы на множество загадок современной психиатрии, которые пока казались неразрешимыми.

Основным местом работы Портеуса как практикующего врача было отделение для душевнобольных Крейглокартской водолечебницы; он также давал консультации в соседнем частном приюте для умалишенных «Крейг». Был у него и свой официальный кабинет в Новом городе. В дополнение к тому Портеус в частном порядке пользовал двух пациентов – только этих двоих, и никого более, – у себя дома во внерабочие часы. Оба казуса требовали строгой конфиденциальности, даже полной секретности, по особым и весьма веским причинам. Ни один из тайных пациентов не знал о существовании другого, соответственно, и не догадывался, что в глазах Портеуса, вопреки разительным отличиям между двумя личностями, они парадоксальным образом были, так сказать, двумя сторонами одной медали.

О лечении тайных пациентов Портеус никому не отчитывался. Наблюдения и собственные соображения по поводу каждого из них он поверял лишь персональному дневнику, который держал в сейфе у себя дома в рабочем кабинете. И у него были свои резоны тщательно оберегать чужие секреты: эти два казуса давали ему уникальную возможность провести революционное исследование. Он не сомневался, что его ждут величайшее научное открытие и еще более великая слава.

Помимо прочего, у доктора Сэмюэла Портеуса хватало и личных секретов. Два пакета с лекарством стояли у него в медицинском шкафу нераспечатанные и ждали своего часа – они пойдут в дело, если дремлющие в самом докторе симптомы недуга вдруг проснутся. Но это был, так сказать, отложенный страх, отдаленная угроза, которая даст о себе знать, как он надеялся, еще очень нескоро.

Одним из двух тайных пациентов Портеуса был его друг – Эдвард Хайд. Сегодня вечером как раз он и должен был прийти.

В Хайде было нечто, приводившее доктора Портеуса в замешательство. При каждой новой встрече психиатр тщился понять, почему этот человек одним своим присутствием всякий раз внушает ему смутную тревогу. Как он записал в дневнике наблюдений, Хайд производил внушительное впечатление при своем не слишком высоком росте, был крепкого телосложения, но не толст, и тем не менее с его появлением начинало казаться, что он довлеет над тобой гнетущей, давящей тенью. У Портеуса нередко возникало чувство, что есть некая несоразмерность, какой-то диссонанс в пропорциях Хайда – голова его будто бы на несколько унций тяжелее, руки на пару дюймов длиннее, плечи чуть шире, чем нужно. Что-то в Хайде напоминало о прошлом рода людского, наводило на мысли о не таком уж древнем, но забытом предке человека, об утраченном звене, которое могло бы вписаться в дарвиновскую теорию. Впрочем, в основе этих соображений лежали не наблюдения и взвешенные выводы, а скорее ощущения и догадки на уровне интуиции.

Уродом, однако, Хайда назвать было нельзя – напротив, он обладал некой мрачной красотой. Но сквозило в его наружности нечто дьявольское, отталкивающее, заставлявшее держаться подальше. Хайд вызывал отвращение, при том что отвратительным он вовсе не выглядел. Его манера держаться была до странности спокойной – скупая речь, такие же движения и мимика, – но это спокойствие само по себе смущало, вызывало подозрение, что оно является отвлекающим маневром, маской, под которой все кипит, бурлит и ходит ходуном, что в любой момент удивительная безмятежность Хайда может обратиться во вспышку столь же беспримерного буйства.

Однако все неприятные эмоции мгновенно исчезали у Портеуса без следа, стоило Хайду завести с ним разговор. Печальная правда заключалась в том, что врач на своем жизненном пути не встречал человека добрее, чем капитан Эдвард Генри Хайд. Все, что Портеус знал о своем друге, свидетельствовало об одном: в его груди бьется сердце, преисполненное сострадания к ближним, терпящим беды и несправедливость. Кроме того, Хайд обладал отнюдь не примитивным мышлением – этот джентльмен был наделен утонченным умом и прекрасно образован.

Портеус диагностировал у друга особый вид эпилепсии, и если бы об этом узнали начальники Хайда, он немедленно лишился бы своей должности суперинтендента сыскного отделения Эдинбургской полиции. Потому Портеус предложил Хайду сохранить все в тайне. Однако были и другие, менее благородные соображения, побуждавшие доктора молчать. Течение болезни друга – странные выпадения из реальности, провалы в памяти и еще более загадочные сны, которые на самом деле были не чем иным, как буйными галлюцинациями во время ночных эпилептических припадков, – сулило честолюбивому психиатру прорыв на новые, доселе не исследованные уровни человеческого сознания.

Портеус знал, что причудливый параллельный мир капитана Эдварда Генри Хайда являет собой необозримое пространство для изучения.

Ночь за окнами потихоньку сгущалась, и доктор Сэмюэл Портеус задернул тяжелые бархатные шторы в кабинете. Затем он поднес горящую спичку к щепам в камине и уселся смотреть, как ожившее пламя охватывает поленья. Заодно мысленно напомнил себе, что к нему сейчас направляется друг, а не темное нечто, страшнее и чернее ночи.

Глава 3

Тьма окончательно сгустилась, когда явился Хайд. И в очередной раз, как всегда в первые минуты их встречи, Портеусу почудилось, что друг принес частицу ночи с собой.

По негласному обычаю психиатр притушил фонарь у задней двери, которая вела из его кабинета в сад, чтобы приход Хайда не всполошил челядь. Разумеется, все слуги в доме знали капитана в лицо – он нередко присутствовал здесь на званых обедах и вечерах, приходил и уходил вместе с другими гостями через парадный вход с улицы, а внешность у него, понятное дело, была запоминающаяся. Однако тайные визиты Хайда как пациента зачастую случались в те моменты, когда он был еще не в себе после сильных припадков, и чужие досужие взгляды, а также чье-либо общество, кроме врача, было бы тут лишним.

Так или иначе, рабочий кабинет Портеуса, под который переделали маленький флигель, был местом безопасным и надежным для них обоих. Слугам вход сюда был запрещен, за исключением миссис Уилсон, домработницы, которая приходила раз в неделю прибираться в особняке, но и она всегда должна была спрашивать разрешения у Портеуса, чтобы переступить порог флигеля.

Хайд пребывал в ажитации. Портеус ждал, что он пожалуется на очередной слишком яркий и реалистичный сон, который приснился ему прошлой ночью, а потом не отпускал весь день, занимая мысли и мешая сосредоточиться на работе. Населенное призраками иномирье его сновидений мучило и сильно тревожило Хайда, несмотря на заверения психиатра, что это одно из проявлений эпилепсии – ночные галлюцинаторные приступы вместо нормальных снов.

В этот вечер, однако, Хайда заботило нечто другое.

– Прошлой ночью я присутствовал на месте преступления. Собственно, я его и нашел. – Он опустился в кожаное кресло у камина – как будто тень подобралась, уплотнилась и заполнила собою пространство от сиденья до высокого, загнутого вперед по краям подголовника. Вид у Хайда был мрачный; он хмуро уставился на огонь, словно рассчитывал найти там какие-то ответы. Оранжевые отблески четко высветили тяжеловесную красоту его профиля – четкого, угловатого, грубо вырубленного, – и снова Портеус почувствовал нечто похожее на инстинктивное отвращение.

– Вы нашли жертву? – уточнил врач.

– Да. Сначала услышал… – Хайд помедлил, подыскивая верное слово, – вопли. Они и привели меня к жертве.

– Значит, вы схватили убийцу? – спросил Портеус. – Если вы слышали вопли жертвы, должны были находиться совсем близко.

– Вопли издавала не жертва, – сокрушенно покачал головой Хайд. – Сложно будет объяснить… Так или иначе, никаких следов убийцы там не было. Именно это меня и беспокоит.

– Не понимаю…

– Мною были найдены останки жертвы. Я наткнулся на место преступления. Обстоятельства удачным образом сложились так, что я, сыщик, расследующий убийства, оказался там, где человека лишили жизни.

– И вас это удивляет? Почему?

Хайд подался вперед, уперев локти в колени и сгорбив могучие плечи.

– У меня опять был провал в памяти. – Он вздохнул. – Не помню ни событий, ни своих действий, которые привели меня к месту преступления. Понятия не имею, как я там очутился. Мое сознание словно выключилось незадолго до того, как я покинул полицейский участок, и включилось снова лишь в окрестностях места убийства.

– О, – сказал Портеус, – ясно. Вы уже сообщили об этом своему руководству?

– Никому не сообщил, кроме вас, – покачал головой Хайд. – Пока что. Полагаю, вы понимаете, почему я так спешил повидаться с вами. Обычно провалы в памяти отнимают у меня несколько минут, а на этот раз пропало больше часа. И было совершено убийство. Я оказался совсем рядом, но при этом не могу вспомнить, каким образом и почему. Я не помню, что делал до того.

Портеус встал с кресла и, подойдя к огню, оперся согнутым локтем на каминную полку. Затем достал из кармана смокинга бумажную пачку, взял в зубы сигариллу и прикурил. Хайду он пачку не предложил – знал, что друг не курит.

– И вы думаете, что имеете отношение к этому преступлению? То есть что вы причастны к убийству? – Психиатр насмешливо фыркнул. – Какая нелепость. Вы способны на убийство не более, чем я сам.

– Как вы можете утверждать это с такой уверенностью? – В голосе Хайда прорвалось отчаяние. – Только вспомните, о чем мы с вами тут говорили целых два года – об абсолютном безумии моих снов. О моем умопомешательстве…

– Эдвард, – перебил Портеус, – мы сто раз с вами это обсуждали. Нет у вас никакого умопомешательства. Недуг ваш имеет не психическую природу, а неврологическую. Это эпилепсия, и не более того. В вашем случае эпилепсия вызывает абсансы – припадки с кратковременной потерей сознания, которые вы называете провалами в памяти и которые я бы определил как status epilepticus[7]. Она же, эпилепсия, виновна и в ваших продолжительных ночных видениях – как я уже не единожды вам объяснял, это больше, чем просто сны, это галлюцинации. В любом случае, безумие присутствует и в снах здоровых людей, ибо сны коренятся в самых глубоких и темных слоях нашего разума.

– Но таких снов, как у меня, не видит никто, – отрезал Хайд.

Портеус кивнул и обратил взор на огонь; в холодном изумрудном зеркале глаз закачались отраженные языки пламени. Он пытался представить, каково это – пережить во сне галлюцинаторный приступ, который проявляется в форме кошмара – отчетливого, объемного и совершенно неотличимого от реальности. Каково это – пережить неистовый шторм в собственном мозге, создающий немыслимые, зачастую чудовищные, но вполне достоверные вселенные.

– Послушайте, Эдвард… – Доктор Портеус затянулся сигариллой и выдохнул облако дыма, наполнив комнату ароматом табака. – Наступает новый век медицины – мы всё больше и больше понимаем в механизмах эпистатуса. Так что могу вас заверить: убийцы-лунатики и маньяки-эпилептики годятся в качестве персонажей для бульварного чтива, но в действительности их попросту не существует.

– Если, конечно, причина моего состояния – эпилепсия, – вяло попытался возразить Хайд.

– Это эпилепсия, Эдвард, не сомневайтесь. Ученым уже ясна природа абсансов – с ними связано полное отрешение от реальности. Поверьте, во время таких припадков невозможно никакое проявление человеческой воли для совершения действий – ни сознательное, ни бессознательное.

– Однако именно по своей воле я проделал путь, который привел меня к месту преступления, – заметил Хайд. – А это почти в двух милях от того места, где я находился до провала в памяти.

– Воля тут ни при чем, – возразил Портеус. – Вы находились в состоянии так называемого абсанс-автоматизма, при котором могли работать только вегетативные, автоматические функции. Во время череды припадков вы были неспособны целенаправленно совершить какой-либо поступок.

– А что, если воля была не моя? – Хайд вдруг растерянно нахмурился, будто пытался поймать ускользающую мысль. – Что, если меня привели к тому месту? Может, кто-то внушил мне, что я должен там оказаться? И произошло это, как раз когда я был в состоянии абсансов…

– Эдвард, это тоже все из области бульварного чтива. Или того хуже – из брошюр месмеристов о сеансах гипноза, в которых ни грамма научного знания. Человека в измененном состоянии сознания невозможно заставить сделать то, чего бы он никогда не сделал в здравом уме и твердой памяти. Джон Хьюлингс Джексон, один из первооткрывателей эпилепсии, ввел особый термин для состояния сознания, в которое вы входите во время абсансов. Он называет это «перенос», потому что вы перестаете осознавать свое присутствие в реальном мире. Вы находитесь не здесь, а стало быть, не можете повиноваться чьим-либо приказам, благим или дурным.

– И тем не менее я не понимаю, каким образом оказался так близко от места преступления в тот момент, когда жертва еще не была обнаружена, – мрачно сказал Хайд. – Слишком уж подозрительное совпадение.

– Возможно, это вовсе не совпадение. Амнезия распространяется отчасти и на события, которые предшествовали абсансу. До первого приступа вы пребывали в полном сознании, ваш организм функционировал нормально, вы вели себя как обычно, но теперь не можете вспомнить этот отрезок времени. Непосредственно перед началом эпистатуса вы могли что-то узнать или подумать о чем-то таком, что и побудило вас отправиться туда, где вы затем пришли в себя.

– И об этом мне уже не вспомнить? Память не вернется?

– Возможно, вернется. Мы постоянно делаем новые открытия, касающиеся работы мозга. Человеческая память не одномерна, она состоит из множества слоев. – Портеус замолчал, бросил окурок сигариллы в огонь и, отступив, взглянул на свой портрет, висевший над каминной полкой. – Представьте память как картину, написанную маслом. Ее основа – это холст, который когда-то был чистым. Но изображение, которое мы видим, появилось на голом холсте не одномоментно. Сколько было ошибок, неверных мазков, подправленных контуров, изменений в композиции и цветовой гамме – все это скрывается под верхним слоем, который и явлен миру. У итальянцев для этого есть особое название – pentimenti[8]. Мысли художника, его искания и старания слой за слоем ложатся на полотно, и мало-помалу все, что осталось на нижних слоях, становится потерянным уже и для него самого. Человеческая память работает точно так же. Ее чистый холст – это tabula rasa младенческого мозга, «чистая доска», на которую наносятся слой за слоем опыт, эмоции, воспоминания. Сцены и персонажи прорисовываются во всех деталях, а затем перерисовываются, закрашиваются, мы уже не видим каких-то лиц, но это не означает, что их там больше нет, – если хорошенько присмотреться, мы, возможно, сумеем различить очертания. Или же просто-напросто аккуратно удалим мешающие их разглядеть слои.

– Стало быть, вы думаете, что мои воспоминания о том, что предшествовало припадкам, никуда не исчезли, что они остались на более глубоком уровне сознания? И как же мне их оттуда извлечь?

– Я не знаю, возможно ли это в принципе. Сейчас у нас тут, в Эдинбурге, некий Джеймс Брейд практикует революционные методы гипноза, благодаря которым якобы можно заглянуть в подсознательное. Однако, дорогой Эдвард, не забывайте, что вы – сыщик по призванию и по роду занятий. Не исключено, что использовать ваш дар – лучший способ найти ответы. Я бы посоветовал вам начать с возвращения на то место и к тем событиям, которые вы хоть немного помните перед началом припадков. А может, ответы у вас уже есть.

– Не понимаю…

– Ответы таятся в вашем собственном иномирье, Эдвард. В ваших снах.

Хайд провел у психиатра еще не меньше часа. Они беседовали, Портеус пил вино и курил сигары – как будто двое друзей устроили посиделки и приятно проводили время. Однако, насколько мог заметить хозяин дома, настроение Хайда ничуть не улучшилось.

Перед уходом капитана, как у них было заведено, Портеус вручил ему новую бутылочку с микстурой. Эпизод, о котором рассказал Хайд, столь угнетающе подействовал на него, что доктор счел благоразумным подкорректировать ее состав. При этом он не желал, чтобы Хайд, опытный сыщик, интересовался подробным перечнем компонентов.

Было около двенадцати, когда Портеус стоял у окна и смотрел, как Хайд выходит через заднюю дверь его кабинета и вскоре исчезает из виду— тень смешалась с другими тенями, слилась, растворилась в полуночном саду. После этого он попытался разобраться в своих неоднозначных чувствах, оставленных визитом друга. В эмоциональную палитру входили жалость, печаль, озабоченность. Даже вина.

И облегчение.

Глава 4

За окном занимался рассвет. Эдвард Хайд тихо-мирно лежал в темноте спальни с задернутыми шторами, вернее парил где-то между двумя мирами – сновидений и яви. Сегодня ему тоже снился сон, но самый обычный, какие бывают у всех, – это не был калейдоскоп галлюцинаций, вызванных ночными припадками. Сон плавно разворачивался и теперь так же плавно рассеивался под сомкнутыми веками. Хайд видел самого себя юным и беспечным, играющим с другими детьми светлыми вечерами на закате лета в золотисто-зеленых красках детства – красках, трепещущих жизненной силой; видел мать – она рассказывала ему на ночь сказки о брауни[9] и феях, о легендарных героях Кухулине и Финне, сыне Кула, о коварных злодеях и фантастических существах.

Сладостный морок на грани сна и бодрствования длился и длился, а вместе с ним длилось что-то еще – некое чувство не оставляло Хайда, словно витающий в воздухе давно забытый аромат, который пробуждает ясные воспоминания из далекого прошлого. Чувство, не посещавшее его давным-давно. В этот зыбкий, исчезающий момент он снова был по-настоящему счастлив.

Проснувшийся город, однако, настойчиво давал о себе знать – там, за плотно задернутыми шторами, по булыжникам улицы Нортумберленд вразнобой грохотали обитые железом колеса и подкованные копыта, звуки эти окончательно вернули капитана к действительности. Вместе с пробуждением свершилась метаморфоза: счастливый легконогий мальчишка Эдвард из сна начал меняться – другими становились рост, вес, фигура, весь внешний облик обретал грубоватую тяжеловесность, – и в конце концов место мальчишки занял нынешний Хайд.

Он лежал и прислушивался к нараставшему шуму дня: колес на мостовой прибавилось, тихими волнами накатывал неразличимый гомон – под окном проходили и удалялись люди. Дымно-серый город ворочался, потягивался, возвращался к своей дымно-серой жизни. Образы из сна уступили место реальным воспоминаниям о предыдущей ночи: о повешенном, который покачивался на ветке, погрузив голову и руки в мутный поток реки Лейт, и о нечеловеческих воплях – без сомнения, их издавал безумный убийца, ибо лишь во власти безумия человек способен сотворить такое с ближним своим.

Одновременно вдруг всплыли более давние воспоминания, вернулись его помучить. Хайд вспомнил о днях, проведенных на далекой, чужой, залитой солнцем, благоуханной земле. О зверствах, совершавшихся под ослепительно-ярким небом во имя империи, – те, кто их совершал, не могли сослаться на безумие в свое оправдание. Он вспомнил о воине, ведомом чувством долга. О том, кто удостоился страшного прозвища Jaanavav — Зверь.

Там и тогда был другой мир. Там и тогда он был другим человеком.

Хайд встал раньше обычного, и настроение, без того нерадостное, лишь ухудшили мысли о мероприятии, на котором ему надлежало присутствовать нынешним утром. Он жил в таунхаусе, городском особняке, просторном, сравнительно большом и почти пустом. Множество комнат были попросту заперты, что свидетельствовало о характере владельца. Хайд умылся, как обычно по утрам, затем оделся. Не по чину, а скорее по классовой принадлежности ему полагался слуга, но он слишком дорожил своей приватностью, чтобы обзаводиться фактотумом. Он понимал, что во время приступов может напугать и всполошить нечаянного свидетеля, а если свидетель об этом еще и разболтает, тогда дальнейшее исполнение капитаном Хайдом обязанностей суперинтендента сыскного отделения будет поставлено под вопрос. В итоге Эдвард Хайд стал сам себе чистильщиком обуви, гладильщиком, камердинером и лакеем. Он накрывал на стол и разжигал камин, сам стряпал и сам завтракал наедине с собой. Каждое его утро было наполнено ритуалами, которые капитан ревностно соблюдал, отрешившись от мира. Приготовления к началу дня были систематическими и привычными, а мозг полностью сосредоточивался на повторяющихся действиях и не допускал мыслей об одиночестве, которое пронизывало его жизнь.

Перед началом нового рабочего дня он облачился в черный костюм-тройку с пиджаком свободного кроя на трех пуговицах и серым шелковым жилетом, прикрепил к сорочке новомодный отложной воротничок вместо старого воротника-стойки с отогнутыми уголками и выбрал галстук-самовяз вместо обычного шейного платка. Поверх костюма накинул ольстерское пальто из черного твида, купленное в универмаге Локвудов на улице Принцев (в свое время выбор Хайда пал на этот предмет одежды из-за широкой пелерины, которая отчасти скрывала непомерную ширину его плеч), надел темно-серую шляпу-хомбург, чьи широкие поля оставляли черты лица в тени, и натянул на толстые пальцы перчатки ручной работы из свиной кожи.

Не будь этот утренний час столь ранним, а фигура, облаченная в безупречный наряд, столь могучей, при виде капитана Эдварда Генри Хайда можно было бы подумать, что этот джентльмен спешит на службу в какой-нибудь эдинбургский банк или в другую финансовую контору. Но дело, в котором нынешним утром предстояло, так сказать, подвести баланс, относилось совсем к другой области, куда более мрачной, и Хайд обязан был при том присутствовать.

Экипаж уже ждал его на улице; черные от сажи столбы дыма ввинчивались вертикально в стылое безветренное небо, поднимаясь от десятка тысяч проснувшихся городских очагов.

– С добрым утром, капитан Хайд, – приветствовал шефа кучер в полицейском шлеме, сидевший на облучке. – Я так понял, мы сегодня не в участок едем?

– С добрым утром, Маккинли, – отозвался Хайд. – Пока нет. Мне сначала надо заскочить по двум адресам.

Когда он протянул Маккинли бумажку с первым адресом, констебль-кучер тотчас помрачнел и коротко кивнул:

– Понял, сэр.

Парадоксально, но факт: помещение было светлым, почти жизнерадостным.

Белым.

Стены здесь были выбелены, и все деревянные элементы интерьера – двери, маленький столик, придвинутый к стене, рамы слуховых окон, перила, отделявшие часть комнаты, где сейчас стояли Хайд и его коллеги, вертикальный столб с перекладиной и даже крышка люка – все было выкрашено белой краской. Обычные окна в стенах отсутствовали, но через широкие проемы в крыше щедро лился утренний свет.

И еще здесь было очень тихо – Хайд и шестеро мужчин замерли за перилами в молчаливом ожидании.

Моррисон, молодой человек двадцати одного года от роду, принялся жадно озираться, едва войдя, словно давно не видел свет и успел изголодаться по новым впечатлениям. Он был высок и сухощав, с широкими плечами, румяным лицом и взъерошенными волосами цвета ржавчины. Румянец казался еще живее и ярче на фоне белого спокойствия комнаты, отчетливо контрастировал с сорочкой из беленого льна без воротника, которая была на парне. Моррисон увидел Хайда, стоявшего среди других мужчин, и кивнул в знак узнавания; губы на мгновение дрогнули в неуверенной улыбке. Один из двух сопровождающих подтолкнул его, взяв за локоть. Моррисон повернулся к нему почти что с виноватым видом, будто устыдился своей медлительности, и шагнул вперед.

– Выпей, – коротко приказал второй конвойный в униформе, протягивая парню стеклянную стопку с прозрачной жидкостью.

Моррисон послушался и сморщил нос, проглотив напиток залпом. От группы за перилами отделился усатый человечек, на голову ниже Моррисона, облаченный в темный саржевый костюм. Он подошел к парню, перехватил его локти за спиной кожаным ремнем, затем опустился на колени и сковал ему лодыжки кандалами D-образной формы. Движения усача при этом были быстрыми, решительными и сноровистыми, что свидетельствовало о немалом профессиональном опыте. Моррисон снова покосился в сторону Хайда и как будто хотел что-то сказать, но усач в этот момент взял со столика и ловко накинул ему на голову белый холстяной мешок, затем все с той же беспримерной сноровкой надел поверх мешка веревочную петлю и затянул ее у Моррисона на шее. А дальше одним стремительным плавным непрерывным движением он отступил назад, взялся за рычаг и потянул. Тишину нарушил громкий стук откинувшейся крышки люка в полу, и Моррисон провалился в открывшийся проем. Пеньковая веревка заскользила в кожаном рукаве, и петля, завязанная палачом, туго затянулась.

Голова Моррисона оставалась видна над люком. Повешенный дернулся, будто резко пожал плечами, и затих – лишь раздалось короткое приглушенное мычание, а тело плавно закачалось.

Между двумя событиями – когда молодой рабочий каменоломни вошел в белую комнату и когда он покинул этот мир – прошло всего полминуты, может, чуть больше.

Начальник Колтонской тюрьмы кивнул малочисленной группе свидетелей: Хайд стоял рядом с Аберкромби, полицейским врачом, подле них – двое газетных репортеров и два представителя службы прокурорского надзора, младший из которых выглядел так, будто его сейчас стошнит. Затем все они молча вышли из белой комнаты, находившейся в пристройке для исполнения приговоров, и нарушили молчание, лишь когда оказались в тюремном коридоре, выложенном зеленой и бежевой плиткой.

– Неважно, заслуживает человек смерти или нет, – сказал Хайд, обращаясь к Аберкромби, – смотреть на это всегда тяжело. Не могу убедить себя в том, что так поступать правильно.

– Нам всем нужны ритуалы, – рассеянно отозвался Аберкромби, который в этот момент был занят тем, что доставал карманные часы и проверял, сколько времени.

Хайд знал, что сейчас врач отправится пить чай в обществе начальника тюрьмы – будет дожидаться, когда пройдет предписанный законом час после казни, чтобы затем спуститься в кирпичный колодец под белой комнатой и убедиться, что последняя искра жизни угасла в теле приговоренного.

– Ритуалы? – переспросил Хайд.

– Повешение – такой же религиозный ритуал, как и любой другой, – сказал врач. – Это жертвоприношение с благой целью, совершаемое в рамках культа закона и порядка. Оно посвящено богам правосудия. Скромное деяние ради того, чтобы механизмы вселенной работали, как полагается. И давайте будем честны – если кто и заслуживает болтаться в петле, так это Хью Моррисон. Бедная девочка… – Аберкромби замолчал, качнув головой.

История эта была всем известна: Мэри Пейтон, которая все восемь лет своей жизни провела в трущобах, в один злосчастный день играла на улице и пропала. Тело ее нашли месяц спустя в канаве у заброшенной дороги, что огибает Цыганский откос. Кто-то натаскал в канаву веток и сплел их так, что получилось нечто похожее на огромное гнездо или на колыбель, затем уложил туда мертвую девочку и накрыл останки другой охапкой веток и листьев. Когда горожане узнали об этой могиле, Мэри Пейтон тотчас прозвали «дитя с Цыганского откоса» и «дитя из ведьминой колыбели».

Ее труп нашел Хью Моррисон, каменотес из Грантонской[10] морской каменоломни герцога Баклея. Нашел, примчался в каменоломню, рассказал о своем страшном открытии мастеру, и тот еще сходил с ним к канаве удостовериться, что парень не сочиняет, прежде чем известить полицию.

У Хайда сложилось впечатление, что Моррисон не то чтобы дурачок, каким его все считали, а скорее ребенок в обличье взрослого мужчины – некто, замкнутый в своей собственной вселенной и неспособный понять механизмы взаимодействия в социуме. С товарищами по работе его разделяли не только своеобычность характера и особенности развития, но и происхождение: в речи Моррисона звучали напевные интонации горцев. Все вокруг, и особенно коллеги-каменотесы, считали его «тронутым», то есть странным. Он часто напевал что-то под нос или разговаривал сам с собой за работой и, казалось, понятия не имел о том, как завязать внятное общение с другими людьми.

Известно было также, что он предпочитает компанию помоложе – его видели с детьми.

Наиболее показательным, однако, был тот факт, что Моррисон не сумел объяснить, как он очутился у Цыганского откоса на дороге, заброшенной лет десять назад. Сейчас по ней и вовсе уже невозможно было пройти – вся заросла диким кустарником. То есть странного парня странным образом занесло в странное место, где была похоронена убитая девочка.

В итоге подозрения неизбежно пали на него. Доказательств вины при этом не хватало, но еще прежде, чем Хайд получил возможность допросить молодого каменотеса, другие полицейские добились от того признания в преступлении. По правде говоря, состояние тела мертвой девочки привело грантонских полицейских в такое негодование, что они не сдержались, и признание в буквальном смысле было выбито из Моррисона. Позднее же юный горец неистово отказывался от своих слов.

Хайд задавался вопросом, почему предполагаемый убийца добровольно показал место захоронения жертвы, но не мог сказать, откуда он ее похитил, ибо явно не знал, где это произошло. А коллеги Хайда объяснили все нестыковки умственной отсталостью Моррисона и отмели его сомнения. Положение Моррисона усугубилось еще и вздором, который он нес без устали, – твердил на английском и на гэльском, что девочку, должно быть, растерзал cù dubh ifrinn — «черный пес из преисподней», мифический зверь, персонаж горского фольклора.

– Моррисон поклялся мне, что он невиновен, – сказал Хайд полицейскому врачу.

– Они все так делают, – пожал плечами Аберкромби. – Я и сам бы от чего угодно открестился, если б мне накинули петлю на шею.

– Да, – согласился Хайд, – да, все отпираются. Но обычно я вижу, лгут они или нет. Не знаю, врожденное ли это свойство или навык, приобретенный за долгие годы, но обычно я распознаю правду за ложью, вернее различаю тень того, что лжецы пытаются скрыть от чужих глаз.

– А с Моррисоном ваше чутье не сработало?

– Нет. То есть да. Мне показалось, что не было там никаких теней. Так или иначе, я ему поверил и сделал все, чтобы найти доказательства его невиновности, но не преуспел.

– У вас репутация сыщика, которому нет равных в поисках истины. Вы всегда докапываетесь до сути. Быть может, в деле Моррисона и искать-то было нечего?

– Может быть, – кивнул Хайд. – Но я не могу отделаться от ощущения, что мы убили невиновного.

Дальше они в молчании зашагали по вымытым карболкой коридорам Колтонской тюрьмы. Маккинли ждал снаружи на облучке полицейской кареты в тени здания с зубчатыми стенами – резиденции тюремного начальника. Аберкромби медлил, хотя пора было прощаться.

– А что там с другим нашим висельником? – наконец спросил он. – С тем, которого привязали за ноги над Лейтом? Вы мне таких покойников еще не подбрасывали. Его, я так полагаю, уже передали доктору Беллу на вскрытие?

– Да, сегодня утром.

– Странное будет дело, Хайд. Воистину странное.

Глава 5

Это было место, предназначенное для зрелищ и увеселений; это пространство создали для того, чтобы оно наполнялось смехом и аплодисментами. Но когда Хайд ступил туда, побывав в блеклой, ахроматической простоте комнаты для экзекуций и проехав в карете под ярким полуденным солнцем, ему показалось, что он попал в багровую преисподнюю.

Возможно, неприятные ассоциации были связаны с тем, что он знал о временно присвоенном этому театру назначении.

Как и в любом зрительном зале, в центре внимания тут находилась сцена, и вся архитектура здания подгонялась под нее, а элементы внутреннего убранства будто бы собрались выжидательно вокруг главной героини. Зал был трехъярусный. Пустые кресла с откидными сиденьями, обтянутые роскошной темно-вишневой тканью, несли позолоту на деревянных частях; они выстроились бок о бок в несколько дугообразных рядов перед сценой. По обеим сторонам находились три яруса по три закрытых балкона в каждом; их пузатые парапеты цвета слоновой кости были украшены декоративными элементами из багряного стекла – как будто они забрызганы кровью. Все остальное тоже было в красной гамме: пышный акантовый орнамент цвета кларета вился-струился по обоям; тяжелый театральный занавес был карминным, портьеры и бархатные драпировки в арках авансцены – темно-алыми. Потушенные сейчас газовые светильники на стенах прикрывались замысловатыми стеклянными плафонами – густо-малиновыми. После уличного света казалось, будто есть что-то анатомическое, органическое в этом багровом полумраке.

Единственным освещенным местом в театре была сама сцена, и на ней присутствовали всего два актера. Оба находились в пятне яркого света. Это были доктор Джозеф Белл с окровавленными руками, уверенно стоявший на ногах, и человек, лежавший на передвижном хирургическом столе под внимательным взглядом патологоанатома. Было совершенно очевидно, что человек на столе уже никогда не сыграет ни в одной драме, по крайней мере не в этом мире.

– А, Хайд… – Доктор Белл поднял голову и широко улыбнулся. Анатом и судмедэксперт был высоким, гладко выбритым мужчиной лет пятидесяти с гривой жестких, рано поседевших волос, зачесанных назад над широким лбом. Рукава рубашки он за работой закатал до локтей, а прорезиненный фартук защищал от загрязнений жилет и брюки. – Вот и публика подоспела на мое представление!

– Я знал, что вы истый театрал, доктор Белл, однако… – Хайд с улыбкой обвел рукой зрительный зал.

– Мне доводилось делать аутопсию в самых разных местах – в армейских палатках, в заброшенных церквях, в пивных и в домах усопших, но, смею вас заверить, – патологоанатом окинул взглядом сцену, – это нечто… грандиозное! Вы же слышали о пожаре в лазарете, я полагаю? Наши смотровые и анатомичка будут недоступны еще как минимум недели три. Увы, на это время нам придется стать бродячими актерами… – Заляпанная кровью рука с длинными тонкими пальцами повторила недавний жест Хайда. – Театр нам отдали всего на неделю, потом мы вынуждены будем уступить эти подмостки Шекспиру. Кажется, здесь дают «Макбета», а значит, крови ожидается куда больше.

– Пока что я вижу спектакль одного актера с вами в главной роли, – подал голос Хайд.

– Что?.. О, нет. Мы работаем вдвоем – я отправил ассистента за недостающими инструментами.

– Вам, должно быть, ассистирует доктор Конан Дойл?

– Нет, не сегодня. К сожалению, молодой Артур нас покинул – собирается заняться врачебной практикой на южном побережье Англии. Но сдается мне, он более склонен к писательству, нежели к предписаниям для пациентов. Его прощальным подарком стало обещание сделать меня героем какой-нибудь детективной истории, не больше и не меньше. Так что сегодня мне ассистирует доктор Бёрр. – Белл расплылся в улыбке.

Хайд, осведомленный о собственной тяжеловесности во всем, завидовал его изяществу, в котором не было ничего женственного, и легкости в общении.

– Вы уже встречались? – продолжал доктор Белл. – Нет? Это молодой врач редкостных достоинств. Однако сейчас мы в небольшой запарке – распроклятый пожар лишил нас привычной среды обитания, где все было под рукой. – Патологоанатом замолчал и склонился над телом, лежавшим на хирургическом столе. – Полагаю, этот джентльмен – один из ваших клиентов?

Хайд тоже взглянул на труп. Ему было известно о художественных способностях смерти – она перерисовывает тела, делает кожу где-то бледнее, где-то темнее; кровь, лишившись цели, безвольно стекает туда, куда ее тянет сила тяжести, и в результате покойник кажется старше, чем был, словно вместе с жизнью у него отнимают молодость. Поэтому тогда, стоя на берегу реки в Дине с карманным фонарем в руке, освещавшим перевернутую вниз головой, покачивавшуюся над водой фигуру, Хайд был уверен, что перед ним мужчина средних лет – казалось, это тело пострадало от времени. Но сейчас, глядя на жертву, вытянувшуюся на хирургическом столе, он ясно видел, что человек был достаточно молод и обладал крепкой мускулатурой.

Его подвесили за ноги, головой вниз, поэтому лицо было тошнотворно синюшным, сплошь покрытым трупными пятнами. Когда труп сняли, часть крови отлила от лица, но губы и веки остались багровыми и распухшими, а под кожей просвечивали чернильно-синим кружевом капилляры. Темное лицо казалось еще темнее от того, что кожа контрастировала с белокурыми волосами, усами и бакенбардами. Но вопреки темному гриму, нанесенному смертью, Хайд видел, что это лицо молодого человека.

– К сожалению, да, один из моих, – ответил он доктору Беллу. – Его привязали за ноги к ветке дерева так, что голова оказалась под водой. Он…

– Захлебнулся? – Белл прошелся взглядом по покойнику, кусая губы, и покачал головой. – Воды в легких нет. И рана в груди тоже не была причиной смерти. У него вырезали сердце и опустили голову в воду уже после того, как он перестал дышать.

– От чего же он тогда умер? – спросил Хайд.

Джозефу Беллу помешало ответить донесшееся из вестибюля эхо – там громко хлопнула входная дверь.

– А, должно быть, это мой ассистент, – обрадовался он. – Как там принято говорить в театрах? «Просьба соблюдать тишину, представление начинается». Доктор Бёрр располагает подробными результатами первоначальной экспертизы тела и сможет ответить на ваши вопросы.

В озерцо света ступила молодая женщина с большим кожаным саквояжем в руках. «Должно быть, медсестра», – решил Хайд и взглянул поверх ее плеча в поисках ассистента доктора Белла. Но женщина пришла одна.

– Позвольте представить вам доктора Келли Бёрр, – широко улыбнулся Белл. – Доктор Бёрр, а это капитан Эдвард Хайд, в прошлом офицер Индийской армии[11], ныне суперинтендент сыскного отделения полиции города Эдинбурга. У него много вопросов, а у нас должны быть ответы.

– Думаю, капитана Хайда лишил дара речи мой пол, – сказала доктор Бёрр, и Хайду почудилось, что он услышал легкий ирландский акцент.

– Вовсе нет, – возразил он, но тут же поправился: – То есть да, если честно. Женщину-врача не так уж часто встретишь, и я невольно поддался стереотипам.

Доктор Бёрр улыбнулась, но не слишком приветливо, и принялась снимать шляпку, пришпиленную к прическе. Ее волосы, собранные в пучок на затылке, были цвета воронова крыла, а медовая кожа – на тон темнее, чем допускала современная мода, подумалось Хайду. Келли Бёрр обладала неоспоримой красотой, в которой было что-то смутно экзотическое, и он сразу почувствовал в ней некую беззащитность очень умной женщины, чьи внешность и пол мешают окружающим воспринимать ее интеллект всерьез.

– Спасибо за откровенность, капитан Хайд, – сказала она. – Мой выбор профессии свидетельствует о том, что мне знакома вся гамма чувств, которые люди демонстрируют при встрече со мной – от изумления и замешательства до презрения и открытой враждебности. А что бы сказали вы о женщине, решившей стать врачом?

– Честно? Никогда об этом не задумывался. Но теперь, когда вы спросили, могу сказать, что не вижу в вашем выборе ничего зазорного. Для меня важно, что доктор Белл вам определенно доверяет, а снискать его доверие – изрядное достижение для любого врача, независимо от пола.

– Отлично сказано! – Белл в очередной раз широко улыбнулся. – Позвольте заверить вас, Хайд, что присутствующая здесь доктор Бёрр стоит в ряду самых способных и преданных своему делу представителей нашей профессии среди известных мне. В тот же ряд я ставлю молодого Конана Дойла и Сэмюэла Портеуса, который, если не ошибаюсь, является вашим близким другом. Я ценю тех, кто ценит знания. А доктору Бёрр приходится сражаться отчаяннее, чем кому-либо другому, чтобы их приобрести.

Доктор Бёрр положила на приставной столик свои перчатки, шляпку и пальто. На правой руке у нее Хайд заметил перстень – крупный, с изумрудами, сапфирами и странным узором, показавшимся ему знакомым. Она сняла перстень, аккуратно положила его рядом с перчатками и облачилась в защитный белый фартук, который скрыл ее одежду от шеи до пола. Белизна фартука подчеркнула золотистый оттенок ее кожи, и Хайд заподозрил, что среди ее предков есть представители далеких от Ирландии народов.

Женщина-врач тем временем решительно шагнула к хирургическому столу, взялась одной рукой за плечо трупа, подняла его, поддерживая другой рукой снизу под затылок, и наклонила так, чтобы Хайду были видны шея и спина мертвеца. Все это она проделала быстрыми и уверенными движениями. Большая часть спины была багрово-черной от застоявшейся крови, но шея осталась бледной, лишь синеватая полоса шла по ней горизонтально под затылком, в месте соединения с черепом.

– Удар по шее? – спросил Хайд.

– Смертельная травма, капитан, которую вы искали. В результате перелома второго шейного позвонка был непоправимо поврежден спинной мозг, мгновенно последовали паралич всех конечностей и отказ респираторной функции. Остальные увечья, которые вы видите, а именно рассечение грудной клетки и удаление сердца, были произведены post-mortem[12]. Но перелом позвонка произошел не от удара. Знаете, как еще называют этот специфический вид перелома?

Хайд нахмурился:

– «Перелом палача».

В его памяти возникла картинка из раннего утра: Хью Моррисон, молодой парень, совершенно сбитый с толку, стоит в белой комнате, смотрит прямо на него и хочет что-то сказать. Но слова так и не прозвучали.

– Совершенно верно. У него под челюстью ссадина – это фрикционный ожог от веревки, и могу побиться об заклад, что мы обнаружим передавленную трахею, когда вскроем гортань.

– Стало быть, изначально его повесили? Я имею в виду – повесили правильным образом, за шею?

Келли Бёрр кивнула:

– Правильным. Но определенно без решения суда.

– Тогда зачем это все? – Хайд указал на изувеченный торс.

– Возможно, какой-то обряд?

Доктор Бёрр смотрела на него темными, волнующими глазами. Хайд привык, что люди стараются избегать его взгляда – их смущает его наружность, или служебное положение, или то и другое вместе. Встречались ему и женщины, которые его откровенно разглядывали, их словно будоражило, дразнило его присутствие, но Келли Бёрр просто смотрела на него – без каких-либо эмоций, низменных или иных.

– Думаете, это было ритуальное убийство? – уточнил он.

– По-моему, похоже, но подобные выводы вне моей компетенции. Мое дело – установить физическую причину смерти, основываясь на фактах, а не на умозрительных предположениях.

– Полно вам, доктор Бёрр! – добродушно воскликнул Белл. – Я учил вас куда большему. – Он обвел рукой сцену. – Непреодолимые обстоятельства привели нас в эти странные декорации, но в каком-то смысле они созвучны нашей задаче. – Врач посмотрел сверху вниз на труп, застывший на хирургическом столе. – Эти останки и есть истинный театр, театр из плоти и крови. Сюжет трагедии сокрыт в костях мертвеца, в его крови и мягких тканях. Мы зрители драматического спектакля, который разыгрывается в нем, и мы же толкователи увиденного. Хорошие зрители должны быть наделены воображением. Так и патологоанатом – хороший патологоанатом – сначала наблюдает с медицинской беспристрастностью, собирает доказательства, находит физические причины смерти, но затем его – или ее – воображение, опираясь на профессиональный опыт, интерпретирует, экстраполирует и вычленяет суть трагедии, невидимую глазу. Прошу вас, доктор Бёрр, поведайте нам о репертуаре этого театра из костей и плоти.

Доктор Бёрр уложила труп обратно на хирургический стол и подняла его руку. Кисть мертвеца, как и спина, была багрово-синюшной от посмертно стекшей крови, но предплечье осталось разительно белым, и на этом меловом фоне четко выделялись неровные, песочного цвета пятна.

– Солнечный кератоз, – пояснила она, указав на эти пятна. – Явление довольно распространенное у таких светлых блондинов, но крайне редкое в столь молодом возрасте. Могу предположить, что он много времени провел под солнцем, которое припекало куда яростнее, чем здесь, в Шотландии, но это было довольно давно, поскольку сильный загар успел сойти.

– Вот видите! – восхитился доктор Белл.

– Стало быть, он какое-то время прожил за пределами островов, – кивнул Хайд. – Но мы пока что понятия не имеем, что привело его в жаркие края. Многие молодые люди пользуются благами, которые сулят им колониальные земли. Этот человек мог быть кем угодно – матросом торговой флотилии, инженером, солдатом… Дальше нам остается только строить предположения, пустые догадки.

– Это будут научно обоснованные предположения, дорогой капитан, – подбодрил его доктор Белл, – и догадки, подкрепленные фактами. Они, по меньшей мере, укажут вам, в каком направлении проводить расследование. Однако у доктора Бёрр есть и другие открытия в запасе.

Женщина-врач положила руку покойника на стол так, чтобы можно было осмотреть его бок. На грудной клетке стал виден бледный, вдавленный, идеально прямой рубец, словно там пролегла не до конца разгладившаяся морщина.

– Наш друг уже встречался со смертельной опасностью ранее в своей жизни, и в тот раз ему повезло больше, – сказала доктор Бёрр. – Несколько лет назад его задела пуля крупного калибра. На шестом ребре едва прощупывается сросшийся перелом там, где пуля повредила кость. Попади она на пару дюймов левее, и ранение могло бы оказаться фатальным.

Хайд хотел что-то сказать, но доктор Бёрр вскинула ладонь:

– Есть кое-что еще…

Капитан покосился на Белла – тот сиял от гордости за достижения своей протеже.

– Было еще одно ранение, – продолжала она. – И тоже довольно давнее – шрам старый. Но это уже колотая, проникающая рана, нанесенная широким клинком. Учитывая возраст покойника, могу сказать, что оба ранения – и пулей, и холодным оружием – он получил в один период жизни, и было это сравнительно давно.

– Похоже, юность у него была боевая, – заметил доктор Белл. – Возможно, в буквальном смысле.

– Думаете, он когда-то был солдатом или оставался им до самой смерти? – нахмурился Хайд.

– Сыщик у нас тут вы, но сдается мне, специфика его старых ранений позволяет сделать именно такой вывод.

Хайд молчал. У него вдруг поплыло перед глазами. Запах смерти, яркое освещение на сцене, пурпурная тьма в пустом зрительном зале театра – все слилось, вызвав головокружение. В горле запершило – подступала тошнота. Он узнал симптомы приближавшегося приступа.

– Вы останетесь до конца аутопсии? – спросила Келли Бёрр. – Мы можем узнать гораздо больше, когда произведем вскрытие… – она посмотрела на разверстую рану в груди мертвого человека, – более основательно.

Хайд на секунду задумался. Патологоанатомические исследования он находил делом неприятным, мерзостным. Ему почему-то не удавалось отделить мертвую плоть на столе от личности, от сознания, которое в ней угасло. К тому же ощутимо усиливалось предчувствие надвигавшегося припадка. Но что-то в деле повешенного человека его тревожило, не давало покоя, и надо было узнать о нем как можно больше и как можно скорее. Поэтому Хайд кивнул.

– Тогда предлагаю вам занять лучшее местечко в заведении, – сказал Белл и кивнул в сторону пустых кресел в зрительном зале. – Мы будем докладывать вам о своих открытиях по ходу дела.

Хайду показалось, что на лице женщины-врача мелькнула улыбка, и на этот раз явно потеплевшая. Он спустился со сцены, сел в первом ряду и пристроил шляпу с пальто на соседнем сиденье. Невероятно странно, нереально, чудно было ощущать себя зрителем в этом багровом полумраке, в декоре театра цвета крови и костей, наблюдать за методичным препарированием человеческого тела, происходящим на подмостках.

Удары сердца гулко отдавались в висках, тупая боль набирала силу где-то за правым глазом, ощущение нереальности нарастало неуклонно. Хайд, испугавшись, что приступ вот-вот его накроет и он соскользнет с этого и так уже причудливого уровня реальности на более глубокий, подложный, мнимый, быстро достал из жилетного кармана завернутые в бумажку пилюли, полученные от Портеуса, и закинул одну под язык.

– Пожалуйста, начинайте, – сказал он с вялой улыбкой.

Затем Эдвард Хайд, прислушиваясь к себе в ожидании, что симптомы отступят, обвел театр взглядом и устремил его на прекрасную черноволосую женщину, которая, стоя на сцене, принялась срезать скальпелем с черепа мертвого мужчины лицо.

Глава 6

– Я сплю, – сказал Хайд.

– Спишь, спишь, – прозвучал голос у него за плечом. – Ты же почувствовал симптомы еще в театре. Теперь тебя догнал приступ.

– Я в своей кровати.

– Ты здесь. Это твоя реальность.

– Куда я иду?

– Тебе нужно вернуться в белую комнату. Сам же знаешь. Когда разберешься со всем остальным, ты должен будешь вернуться в белую комнату и вспомнить истину, которую забыл.

Хайд резко обернулся во сне, снова услышав тот пронзительный скорбный вопль.

– Банши… – пробормотал он.

– Ты должен еще раз побывать в белой комнате, – опять прозвучал голос за плечом. – Но сначала тебе предстоит узнать кое-что еще.

Хайд видел чужой сон.

Как всегда, он знал, что спит; как всегда, сон выстраивал для него мир совершенно невозможный и тем не менее настолько же реальный в ощущениях, настолько же правдоподобный, как и тот, в котором он жил, бодрствуя. Во сне этот мир разворачивался прямо перед ним, как будто обретал форму, только когда Хайд смотрел в определенном направлении.

Он шел по буйной зелени; вокруг, куда бы он ни посмотрел, из земли, словно повинуясь его взгляду, вырастали изумрудные леса, под ногами мягко пружинили сочные, густые травы.

Впереди он видел ее. Хайд смотрел на девушку в отдалении, но не различал лица – та всегда оставалась к нему спиной; ее блестящие черные волосы переливались на слабом ветерке, гулявшем по этому колдовскому миру.

А дальше Хайд вдруг продолжил видеть сон ее глазами – перенесся в женское тело, разом обретя все эмоции и ощущения, которые испытывала в тот момент она. Его потрясла легкость этого нового тела, простота и грация движений. Он больше не ощущал вес собственной тяжелой, массивной плоти. Чувство свободы накатило опьяняющей волной.

– Это отнюдь не редкое явление, – раздался позади другой голос.

Хайд обернулся вместе с девушкой и увидел Сэмюэла Портеуса, стоявшего у него за плечом. Доктор был очень занят – пытался удержать на весу огромную стопку книг в кожаных переплетах, на корешках которых были немецкие и латинские названия. Аюбой шаг в сторону грозил лавинообразным обвалом всей библиотеки.

– Я уже объяснял вам раньше, на одном из сеансов. Если эпилептический припадок случается во время сна, сознание спящего зачастую переносится в чужое тело. Мы пока не понимаем, почему.

– Где находится это место? – спросил Хайд и снова испытал потрясение – на сей раз его удивили звонкость и мелодичность женского голоса, который озвучил его слова.

– По ту сторону, – сказал Портеус. – В иномирье безграничных возможностей. Для того чтобы передвигаться по этой земле, нужны не мускульные, а ментальные усилия.

Хайд оглядел окрестности всех оттенков зеленого. Земля эта была ему знакома, но она пробуждала в нем зов крови, а не память о виденном ранее. Он стоял на опушке леса, у истока реки, впереди плавно расширялась горная долина, и хребты по обеим сторонам ее расходились в стороны, как руки, как раскрытые объятия перед серебрящимся вдали морем, куда впадала река. Горы и долина густо поросли лесом – это было совсем не похоже на ландшафты Шотландии или Ирландии. Не похоже, и в то же время узнаваемо, будто то же самое тело облачилось в покровы былых времен.

– Но где это иномирье? – Хайд повернулся к Портеусу, однако врач уже исчез, а сам он обрел прежние облик и голос. Девушка, чьими глазами он смотрел мгновение назад, снова была далеко впереди – спускалась в долину, и ее вот-вот должны были поглотить буйные изумрудные заросли. Хайд бросился за ней, но, хотя он бежал, а девушка даже не ускорила шаг, расстояние между ними никак не сокращалось.

Внезапно Хайд очутился в лесу, хотя точно не мог одолеть дистанцию до опушки за такой короткий срок. Он понял, что снова перенесся в тело девушки. Сразу возникло непривычное стеснение в груди и в горле. Хайд распознал это чувство как страх, но такого сильного страха сам он никогда прежде не ведал. Еще удивительнее было испытывать леденящий ужас в чудесном лесу – густом, но не настолько, чтобы дневное светило не смогло пробиться сквозь кроны и раскидать солнечных зайчиков по подлеску. Слева от девушки в лучах света серебрилась река – именно там и обнаружился источник ее панического страха. Голый мужчина висел вверх ногами на толстой ветке; его голова тонула в реке, грудь была рассечена, ребра разошлись в стороны, и Хайд видел глубокую дыру, в которой отсутствовало сердце. Тот самый труп, найденный им над рекой Лейт, каким-то образом перенесся в волшебные пределы его сна.

– Не надо бояться, – попытался он сказать девушке, но эти слова сорвались с ее уст.

А потом вдруг повешенный задергался, заизвивался, и речное течение было тут ни при чем – странная ажитация охватила все мертвое тело изнутри. Раздался тошнотворный хруст – руки вывернулись в локтевых суставах, а позвоночник изогнулся немыслимым образом назад. Голова вынырнула из реки, с волос брызгами полетела вода, шея чудовищно перекрутилась. Мертвые глаза на почерневшем от прилившей крови лице поймали взгляд Хайда, и тот почувствовал, как девушка чуть не задохнулась от ужаса.

– Зачем ты пришел сюда за ответами? – В глотке мертвеца с каждым словом что-то клокотало и потрескивало, словно сама смерть добавила полутонов его голосу. – Неужто не видишь то, что у тебя под носом?

– Не понимаю… – сказал Хайд голосом девушки.

– Нам всем нужны ритуалы, – прозвучал еще один голос справа от него. Он повернулся – вернее, повернулась девушка – и увидел, что место Портеуса заняла коренастая, зловещая в темном костюме фигура Аберкромби, полицейского врача. – Повешение – такой же религиозный ритуал, как и любой другой, – повторил Аберкромби свои слова, произнесенные в белой комнате. – Это жертвоприношение с благой целью…

– Да хуже того, – раздался новый голос слева, и Хайд, обернувшись, обнаружил там рабочего с мельницы на реке Лейт, который был на месте преступления. – Его убили трижды. Повесили, выпотрошили, утопили. И кому только в голову взбрело сотворить такое с человеком?

– Нам всем нужны ритуалы, – повторил Аберкромби, но когда Хайд снова повернулся к нему, его уже не было.

Очередной шквал треска и хруста снова привлек внимание Хайда к болтавшемуся над рекой повешенному. Тело, поднимаясь, выгнулось еще больше грудью вперед, почти сложилось пополам на уровне поясницы, бледная кожа натянулась и затрещала, как бумага, кости захрустели, выламываясь наружу. Из лопнувшего живота выпростались влажными, лоснящимися кольцами кишки и немелодично плюхнулись в реку. Руки трупа вскинулись вверх и назад; он подтянулся повыше, хватаясь за собственные ноги, перебирая по ним руками, как по канатам. Теперь мертвец, уродливо искореженный, болтался, как плетеная корзинка: ноги по-прежнему были перевернуты пятками вверх, голова и торс приняли вертикальное положение. Он расхохотался, и звук этого хохота был омерзителен.

– Ты и так уже знал! – констатировал мертвец. – Меня повесили, выпотрошили, утопили. Убили трижды. Нам всем нужны ритуалы.

– Тройственная смерть, – пробормотал Хайд голосом девушки. – Кельтский ритуал жертвоприношения.

– Ритуал древних, – подтвердил труп. – А дерево, на котором я вишу, – это, между прочим, вяз.

– Вяз связывает мир живых с иномирьем… – вспомнил Хайд.

– Говорю же тебе, – фыркнул мертвец, – ты уже и так знал все ответы.

– Но что тогда привело меня к тебе той ночью? – спросил Хайд голосом девушки. – Как я здесь оказался?

Труп не ответил – вместо этого он вдруг распрямился, как шезлонг, и снова повис вниз головой. Мнимая искра жизни, приводившая его в движение, угасла так же быстро, как и разгорелась.

– Погоди! – воскликнул Хайд, но его сознание уже покинуло тело девушки, а в собственное еще не вернулось. Мир вокруг вдруг вспенился и запузырился, повергнув капитана в замешательство, а когда он понял, что находится теперь в теле повешенного и голова его ушла под воду, хотел закричать, но в мертвых легких не было воздуха.

Хайд проснулся.

Он сидел на кровати и пытался вдохнуть. Ему это удалось, и он еще несколько мгновений приходил в себя, собирался с мыслями, вглядываясь в тени своей спальни, прислушиваясь к отдаленному стуку лошадиных подков и обитых железом колес по булыжной мостовой, рассматривая геометрические узоры, вычерченные на полу спальни лунным светом, пробивавшимся в щели между занавесками на окне. Дрожащими пальцами ощупал лицо, могучие руки и плечи, убеждая себя, что окончательно вернулся в собственное тело.

И, только вполне удостоверившись, что он пребывает в реальном мире и бодрствует, Хайд встал с кровати, подошел к секретеру и, пока сон, вызванный ночным припадком, не улетучился из памяти, принялся записывать свои видения в блокнот.

Глава 7

Одно из последствий ночных галлюцинаторных приступов заключалось в том, что Хайд из-за них лишался как нормальной продолжительности, так и качества сна. Это означало, что весь следующий день он, как правило, проводил на ватных ногах и с туманом в голове, в котором медленно ворочались обрывки мыслей. Подобное состояние усугублялось странной отрешенностью – его одолевало чувство нереальности происходящего и разрыва с миром яви. В такие дни действительность казалась Хайду иллюзорной, фальшивой, словно он провалился на другой уровень сновидений.

Порой сны полностью изглаживались из его памяти, оставляя лишь смутные впечатления, как будто на горизонте бодрствующего сознания зависали едва заметные перышки от проплывших и растворившихся в небе облаков. Но иногда причудливые картинки из ночных кошмаров сами собой вспыхивали перед мысленным взором, поразительно яркие и живые.

Время от времени Хайд даже сомневался в истинном существовании мира вокруг него – он видел предметы и людей или вспоминал об увиденном и не мог с уверенностью сказать, происходило ли это на самом деле, или ему опять пригрезились призраки, наколдованные его искалеченным припадками разумом.

Однажды Портеус уже растолковывал ему природу таких побочных эффектов – мол, это называется послеприпадочное состояние, и обычно оно длится несколько минут, максимум час, но в редких случаях, как у Хайда, может затягиваться после эпилептических приступов и на весь день.

Хайду казалось, что Портеус вполне компетентен в предоставляемых ему разъяснениях по поводу недуга, а вот с лечением дело у него обстоит хуже. Капитан принимал прописанные Портеусом препараты – микстуру и пилюли – уже полгода, и никаких улучшений самочувствия не наблюдал. Наоборот – он мог бы поклясться, что его симптомы, особенно провалы в памяти, проявлялись чаще и стали более продолжительными. Однако когда он делился своими сомнениями с Портеусом, тот лишь вносил незначительные изменения в состав микстуры, от которой по-прежнему не было никакого толка.

В ожидании действенного лекарства Хайд всеми силами старался скрывать свое ментальное расстройство – прежде всего ту самую заторможенность и помутнение сознания после ночных припадков – от подчиненных и начальства. Оставалось надеяться, что, если кто-то заметит его апатию и рассеянность, все будет списано на бурную ночь и похмелье. При этом Хайд понимал, что такое объяснение все же не слишком правдоподобно, ибо он успел заслужить в полиции города Эдинбурга неколебимую репутацию трезвенника.

Сейчас, готовясь начать рабочий день, Хайд никак не мог выбросить из головы эпизоды вызванного припадком бредового сна. Лишь один образ остался в памяти темным пятном – истаял полностью, но не давал покоя, как зуд, который невозможно унять. Хайд отчетливо видел девушку во сне, его сознание пребывало в ее теле, облик ее был знаком ему в мельчайших подробностях. Но теперь, как ни старался, он не мог вспомнить ее лицо.

Зато другие образы из сна являли себя во всех деталях, и, помимо прочего, капитан не забыл о сделанном во сне открытии относительно самой сути убийства повешенного над рекой человека. Эдвард Хайд вырос на легендах о кельтском мире сверхъестественного – их рассказывала на ночь родная мать. Легенды в ее интерпретации составили основу богатого полотна, которое соткалось в детском сознании, а затем, когда повзрослевший Хайд увлекся изучением этой темы, узоры на полотне дополнились новыми деталями. Так почему же он, человек, прекрасно знакомый с кельтскими легендами и обычаями, лишь во сне разобрался, что к чему? Почему лишь в бреду припадка ему открылась связь между повешенным с реки Лейт и древним обрядом тройственной смерти?

Эта мысль растревожила его и одновременно утешила. Возможно, Сэмюэл Портеус был прав, когда предположил, что его потерянные воспоминания надо искать в том же потустороннем царстве, в иномирье, куда переносят его сознание ночные приступы.

Маккинли, констебль-кучер, как обычно, встретил Хайда у дома и отвез в участок. Как часто бывает в Эдинбурге, утро выдалось безрадостно ясным. Ледяной ветер, летевший со стороны реки Форт, полосовал воздух, подобно хирургическому скальпелю, отсекая всякое тепло от солнечных лучей. Утренний дым из тысячи каминных труб тянулся вверх, будто гигантские руки в серых перчатках растопырили над городом свинцово-дымные пальцы, норовя проткнуть небо; в просветы между ними лезли бескомпромиссно яркие потоки света, вычерчивая силуэты закопченных зданий. В результате весь город казался творением художника, рисунком, выполненным углем, и это лишь усиливало у Хайда ощущение нереальности.

Впрочем, и в лучшие времена Эдинбург казался ему фантастическим местом, плодом воображения – здесь георгианская симметрия и умеренность Нового города вели незримую борьбу со средневековым хаосом Старого в тени Замковой скалы, Колтонского холма и Артурова Трона – трех титанических вулканов былых времен, давно потухших и тысячелетия назад превращенных в призрачные обрубки ледником толщиной в милю.

Люди в этих краях обитали около девяти тысяч лет, говорили на разных языках, вели различный образ жизни и век за веком, слой за слоем вносили своеобычные черты в облик города, участвуя в создании его противоречивой индивидуальности. В смутные, населенные отголосками видений дни, которые следовали за ночными припадками, Хайда часто охватывало странное чувство, будто он видит эти призрачные пласты, состоящие из чужих жизней, различает незримые следы тех, кто был здесь до него. Разумеется, он знал, что это всего лишь игра воображения, вызванная неврологическим расстройством. Для Хайда это ощущение было похоже на запах свежести после дождя. Как будто гроза, отгремевшая в его спящем разуме, оставила напоминание о себе в эдинбургском воздухе.

Полицейский участок, в котором работал Хайд, находился на западной окраине Нового города, на Торфикенской площади. Для случайного прохожего здание это ничем не отличалось от соседних: обычный георгианский таунхаус, городской дом ленточной застройки, с тремя этажами над одним цокольным, полуподвальным. Распознать его можно было лишь по вывеске с надписью белыми буквами, гласившей, что здесь находится полицейский участок. Вывеска красовалась на двери главного входа, а над ней висел газовый фонарь синего стекла. Здесь Хайд руководил сыскным отделением, которое занималось расследованием уголовных преступлений и состояло из двенадцати детективов, пяти констеблей и дежурного сержанта. Внутри здание отличалось от остальных наличием четырех камер в подвале с толстыми каменными стенами, где задержанные ждали вызова на допрос.

Поездка в полицейской карете от дома Хайда до участка обычно занимала не более десяти минут, а летом он доходил туда пешком за полчаса. Но в этот день возникло препятствие.

– Электрификация, сэр, – пояснил Маккинли с козел, обернувшись и взглянув на капитана сквозь узкое окошко. – Половину улицы Принцев перекопали. По мне, так не к добру все это. Подумать только – свет по проводам…

– Это прогресс, констебль Маккинли, – отозвался Хайд. – Электрическая заря нового века, который у нас уже не за горами. Боюсь, мы никак не сможем ему воспрепятствовать.

Вскоре им снова пришлось остановиться там, где часть мостовой была разобрана и остался лишь узкий проезд, по которому мог проскользнуть единовременно только один экипаж. Румяный ирландский землекоп бодро регулировал дорожное движение, размахивая красным флажком. Издалека, и всего лишь на секунду, Хайду показалось, что он смотрит на Хью Моррисона – рабочий был похож на него фигурой и цветом лица.

Из другого окна полицейской кареты капитан увидел стайку из четырех детишек на мостовой – они заглядывали в свежевыкопанную траншею и, тесно столпившись, что-то обсуждали, увлеченно строя детские козни. Пятый ребенок держался в стороне, словно был не с ними. Хайд пригляделся, и его ошеломило чувство узнавания, хотя было ясно, что это не может быть то дитя, о котором он подумал. Девочка лет восьми – слишком маленькая, чтобы играть на улице без присмотра, – стояла в замызганной бедняцкой одежде; неестественно бледное лицо было перепачкано землей и глиной, как будто она только что вылезла из вырытой на дороге ямы. Она перевела на Хайда взгляд огромных зеленых глаз, а затем медленно и печально покачала головой, словно с немым укором.

Полицейская карета, кренясь, подалась вперед, и Хайд крикнул Маккинли в окошко, чтобы подождал. Но когда капитан обернулся, девочки у траншеи уже не было, остались только четверо других детей, чье внимание теперь переключилось на карету.

– Все в порядке, Маккинли, я просто подумал, что… – Капитан замолчал, тряхнул головой и вздохнул. – Ерунда, поехали в участок.

Хайд рассчитывал, что ему удастся хоть немного побыть одному в кабинете и привести мысли в порядок – требовалось время, чтобы выбросить из головы ту маленькую девочку, которая непостижимым образом напомнила ему другую. Однако в участке капитана уже поджидали два офицера, всегда выполнявшие обязанности его заместителей.

Детектив-сержант Питер Маккендлесс, добродушный парень тридцати четырех лет, выглядевший из-за редеющих волос старше своего возраста, протянул Хайду темно-желтую папку:

– Рапорт доктора Аберкромби о внешнем осмотре трупа и полный отчет о результатах вскрытия от доктора Бёрр и доктора Белла, сэр.

– Спасибо, Питер, – кивнул Хайд.

– Но все, что нужно знать об этом деле, вы можете почерпнуть отсюда… – Маккендлесс вручил капитану газету.

На первой полосе «Эдинбургского комментатора» красовался набранный крупным шрифтом заголовок:

Эдинбургский комментатор

Повешенный из Дина:

РИТУАЛЬНОЕ ВЕДЬМОВСКОЕ УБИЙСТВО ИЛИ ПРЕСТУПЛЕНИЕ ТЕМНОЙ ГИЛЬДИИ?

– Быстро они, однако, – вздохнул Хайд и вернул газету Маккендлессу. – Я уж как-нибудь обойдусь без репортерских домыслов про Темную гильдию. – Он сел за свой стол, положил папку на промокашку и раскрыл ее, кивком велев детектив-сержантам Маккендлессу и Демпстеру сесть напротив. Все то же эдинбургское солнце, безрадостное и холодное, делило кабинет на резко очерченные участки тени и яркого света, так что Хайд боролся с искушением потереть глаза.

Пока он читал документы, Маккендлесс и Демпстер, привыкшие к дотошности начальника, дисциплинированно молчали в ожидании, когда он закончит знакомиться с медицинскими выкладками. Большую часть из того, что было написано в отчете о вскрытии доктором Бёрр, Хайд уже слышал от нее самой. Единственным сюрпризом стало заключение, полученное из лаборатории Королевского госпиталя: анализ содержимого желудка показал, что повешенный над рекой Лейт человек ел зерно и грибы не далее как за полчаса до смерти – пища не успела полностью перевариться.

Было также зафиксировано необычное вещество в крови жертвы. Анализ крови врачи начали делать не так давно, в общей практике полиции он еще не прижился, и коллеги Хайда этому новшеству дружно не доверяли. Однако в этом деле капитана интересовали любые зацепки. Он отметил для себя в блокноте, что нужно по этому поводу проконсультироваться с доктором Беллом, затем зачеркнул фамилию Белл – поскольку главным автором отчета о вскрытии была доктор Бёрр, к ней и следовало обратиться за разъяснениями.

– От главного констебля[13] прислали срочное извещение, сэр, – сказал Маккендлесс, когда Хайд закрыл папку. – Он просит вас подъехать к нему на Парламентскую площадь сегодня к десяти утра. – Сержант упомянул адрес штаб-квартиры Эдинбургской полиции.

– По какому поводу, там, вероятно, не сказано?

– Нет, сэр.

Хайд взглянул на второго подчиненного:

– Сходите сегодня в городскую библиотеку, мне нужны эти книги. – Он протянул лист бумаги с перечнем из десяти названий, написанных разборчивым почерком, детектив-сержанту Уильяму Демпстеру, строгого вида темноволосому мужчине лет сорока.

Всегда серьезный и основательный, Демпстер озадаченно нахмурился, прочитав список:

– Мифология, сэр?

– Сделайте, как я сказал, Уильям.

Демпстера все всегда звали Уилли. Все, за исключением Хайда, который неизменно обращался к нему «сержант Демпстер», либо «Уильям», если требовалось придать обращению доверительности.

– Тут может быть связь с убитым на реке Лейт, – пояснил капитан.

– Правда? Его что, заколдовали келпи? – хмыкнул Маккендлесс, покосившись на Демпстера, но тот, по обыкновению, сохранял невозмутимость.

Хайд не в первый раз отметил различия между двумя сыщиками. Они были полными противоположностями, но каким-то образом ухитрялись работать в паре весьма продуктивно, а вне участка даже водили дружбу.

– Книги будут доставлены к вашему возвращению из главного управления, сэр, – сказал Демпстер.

Хайд взглянул на Маккендлесса:

– Для вас у меня тоже есть поручение, детектив-сержант.

– Сэр? – кивнул Маккендлесс, все еще посмеиваясь над собственной шуткой.

– Найдите мне хорошего фотографа.

Глава 8

Что-то темное тенью колыхалось во сне.

Сон был чужим. Сон снился другому разуму, и оно, темное, чувствовало этот иной океан сознания, черную толщу в тысячи саженей, тяготевшую над ним.

Оно жаждало преодолеть это огромное расстояние и вернуться на поверхность, к свету и воздуху обитаемого мира, но пока что, уподобившись чудовищу-левиафану, оставалось в головокружительных глубинах, мечтая о свободе. Оно знало, что там, на поверхности. Прежде оно множество раз поднималось туда, вырывалось на волю, подчиняя себе ту, другую личность, а потом снова погружалось и тонуло во тьме.

Поначалу время его пребывания на свету было ограниченным, коротким и сладостным. Но с каждым возвращением туда оно становилось сильнее, дольше задерживалось в мире, воплощало свои зловещие замыслы. А однажды оно особенно славно провело время на свету, полновластнее, чем раньше, завладев телом, которое ему приходилось делить с забывчивым другим сознанием.

В то славное время оно сумело осуществить свою волю, и воля его осуществилась посредством убийства: оно погасило свет в одном существе и расчистило себе дорогу к дальнейшим славным свершениям. И, кстати, оно нашло удовольствие в том убийстве.

После этого оно вернулось во мрак, вновь затаилось в глубинах чужого сознания. А та, другая, личность продолжила идти по миру вместо него, озадаченная собственной забывчивостью, но все еще пребывающая в неведении о существовании тени внутри себя.

Однако темное уже набрало силу. Его эскапады на свет, в мир, участились и стали более продолжительными.

Скоро, очень скоро оно снова будет способно тенью просочиться на солнечную сторону.

Глава 9

Роберт Джон Макгрегор Ринтул никогда в жизни не патрулировал улицы и ни разу не произвел самолично ни одного ареста.

Род Ринтулов вел свое происхождение от файфширских крестьян, которые в очень удачный момент истории перестали возделывать землю и заглянули в ее недра. Молодая «Каменноугольная компания Ринтулов», можно сказать, по чистой случайности оказалась одной из главных кормилиц ненасытного монстра, которым в ту пору только разродилась Шотландия. Обжористого младенца звали Промышленная революция.

Быстро подраставшие и вечно жадные до угля, целые семейства литейных мастерских, фабрик, верфей и железнодорожных депо постоянно требовали пищи в виде топлива, чтобы сами они могли кормить всю империю своей продукцией.

Вдоль Центрального пояса Шотландии[14] возникали, как грибы, поселки, даже города, формируясь вокруг шахт Ринтулов; их населяли семьи шахтеров, и все необходимое для своих повседневных нужд они вынуждены были приобретать в магазинах той же компании. Деньги рекой текли в карманы, но карманы эти принадлежали не тем, кто трудился до седьмого пота, а порой и умирал глубоко под землей.

Роберт Джон Макгрегор Ринтул, принадлежавший к четвертому поколению рода, в плане образования и общественного статуса ушел далеко вверх по социальной лестнице от своих скромных предков. Он не унаследовал от отца положения во главе семейного предприятия, поскольку оно перешло к его старшему и более способному в деловых вопросах брату, однако получил солидный пакет акций компании и внушительный личный доход. Многое из того, за что другим людям приходится сражаться всю жизнь, досталось Роберту Ринтулу безо всяких усилий.

В свои пятьдесят семь Ринтул выглядел вполне заурядно. Этот высокий, худощавый, лысеющий джентльмен, как и Хайд, когда-то был армейским офицером, но, в отличие от Хайда, ни разу за время своей службы не получал повышения за воинскую доблесть. До кардвелловских реформ[15] и запрета на покупку должностей в Британской армии отец приобрел ему начальный чин майора за четыре тысячи фунтов, а следующее денежное вливание позволило Роберту стать подполковником.

Насколько было известно Хайду, Ринтул никогда не участвовал в серьезных боях. После отставки семейные связи обеспечили ему назначение на пост, который он занимал и поныне, не обладая для этого должной квалификацией, как и в военном деле. Так что теперь Роберт Джон Макгрегор Ринтул, главный констебль Эдинбургской полиции, командовал городскими патрульными офицерами и детективами. Послужной список, а вернее, отсутствие такового ставило его в ряд людей, которых Хайд ненавидел, ибо покупка должностей и, как следствие, никудышное командование были причиной величайших катастроф в военной истории Великобритании. Хайд испытал это на собственной шкуре в Индии, и, учитывая бэкграунд Роберта Ринтула, у него не имелось ни малейших оснований верить в то, что в мирное время на полицейской службе этот человек сумеет стать более достойным командиром.

Но Ринтул сумел.

Так уж вышло, что пост начальника полиции идеально подошел Ринтулу. Несмотря на все привилегии, доставшиеся ему от рождения, в этом джентльмене не было ни претенциозности, ни надменности. При первой встрече с ним Хайд даже заметил, что Ринтул испытывает неловкость от того, с какой легкостью ему удается делать карьеру и шагать по жизни. Он не стремился быть полицейским и не обладал никакими навыками для того, чтобы вести расследования, однако оказался весьма способным управленцем и внимательно слушал подчиненных, обладавших опытом и знаниями, которых ему недоставало.

Так или иначе, Хайд отбросил предрассудки – ведь если хорошенько подумать, решил он, то и у него самого в подчинении наверняка имелись такие, кто был недоволен, что человек с его прошлым и с его социальным положением руководит более опытными офицерами.

Хайд уже возглавлял сыскное отделение в Эдинбурге, когда Ринтула назначили главным констеблем, и, вопреки всякой предвзятости, капитан вскоре обнаружил, что новый начальник вызывает у него уважение, даже симпатию. Ринтул с самого начала ясно дал понять, что готов предоставить Хайду и его сыщикам полную самостоятельность при условии, что они будут исправно докладывать о своих расследованиях в главное управление на Парламентской площади и советоваться по громким делам. При этом начальник полиции вовсе не собирался тем самым откреститься от своих обязанностей – Хайд был удивлен его усердием и педантичностью в исполнении административного долга. Просто Ринтул понимал разницу между контролем и прямым вмешательством, ускользавшую от его предшественника на этом посту.

Несмотря на взаимное почтение и доверительные рабочие отношения, Хайд знал, что, учитывая приверженность Ринтула соблюдению правил и норм, ни в коем случае нельзя делиться с начальством подробностями своего недуга. Поэтому известие о том, что главный констебль желает видеть его у себя утром после ночного припадка, повергло капитана в легкий трепет.

Кабинет главного констебля находился на верхнем этаже штаб-квартиры Эдинбургской полиции в Старом городе. Окна его выходили на Парламентскую площадь – это тоже был один из призрачных пластов Эдинбурга, здесь обитал фантом национального самоопределения. В домах на этой площади до Акта об унии[16] располагалось правительство Шотландии, заседавшее главным образом в Зале парламента, теперь же все ведомства растворились в многочисленных зданиях, построенных позднее.

Ринтул по обыкновению тепло поприветствовал Хайда, но, едва предложив ему сесть, перешел к делу.

– Это очень скверная история, Эдвард, – с нажимом произнес начальник полиции. – Я говорю об убийстве в Дине. Есть какие-нибудь результаты расследования?

– Слишком мало времени прошло, сэр, – сказал Хайд. – Но я согласен, это весьма необычное убийство, и оно внушает беспокойство. Как вам известно, большинство преступлений, с которыми нам приходится иметь дело, совершаются в определенной среде – это сведение счетов между уголовниками, пьяные драки со смертельным исходом или домашнее насилие. Но тут… – Он пожал массивными плечами. – Тут у нас нечто совершенно иное.

– Именно это мне и не нравится. В городе и так неспокойно, народ пребывает в волнении, и, как вы понимаете, дело легко может обернуться массовой истерией. Полагаю, вы видели заголовки в «Эдинбургском комментаторе»?

– Видел, сэр. Никто из тех, у кого есть хоть капля здравого смысла, не поверит, что это убийство – злодеяние современных ведьм или мифической Темной гильдии, возглавляемой призраком декана Броуди.

– Если вы думаете, что среди эдинбургской черни много таких, у кого есть хоть капля здравого смысла, вы льстите этому городу. Безотносительно к дичайшим спекуляциям «Комментатора» люди уже болтают о маньяке-человекоубийце, который бродит по нашим улицам. Что скажете? Это, по вашему мнению, может быть делом рук маньяка? Нам что, следует ждать новых причудливых убийств? – Ринтул задавал вопросы с таким видом, будто ждал, что Хайд ответит отрицательно.

– По моему мнению, это может быть делом рук нескольких человек, – произнес Хайд и по глазам Ринтула понял, что ответ его не успокоил. – Маньяков или кого бы то ни было. Судя по всему, жертву убили где-то в другом месте, а затем труп принесли к реке Лейт и повесили за ноги на дереве. Физические усилия, необходимые для таких манипуляций, указывают на участие в деле более одного человека. И, по крайней мере, в этом смысле «Комментатор» не ошибся.

– Значит, убийц было несколько?

– Несколько человек действовали заодно, чтобы доставить тело туда, где оно было найдено. Сколько из них участвовали непосредственно в акте убийства, определить невозможно. И пока что, боюсь, мне нечего к этому добавить. Более всего меня тревожит подозрение, что во всем этом деле есть элемент символизма. Нам еще предстоит установить личность убитого, и если выяснится, что он принадлежит к преступному миру, тогда символизм может оказаться простым: это послание от одной банды другой, страшное и омерзительное предупреждение о чем-то.

Эта гипотеза, похоже, немного утешила Ринтула, поэтому Хайд решил, что не стоит пока рассказывать ему о содержимом желудка повешенного. Делать выводы относительно того, насколько важна в этом деле предсмертная трапеза жертвы, состоявшая из зерна и грибов, и важна ли она вообще, все равно пока было рано.

– Вы меня вызвали для того, чтобы поговорить об убийстве в Дине? – спросил он главного констебля.

– Да… но не только. – Ринтул достал из ящика стола и положил перед собой папку с бумагами. – Я получил странный запрос, Эдвард. Скорее даже просьбу. И меня тревожит не столько суть этой просьбы, сколько ее источник. Я не люблю, когда кто-то вмешивается в полицейские дела города. Особенно если этот кто-то работает в Скотленд-Ярде.

– И какие же у Скотленд-Ярда могут быть интересы в Эдинбурге? – спросил Хайд.

– Запрос поступил от суперинтендента Уильяма Мелвилла из Особого ирландского отделения. Это самое Особое ирландское отделение чаще называют просто Особым, поскольку оно наделено обширными полномочиями по расследованию крамолы, заговоров, деятельности анархистов и прочих бунтарей, норовящих дестабилизировать империю.

– Подозрительно похоже на тайную полицию. – Хайд поморщился.

– Может, и так, может, и так, – пробормотал Ринтул. – В любом случае мы должны серьезно отнестись к этому запросу. Мелвилл – а помнится мне, он сам ирландец и раньше возглавлял Королевскую ирландскую полицейскую службу по уголовному сыску в Дублине, – большой специалист по охоте на членов «Фенианского братства»[17] их разномастных последователей, ирландских националистов и прочих анархистов. – Ринтул развернул папку и подтолкнул ее к Хайду по столу. – Меня просят предоставить ему все имеющиеся у нас сведения о Джейкобе Макниле Маккендрике.

– О Коббе Маккендрике? – Хайд нахмурился. – О художнике? Это же тот, который пишет портреты для высшего общества?

– А также слывет ярым шотландским националистом, – добавил Ринтул. – Думаю, суперинтендента Мелвилла больше интересует политическая деятельность Маккендрика, нежели его достижения в изящных искусствах. Так или иначе, правда заключается в том, что у нас на Маккендрика ничего нет. Не было повода составлять на него досье – он не совершал правонарушений сам и никого не подбивал на совершение таковых. Он также никогда не призывал к вооруженному восстанию в Шотландии и не выступал публично в поддержку ирландских мятежников. С местными властями он, впрочем, тоже дружбы не водит. Маккендрик весьма эксцентричен в своих политических, интеллектуальных и социальных взглядах, да и в личном общении тоже, насколько я слышал, но мне совершенно непонятно, почему им мог заинтересоваться Скотленд-Ярд.

Хайд кивнул:

– Я тоже мало что знаю о Маккендрике, сэр, и все мои знания ограничиваются его творчеством. На мой взгляд, он наделен изрядным художественным талантом.

– Видимо, Особое отделение таким образом реагирует на беспокойные настроения, вспыхнувшие в обществе, а может, по каким-то своим резонам пытается эту искру раздуть. Прошлогодние чудовищные убийства в парке «Феникс» в Дублине[18] фенианские бомбометания повсюду, включая январские взрывы в Глазго… Неудивительно, что с тех пор властям за каждым кустом мерещатся члены «Клан-на-Гэль» и «Ирландского республиканского братства».

– Но, как вы сказали, сэр, Маккендрик – шотландский националист, а не ирландский, и он никогда не высказывался в поддержку фениев.

– Думаю, правящие круги боятся, что освободительное движение, подобное ирландскому, поднимется и в Шотландии. У нас здесь нет особых отделений, Эдвард. Мысль о политической полиции претит мне так же, как и вам, но у империи много врагов, и подобные расследования из-за них – насущная необходимость. Боюсь, в Эдинбурге это бремя может упасть на вас.

– Вы хотите, чтобы я сунул нос в дела Кобба Маккендрика?

– Я бы не назвал это так. Пожалуй, точнее будет сказать: я хочу, чтобы вы навели о нем справки. Все, что мне нужно, – это убедить Мелвилла в том, что мы тут не потеряли нюх и не закрываем глаза на потенциальных политических смутьянов, находящихся в нашей юрисдикции. Я имею в виду, что нам надо поскорее от него отделаться, не более того, Эдвард. У вас сейчас много дел поважнее, в том числе недавнее убийство, так что, возможно, вы поручите Маккендрика кому-нибудь из своих офицеров?

Хайд кивнул:

– Да, сэр.

Разобравшись с одним вопросом, Ринтул сразу перешел к следующему.

– Вы, надо полагать, присутствовали на казни Хью Моррисона, – сказал он. – Приговор, вынесенный ему, все еще вызывает у вас сомнения?

– Честно признаться, мои сомнения так и не разрешились, – отозвался Хайд. – Я не то чтобы твердо убежден в невиновности Моррисона, но и не уверен в его вине. Боюсь, мы все же могли совершить ошибку. А когда речь идет о смертной казни, цена ошибки – невинная жизнь.

– Мне казалось, этот парень был буйнопомешанным. Разве не так? Он же кричал, что девочку убила какая-то мифическая дикая собака…

– Он не был буйнопомешанным, сэр, он впал в отчаяние. Вы же знаете, я умею распознавать ложь и чувствую, когда за лицемерным отрицанием вины скрывается истинное злодеяние. Но в случае с Моррисоном… Могу поклясться, он ничего не знал о том, как убивали Мэри Пейтон. А зверь, про которого он твердил, – это всего лишь первое пришедшее ему в голову объяснение чудовищного преступления, собственное участие в котором он так неистово опровергал. Думаю, тот черный пес из преисподней, на которого он ссылался, – всего лишь гэльская метафора мирового зла, но в силу своего скудоумия бедолага понимал ее буквально. – Хайд вздохнул.

– Да-да, – покивал Ринтул, – я все это уже слышал от вас во вторник. Вы сказали, мифический пес называется по-гэльски cù dubh ifrinn.

– В самом деле? – Хайд нахмурился.

– Знаете, что я думаю о казусе Моррисона? – продолжал Ринтул. – По-моему, нет смысла тратить силы прямо сейчас на продолжение расследования, раз правосудие формально свершилось и горожане этим фактом удовлетворены. Сейчас все ваше внимание должно быть сосредоточено на убийстве в Дине. Я был готов предоставить вам некоторые полномочия для дальнейших следственных действий по делу Мэри Пейтон, когда мы беседовали с вами во вторник, но, как я понимаю, ваша встреча в тот вечер ничего нового не принесла, верно? Да еще и событие на реке Лейт вас, видимо, отвлекло.

Хайд почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он абсолютно ничего не помнил ни о беседе с Ринтулом про Моррисона два дня назад, ни о своих планах на вечер того вторника. Он понятия не имел, с кем должен был встретиться.

– Прошу прощения, сэр, вы упомянули о моей встрече…

– Ну да, вечером, когда произошло убийство, вы с кем-то встречались. – Ринтул озадаченно нахмурился. – В тот день вы сказали мне, что нашли зацепку, которая, вероятно, поможет нам больше узнать о деле Моррисона. Что-то не так, Эдвард? Вы что, запамятовали, о чем тогда шла речь?

– Конечно нет, сэр. Прошу прощения. – Хайд изо всех сил пытался сосредоточиться. Перед ним маячил след, который мог привести его к ответу на вопрос, где он был непосредственно перед тем, как очнулся на берегу реки Лейт. Но воспользоваться возможностью выяснить истину означало подвергнуть себя опасности – продолжая расспросы, можно было выдать тайну о своих провалах в памяти Ринтулу, который и так уже заметил, что он пребывает в странном замешательстве, и озабоченно на него поглядывал.

– Значит, никакого толка?

– Сэр?..

– Я о вашей встрече в деревне Дин, Эдвард. О причине, по которой вы оказались в окрестностях реки Лейт, где и нашли повешенного. Та женщина, с которой вы тогда встречались, хоть чем-то помогла?

Хайд молчал несколько секунд, стараясь собраться с мыслями. Затем он сделал глубокий вдох и спокойно произнес:

– Нет, главный констебль. Боюсь, что нет. Не могу припомнить ничего такого, что могло бы нам помочь.

Глава 10

С Парламентской площади Хайд вернулся в свой кабинет в участке и все усилия сосредоточил на том, чтобы вспомнить предыдущий разговор с главным констеблем, на который тот ссылался в сегодняшней беседе.

Разговор с Ринтулом, понятное дело, имел место в тот самый день, когда у Хайда случился провал в памяти, и, как выяснилось, перед припадком он поделился с начальником своими планами на вечер. До чего же досадно было знать, что Ринтулу известно, почему он, Хайд, той же ночью очутился в окрестностях реки Лейт, и не иметь возможности напрямую попросить его рассказать об этом подробнее, ведь тогда у начальника полиции неизбежно возникли бы подозрения и вопросы, на которые Хайд не сумел бы дать внятных ответов.

Все усилия оказались тщетными – как ни старался капитан изгнать тьму из собственной памяти, ни один фрагмент того важного разговора так и не выплыл на свет.

В ежедневнике тоже не было никаких намеков на то, куда он собирался в тот вечер. Хайд уже проверил раньше и записную книжку, и служебный журнал в участке, и корреспонденцию. Отсутствие каких бы то ни было записей на эту тему его удивило. Он знал, что многие его подчиненные держат имена своих информаторов в тайне, но сам, как человек методичный, старался уловить хаос, порождаемый его недугом, в сеть тщательного документирования всего и вся. Это было чрезвычайно важно именно на случай провалов в памяти, когда приходилось восстанавливать события потерянного времени. Подробные отчеты о прошедших днях обычно позволяли ему воссоздать хотя бы часть утраченных воспоминаний.

Однако страница в личном дневнике, отведенная под вторую половину дня вторника, тоже была чиста и пуста, как и его память.

В такие вот моменты Хайд особенно остро чувствовал свою отчужденность – он доверял и Демпстеру, и Маккендлессу, особенно последнему, но знал, что никогда не откроет ни одному из них свою тайну о том, что порой он выпадает из реальности на несколько часов и не может в такие периоды отвечать за свои действия.

От Роберта Ринтула ему, по крайней мере, удалось услышать малую толику того, что он сам говорил, и главное – узнать место встречи, на которую он собирался, а встреча должна была состояться в деревне Дин. Это его отчасти успокоило, ибо доказывало, что в тех краях он оказался ночью с определенной целью, и цель эта была никак не связана с произошедшим тогда преступлением, на месте которого он позднее оказался.

Совпадение, однако, было странное и до сих пор его тревожило.

Он расспросил Маккинли. Констебль-кучер заявил, что не отвозил его в тот вечер в Дин. Мол, Хайд сказал, что карета ему до конца рабочего дня не понадобится, и дежурный сержант в участке тотчас отрядил Маккинли возить коробки, набитые документами и уликами, с Торфикенской площади на Парламентскую. По виду Маккинли нельзя было сказать, что вопросы капитана его насторожили или обеспокоили, и Хайд подумал, что, возможно, он зря боится вызвать подозрения у коллег просьбами напомнить ему о событиях прошедших дней. В конце концов, память иногда подводит всех без исключения.

Размышления Хайда прервали стук в дверь кабинета и вторжение Демпстера, который сообщил, что пришла некая леди и желает видеть капитана.

– Говорит, она врач, – добавил Демпстер с откровенным скептицизмом.

– Значит, так и есть, сержант Демпстер, – отозвался Хайд. – На самом деле это доктор Бёрр, чье заключение о вскрытии вы недавно читали.

– Патологоанатом? – Скептицизм Демпстера обернулся недоумением.

– Она ассистент доктора Белла.

– Я думал, его ассистент и секретарь – доктор Конан Дойл.

– Доктор Конан Дойл решил заняться частной практикой и переехал в Англию, – сказал Хайд. – Теперь доктору Беллу при случае помогает доктор Бёрр. И должен вас заверить, она не менее компетентна в криминалистической экспертизе, чем сам доктор Белл, и способна делать весьма полезные выводы. К примеру, она сообщила нам много такого, что может пролить свет на прошлое жертвы. Пожалуйста, пригласите ее войти.

Когда Келли Бёрр переступила порог кабинета, Хайд в очередной раз поразился ее красоте. Девушка была в черной юбке и приталенном жакете новомодного покроя с высоким воротником; блестящие черные волосы были собраны в пучок, спрятанный под шляпкой. В ее внешности, в золотистом оттенке кожи лица было нечто такое, отчего в тусклом, ахроматическом свете Эдинбурга она казалась созданием, пришедшим из другого мира. И присутствие ее здесь почему-то действовало на Хайда успокаивающе.

Он предложил гостье сесть и выпить с ним чая. От чая она отказалась.

– А вдруг чай окажется вполне приличным? – усмехнулся Хайд. – Возможно, раньше вам с чаем в полицейских участках просто не везло.

– Я проходила мимо и подумала, что надо бы заглянуть к вам на всякий случай – вдруг у вас есть вопросы касательно моего отчета о вскрытии, – деловито сказала она, проигнорировав шутку.

– И вы были совершенно правы, – кивнул Хайд. – Я и сам собирался связаться с вами, поскольку вопросы у меня действительно есть. Вы сэкономили мне время.

Она улыбнулась, и на сей раз ее улыбка, так же как тон и вся манера держаться, снова была отстраненной, почти холодной. Хайд догадывался, что Келли Бёрр, женщина в мужской профессиональной сфере, научилась подавлять любые намеки на женственность и симпатию к собеседнику в своем поведении.

В конце концов, прошло всего тринадцать лет со времен бунта в Хирургическом зале[19], откуда так называемую эдинбургскую семерку – семь девушек, первых студентов женского пола в Британии, пришедших на экзамен по анатомии, – изгнали с позором сокурсники-мужчины, и последовавшего в Эдинбурге взрыва общественного возмущения от того, что женщинам могут предоставить доступ к профессии врача. Но женщины добились-таки своего, вопреки усилиям эдинбургского медицинского истеблишмента под предводительством сэра Роберта Кристисона, желавшего отрезать им все пути, но преуспевшего лишь в том, чтобы их ограничить. Те женщины-врачи, которым удавалось получить надлежащее образование, вынуждены были заниматься исключительно гинекологией и акушерством. Ни один мужчина не подверг бы себя столь унизительному, как было заявлено, действу – осмотру у женщины-врача.

Возможно, думал Хайд, именно поэтому Келли Бёрр стала патологоанатомом: у мертвых мужчин не было возможности выразить свой протест.

Нынешний визит этой девушки стал для капитана приятным сюрпризом, хотя он отлично понимал, что ее сюда привело на самом деле: доктор Бёрр хотела, чтобы все вопросы по отчету о вскрытии были адресованы ей, а не ее начальству.

– Так какие же у вас вопросы, капитан Хайд? – Она снова устремила на него прямой взгляд, смущавший и приводивший в замешательство.

– Меня удивило наличие лабораторных анализов. Я, признаться, не понимаю, почему они важны, но ведь вы бы не включили их в отчет, если б не считали таковыми, верно?

– Я внимательно слежу за развитием новой отрасли медицинской науки – фармакологии, – сказала доктор Бёрр. – Разумеется, мне бы хотелось заниматься ее углубленным изучением, но вы, возможно, не знаете, что жалкой горстке женщин-врачей в Шотландии зачастую приходится получать по крайней мере часть медицинского образования в зарубежных университетах.

– Боюсь, не знал.

– Так или иначе, лично мне повезло – подвернулась оказия пройти краткий курс фармакологии у доктора Освальда Шмидеберга в Страсбургском университете. Вы слышали о докторе Шмидеберге, капитан Хайд?

– Боюсь, не слышал.

– Доктор Шмидеберг – пионер в области фармакологических исследований. За время своего пребывания в Страсбурге я прочла его новаторский труд «Очерки по фармакологии». Одно из его первых исследований связано с выделением хлороформа из крови и измерением его количества. Пятнадцать лет назад доктор Шмидеберг сделал другое открытие: он доказал, что воздействие мускарина на сердце сравнимо с эффектом гальванической стимуляции блуждающего нерва.

– Доктор, боюсь, я не… – начал было Хайд, но Келли Бёрр нетерпеливо вскинула ладонь, требуя тишины, что заставило его улыбнуться – он привык к тому, что люди робеют в его присутствии, но этой молодой женщине, похоже, робость была незнакома.

– Мускарину часто сопутствует другое вещество, капитан Хайд, оно называется мусцимол. Я провела химический анализ, разработанный Шмидебергом, и обнаружила следы обоих веществ – мускарина и мусцимола – в крови убитого мужчины.

– Его отравили? – Улыбка Хайда мгновенно исчезла.

– В некотором смысле. Мускарин и мусцимол действительно очень ядовиты, и присутствуют они в некоторых специфических видах семейства мухоморовых.

– Содержимое желудка… – понял наконец Хайд.

Келли Бёрр кивнула:

– Да, содержимое желудка. Мускарин и мусцимол в больших количествах содержит гриб под названием Amanita muscaria, более известный как мухомор красный. Процесс приготовления мухоморов – как правило, их варят – смягчает ядовитые свойства, не влияя на прочие. Вы читали книгу ирландского писателя Оливера Голдсмита «Гражданин мира»?[20]

Хайд покачал головой.

– В ней упоминается преотвратный обычай, существующий в некоторых частях света, пить мочу того, кто съел мухоморы. Это менее приятный способ снизить токсичность. – Келли Бёрр опять поймала собеседника на острие прямого, откровенного взгляда, будто бросала вызов – мол, не оскорбила ли вас моя нескромность, капитан? Но Хайда занимали другие мысли.

– А какие еще свойства у мухоморов? – спросил он. – Что за эффект они производят?

– Известно, что мускарин или мусцимол, а может, оба эти вещества в совокупности, психоактивны, то есть воздействуют на мозг, изменяя восприятие и сознание. Употребление мухоморов в пищу дает состояние эйфории, чувство, что у вас прибавилось физической силы, но главное – мухоморы вызывают мощные, яркие видения. В примитивных культурах зелье из мухоморов использовалось и продолжает использоваться как энтеоген – субстанция, применяемая колдунами-знахарями и шаманами в магических обрядах для перехода на другие уровни сознания и позволяющая общаться с духами, с призраками умерших к примеру, или открывающая иные миры, альтернативную реальность. На самом-то деле такие субстанции всего лишь влияют на химические реакции в мозге, что становится причиной бреда и галлюцинаций. Ничего мистического в них нет.

Несколько мгновений Хайд обдумывал услышанное от доктора Бёрр, стараясь не отвлекаться на мысль о том, что сам он не нуждается в подобных «субстанциях», чтобы попасть в альтернативную реальность, – ту же услугу ему исправно оказывает эпилепсия.

– Но какое отношение это имеет к нашей жертве? – произнес он наконец. – Я сомневаюсь, что человека в Эдинбурге отравил какой-нибудь африканский дикарь – знахарь, колдун или кто бы он там ни был.

Келли Бёрр заулыбалась, и в этой прекрасной улыбке было что-то такое, что Хайду не понравилось.

– Боюсь, вы впали во грех высокомерия, капитан Хайд. Британский снобизм как он есть. Мы считаем, что наше общество – вершина цивилизации, что британское расовое и культурное превосходство, наша свобода от первобытных инстинктов ставят нас во главе четверти обитаемого мира. Но правда заключается в том, что у народов Британии куда более прозаичная, жестокая и варварская история, чем нам хотелось бы думать. Шаманами и знахарями, которые используют в описанных мною целях ядовитые вещества, были наши кельтские предки. И наши сказки, наши народные обычаи вовсе не так уж невинны, как мы привыкли считать. Сейчас вошла в моду так называемая сказочная живопись[21]. Страницы сборников сказок, которые британцы читают на ночь детям, пестрят иллюстрациями с образами фей, эльфов, ирландских лепреконов. А вспомните-ка, капитан Хайд, на чем обычно изображают этих волшебных существ?

– На жабьих тронах, – ответил Хайд, прежде чем осознал смысл своего ответа.

– На красных жабьих тронах в белый горошек, чаще всего, – уточнила Келли Бёрр. – А «жабьими тронами» называют ядовитые грибы. Ядовитые красные грибы с белыми пятнами, описанные в кельтских легендах и воплощенные в сказочной живописи, это и есть мухоморы. И появление их там вполне обоснованно – наши предки использовали мухоморы, чтобы открыть врата в кельтский мир сверхъестественного, заглянуть в другую вселенную. У кельтов это был ключ к магическим снам. Поверьте, капитан Хайд, если бы вы объелись мухоморами, тоже увидели бы лепреконов.

Хайд кивнул, испытывая неловкость, – его снова посетила мысль о том, что он не нуждается в галлюциногенах, чтобы заглядывать в другие вселенные.

– Вас это взволновало, я вижу, капитан Хайд?

– Это соответствует моей гипотезе.

– О, неужели?

– Соотносится со способом убийства. Очень похоже на то, что повешенный над Лейтом принял тройственную смерть. Это древний кельтский ритуал человеческого жертвоприношения. Жертву повесили, утопили и вырвали ей сердце. Более того, кельты всегда при проведении соответствующего обряда вешали жертву вниз головой. Это такая же древняя практика, как сами кельтские племена, и она нашла воплощение в других мифологиях – скандинавский бог Один повис вниз головой на мировом древе Иггдрасиль, что означает «виселица Игга», то есть Одина, чтобы приблизиться к смерти и обрести знание рун. В колоде Таро есть карта с изображением повешенного, и тоже вниз головой.

– А вы сведущи в фольклоре, капитан Хайд. От полицейского я такого не ожидала. – Келли Бёрр улыбнулась, на этот раз так тепло, что для Хайда словно осветилась вся комната.

– Это для меня что-то вроде увлечения, – с внезапным смущением пояснил он. – С детских лет. Особенно кельтская мифология. Не знаю, почему эта мысль о тройственной смерти не пришла мне в голову сразу, как только я увидел труп. Он висел на вязе над проточной водой – и то и другое у древних символизировало связь между миром живых и миром сверхъестественного, с иномирьем. Но о значении жабьих тронов я раньше не знал.

– Стало быть, вы думаете, что у этого убийства есть некая оккультная составляющая? – спросила доктор Бёрр.

– Во время вскрытия вы сами сказали, что в смерти этого человека есть что-то обрядовое. А наш город переполнен безумными суевериями – здесь на каждом углу теософы, герметики, спириты, оккультисты, религиозные фанатики…

Келли Бёрр кивнула:

– Понимаю вас. Меня бесконечно удивляет тот факт, что в наш просвещенный век научных открытий люди по-прежнему цепляются за суеверия. Я могу понять, почему эти мистические заблуждения были так широко распространены до того, как наука предоставила рациональные объяснения многим явлениям природы. Но сейчас… Сейчас мы живем в эпоху беспрецедентного развития наук, и тем не менее мода на оккультные штучки цветет пышным цветом. Как будто чем ярче зарево науки, тем чернее тени мракобесия. – Она встала и взмахнула рукой. – Что ж, надеюсь, я была вам полезна. И если я могу помочь чем-то еще, капитан Хайд, говорите, не стесняйтесь.

Хайд подумал немного и кивнул:

– Честно признаться, я полагаю, что можете…

Глава 11

Он чувствовал, что этот дом ждал именно его – или что они с домом ждали друг друга. Дом был расположен в месте, которое погрязло в темных веках истории и темных легендах. А он, человек, погряз в темных деяниях и темных замыслах. Поэтому он и явился сюда, к этому дому.

«Круннах» стоял далеко за чертой города. Аедник, накрывавший эти края десять тысяч лет назад, по своей прихоти выдавил низину с углублением в форме чаши в лотианской[22] земле, и дом стоял в косматых призрачных зарослях, среди бузины и ясеней, темным стражем на приземистом друмлине[23], что набух у кромки низины, как кровоподтек на губе.

В своем современном обличье дом под названием «Круннах» высился здесь с начала XVIII столетия, но веками до него на том же месте существовали и другие постройки. Поговаривали, друмлин, на котором его возвели, был останками укрепленного поселения каменного века.

Безотносительно к природе «Круннаха» и особенностям его истории, о том, что люди в здешних краях жили с незапамятных времен, свидетельствовало присутствие в чашеобразной впадине большого, вертикально торчащего из земли камня, смутно напоминающего по форме мужскую фигуру. Менгир этот местные называли Феардорхом, то есть Темным Человеком, и был он украшен полуизглаженными временем чашевидными петроглифами. Менгир составлял около семи с половиной футов в высоту и имел неровную форму – основание вдвое шире верхушки. Некая сила с первобытной яростью вырвала этот кусок из материнской породы и сделала посередине обломка выступ, стесав над ним камень так, что получилась выемка. От этого казалось, что каменный человек держит в руках блюдо, словно совершает подношение. Трещина с рваными, выветренными краями пересекала выступ сверху вниз, подобно сточной канавке. Все это было произведением стихий, чистейшей геологической случайностью, но и «блюдо», и вся поверхность менгира несли на себе выбитый в камне рукотворный доисторический орнамент в виде концентрических кругов и спиралей, а легенда гласила, что с незапамятных времен Темный Человек был средоточием зла былого и грядущего, ибо древние совершали здесь жертвоприношения, и канавка на выступе-блюде служила кровостоком.

Но не все зло, связанное с этим местом, имело первобытную природу, варварские отголоски которой затерялись в веках. Второй холм на противоположной стороне низины, в точности напротив первого друмлина, на котором стоял дом, был увенчан раскидистым, скособоченным, старым-престарым тисом, растопырившим в небо узловатые пальцы-ветви. О дереве этом ходили слухи, что когда-то оно было висельным.

Холм под тисом местные называли Ведьминым бугром. Старожилы рассказывали, что в начале XVII века впадина, где стоял Темный Человек, была местом настолько уединенным и далеким от людских поселений, что сюда собирались на шабаш ведьмы со всех низинных земель Шотландии. Некоторые полагали даже, что название дома – «Круннах» – происходит от гэльского слова, обозначающего место для собраний, áite cruinneachaidh; другие же утверждали, что оно указывает на положение дома, венчающего холм, и, соответственно, означает «венец, корона», то есть crún, или crunnach. А иные верили, что дом назван в честь божества Crom Dubh — Кром Ду, Черного Кривого из шотландских мифов, который требовал человеческих жертв и чей образ якобы воплощен в черном менгире, прозванном Темным Человеком.

Что бы ни означало название дома, оно стало синонимом величайшего зла.

Согласно письменным источникам начала XVII века, здесь в ту пору творились богопротивные деяния немыслимого размаха. Темный Человек был свидетелем всех видов плотских и духовных грехопадений, каковые совершались в его тени, разраставшейся и трепетавшей среди ведьмовских костров. Канавка на выступе менгира, как утверждалось, вернула тогда себе былое назначение, снова служила своей легендарной цели – по ней рекой лилась кровь разнообразных жертв, включая человеческие. Ведьмы, судя по всему, чувствовали себя в полной безопасности, ибо никто их в низине не тревожил – дом на друмлине тогда пустовал, переживая один из многих своих периодов заброшенности.

Все это происходило в смутные времена Войн трех королевств[24] и однажды отряд солдат Кромвеля, вооруженных мушкетами и пуританской моралью, заночевал в пустом доме и стал свидетелем шабаша. Обуянные праведным гневом при виде того, как ведьмы укладывали похищенного младенца на алтарь Темного Человека, солдаты бросились в атаку и многих злодеек уложили на месте мушкетными пулями, тесаками и пиками. Остальных же без суда и следствия связали и заперли в заброшенном доме, а сами пошли складывать костры для казни на холме у противоположного края низины, отказав ведьмам в быстрой смерти, каковую те могли бы принять через повешение на ветвях старого тиса.

Хвороста, однако, много набрать не удалось – в окрестностях росли только кусты бузины и несколько ясеней, больше взять валежник было негде. Так что вязанки для костров оказались худосочными, и пришлось добавить к ним зеленых веток, нарубленных солдатами Кромвеля.

В итоге сожжение происходило на медленном огне. Говорят, три десятка ведьм тогда умерли в низине, и умирали они полночи.

Эта жестокая казнь породила еще одну легенду. О том, что скорбные завывания ветра, которые часто можно услышать в долине, где стоит «Круннах», – не что иное, как вопли терзаемых пламенем ведьм, то ли эхо реальных криков сведенных мучительной болью глоток, то ли стенания их душ, обреченных скитаться по долине в обличье банши.

С тех пор тот холм под тисом и называют Ведьминым бугром, а старый тис тоже получил прозвище – Древо Стенаний.

По всем этим причинам и по многим другим дом и его окрестности все обходили стороной. Поблизости не сохранилось ни больших деревень, ни крошечных деревушек, ни какого-либо человеческого жилья, а сам дом стоял пустым и ни разу не потревоженным уже почти пятнадцать лет.

Опять же по всем этим причинам и по многим другим «Круннах» наконец обрел нового хозяина. Этот человек искал для себя именно такое пристанище. Его темная, как ночной мрак, душа жаждала облечься именно в такую каменную плоть.

Уже почти стемнело, когда к дому подъехала карета. «Круннах», Древо Стенаний, менгир Темный Человек, изумрудно-зеленый ландшафт – все зловеще застыло под меркнувшими небесами.

Карета подкатила сюда одна, и была она пассажирская – грузчики заявили, что привезут мебель, только когда в дом кто-нибудь заселится, поэтому новый владелец прибыл первым, с единственным сопровождающим, который служил ему и кучером, и лакеем.

Означенный сопровождающий, спрыгнувший с облучка, ростом был меньше пяти футов – для гнома высоковат, но с этим народцем его роднило что-то особенное в телосложении и чертах лица: могучие плечи и руки, широко расставленные глаза на крупном лице, безгубый рот, похожий на длинный ровный порез между крючковатым носом и выступающим подбородком.

Коротышка-слуга открыл дверцу кареты и выпустил хозяина, который ступил на землю и заулыбался, едва увидев проступающий в темноте неровный силуэт «Круннаха». Это был мужчина среднего роста, слишком крепко сложенный и чересчур безупречно одетый, для того чтобы в нем можно было заподозрить истинного джентльмена. Многие назвали бы его красавцем, если б не черная шелковая повязка поперек лица, скрывающая один глаз. Он снял шляпу, явив миру шевелюру цвета воронова крыла, и принялся оценивающе изучать единственным глазом здание, стоявшее перед ним.

«Круннах» замер, темный и безмолвный, встречая нового хозяина.

Имя хозяина было Фредерик Баллор.

Глава 12

Генри Данлоп оказался низеньким жилистым человечком лет пятидесяти, и низеньким он выглядел в основном потому, что ноги у него были колесом, отчего на ходу его качало из стороны в сторону. «Очевидно, в детстве плохо кормили», – мимоходом подумал Хайд. Однако по мере приближения Данлопа, шагавшего к нему по просторному холлу морга, капитану все больше казалось, что ноги у этого человечка выгнулись двумя дугами под тяжестью багажа, который он тащил с собой: с одной стороны под мышкой у него был опасно зажат большой прямоугольный деревянный ящик, той же рукой он держал пузатую ковровую сумку, а на другом плече нес связку каких-то палок, перехваченных кожаным ружейным ремнем.

Шаткость кривоногой походки Данлопа усугубляла стиснутая в губах небрежно скрученная тлеющая цигарка. Свободной руки, чтобы вытащить ее изо рта, у человечка не имелось, поэтому ему приходилось выгибать шею, щуриться и гримасничать, чтобы дым не попал в глаза. Даже издалека было ясно, что Генри Данлоп не из тех, кто печется о своей внешности – невыраженная одежда болталась на нем мешком, а норфолкский пиджак был еще усыпан впереди табачным пеплом.

Доковыляв до того места, где в ожидании стояли Хайд и Келли Бёрр, Данлоп осторожно положил сумку, ящик и связку деревянных палок на полированный пол, оторвал от губы окурок, загасил его, пережав под горевшей частью большим и указательным пальцами, а остаток цигарки сунул за ухо. Хайд заметил, что его седеющие, цвета соли с перцем, волосы на виске около этого уха пожелтели от табака – очевидно, привычка была давняя.

– Мистер Данлоп? – уточнил капитан и протянул человечку руку.

Тот медлил с ответным рукопожатием, разглядывая лицо Хайда.

Хайд привык, что при первой встрече с ним люди сразу настораживаются, но в реакции Данлопа было что-то иное. Данлоп выглядел как человек, много повидавший и потому мало чему удивляющийся, и Хайда он рассматривал оценивающе, как будто соображал, какое место отвести этому полицейскому в системе своих обширных практических знаний о мире и о людях.

– Ага, я Данлоп, а вы, надо понимать, капитан Хайд.

– Верно. А это доктор Бёрр. Спасибо, что пришли.

– Не благодарите, – сухо отозвался человечек, – достаточно того, что вы оплачиваете мое время и ресурсы. – Он снова замолчал, слегка склонив голову, словно для того, чтобы изучить лицо Хайда в другом ракурсе. – Вы когда-нибудь фотографировались, капитан?

– Нет, – с некоторым смущением ответил тот.

– У вас очень занятное лицо, – проговорил Данлоп с каким-то рассеянным, отсутствующим видом, будто обращался не к Хайду. – Уникальное сочетание черт. Мне бы хотелось вас когда-нибудь сфотографировать, если позволите. Я фотографирую занятные лица. Занятных людей. – Он перевел взгляд на Келли Бёрр и принялся ее разглядывать с той же бесцеремонностью. – Решительно, вы оба станете прекрасными объектами съемки, с позволения сказать. Но вы, капитан Хайд, особенно перспективны – с вашим необыкновенным строением костей вы будете смотреться изумительно при определенном освещении. И чтоб вы знали, я это не ради денег, а ради искусства, ибо фотография для меня не только профессия, но и хобби, так что платы я с вас не возьму.

– Вам известно, зачем я вас сюда пригласил, мистер Данлоп? – спросил Хайд, проигнорировав предложение фотографа. На самом деле пылкий интерес человечка к его внешности изрядно смутил капитана.

– Известно, сержант Маккендлесс мне все объяснил. Где клиент?

Двое служителей морга – в рубашках с короткими рукавами, несмотря на холод в неотапливаемом помещении с каменными стенами, – ждали у двустворчатой двери в дальнем конце холла. Хайд кивнул им, они исчезли ненадолго за дверью и вернулись с тележкой на колесах. На тележке лежал труп повешенного человека с реки Лейт. Рана у него в груди была грубо зашита конским волосом, другие следы убийства, разложения и вскрытия на скорую руку закамуфлированы гримом. Нижнюю часть тела до талии скрывала простыня.

– Я в курсе, что вы, мистер Данлоп, давно фотографируете для нас заключенных. Но сегодня вам предстоит другая работа. Вашим клиентом будет неживой человек, – сказал Хайд.

– Ага, вижу. – Фотограф кивнул. – Но я к таким объектам уже привык.

– Неужели? – удивилась Келли Бёрр.

– Ага, еще как, – отозвался Данлоп. – Я сделал много фотопортретов покойников. Сейчас, чтоб вы знали, на них большой спрос. Особенно на фотографии мертвых детишек. Когда какой-нибудь малыш умирает от чахотки или от скарлатины, родители зовут меня запечатлеть его в кругу семьи. Живым приходится подолгу стоять и не шевелиться, пока экспонируется фотопластина, а для мертвых у меня есть специальные подпорки, которые позволяют их зафиксировать в любом положении. Покойники – мои самые терпеливые клиенты, чтоб вы знали, и никаких вам проблем с морганием в процессе экспозиции. – Данлоп осклабился, обнажив гнилые зубы; некоторые из них отсутствовали.

Ни Хайд, ни Келли Бёрр не улыбнулись в ответ, но фотографа, похоже, не огорчило, что его шутку не оценили. Он наклонился к потертой и грязной ковровой сумке и достал оттуда толстый альбом в богатом переплете из красной кожи. Странно было видеть столь изысканный предмет, появившийся из замызганной сумки. Данлоп открыл альбом, аккуратно развернув его корешком к себе, и принялся перелистывать страницы так, чтобы Хайду и Келли Бёрр было хорошо видно их содержимое. К каждому листу альбома прорезиненными уголками крепились фотографии, в том числе портретные, и Хайд вынужден был неохотно признать, что каждый из этих портретов – истинное произведение искусства. Все лица завораживали – Данлоп использовал свет так, чтобы подчеркнуть индивидуальность. Он листал альбом довольно быстро, пока не добрался до снимков, которые на первый взгляд показались Хайду обычными фотографиями детей и семейными портретами. С одного снимка простодушно смотрела девочка-подросток с длинными темными волосами, рассыпавшимися по плечам. Она сидела в кресле, сложив руки на книге, которая покоилась у нее на коленях поверх фартучка.

– Очаровательная девчушка, вы не находите? – сказал Данлоп.

– Она что… э-э… – начал Хайд.

Фотограф кивнул:

– Перенесенная в детстве скарлатина дала осложнения на сердце, и в возрасте четырнадцати лет инфлюэнца убила бедняжку. Родители сказали, их дочка обожала читать, поэтому здесь она запечатлена с книгой. Кажется, будто она сейчас откроет нужную страничку и продолжит чтение, да? А вот еще… – Он перевернул несколько листов и остановился на другом снимке: мальчик лет пяти-шести сидел на диване, прислонившись к спинке; маленькие ножки не доставали до края сиденья, руки сомкнулись вокруг мягкой игрушки-лошадки. Мальчик тоже смотрел в объектив, но в его глазах было что-то – возможно, так казалось из-за обмякших век и сгустившихся в глазницах теней, – что намекало на отсутствие в нем жизненной силы. Хайд решил, что его больше растрогал предыдущий фотопортрет с убедительно восстановленным подобием жизни.

– Странно, да? – сказал Данлоп. – Странно, что у нас сохраняется потребность окружать мертвецов предметами, сопровождавшими их при жизни. Наука подарила нам новшество – фотографию, но по сути такие снимки ничем не отличаются от древних погребений, куда наши предки клали вещи, которые были дороги покойнику на его земном пути.

– Отличаются, – возразила Келли Бёрр. – Погребальные предметы должны были служить умершему в ином мире. А ваши посмертные фотографии – это память и утешение для живых.

– Ну, может, и так, – пожал плечами Данлоп. – А может, на моих фотографиях как раз и запечатлен иной мир – место, где чьи-то любимые люди продолжают жить, оставаясь вечно молодыми. В любом случае, я дал вам возможность убедиться, что у меня налажены отношения с покойниками, так сказать, а значит, я сумею справиться с поставленной задачей. И позвольте вас заверить, доктор Бёрр, если вам или вашим коллегам понадобятся услуги фотографа, я без колебаний займусь фотосъемкой на любой хирургической операции. Я совершенно уверен, что фотография может оказаться весьма полезной штукой для медицины – к примеру, для фиксации всяких уродств, ведь снимок даст куда более четкое представление о чем угодно, чем словесное описание. Так что, если я вам понадоблюсь, доктор Бёрр, непременно дайте мне знать. – Он протянул девушке свою визитную карточку.

Келли кивнула и взяла карточку без комментариев. Хайд чувствовал ее неприязнь к фотографу, да и сам не мог подавить нараставшую антипатию к нему. Но Питер Маккендлесс заверил, что Данлоп имеет репутацию человека основательного и надежного и что это, возможно, лучший фотограф из тех, к кому обращалась полиция за помощью.

Данлоп расстегнул ремешок на связке палок, и выяснилось, что это ножки штатива, который он тотчас установил в изножье каталки с трупом. Деревянный ящик оказался раскладной камерой с фокусировочным мехом – «гармошка» из красной кожи соединяла объектив из латуни и красного дерева с отделением для пластин. Весь фотографический аппарат, в отличие от его владельца, блистал чистотой, как будто Данлоп отполировал стеклянную линзу, деревяшки и латунные детали, а кожаный мех натер воском, перед тем как явиться с этой машинкой в морг. Из сумки он достал еще какие-то причиндалы. Она была сшита из восточного ковра, пурпурные и аквамариновые тона которого затерлись и потемнели от времени, но Хайд различил на нем повторяющийся орнамент из стилизованных изображений глаза.

– Поможем джентльмену усесться ровненько? – приступил к делу Данлоп.

Хайд кивнул двум служителям морга, те подняли труп за плечи, придав ему сидячее положение на каталке, и держали его так, пока Данлоп доставал из ковровой сумки металлические прутья, блестящие, будто совсем новенькие. С ловкостью человека, который не в первый раз совершает подобные манипуляции, он соорудил из прутьев нечто вроде пирамидального каркаса, увенчанного прочной рейкой с U-образным зажимом, и установил его за спиной покойника, закрепив шею в скобе.

– Отлично, – пробормотал Данлоп, – теперь нашему клиенту удобно.

Еще одну похожую конструкцию он водрузил сбоку и установил на ее верхушке большое зеркало, тоже извлеченное из ковровой сумки, так, чтобы в нем отражалась голова покойника.

– Это чтобы он попал в кадр сразу в профиль и анфас, – пояснил фотограф.

Затем он перенес камеру поближе к каталке, измерил лентой расстояние от объектива до безжизненного лица, настроил линзу и длину растяжки фокусировочного меха, положил палец на затвор и достал карманные часы. Затвор щелкнул – Хайд заметил, что фотограф принялся покачивать головой, будто отсчитывал секунды. Он повторил съемку, лишь слегка меняя начальные установки, еще три раза, использовав разные пластины.

– Это для надежности – по крайней мере одна идеальная фотография будет обеспечена, – сказал он. – Да, я педант, и тем горжусь.

Покончив с фотографированием, Данлоп сложил камеру со штативом, затем попросил служителей морга подержать мертвеца, пока он будет разбирать каркас. Когда он вытянул руку, чтобы освободить шею покойника из скобы, и запястье выпросталось из рукава пиджака, Хайд заметил на нем татуировку. Она была на виду всего мгновение, но капитану показалось, что рисунок состоит из трех соединенных спиралей.

Данлоп перехватил его взгляд, тоже покосился на свое запястье и улыбнулся неприятной щербатой улыбкой:

– Вижу, вы залюбовались моей наколкой, капитан Хайд. – Он вытянул руку и загнул манжет, чтобы Хайд ее получше рассмотрел.

Как полицейский и думал, там были три соединенные между собой спирали, и каждая спираль являла собой стилизованное изображение глаза.

– Это, можно сказать, моя торговая марка, – пояснил Данлоп. – Профессиональный и персональный символ. Я представляю себя оком, поскольку наделен особым видением – вижу события и предметы в мельчайших подробностях, не так, как другие. Мне даже кажется, что я вижу иной мир, который остальные не замечают.

– Что вы имеете в виду под «иным миром»? – спросила Келли Бёрр.

Данлоп пожал плечами:

– Вторую реальность, если хотите. Ее скрытые проявления. Удивительное дело, но глазок камеры сложнее обмануть, чем глаз человека. Фотография обнажает истинную природу личности – ту ее часть, которую каждый старается скрыть от окружающих. – Он одернул манжет, спрятав татуировку, и постучал пальцем по полированному красному дереву ящика, в который снова превратилась камера со сложенной «гармошкой». – С ее помощью я ловлю подобные моменты, и в результате все получают возможность видеть так же, как я, то бишь воспринимать места, лица, моменты времени во всей целостности и полноте, с такими деталями, которые иначе они бы упустили. Без этого изобретения мне бы тяжко пришлось – у меня нет таланта живописца, и кабы мне выпало родиться в прежние века, пришлось бы изыскивать способ перенести на бумагу или на холст то, что сейчас я могу запечатлеть с помощью искусства фотографии.

– Однако рисунок вашей татуировки… – сказал Хайд. – Это же трискелион, верно? Древний кельтский символ?

Данлоп снова пожал плечами:

– Тут уж я не в курсе. Мне достаточно того, что там изображены три глаза, и для меня они символизируют добавочное зрение, которое должно быть у фотографа. Что там этот знак еще обозначает, мне без разницы, у меня свое толкование. – Он выпрямился, насколько позволяли кривые ноги, и расправил плечи: – Итак, капитан Хайд, сколько вам нужно копий снимка покойного? Могу сделать сколько пожелаете, но это будет стоить денежек, чтоб вы знали.

– Нужна как минимум дюжина, – ответил Хайд. – В идеале – двадцать.

– Значит, сделаю двадцать. Принесу их вам завтра же, но не раньше обеда. – Данлоп снова склонил голову набок, разглядывая Хайда. – И все-таки до чего же у вас интересное лицо. Пожалуйста, обдумайте мою просьбу насчет фотопортрета.

Глава 13

Элспет Локвуд изо всех сил старалась держать себя в руках и не поддаваться панике, но кучер заставлял ее нервничать.

Странный это был персонаж – вроде бы не карлик, но и не полноценный человек, со слишком широко расставленными глазами под тяжелыми, кустистыми бровями. Несмотря на очень низкий рост, он производил ощущение силача, а темный цвет лица резко контрастировал с волосами песочного оттенка. Было в нем нечто безобразно чуждое, небританское, с отвращением думала Элспет.

В начале, обратившись к ней, кучер приподнял шляпу и поклонился с почтением, однако в дальнейшем на все ее указания отвечал невнятным бормотанием и фырканьем. Элспет пришла к выводу, что он, вероятно, дегенерат и физически не способен к членораздельной речи. Но неприятнее всего было странное выражение его лица, в котором сквозило что-то смутно знакомое – казалось, что он знал ее или она должна была его откуда-то знать, хотя это была их первая встреча.

Как и было условлено, кучер ждал ее на облучке брума[25] с задернутыми шторками у пересечения улиц Великого короля и Дандас. Усаживаясь в салон, Элспет удивилась, что там пусто – Фредерик не приехал за ней, значит, придется весь путь проделать в одиночестве. По крайней мере, в бруме она была отгорожена от подозрительного персонажа, который выступал в роли возницы.

Элспет знала, что конспирация совершенно необходима – ей нельзя было ехать в «Круннах» ни на каком городском транспорте, где ее могли бы узнать или проследить маршрут. Любой намек на ее связь с домом на отшибе, пользующимся дурной славой, или с его еще более печально знаменитым владельцем вызвал бы немедленный скандал и нанес бы непоправимый ущерб ее репутации, а в душном, снобистском, зашоренном обществе Эдинбурга репутация имела первейшее значение для девицы столь высокого социального статуса.

Элспет Локвуд была дочерью и теперь, после смерти своего брата Джозефа, единственной наследницей Джеймса Локвуда, а тот, в свою очередь, был сыном и единственным наследником Уильяма Локвуда. Наделенная неуемной энергией и острым умом, девушка гневно отвергала любые ограничения по половому признаку, которые общество пыталось навязать ей. В противовес этому представления отца о ее будущем были как раз весьма ограниченными: он всегда хотел, чтобы дочь нашла себе в Эдинбурге достойного мужа из старинного аристократического рода. Элспет понимала, что нет больших снобов, чем те, кто поднялся по социальной лестнице совсем недавно. И вовсе не отец, а дедушка Уильям был для нее идеалом и примером. Она чувствовала, что именно дедовы качества – его целеустремленность, его беспощадное честолюбие – растворены в ее крови.

Дед Элспет был простым торговцем мануфактурой в бурге Лейт[26]. Ну, может, не таким уж и простым, ибо у него достало ума и прозорливости, чтобы распознать выгоду от сделок напрямую с капитанами кораблей и управляющими портовых доков, где хранились грузы. Он не скупился на взятки, чтобы обеспечить сохранность самых дорогих товаров, и обладал тонким чувством вкуса, необычным для человека столь низкого происхождения.

Слухи о высоком качестве и низкой цене товаров в лавке Локвуда быстро распространились, и самые практичные из эдинбуржцев – каковых, надо сказать, нашлось изрядное количество – преодолели свою брезгливость к Лейту и отправились разыскивать выгодное заведение. Вскоре отец-основатель Локвуд избавил их от неудобств, связанных с поездками в порт, открыв лавку в Старом городе. И он пошел еще дальше навстречу своим покупателям – перенес ее в солидные каменные декорации Нового города со всей его викторианской респектабельностью.

С тех пор «Локвуд и сын» стал главным универмагом в городе, а штаб-квартира компании теперь занимала семиэтажное здание, вознесшееся над улицей Принцев. Печать легкого снобистского презрения, правда, по-прежнему ложилась на тех, кто там затоваривался, хотя магазин, сохранивший принцип качества, на котором неколебимо стоял основатель, давно отступился от принципа низкой цены.

Руководство универмагом со временем должен был взять на себя Джозеф, обожаемый брат Элспет. В отличие от Элспет, он был наделен кротким нравом и нежной душой. Джозеф говорил сестре, что сделает ее равноправным партнером и передаст бразды управления компанией, когда придет его время унаследовать семейное дело. Увы, нежная душа Джозефа решила покинуть наш мир раньше срока.

Элспет была потрясена и раздавлена безвременной смертью брата. Сила духа и жизненная энергия, всегда бурлившая в крови, внезапно ее покинули, начались приступы слепой экзистенциальной паники.

Больше мужчин в третьем поколении Локвудов не было, и место отца во главе семейного бизнеса теперь предстояло унаследовать Элспет. Это сулило ей в будущем статус самой могущественной и влиятельной дамы в Эдинбурге, так что женихи начали выстраиваться в очередь. Она знала, что отец ищет для нее того, кто будет в большей степени соответствовать его деловым требованиям, нежели обладать качествами хорошего супруга. Но Элспет в любом случае не собиралась никому позволять командовать собой и компанией, которую считала своей по праву, – если она когда-нибудь и согласится выйти замуж, то лишь на собственных условиях, и никакой муж никогда не заменит ее в универмаге Локвудов.

Она также знала, что никогда не сможет выйти замуж за Фредерика.

Чувства, которые Элспет к нему питала, определенно не имели ничего общего с любовью. Это была скорее темная страсть, охватившая ее тело и разум, но не сердце и душу. Так или иначе, Фредерик обладал столь дурной репутацией, что эдинбургское общество никогда не одобрило бы подобный союз. Элспет до местных нравственных установок не было дела, ей вообще не мешали оковы морали – Фредерик ее от этого избавил, – но она не могла рисковать компанией «Локвуд и сын», которой грозил отток клиентов.

Фредерик утолил ее боль после смерти Джозефа. Система философских и мистических взглядов этого мужчины стала ей опорой, а его плотское бесстыдство открыло перед Элспет новый мир чувственности.

Когда они познакомились, Фредерик Баллор жил на западной оконечности Нового города, в доме на краю длинного ряда из прижатых боками друг к другу особняков-таунхаусов. Дом этот он снимал у доверчивого владельца, который обитал где-то в другом месте. Там Фредерик проводил свои seances[27] – не такое уж редкое и вполне невинное развлечение, популярное у эдинбургской знати. Однако от действа, которое устраивал он, все отчетливее попахивало серой, поползли слухи о дурманящих зельях, да и кое о чем похуже. Слухи эти добрались до ушей домовладельца, и договор аренды был незамедлительно расторгнут раньше срока.

Вскоре после этого распространилась новость о том, что Баллор переносит свою резиденцию в печально известный «Круннах», и подробности биографии этого человека до его переезда в Эдинбург стали шепотом обсуждаться в самых блистательных светских салонах города.

Так что теперь Элспет ехала втайне в глушь, за городскую черту, чтобы увидеться с мужчиной, который становился источником скандалов и интриг повсюду, где бы ни появлялся. Его называли оккультистом и черным магом, авантюристом и торговцем оружием, работавшим на «Ирландское республиканское братство». Еще поговаривали, что во Франции его судили за убийство конкурента.

Но для Элспет Фредерик был освободителем. Она считала свой пол помехой для честолюбивых планов, а Баллор показал ей, что это не помеха вовсе, а ее сила. У женственности есть две стороны, явная и тайная, объяснил он и напомнил, что общество веками пыталось подавить, ослабить прекрасный пол. Он открыл Элспет другую сторону женственности, показал, почему общество боится ее проявлений, панически страшится силы и власти женщин. А сила эта дремлет у нее внутри, сказал он, и ждет, когда ее разбудят.

Кроме того, Фредерик сорвал покровы лжи, в которые империя облекла ее племя. Он поведал истинную историю Элспет и ей подобных, рассказал о крови, которая течет в ее венах. Увлеченно говорил о кельтских женщинах-вождях и о богинях войны, завораживая ее золотистым сиянием единственного глаза, с великой страстью делился легендами о Морриган, Бригит, Махе и о матери-зиме, о самом мироздании – Калех.

Соблазнение Элспет Локвуд Фредериком Баллором было неистовым, напористым и вместе с тем преисполненным почтения, даже благоговения. Оно было окончательным и бесповоротным. И Фредерик соблазнил ее разум не менее успешно, чем тело. Она отдалась и мужчине, и его верованиям. Для Элспет Локвуд мало-помалу открывался новый мир. Мир, прекрасный на свету и во мраке, полный великих тайн, которые ждали разгадки, и темных знаний, суливших открытия.

Пока город за окном экипажа удалялся, уступая место сельским пейзажам, она вдруг осознала, насколько опасную затеяла игру. И мысль об этом напугала ее, а от дурного предчувствия трепет объял до глубины души.

Ритуал должен был состояться ночью. Ночью она получит величайшее из откровений.

Глава 14

Как и было условлено, Генри Данлоп принес фотографии в полицейский участок на Торфикенской площади на следующий же день после полудня. Хайд некоторое время пристально рассматривал на бумаге лицо мертвого человека, словно хотел заставить его выдать свое имя, происхождение, рассказать, что за жизнь он вел и почему ее отняли.

Около трех часов дня, вскоре после того, как на дежурство заступила вечерняя смена, Хайд позвал к себе в кабинет Маккендлесса с Демпстером и вручил каждому восемь фотографий.

– По одной оставьте себе, – проинструктировал он. – Остальные раздайте констеблям, которых я затребовал для этого задания, вечером они должны вернуться и отчитаться. Пока что у нас единственная зацепка в расследовании – предположение о том, что убитый был солдатом. У меня еще несколько копий в запасе, одну я возьму себе. Собираюсь наведаться в замок – может, кто-то из гарнизона опознает повешенного. А вы разбейте констеблей на два отряда и пройдите с ними по всем кабакам, борделям, гостиницам и ночлежкам в Эдинбурге. Везде показывайте фотопортрет. Если наш покойный друг провел какое-то время в этом городе, кто-нибудь его да узнает.

Отпустив Маккендлесса с Демпстером, он велел дежурному позвать еще одного офицера – констебля Иэна Поллока. Поллоку было всего двадцать два года, и у него еще не закончилась стажировка, так что он пока формально обязан был носить полицейскую форму, а не штатскую одежду в качестве детектива. Хайд считал, что он выглядит слишком субтильно и молодо для офицера полиции, именно поэтому и взял юного констебля в свое сыскное отделение – несоответствие внешнего вида Поллока расхожим представлениям о служителе закона и тот факт, что он не успел примелькаться в криминальном мире города, означали, что парень, если понадобится, сможет проникнуть незамеченным туда, где явное присутствие полиции нежелательно.

А сейчас Хайду как раз это и требовалось.

Поллок, стоя у стола капитана, как всегда, демонстрировал смесь желания угодить старшему офицеру и нервический трепет перед его ликом. Хайду этот молодой человек нравился, но также и вызывал досаду своей почти панической реакцией на него – как будто у ни в чем не повинного констебля в руках было повернутое к нему, Хайду, зеркало, а в зеркале отражались грубо вытесанные черты и наводящая страх фигура.

– Мне нужно, чтобы вы побывали на одной подпольной сходке, – сказал Хайд. – Шпионить ни за кем не придется, просто понаблюдайте. – Он протянул Поллоку листовку. – Там выступят три человека, и одним из них будет Джейкоб Макнил Маккендрик, более известный как Кобб Маккендрик.

Вслед за листовкой капитан подал Поллоку газетную вырезку – на литографической картинке, аккуратно выполненной с фотопортрета, был изображен мужчина с буйной шевелюрой и не менее буйной бородой. Он позировал фотографу вполоборота, задиристо выпятив густо заросший подбородок.

Поллок, взяв у начальника листовку и вырезку, тотчас принялся жадно их рассматривать – он был достаточно молодым и неиспорченным человеком, чтобы выполнять свою работу увлеченно.

– Не мельтешите там у людей перед глазами, вам необходимо остаться незамеченным. Просто постойте в сторонке и понаблюдайте, констебль Поллок, а затем доложите мне.

– Я должен обратить на что-то особое внимание, сэр? – уточнил молодой сыщик.

– Я хочу знать обо всем, что вы увидите и услышите. Мне нужно общее представление о Маккендрике, его привычках и связях. Что касается особого внимания, не упустите призывов к мятежу, если таковые будут. И постарайтесь взять на заметку всех ирландцев в его окружении, опять же, если таковые будут и если удастся их распознать с безопасного расстояния.

– Я понял, сэр.

Поллок уже взялся за ручку двери, когда Хайд его остановил:

– Иэн, у меня нет оснований полагать, что Маккендрик занимается чем-то противозаконным, но все же постарайтесь соблюсти конспирацию. Народ на такие сходки собирается горячий, они не обрадуются полицейскому соглядатаю в своих рядах.

– Я буду предельно осторожен, сэр. Спасибо, что доверили мне эту миссию. Я вас не разочарую.

– В этом я не сомневаюсь, констебль Поллок, – сказал Хайд.

Замковая скала бескомпромиссно целилась в небо всей своей монолитной тушей из вулканического долерита, нависая над Эдинбургом. А замок высился над Замковой скалой.

За свою тысячелетнюю историю скала и возведенная на ней твердыня, обладавшие стратегически важным положением, были обильно политы кровью – за них шли самые ожесточенные бои на земле Британии, а Эдинбургский замок занял первое место среди крепостей по количеству осад в истории острова.

Последние шестьсот лет в замке располагался военный гарнизон, и после Акта об унии главным вкладом Шотландии в общее дело и в авантюры Британской империи был вооруженный корпус, охранявший столичную цитадель.

Хайда уже ждали. Унтер-офицер в алом мундире и узких тартановых[28] брюках – судя по выправке и нашивкам, полковой сержант-знамёнщик – встретил его на контрольно-пропускном пункте и повел на территорию гарнизона. Это был невысокий человек лет сорока, обладавший характерной для солдат комплекцией – тело выглядело компактным, но мускулистым и жилистым; кроме того, Хайд заметил, что справа, от края лба до нижней челюсти, по его лицу тянется сабельный рубец. Это напомнило капитану, что военная служба метит своих ветеранов, и он почти уверился в том, что повешенный над Лейтом человек с залеченными ранами имел отношение к армии.

Возможно, экскурсия по гарнизону окажется не такой уж пустой затеей, как ему думалось изначально, решил Хайд.

Сержант-знамёнщик привел его в офицерскую столовую – просторное помещение, облицованное дубовыми панелями, где были расставлены низкие столики с клубными кожаными креслами, – и сказал, что бригадир [29] Лоусон скоро к нему присоединится.

Появился дежурный с серебряным подносом, поставил на столик перед Хайдом бокал виски и небольшой графин с водой. Хайд с улыбкой поблагодарил его, но к спиртному не притронулся.

За высокими окнами замка вечерело, и дежурный подбросил полено в камин, горевший в дальнем конце столовой. Пламя заиграло веселее, однако тепло от него не достигало того места, где сидел Хайд, и он чувствовал холод, веками копившийся в толстых каменных стенах за дубовыми панелями.

Наконец в столовую вошел высокий, подтянутый человек в штатском и с широкой улыбкой направился к Хайду:

– Эдвард, как поживаешь? Сто лет тебя не видел!

Хайд, встав, пожал руку бригадиру Аллану Лоусону, они обменялись новостями и быстро перешли к делу, которое привело сюда капитана.

– Я слышал об убийстве, – сказал Лоусон. – Жуткая история. Похоже на выходку буйнопомешанного.

– Похоже, – согласился Хайд. – Мотив убийства мы пока не установили, но я боюсь, что это мог быть символический акт, судя по тому, в каком виде мы нашли труп. Однако цель моего визита связана не с убийцей, а с жертвой. Нам ничего не известно о личности повешенного – никто не подавал в полицию заявления о пропавшем родственнике или знакомом, чье описание соответствовало бы этому мужчине. Зато у меня есть предположение, что он мог быть солдатом или, по крайней мере, когда-то служил в армии.

– И ты хочешь, чтобы я проверил, не пропал ли у нас кто-то из гарнизона? Прикажу провосту[30] этим заняться.

– Я надеялся, ты покажешь подчиненным вот это…

Хайд открыл кожаный портфель, лежавший у него на коленях, и достал две фотографические карточки – на каждой был посмертный портрет повешенного мужчины.

– Это он и есть? – Лоусон пару секунд рассматривал снимок. – Боюсь, мне он не знаком, но это еще ничего не значит – у нас здесь пятьсот человек личного состава. Можно мне взять обе карточки на время?

Хайд кивнул. Лоусон указал на нетронутый бокал виски перед капитаном:

– Я смотрю, ты все такой же трезвенник, Эдвард. – Он подозвал дежурного и заказал два кофе, сваренных «как обычно». – Одну карточку отдам провосту, вторую – уоррент-офицеру[31] Макаллистеру. Макаллистер знает обо всех и обо всем.

– Благодарю, Аллан. – Хайд кивнул. – Как ты тут, обвыкся? В замке, я имею в виду.

– Да в общем неплохо устроился, – отозвался Лоусон, но в его тоне слышалась досада. – Я полевой офицер, мне вся эта парадная мишура поперек горла, конечно, и, видит Бог, империи сейчас повсюду нужны боеспособные войска, да вот только надоело мне быть оловянным солдатиком. – Он тяжело вздохнул. – Империя слишком широко расползлась, Эдвард. Этот очередной акт о приостановке конституционных гарантий Ирландии, постоянное развертывание сил в Египте, переброска резервов в Болгарию и вдобавок ко всему бешеная спешка нахватать в Африке как можно больше земель, пока до них не добрались французы с бельгийцами… А фенианская кампания по бомбометанию? Нам, похоже, из-за них скоро придется ставить солдат под ружье на своих же, британских, улицах. Два взрыва в Глазго за нынешний год – кельтское братство как с цепи сорвалось. А Индия? Впрочем, ты и на собственном опыте знаешь, какая это пороховая бочка…

Дежурный вернулся с кофейником, двумя чашками и кувшинчиком сливок, разлил по чашкам густую тягучую темную жидкость, и воздух наполнился ароматом, напоминающим ореховый. Хайд рассмеялся:

– Стало быть, ты по-прежнему питаешь пристрастие к кофе с цикорием? Я такого ни разу не пил после Индии.

– А я с собой из Индии привез только два подарочка – лагерный цикорий и малярию.

– Даже не знаю, что хуже, – хмыкнул Хайд, но его улыбка сразу исчезла. – Значит, ты привез оттуда только это? И тебе не случается задумываться о прошлом, Аллан? О том, что мы наделали в Индии?

– Нет, – отрезал Лоусон с горячностью человека, который пытается обмануть самого себя. – Нет, не случается. Я предпочитаю не зацикливаться на таких вещах. Что сделано, то сделано. Да и к тому же мы тогда были другими. Там был другой мир, и мы вели себя по-другому, не так, как здесь и сейчас.

– И это нас оправдывает? – спросил Хайд.

– Мне не нужны оправдания. Мы выполняли свой долг, были солдатами. – Лоусон опять вздохнул. – Дружище, в самом деле, выброси ты прошлое из головы.

– Не могу, – мрачно сказал Хайд. – Там я открыл такую сторону собственной натуры, о которой предпочел бы не знать. Кое-что из того, что мы там делали… Не могу я это выбросить из головы.

– Ты был хорошим солдатом, Эдвард, отличным офицером. Ты делал только то, что от тебя требовали королева и отечество. Порой эти требования, не могу не признать, были слишком тягостными, неприятными… – Лоусон перевел дух, изобразил подобие улыбки и дружески похлопал Хайда по могучему плечу. – Давай-ка лучше потолкуем о настоящем, раз прошлое тебя так удручает. Как успехи в битвах с криминальным миром на просторах нашего сказочного города?..

Хайд с Лоусоном еще полчаса беседовали о том о сем, под конец комендант замка пообещал немедленно сообщить, если кто-то из гарнизона опознает повешенного по фотокарточке, и тот же сержант-знамёнщик проводил гостя до КПП. Когда перед ним открывались ворота, Хайд вдруг замешкался, заставив сержанта нахмуриться, затем совладал с собой, улыбнулся провожатому в знак благодарности и вышел на замковую эспланаду.

Усаживаясь в ожидавший его хэнсом[32] полицейский думал о причине, по которой он замешкался у ворот: когда сержант-знамёнщик вытянул руку, открывая створку, Хайд заметил небольшой темный рисунок у него на запястье. Татуировку.

Уже знакомую ему.

Глава 15

Казалось, будто целая вселенная уместилась в маленькой чашеобразной впадине на дне низины. Небо уподобилось пологу, накрывшему ее, свернулось над головой и вокруг складками темно-синего шелка с пурпурным отливом. Элспет, стоя под этим пологом, который становился все темнее по воле подступавшей ночи, вдруг поняла, что трудно представить себе существование какого-то другого мира, другого места – Эдинбург, семейный магазин, все ее окружение превратилось в абстрактные, даже абсурдные понятия. В низине все сделалось нереальным; Элспет и себя чувствовала нереальной, и тем не менее здесь было больше достоверности, больше правды, чем в той нелепой жизни, которой она, как ей мнилось, полноценно жила до сих пор.

Обещание Фредерика исполнилось: сейчас она грезила наяву.

Пришедшие стояли полукругом лицом к мегалиту. Темный Человек застыл в оглушительном каменном молчании, потешаясь над ничтожностью их жизней, подобных мерцающим искоркам на фоне его собственного тысячелетнего бдения в низине. Элспет знала, что истукану нет до них дела – он ждет вовсе не этих людей, а нечто грядущее за ними, тяготеющее над ними, превосходящее их, как ждал тысячу лет, пока одно безвестное поколение рода людского сменялось другим.

Элспет ощущала холод, проникавший под тонкую алую мантию, и ее наверняка бы уже затрясло, но напиток, тот, что ей дали выпить чуть раньше в «Круннахе», словно ослабил связи между ее разумом и телом. Напитка, который разносил по кругу странный слуга Фредерика, вкусили все, перед тем как покинуть дом. Это был странный, густой и вязкий отвар с неприятным вкусом и запахом – заплесневелым и сладковатым.

В низине собрались тринадцать человек.

Все, мужчины и женщины, были одеты в одинаковые мантии из алого атласа, и больше на них не было никакой одежды, ничто не защищало их от вечернего холода поздней осени. Выделялся среди участников церемонии лишь Фредерик – его мантия была черной, и такого же цвета повязка, закрывающая один глаз. Элспет поначалу испугалась при мысли о том, что ее личность и связь с Фредериком, а также приверженность его убеждениям будут раскрыты остальным, но потом она их увидела и узнала почти всех – некоторые оказались персонами куда более заметными в эдинбургском обществе, чем сама Элспет, и они потеряли бы значительно больше, если бы их знакомство с Фредериком получило огласку. Элспет потрясло присутствие такого количества представителей высших кругов – она никак не ожидала, что кто-то из этих людей может состоять в тайном обществе Баллора.

Одно лицо было ей знакомо особенно хорошо, и Элспет совсем не понимала, что привело сюда эту персону, но под воздействием горького напитка значимость загадки потеряла смысл.

В тумане, навеянном зельем, еще мелькнули вопросы, каждый ли из присутствующих так же, как и она, пожертвовал Фредерику изрядную сумму, а то и побольше, и каждому ли, как и ей, обещано откровение – открытие величайшей истины. Зелье превратило мысли в неуловимые, ускользающие перышки тумана, и эти две ускользнули от Элспет, не успев оформиться.

Девушка знала, что все собравшиеся здесь аколиты выпили тот же напиток, поданный слугой, и теперь, глядя на них с туманным безразличием, видела на лицах ту же отчужденность и потерю связи с физическим телом, что чувствовала она сама. Кем бы они ни были в мире яви, здесь все становились другими, измененными. Здесь обнажалась теневая сторона каждого.

Элспет вдруг затошнило, но это прошло через мгновение, и она увидела, что ночной мрак наполнен красками – цветами и оттенками, которых раньше она не замечала. Что-то в ее вселенной изменилось, поняла Элспет, как и обещал Фредерик.

Она посмотрела на любовника, и ей показалось, что он уже не здесь, что его силуэт потерял телесность. Зато Феардорх, камень, называемый Темным Человеком, как будто стал единственным осязаемым, имеющим вес, реальным объектом. Взгляд Элспет сосредоточился на нем, словно прикованный к нему чужой волей, не ее собственной. Теперь камень выглядел солиднее, чернее, более гладким и блестящим, чем она замечала раньше. Глядя на него, Элспет почувствовала, что ее тянет к Феардорху какая-то сила. Она не шевелилась, и камень был незыблем, но Элспет почудилось, что часть ее естества устремилась к нему во мраке – та самая часть, которую отделило от земной плоти выпитое зелье. Менгир был целиком покрыт петроглифами, и внезапно она увидела, как спирали и концентрические круги сдвинулись с места, поплыли, головокружительно завертелись на каменной коже Темного Человека.

Эту картину заслонило что-то вставшее между ней и камнем; Элспет не сразу поняла, что черный силуэт, мешающий ей смотреть на пляску узоров, – это Фредерик. Странный низенький слуга, в отличие от остальных одетый как обычно, безгласно застыл подле него и взирал на Элспет все с тем же нахальным видом, будто многое о ней знал. Коротышка держал перед собой большую толстую книгу в изрядно потрепанном, ветхом, как будто очень древнем кожаном переплете.

Элспет знала, что это за книга, – сокровище, которым Фредерик завладел неведомо как, старинный гримуар, полный легенд, тайн и заклинаний, начертанных огамическим письмом[33] и веками сокрытый от мира. Это была Leabhar an t-Saoghail Eile — «Книга иномирья». Их библия.

Теперь взор девушки обратился к Фредерику. У него в руках был большой ритуальный кубок, обернутый снизу белым полотенцем, Фредерик подходил по очереди к аколитам, приказывал им отпить из кубка, и те повиновались. Элспет была последней, к кому он приблизился, и она почувствовала себя избранной, как будто очередность имела здесь важное значение.

– Он ждет в иномирье… – Фредерик промокнул полотенцем обод и протянул кубок ей. – Праздник Самайн[34] близится, вот-вот наступит. Старый год, по верованиям наших предков, умирает, рождается новый. Полог между мирами истончается. И он, наш темный властелин, ждет по ту сторону… ждет, когда его призовут в этот мир… ждет, чтобы сослужить нам службу и поставить нас на службу себе. Но сперва мы должны обрести знание о нем. Сперва должны его увидеть. Пей…

Элспет приняла кубок у него из рук и отпила. Это было то же зелье, только крепче, неприятный запах – ощутимее. На сей раз привкус плесени сильно горчил, сладость совсем в нем растворилась. Элспет медлила делать второй глоток.

– Пей! – приказал Фредерик, подтолкнув кубок к ее губам. – Пей! Deoch![35]

Она осушила кубок до дна и с трудом подавила приступ тошноты, вызванный напитком. Фредерик Баллор с улыбкой забрал пустой сосуд у нее из рук.

– Уже скоро, – проговорил он. – Скоро ты будешь готова. Скоро ты обретешь дар истинного зрения.

Элспет пошатнулась. Она чувствовала опьянение, но не похожее на то, что приносит спиртное. Ей почудилось вдруг, что она заглянула внутрь себя, но ничего там не увидела – оказалась такой же фальшивкой, лишенной реального существования, как и все остальное, что раньше мнилось ей настоящим и полным жизни за пределами этой чашеобразной впадины. Взор ее снова притянулся к Темному Человеку. Спирали и кольца кружились на нем с нараставшей энергией, словно вся его поверхность была обвита телами тысячи змей.

Элспет посмотрела на небесный купол – на нем теперь вертелся, извивался, плыл по кругу тот же змеиный узор, вытравленный звездной пылью на темно-синем покрове.

Фредерик снова встал перед ней, положил руки ей на плечи и заставил смотреть ему в лицо.

– Ты готова? – спросил он. – Готова взглянуть в око Балора?[36] В око Balor Birugderc — Балора, Разящего Взором?

Она кивнула.

Фредерик Баллор поднял повязку, скрывавшую один его глаз.

– Это окно в иномирье, в царство фоморов и Туа-та Де Дананн, где Великий темный властелин фоморов озирает мир, повергая его в пламень своим взором. Узри же! Узри!

Собравшиеся зашептали что-то в одурманенном предвосхищении, уставились на Элспет завороженно. Но видели они лишь то, что она стоит, как прежде, неподвижно и смотрит в мертвый глаз Фредерика Баллора. Они даже не заметили, что лицо Элспет перестало что-либо выражать. И определенно участники ритуала не могли ни слышать, ни видеть, что где-то глубоко внутри Элспет Локвуд, утратившая способность воспринимать окружающее, заходится в крике, охваченная нечеловеческим ужасом.

Она смотрела в открытый глаз Баллора. Этот глаз был лишен белка – черный, гладкий, как стекло, зрачок занимал все пространство от века до века. Она смотрела в глаз и сквозь него, ибо глаз Баллора был подобен черностекольному окну, за которым ей открылись наводящие ужас дали.

Исчезло время, сгинуло понятие «сейчас», и она мгновение или вечность смотрела на страдания миллиарда душ. Она видела великие чертоги боли, безбрежные океаны огня и нескончаемые муки. Гигантская воронка, свитая из языков пламени, – нечто подобное огненному вихрю – неслась по пустынному ландшафту, производя оглушительный, сокрушительный, пронзительный визг. Ее пылающая поверхность была усеяна бесчисленными черными крапинками, и, приглядевшись, Элспет поняла, что каждая крапинка – это человеческое тело, горящее заживо и не сгорающее, умирающее от боли и не находящее облегчения в смерти. А тот оглушительный, душераздирающий визг состоял из их несмолкаемых криков.

Осознание накатило, прорвавшись сквозь ее собственный беззвучный крик, сквозь неподвижное сопротивление силе, которая не позволяла Элспет освободиться от парализовавшего ее черного ока. Она осознала, что наводящее ужас место, открывшееся перед ней, – это никакое не иномирье, не кельтское потустороннее царство, а настоящий ад. И еще Элспет стало ясно, что из этого ада ей уже никогда не вырваться.

В центре адского ландшафта высилось чудище: исполин, властвующий над всем и всеми в аду. И она знала, что это Балор, Разящий Взором. Тело монстра было черным в алых прожилках, как разгорающиеся угли, он подтаскивал к себе жертв трехпалыми когтистыми руками. А потом он повернул голову в сторону Элспет, и она увидела, что вместо рта у него уродливый крючковатый клюв, а над клювом отблескивает, как черное стекло, единственный глаз, такой, как у Фредерика, только исполинских размеров. И этот глаз монстра, в свою очередь, был окном, через которое она узрела второй ад, похожий на первый, но не в точности, и там тоже мучились другие бесчисленные души. И в центре второго ада тоже стоял гигант, одноглазый клювастый демон, и через его око она видела третий ад, четвертый, пятый…

И где-то среди той бесконечной вереницы адских миров Элспет Локвуд потеряла последнюю искру рассудка.

Часть вторая

Время видений

Глава 16

Темное проснулось.

Оно проснулось, потому что заснул его антипод. Темное стало осознавать себя тенью, ибо оно было сгустком мрака, который обретал форму антипода как отраженная тьма, но не свет; ибо оно являлось из черных глубин небытия и приносило с собой ночь. Оно было великой черной тенью, обретшей сознание.

Тень, однако, не вполне понимала собственную природу – она задавалась вопросом, как можно быть отдельным полноценным разумом и при этом делить с кем-то лицо и тело, говорить тем же голосом, что и некто другой, слабый.

В отличие от своего антипода, тень умела сохранять воспоминания, и она помнила о том, что было задолго до периода жизни, проведенного ею в плену. Тень знала, что какая-то часть ее не зависит от времени и обладает бессмертием, что она обречена, пребывая во мраке, видеть сны своих предков и что темный океан ее памяти колышут воспоминания ушедших поколений.

Но теперь сновидица пробудилась.

Она понимала, что главная ее задача – существовать в этом мире при дневном свете в точности так, как ее антипод, и полностью подчиняться унылой посредственности его бытия. Тень понимала, что в противном случае она может легко вызвать подозрения, а если явит себя не таясь, люди найдут этому собственное объяснение.

Если она себя выдаст, люди назовут это проявлением безумия, больным рассудком, психическим отклонением, и тело, в котором поселился якобы душевный недуг, будет отправлено в какой-нибудь дом умалишенных. Поэтому тень появлялась в мире со всеми предосторожностями, тщательно притворяясь своим антиподом.

Один человек, заподозривший у антипода недуг, уже нашелся – человек, ослепленный собственным тщеславием и непомерными амбициями. Этот профессиональный инквизитор выманил ее из укрытия, обманом заставил подняться на поверхность, довериться ему, изобличить свою истинную природу.

Тень призналась, что, пребывая в ловушке, во мраке мозга, который делила с антиподом, она сумела распутать туго переплетенный клубок воспоминаний всех тех, кто предшествовал ей. Тень объяснила тому, кто ее допрашивал, как она хранит воспоминания своих пращуров с незапамятных времен и насколько тяжело бремя этой памяти. Поведала, что вместе с ее собственным пробуждением проснулась память целого народа, рассказала о его колыбели в Скифии, о переходе через пустыни и горы, о прибытии на земли, впоследствии ставшие Испанией, о столетиях жизни среди кельтиберов, о наступлении на Ирландию и о победе над могучими фирболгами[37]. Она открыла инквизитору воспоминания о переселении ее предков на земли пиктов, бриттов и англов, которые все как один тоже покорились власти ее народа, и земли эти приняли его имя – Скоттия, названная в честь скоттов. Шотландия.

Тень помнила. Она помнила всё.

И среди этих воспоминаний, скрученных в тугой клубок до поры до времени, хранилось одно, самое горькое – о том, как скотты предали своих предков, как они забыли, что за кровь течет в их жилах, как отринули память о былой славе и могуществе.

Вот потому-то теперь тень собиралась огнем боли и смерти напомнить им обо всем. И об этом она тоже рассказала.

Человек, знавший, где таится тень, слушал ее, кивал и что-то записывал. Он отрицал ее истинную природу и что-то болтал о бреде, галлюцинациях, расщеплении сознания и ментальной травме, подлежащей лечению. О множественности, каковую требуется свести к единичности. Он вручил антиподу препараты – тень знала, что это яд для нее, что антипод от них окрепнет и одержит над ней верх.

Тень тогда и правда начала слабеть, а у антипода прибавлялось сил. Пришлось позволить зануде-инквизитору жить со знанием о том, что она существует. Но теперь тень вновь набралась сил. Теперь необходимо было заставить его замолчать, пока он не рассказал о ней кому-нибудь еще.

Ее прорывы на свет были по-прежнему кратковременными, и она понимала, что надо использовать такие периоды бодрствования целиком, от и до. Поэтому тень строила планы, вынашивала замыслы, продумывала все наперед.

Она была готова убивать – убивать снова, – и при мысли об этом ее обуревала радость. Тень с восторженным трепетом предвкушала, как будет опять смотреть на смерть других, и у каждого на лице будет написано это странное, растерянное выражение, смесь ошеломления с мольбой. Именно в такие моменты, отбирая чужую жизнь, тень чувствовала собственную власть и всецело осознавала свою истинную природу. Тогда она обретала силу. Через убийства она в конце концов всецело завладеет своим носителем.

А пока она сделала очередной шаг, еще немного продвинулась из тьмы на свет.

Этот мир, казалось, бескомпромиссно выбрал себе черно-белую гамму. Город был серым, небо белесым, и тень переполняло презрение к этому месту, к обитавшим здесь людям; ей отчаянно хотелось раскрасить тусклый город их ярко-алой кровью.

Все они выглядели такими жалкими, что тень, скрывшая свою истинную природу тени, шагала по улицам, борясь с искушением расхохотаться каждому из них в лицо, высмеять их за серость, обыденность, глупость, неспособность осознать, кто они такие. И за их предательство.

За все это они поплатятся смертью. Все это принесет им черно-белый ужас и заставит склониться перед тенью.

Но сначала ей надо было набраться сил, получить больше власти над телом, чтобы она – тень, а не носитель – дольше бодрствовала и управляла жизнью, которую сейчас ей приходилось делить с антиподом. Тень знала, что однажды останется только она и получит это тело в свое распоряжение. Тогда она перестанет быть тенью антипода, она сама сделается создателем теней.

Но пока этого не случилось, ей нужно хорониться.

Необходимо убить того, кто знает о ее существовании, кто уже охвачен страхом и может рассказать миру – не о ней самой, но о ее убежище. В намерения тени входило поведать миру о себе и заставить себя бояться, но никто не должен был заранее узнать, где она скрывается, нельзя было раскрывать личность ее носителя.

Поэтому острие холодного разума тени вычерчивало схемы действий, вырисовывало планы. Лицо и фигура ее носителя были хорошо известны в городе, так что она замаскировалась, как сумела, и отправилась к Лейту. Там, в эдинбургском грязном суетливом порту, у самого берега, она обустроила себе берлогу в обветшалом доходном доме.

Когда тень добралась до места, уже почти стемнело. В помещении на последнем, чердачном, этаже ничто не напоминало о человеческом жилище – там не было ни кровати, ни стульев, ни уюта. Единственным предметом интерьера служила высокая подставка для цветочного горшка. Подставка стояла в центре чердака, а на ней красовался темный плод трудов тени, распространяя вокруг себя сладковатый запах гниения.

Зыбкий, меркнущий свет не мог пробиться снаружи сквозь закопченные стекла окон без занавесок, и тень принесла церковную свечу с подноса, стоявшего на лестничной клетке. Поставила свечу на пол и зажгла. Затем поддела грязную половицу, запустила руку в кишащую крысами черную дыру и достала оттуда кожаный сверток, перетянутый двумя ремешками с пряжками. Словно выполняя какой-то религиозный ритуал, она положила сверток на пол, расстегнула пряжки и раскатала на паркете длинную сумку-скрутку с кармашками.

Это были ее инструменты. При виде их красоты тень охватил трепет. Даже в тусклом свете они поблескивали с ослепительной яростью. Их было три – священное число в кельтских верованиях. Три – число ликов Морриган[38]. Три остро отточенных клинка. Самый короткий назывался sgian-dubh — скин-ду, «черный нож». Самым длинным из трех был шотландский дирк, боевой кортик горцев. Тень выбрала средний, biodag-achlais — пидак-ахлиз, «подмышечный клинок», тайное оружие гэлов. Это был десятидюймовый обоюдоострый кинжал, имеющий удобную форму, чтобы его можно было носить под мышкой в рукаве или за пазухой. Пидак-ахлиз был наточен с обеих сторон до остроты бритвенного лезвия и обладал достаточным весом, чтобы легко пройти сквозь кожу, мышцы и сухожилия до кости. Этот кинжал отнимет дар речи у того, кто отрицает природу тени и может ее выдать.

Скоро пидак-ахлиз заставит его замолчать.

Глава 17

Утро следующего дня началось для Хайда тоже скверно. Вечер накануне он провел, изучая книги по кельтской мифологии – из своей домашней библиотеки и те, что Демпстер принес ему из городской. В результате сны его были наполнены диковинными видениями, но капитан не мог понять, были они вызваны очередным ночным припадком или же оказались обычным порождением взбудораженного мозга.

При этом пробуждение было еще более странным и тревожным, чем сны. Хайда разбудил посторонний звук – и дело было не в громкости, а в его необъяснимости, ибо посторонних звуков в комнате быть не могло. Проснувшись, Хайд несколько секунд неподвижно лежал в полумраке, напрягая слух, чтобы убедиться – звук доносится из мира яви, он ему не приснился.

Тихий, едва различимый звук был не чем иным, как дыханием. Чужим дыханием, не Хайда. Умирающая ночь жалась по углам спальни. Тусклая предрассветная дымка пыталась просочиться сквозь щель между занавесками, но была не в силах рассеять темноту.

Хайд рывком принял сидячее положение, уверенный, что звук доносится из самого темного угла. Он всмотрелся туда с кровати. И обнаружил, что там что-то есть. Что-то в углу шевелилось.

Снова до него донесся слабый вздох.

Сердце у Хайда забухало молотом, он сам перестал на секунду дышать и весь обратился в слух.

Еще один вздох. Тихий, неглубокий, слабенький. В углу снова заколыхались тени, и капитан огляделся в полумраке в поисках оружия, но в пределах досягаемости не было ничего, что могло бы послужить ему защитой от того, кто затаился в углу.

А потом Хайд увидел, кто это был.

Очень медленно из теней проступила фигурка, словно мрак заполнил пустой абрис. Опять девочка. Та же девочка – в грязных лохмотьях, перепачканная землей и глиной из неглубокого рва. И смотрела она на Хайда с тем же укором. Девочка двигалась, дышала, но Хайд знал, что в ней не может быть жизни. Это порождение теней выглядело трогательно и одновременно зловеще – в нем смешались ужас и печаль, и Хайд знал, что видение создано из смерти и мрака.

Более того, он узнал девочку: Мэри Пейтон, убитый ребенок, «дитя из ведьминой колыбели».

До слез маленькая и хрупкая, она шагнула к нему, и он почувствовал запах сухой земли и разложения. Она подошла ближе, по-прежнему ничем не нарушая тишину, кроме слабого дыхания.

– Тебя нет, – сказал Хайд. – Ты обман зрения.

Она приблизилась почти вплотную, капитан уже видел, как на мертвенно-бледном лице под тончайшей кожей чернильными струйками расползается паутина из вен и капилляров. Теперь девочка была так близко, что ее дыхание долетало до его лица, и каждый выдох нес с собой холод и запах гниющей плоти.

– Тебя нет, – повторил Хайд. – Ты иллюзия, проекция моего разума.

– Ты все забыл, – сказала девочка тоненьким голоском. – Той ночью ты искал истину и нашел ее, а теперь забыл. Ты предал забвению имя моего убийцы.

Хайд отшатнулся от призрака, крепко зажмурился, закрыл уши ладонями и сделал глубокий, медленный вдох. Вместе с воздухом в ноздри опять проник сладковатый, тошнотворный запах смерти и разлагающейся человеческой плоти.

– Тебе надо вспомнить. – Детский голос прозвучал прямо у него в черепе, звонкий и отчетливый, несмотря на то что Хайд пытался его заглушить. – Надо вспомнить то, что ты забыл. – Последовала пауза, и снова раздался голос, вернее, заполошный выдох: – Он здесь!

Хайд различил другой посторонний звук. Приглушенный, отдаленный, не от мира сего. На мгновение он решил, что слышит вой банши, уже знакомый по той ночи, когда было найдено тело повешенного над рекой Лейт. Но звук отличался – все время менялся его регистр. Затем Хайд понял, что где-то далеко лает собака. Тем временем девочка всхлипнула совсем рядом.

– Он идет… – проговорила она сдавленным от страха голосом. – Идет за мной.

Хайд открыл глаза – девочки не было. Вместе с ней исчезли тени и всякие звуки, близкие и дальние. В комнате посветлело, мрак в углах рассеялся. Значит, и та ночная темень тоже была галлюцинацией.

Капитан вздохнул – его встревожило, что галлюцинации продолжаются так долго после припадка во сне прошлой ночью. Если, конечно, у него не случилось второго приступа сейчас и диковинные беспорядочные сны нынешней ночи не были эпилептическим бредом.

А может быть, подумалось ему, гипнопомпическое[39]явление мертвой девочки, наоборот, было прелюдией к новому, более сильному припадку – так облака потихоньку набухают на небе перед бурной грозой.

Хайду не нравилось, что Сэмюэл Портеус так до конца и не объяснил, в чем причина его странных симптомов, когда ставил диагноз. Какая скрытая патология мозга могла вызвать из подсознания призрак убитого дитяти, смотревший на него с укором?

Эдвард Хайд встал с кровати. Перед тем как начать одеваться, он подошел к тому углу, откуда появилось привидение, и, ругая себя за глупый поступок, все-таки удостоверился, что больше там никто не прячется.

Глава 18

Хайд снова наведался к Сэмюэлу Портеусу – на сей раз явился к нему на работу, в Крейглокартскую водолечебницу, предварительно отправив записку с извещением о своем визите. Медсестра повела его по беленным известкой коридорам и натертому до блеска линолеуму в психиатрическое отделение. Коридоры и холлы здесь были просторные, и все же своей бескомпромиссной карболовой чистотой это место напоминало ему белую комнату в Колтонской тюрьме.

Здесь повсюду слышался плеск струящейся воды – главного средства врачевания духовных и физических недугов в Крейглокарте; он доносился из палат, двери которых выходили в холл. Медсестры носили одинаковую униформу – бледно-голубые платья, белые накрахмаленные чепцы и фартуки. Все пациенты, которых видел Хайд, были в белом. Пользовали тут, насколько он знал, алкоголиков, невротиков и неврастеничек; некоторые пациенты часами отмокали в ваннах, другим прописывали контрастный душ – ледяной и горячий.

О том, что они добрались до места назначения, Хайд понял, когда белые просторы закончились металлической, выкрашенной черной эмалью решеткой и массивной дверью; медсестра отперла замки ключами, висевшими на связке, которую она достала из кармана фартука. Дальше начиналось крыло для душевнобольных.

Медсестра проводила Хайда в просторное помещение, служившее рабочим кабинетом Сэмюэла Портеуса и одновременно смотровым покоем. Портеус поднялся из-за огромного стола красного дерева и подошел пожать руку другу. Хайда в очередной раз поразили моложавая красота доктора и вычурность его наряда – по мнению капитана, Портеус выглядел скорее как представитель богемы, нежели врач, и не впервые Хайд обратил внимание, что в его манерах есть что-то женственное. Еще он заметил, что Портеус кажется утомленным, а его привычный энтузиазм – наигранным.

– Рад вас видеть, Эдвард, – сказал Портеус. – Из вашей записки я понял, что вы тут по служебной надобности. – Он взглянул на медсестру, которая привела полицейского, и попросил ее принести чаю.

– Скорее по личной, но в рамках служебной, если быть честным, – уточнил Хайд, когда медсестра ушла.

– Ваше состояние ухудшилось? – Приветливое выражение на лице Портеуса сменилось озабоченным.

– У меня был ночной припадок, но вроде бы я от него уже оправился. Однако, по-моему, последствия таких припадков стали более длительными и… – Хайд сделал паузу, подбирая подходящее слово, – и отчетливыми.

– Например?

– Продолжающиеся видения. Галлюцинации. Я вижу события, Сэмюэл, и людей, которых не существует. Откровенно признаться, будь я человеком менее рациональным и более склонным к фантазиям, назвал бы их призраками. – Капитан досадливо качнул головой. – А порой я вижу реальных людей и принимаю их за других, за тех, кто уже мертв. Такое со мной случалось и раньше, но крайне редко, и видения были смутными. Но некоторые особенности недавних эпизодов меня сильно встревожили.

– Что за особенности? – осведомился Портеус, жестом предложив другу сесть в кресло.

– Я видел призрак маленькой девочки. Всякий раз мимолетно, но это определенно была одна и та же девочка.

– Вы ее узнали? – спросил Портеус.

Хайд вздохнул:

– Это была Мэри Пейтон, убитое дитя с Цыганского откоса.

Портеус с серьезным видом кивнул:

– О, понятно. За ее убийство повесили того парня, Моррисона, в чьей виновности у вас возникли сомнения. Галлюцинации были мимолетными, вы сказали… Как долго они продолжались?

– Какие-то мгновения. Несколько секунд, не более. Поначалу это были какие-то смазанные образы, сиюминутные впечатления, но ее последнее появление, этим утром, оказалось более длительным. И на сей раз она со мной заговорила.

– А какие-то еще побочные действия были? Вы не выпадали из времени?

– Нет, провала в памяти не было. Только то, что мы с вами уже обсуждали – ощущение дежавю и нереальности происходящего, потеря связи с окружающим миром… И еще, как я уже упоминал, иногда я принимаю кого-нибудь за человека, которого там не может быть, – к примеру, мне почудилось, будто я увидел на улице Хью Моррисона, но тотчас выяснилось, что это какой-то дорожный рабочий.

– Однако же амнезией явления призраков не сопровождались? Не было такого, что вы не могли вспомнить о своих действиях за определенный отрезок времени?

– Нет же, говорю вам. – В тоне Хайда прорвались раздражение и досада. Он уже не в первый раз заметил, что Портеус игнорирует его симптомы, за исключением провалов в памяти, словно только это психиатра и заботит по-настоящему.

– Вы принимаете новый препарат, который я вам дал?

– Да… но порой мне кажется, что от него делается только хуже. Он вызывает сильную апатию. У меня после вашей микстуры туман в голове. И галлюцинации, видения наяву, теперь возникают чаще, чем раньше.

– Хорошо, я снова откорректирую дозировку компонентов. Тем не менее вам не стоит так переживать из-за галлюцинаций. Полагаю, они связаны не столько с препаратом, сколько с вашим образом мыслей. В последнее время вы живете в состоянии стресса, и описанные вами галлюцинации связаны с делом, которое не дает вам покоя. Возможно, убитая девочка вам мерещится потому, что вы хотите, чтобы она была жива, и навязчиво думаете о ее убийце.

– Но если я переживаю из-за того, что Хью Моррисона казнили по ошибке, почему тогда поговорить со мной явился призрак девочки, а не его собственный?

– На этот вопрос я не могу вам ответить, Эдвард. – Голос Портеуса прозвучал снисходительно, и это раздосадовало Хайда еще больше. – Попробуйте побольше отдыхать. Возможно, после беспокойных ночей вам удастся наверстать упущенное в течение дня и нормально выспаться.

– Каким образом вы собираетесь изменить лекарство?

Портеус улыбнулся – все с тем же снисхождением:

– Никаких существенных изменений не будет, Эдвард. Я всего лишь подправлю пропорцию компонентов – посмотрим, удастся ли таким образом повысить эффективность препарата.

– Простите, Сэмюэл, но я не вижу вообще никакой эффективности. Более того, могу поклясться, что мои симптомы усугубились после того, как вы прописали мне свой препарат. Я тут подумал – быть может, вы согласитесь, что мне следует прекратить его принимать и ограничиться пилюлями, которые я обычно пью, когда чувствую приближение дневного припадка?

– Ни в коем случае! – вскричал Портеус с горячностью, которая удивила Хайда. – Внезапное прекращение приема препарата грозит тяжелейшими последствиями!

– Какими именно?

– Серьезным обострением симптомов. Ваши ночные припадки будут давать о себе знать и во время бодрствования.

– Но это уже происходит. Все эти… видения, провалы в памяти. У меня нет ощущения, что от лечения становится лучше – в точности наоборот.

Портеус вскочил из-за рабочего стола:

– Если вы не верите в действенность моего лечения, рекомендую вам проконсультироваться с другим врачом! – Он побагровел и говорил на повышенных тонах; впервые Хайд увидел отпечаток возраста на лице, которое всегда казалось мальчишеским. – Впрочем, я сомневаюсь, что вы найдете специалиста, который так же охотно, как я, согласится скрывать ваше расстройство и не станет подавать официальных отчетов.

– Да что с вами такое, Сэмюэл? – Хайд тоже встал с кресла. – Я всего лишь прошу вас обдумать вероятность того, что препарат, который вы мне прописали для облегчения симптомов, имеет обратное действие. Ведь такое бывает в медицинской практике?

– Будь хоть малейший риск для вас, я бы не выписал этот препарат. Советую вам полагаться на мои познания в медицине, а не на собственные безграмотные измышления.

– Вероятно, по поводу моей безграмотности в таких вопросах вы правы. И это я тоже хотел с вами обсудить. Почему вы до сих пор не дали мне исчерпывающих объяснений насчет моего диагноза?

– Что? – Портеус раздраженно тряхнул головой. – Как это не дал? Я постоянно твержу, что у вас одна из разновидностей эпилепсии.

– Я не об этом. Каковы причины возникновения у меня эпилепсии, если это именно она?

– Стало быть, теперь вы еще и ставите под сомнение мой диагноз? – Искра гнева Портеуса полыхнула пожаром.

– Я всего лишь хотел понять, чем вызваны мои симптомы и почему состояние ухудшается. Неужели я многого прошу?

Дверь открылась, и медсестра с чайным подносом в руках собралась было войти, но застыла на пороге. Хайд только сейчас понял, что последние его слова прозвучали на повышенных тонах и что он стоит, нависая над столом Портеуса в позе, которая вполне может выглядеть угрожающей, агрессивной.

Оба мужчины, увидев растерянность медсестры и догадавшись о причине ее испуга, совладали с собой и расселись по местам.

Медсестра нерешительно вошла с подносом и принялась расставлять чайные принадлежности на столе Портеуса. Делая это, она покосилась на Хайда, и тот, уже привычный к таким взглядам, прочел в ее глазах знакомую странную смесь отвращения, страха и физического влечения, которое он, судя по всему, вызывал в женщинах.

– Спасибо, – сказал Портеус и улыбнулся ей.

Когда медсестра ушла, он продолжил с обретенным спокойствием:

– Прошу прощения, Эдвард, я погорячился. Хотелось бы верить, вы знаете, что я искренне желаю вам добра и во главу угла ставлю ваши интересы. – Он вздохнул. – Если честно, я понятия не имею, что могло вызвать ваш недуг, вернее, не могу определить конкретную причину, поэтому и решил не волновать вас попусту. В худшем из случаев ваши симптомы могут быть связаны с патологией мозга в височной доле. Не исключено, что там растет опухоль, и от этого ваше состояние ухудшается.

– Опухоль?..

Портеус вскинул ладони в успокаивающем жесте:

– Вот потому-то я и не хотел рассуждать с вами на эту тему. Причиной симптомов может быть опухоль, а может быть венозная аномалия, какое-нибудь незначительное врожденное отклонение в строении сосудов. Без операции мы не сумеем заглянуть в ваш мозг, а операция была бы бесконечно опаснее, чем лекарственная терапия симптомов. И поверьте, мои сомнения относительно вашего казуса связаны только с тем, что я не могу установить специфическую причину появления симптомов, но не с их лечением.

– Значит, все-таки не опухоль, или она, но не точно…

– Как я сказал, – снова вздохнул Портеус, – источник болезни выявить невозможно. Но даже если бы дело было в опухоли, она необязательно должна оказаться злокачественной, и не факт, что она растет. Так или иначе, эпилепсия имеет идеопатическую природу во множестве случаев – бывает, что причины и течение болезни уникальны для ее носителя и не соответствуют известной общей картине.

– Хорошо, я понял, – кивнул Хайд. – Стало быть, вы рекомендуете мне продолжать лечение?

– Да, настоятельно рекомендую.

Дальше речь пошла о мухоморах. Хайд пересказал доктору то, что услышал от Келли Бёрр о значимости результатов экспертизы содержимого желудка повешенного человека, найденного на реке Лейт.

– Мне кажется странным, что кто-то пытается намеренно добиться искусственными способами состояния, от которого мне приходится лечиться, – сказал Хайд.

– Я бы не стал тут проводить аналогию, – покачал головой Портеус.

– Нет? Но, по-моему, это одно и то же. Люди хотят заглянуть в другой мир, перейти на новый уровень бытия, попасть в иную реальность. А я всей душой желаю избавиться от этих «переносов», если пользоваться терминологией вашего коллеги Джексона. И мое иномирье, судя по всему, очень похоже на то, куда стремятся любители мухоморов…

Хайд ушел через двадцать минут. Под конец их общение превратилось в неуклюже-вежливую пустячную беседу двух давних знакомых, которые пытаются наладить отношения после небольшой размолвки.

Они допили чай, и Портеус проводил гостя через массивную дверь с решеткой по белым, обработанным карболкой коридорам к главному выходу из водолечебницы и дальше, на крыльцо. На улице похолодало, в небе мокрым полотнищем повисли серо-белые тучи, угрожая дождем.

Хайд, остановившись на ступеньках, окинул взглядом прибольничную территорию.

– Вы сказали, о галлюциногенном эффекте мухоморов вам поведала Келли Бёрр? – спросил Портеус.

– Да. Она работает в патологоанатомическом отделении с доктором Беллом, подменяет доктора Конана Дойла. А вы знакомы с доктором Бёрр?

– Конечно. И скажу вам, не покривив душой, многие мои молодые коллеги от нее без ума. Она очень красивая женщина.

– Возможно.

– О, полно вам, Эдвард, – хмыкнул Портеус, – только не говорите мне, что вы этого не заметили!

– Заметил, – признался Хайд. – Но у меня к доктору Бёрр сугубо профессиональный интерес, поскольку она обладает острым умом и способна видеть суть вещей.

Красивое лицо Портеуса расплылось в широчайшей улыбке – Хайд сделал вид, что его это не задело.

– Дорогой мой Эдвард, вот теперь я не сомневаюсь, что вы и сами от нее без ума!

– Как я уже сказал, мой интерес к доктору Бёрр сугубо профессиональный, – отрезал Хайд, хотя почувствовал, что у него зарумянились щеки.

Хайд шагал по территории водолечебницы к выходу и уносил с собой много вопросов, оставшихся без ответа. Однако кое-что прояснилось для него сегодня окончательно и бесповоротно. Кое в чем он теперь уже не сомневался.

Сэмюэл Портеус ему лгал.

У Портеуса было преимущество в виде медицинского образования и блистательной карьеры в психиатрии, но Хайд тоже обладал ценным качеством – полицейским навыком распознавать ложь.

Порой ложь была единичной – фальшивым ответом на конкретный вопрос; а порой она растягивалась, полускрытая, на весь разговор, таилась за его поворотами – это была целая стратегия введения в заблуждение, а не простой обман. Именно такую стратегию Хайд распознал у Портеуса, хоть и не сразу: намерение дать ему неверное представление о сути и целях своей терапии.

Однако же и Хайд не был полностью честен с врачом – он не сказал Портеусу, что уже перестал принимать его препараты.

Погруженный в свои мысли, капитан пересек больничную территорию, вышел за главные ворота и направился к остановке омнибусов на оживленной улице. Встав на краю тротуара, он достал из кармана пузырек из темно-синего стекла и бумажный пакетик с пилюлями. Когда послышался дружный цокот копыт, предвещавший появление омнибуса на конной тяге, Хайд бросил пузырек и пакетик в сточную канаву у своих ног.

Глава 19

Ночь уже укутала тенями порт к тому времени, как туда добрался Иэн Поллок.

В листовке, которую дал ему капитан Хайд, говорилось, что сходка должна состояться в Лейте, – это место представляло собой нагромождение пакгаузов, мыловарен, перегонных заводиков, стеклодувных мастерских, шерстяных мануфактур и контор судовых поставщиков. Все они, уже закрытые в этот поздний час, тесными рядами выстроились на берегу, погасив огни в окнах, а дальше коммерческую портовую геометрию ломали волноломы, доки и пристани, и начиналось царство реки Форт. Здесь и речушка Лейт впадала в широкий эстуарий, мешая свои воды с солоноватой прохладой Северного моря.

Порт Лейт был распоследней дырой, но здесь можно было увидеть, услышать и учуять весь мир. Его пакгаузы ломились от головокружительно цветастых ковров и тканей из Анатолии, Афганистана и Персии. Его воздух был напоен ароматами табачных и чайных листьев, еще мокрых и благоуханных от влажных теплых ветров Вест-Индии, от горных долин Ассама и Нилгири. В его доках и меблированных комнатах звучала какофония из песен и ругательств на языке капских голландцев, на бенгальском, немецком, хинди, датском, пенджабском, урду и французском.

Лейт был для Эдинбурга портом и важным средоточием экономической жизни столицы. Настолько важным, что у него имелись собственные военные укрепления и мощный форт с гарнизоном. В них возникла необходимость после того, как столетие назад, во время Войны за независимость, один уроженец Керкубришира, шотландец, ставший американцем, знатный искатель морских приключений по имени Джон Пол Джонс, привел в залив Ферт-оф-Форт три военных корабля. В его планы входило навестить историческую родину, а заодно завоевать порт Лейт. Эти планы нарушила не столько спешно выставленная на защиту порта батарея из девяти артиллерийских орудий, сколько сумрачные причуды шотландского климата. Так или иначе, урок был усвоен, и в великой спешке, а также с баснословными затратами в Лейте был построен мощный укрепленный форт на месте старой кромвелианской крепости.

Иэн Поллок, детектив-констебль на испытательном сроке, то бишь стажер, знал, как и все, кто хоть раз бывал в Лейте, что сейчас это гиблое место, застроенное пивными и борделями, главные завсегдатаи которых – матросы с торговых судов, грузчики из доков, солдаты из форта и заплывающие сюда рыбаки из Ньюхейвена. Насилие тут было рассеяно в воздухе, как угольная пыль в шахте, и ждало лишь искры, чтобы полыхнуть. Ссоры в этом районе мгновенно оборачивались смертельными побоищами; здесь могли перерезать глотку за пару пенни, и за ту же мелочь можно было купить человеческое тело для любых порочных утех.

Лейт, примыкавший к северо-восточной окраине Эдинбурга, считался, однако, бургом – самостоятельным городом, наделенным административными правами; у него было свое полицейское ведомство, и формально эта территория находилась вне полицейской юрисдикции Эдинбурга. Потому молодой эдинбургский сыщик чувствовал себя в порту вдвойне неуютно. Впрочем, у любого полицейского, независимо от его происхождения и полномочий, будь он в штатском или в униформе, имелись веские основания держать в Лейте ухо востро. Не ровен час, еще примут за какого-нибудь акцизного чиновника из Таможенной службы, которая тут порой выслеживает контрабандистов, – тогда уж беды не оберешься, хуже и представить нельзя.

В общем, Поллок знал, что действовать нужно крайне осторожно.

Точный адрес, по которому проводилось мероприятие, тоже был указан в листовке, но найти нужный дом оказалось не так-то просто. В конце концов детектив-констебль отыскал небольшое деревянное здание у парка железнодорожных путей. Выцветшие от времени и непогоды буквы кривились дугой и едва читались в свете фонаря над входной дверью. Надпись свидетельствовала, что обветшавшее строеньице когда-то принадлежало акционерному обществу с ограниченной ответственностью «Железные дороги Эдинбурга, Лейта и Ньюхейвена». Оно давно пустовало, и на пользу ему это, разумеется, не пошло – дубовая обшивка местами прогнила, и в ней зияли дыры, а оконные стекла почернели от копоти.

Иэн Поллок прибыл на место задолго до начала собрания – от капитана Хайда он получил четкие инструкции доехать на поезде с вокзала Уэверли до центральной станции Лейта с запасом времени, чтобы заранее подыскать себе наблюдательный пункт, откуда хорошо просматривается главный вход в здание и можно будет сделать записи обо всех, кто туда явится.

Этот район Лейта был плохо освещен и тем самым, с одной стороны, предоставлял Поллоку отличную возможность найти укромное местечко поблизости, но вот с другой – быстро стало ясно, что рассмотреть прибывающих на собрание в тусклом свете фонаря над входом в здание будет затруднительно, а иных источников света там не имелось. С той позиции, которую он занял поначалу, виден был лишь женский силуэт в рассеянном свете на крыльце – женщина приветствовала всех новоприбывших и что-то им вручала, когда они входили в здание. Поллок насчитал пятерых, пока стоял на том месте, но рассмотреть лица не получилось. Надо было подобраться поближе, и детектив-констебль переместился из одного пятна мрака в другое. Теперь он был гораздо ближе, а если к крыльцу кто-нибудь подходил, отступал назад, в темный проход между двумя пакгаузами.

Когда Поллок сделал так в очередной раз, из тьмы позади него выплыла человеческая фигура, и он вздрогнул от неожиданности. Привидение, возникшее в темном проходе, казалось пугающе бледным, с губами, криво разрисованными помадой, будто заляпанными кровью, и с такими же кровавыми подтеками румян на скулах. Огромные глаза, тонувшие в глазницах, таращились на Поллока пусто и отупело; щеки ввалились и зияли провалами. На вид, по мнению Поллока, привидению, которое явилось его домогаться, было лет пятнадцать. Оно распахнуло кофточку на груди, предъявив такую же бледную, худосочную грудь. Всю эту процедуру соблазнения оно совершало безмолвно и безрадостно, а когда пришедший в себя Поллок отшил его, резко помотав головой, призрачная шлюха качнулась назад и снова растворилась во мраке, из которого вышла.

Поллок убедился, что Лейт – место коммерческих сделок на любой вкус.

Он подкрался к другому углу одного из пакгаузов, нырнул в новое пятно тьмы, на сей раз совсем близко к обветшалому строению, где проводилась сходка, дождался, когда за дверью скроется последний участник мероприятия, и мысленно выругался, осознав, что собрал так мало сведений для Хайда.

Мгновение поколебавшись, молодой человек решил, что единственный способ выполнить задание капитана – это все-таки поприсутствовать на сходке лично. Такая самодеятельность не противоречила указаниям Хайда, который велел ему держаться в тени, но и узнать как можно больше об окружении Маккендрика. Других вариантов добыть хоть что-то для отчета у него не было.

Сделав глубокий вдох, детектив-констебль на испытательном сроке Иэн Поллок целеустремленно зашагал к свету, который струился на крыльцо обветшалого здания и на стоявшую у двери женскую фигуру.

Глава 20

Элспет Локвуд встала спозаранку и начала готовиться к важному дню. Отец, всегда уходивший в контору своего универмага еще до рассвета, договорился о ее встрече с управляющими всех отделов этим утром, и она твердо была намерена произвести хорошее впечатление как на родителя, так и на его персонал.

Элспет считала, что это первый шаг на пути признания отцом ее права унаследовать семейный бизнес. Поскольку никаких шансов на скорое замужество не было, Джеймс Локвуд вынужден был смириться с тем, что его дочь в конечном счете может стать единственной, кому предстоит определять судьбу фамильного дела.

Служанка – невысокая темноволосая иммигрантка из Ирландии по имени Дейрдре – достала из платяного шкафа по указанию Элспет темно-синие юбку и жакет с жаккардовой блузкой в кремовых тонах, затем помогла одеться. Комнаты у Элспет были светлые – через высокие георгианские окна в них падали лучи утреннего солнца, в которых кружились золотистые пылинки.

Элспет заканчивала утренний туалет с непринужденностью и неспешной грацией – окажись поблизости сторонний наблюдатель, которого, конечно же, тут быть не могло, он не заметил бы в этой сцене ничего странного: незамужняя дочь типичного представителя зажиточного класса готовится к выходу в город. Между тем за ее спокойной внешностью скрывалась невыносимая мука, от которой внутри у Элспет все кричало от боли. Каждую секунду ей приходилось подавлять собственные эмоции, обуздывая нечеловеческий ужас. «Нужно держать себя в руках, – твердила она себе, – сегодня как никогда нужно».

Это продолжалось с той ночи в низине, где стоял дом под названием «Круннах».

Жизнь, лишенная красок и удовольствий, бросила Элспет Локвуд в объятия Фредерика Баллора, в пучину страсти и гедонизма. С самого начала она понимала, что для нее эти отношения – всего лишь кратковременный самообман, тайная попытка противостоять общественной морали, правилам, навязанным ее классом, и запретам, наложенным на представительниц ее пола, возможность предаться распутству и пуститься в любовную авантюру. Фредерик дал ей освобождение, жажду жизни, бурю эмоций, но все остальное, чему он ее учил – весь этот политизированный панкельтизм, тайная псевдофилософия, религиозная мистика – раньше казалось ей смехотворной чушью. Ритуалы, язычество, все, связанное с Leabhar ant-Saoghail Eile — якобы забытой «Книгой иномирья», – до сих пор представлялось нелепицей.

Но потом она увидела его своими глазами – иномирье, обещанное Фредериком. Вот только это иномирье было совсем не таким, каким он его описывал. Элспет заглянула в страшное место и узрела иную реальность, познала иную, наводящую ужас истину.

И теперь она не могла выбросить это из головы. Как будто дверь в тот мир закрылась не до конца и какая-то его часть проникла в нашу реальность вслед за Элспет.

То и дело в солидной, надежной архитектуре реального мира проявлялись незвано-непрошено элементы того страшного места. Проявлялись всего на секунду – а может, на долю мгновения, но этого было достаточно, чтобы отвлечь Элспет от того, что она говорила или делала, заставить споткнуться или оцепенеть, почувствовав, как все ее существо пронзает ослепительная молния ужаса.

У нее стали возникать видения. Узор на обоях вдруг начинал приходить в движение, извивался змеями, закручивался спиралями, струился по стенам, как петроглифы на менгире, на Темном Человеке. Отблески лампы или вечернего солнца в оконном стекле или хрустальном бокале вдруг вспыхивали на миг багрянцем, кровавым пламенем, будто там отражался чудовищный одноглазый исполин. Порой она замирала на улице в разгар дня на ярком солнце – какая-нибудь тень вдруг начинала чернеть, густеть, двигаться самостоятельно, словно обретала осязаемую, органическую форму и готовилась наброситься на Элспет, чтобы утянуть ее во мрак.

Подобный морок длился доли мгновений, был всего лишь мимолетным впечатлением, таким смутным, что мозг не успевал четко его зафиксировать, но этого хватало, чтобы сотрясти основы привычного ей мироздания и заставить ее страдать.

У Элспет Локвуд было два возможных объяснения происходящему. Первое: иномирье, темная вселенная, параллельная нашей, действительно существует, и она, Элспет, открыла что-то вроде портала, ведущего туда. Второе выглядело проще: она сошла с ума. Зелье, которым ее опоили, вызвало нарушения в работе мозга. Из этих двух объяснений первое пугало Элспет куда сильнее, поскольку, окажись оно верным, уже ничего нельзя было бы исправить, и спастись тоже невозможно. Второе скорее утешало, потому что в этом случае она могла бы тайно обратиться к врачам за помощью.

Элспет сделала глубокий вдох, и служанка, помогавшая ей одеться, отступила на шаг.

– Подай мне шляпку, Дейрдре, – улыбнулась Элспет. – Сегодня надо наведаться в универмаг.

Шагая по Новому городу, Элспет радовалась прохладному ветру, который, как по линейке, обводил строгие геометрические формы улиц и площадей. Небо было ясным, и в нем переливалось позднеосеннее солнце – яркое, но лишенное тепла. Холодный прозрачный свет, пронизывающий воздух, действовал на Элспет успокаивающе. Она привыкла к холоду, он был созвучен ее природе. Элспет знала, что наделена зимней душой; ее тип личности шотландцы называли cauldrife[40]. Она думала, Фредерик спасет ее от этой вечной мерзлоты, но вместо тепла он принес сокрушительное пламя.

Когда Элспет переходила улицу Георга, ветер, разгулявшийся на просторах бульваров, подталкивал ее в спину. Спускаясь по Замковой улице, она взглянула вниз – на улицу Принцев, на сады. Над ними к бледно-голубому шелковому покрову небес возносилась скала, увенчанная замком на пике, – еще один оплот незыблемости Эдинбурга.

А потом вдруг что-то изменилось.

Элспет резко остановилась, задохнувшись. Вокруг все как будто застыло, и она словно сама заледенела на полушаге. В тот же миг небо над Эдинбургским замком потемнело стремительным и неестественным образом, окрасившись в кроваво-красные, медные и пурпурные тона – нездешние, тошнотворные. Вверх взметнулись столбы черного, закопченного, вихрящегося дыма – он казался пятнистым, будто вместе с ним к небу неслись хлопья сажи. И снова Элспет услышала тот пронзительный, вибрирующе-визжащий звук, то ли скрип, то ли вой, который звучал у нее в голове, когда она смотрела через мертвый глаз Фредерика в адскую бездну.

Монстр вырос над замком – могучая темная фигура распрямилась, заполнив собой растерзанное небо. Элспет смотрела на него секунду – и целую вечность. Его кожа бугрилась волдырями, словно от жара; единственный глаз ослепительно сверкал алым над клювом-ртом.

Над городом возвышался Балор – одноокий властелин демонов.

Эдинбург потерял всю свою солидность и основательность, сделался уязвимым и хрупким под зловещим взором исполина. Элспет поняла, что через мгновение и она сама, и все люди вокруг нее будут освежеваны заживо этим взглядом – ее кожа уже иссохла и начинала лопаться от зноя, ее бессмертная плоть пошла пузырями, а тело утягивал за собой в бесконечное вращение неугасимый огненный вихрь.

Но так же внезапно, как появилось, видение исчезло. Элспет не успела ни завопить от ужаса, ни позвать на помощь, пока оно продолжалось. Само видение длилось столь мало, что это время нельзя было даже измерить – как пространство между шагами, как тишину между вздохами. Оно было столь мимолетным, что Элспет усомнилась, не был ли это обман зрения, вызванный проскользнувшим по солнцу облаком. Но на небе не было видно облаков, и, несмотря на то что страшная картина исчезла перед глазами, каждая ее деталь теперь ясно и отчетливо была выжжена каленым железом в памяти Элспет.

Она слегка пошатнулась и ухватилась рукой в перчатке за ограду дома, мимо которого проходила. Какой-то прохожий, озабоченно нахмурившись, шагнул было к ней, но она охолонула его ледяным взглядом, и он поспешил ретироваться.

Элспет, выпрямившись, снова взглянула на Эдинбургский замок. Все выглядело нормальным. Все было как прежде. Поблизости никто не казался ошеломленным недавним появлением демонического чудовища, заслонившего собой небо над замком и городом.

«Я схожу с ума, – сказала себе Элспет Локвуд. – Теряю рассудок».

Она постояла минутку, собираясь с силами, стараясь выровнять дыхание и унять бешеное сердцебиение, которое гулко отдавалось в ушах, а затем решительно и целеустремленно направила свои стопы по Замковой улице дальше – к улице Принцев и универсальному магазину Локвудов.

Однако, сделав всего несколько шагов, Элспет обнаружила, что ноги несут ее в другом направлении.

Глава 21

Все официальные совещания у Хайда с главным констеблем Ринтулом проходили всегда в кабинете последнего на Парламентской площади. Поэтому Хайд удивился, когда Ринтул явился к нему в участок на Торфикенской площади, да еще и без предупреждения.

Главный констебль к тому же был не один. Его сопровождал мужчина чуть старше средних лет, среднего роста и среднестатистической внешности; иными словами, в облике этого человека не было ничего примечательного, кроме одежды высочайшего качества. И Хайд его сразу же узнал – это оказался Джеймс Локвуд, владелец универсального магазина на улице Принцев.

– Прошу прощения за неожиданный визит, – сказал Ринтул, но Хайд понимал, что это извинение – чистая формальность. – Знаю, вы в данный момент очень заняты, однако и мое дело, боюсь, не терпит отлагательств.

– Определенно не терпит, – вмешался Локвуд, очевидно раздраженный дипломатическим политесом Ринтула. – Моя дочь пропала, я понятия не имею, где она.

– Присаживайтесь, джентльмены, – указал Хайд на кресла напротив своего рабочего стола.

Оба гостя послушались, и капитан воспользовался возможностью приглядеться к Локвуду. То, как резко бизнесмен начал разговор, его не задело – было ясно, что Локвуд глубоко взволнован, на его лице просматривался отпечаток нервической усталости, как у человека, который провел бессонную ночь в больших тревогах.

– Когда пропала ваша дочь, мистер Локвуд? – спросил Хайд, открыв записную книжку и положив ее перед собой на стол.

– Вчера утром. Она должна была присутствовать на собрании управляющих в универмаге, но не пришла. Последней ее видела служанка, Дейрдре.

– Служанка заметила что-то странное в ее поведении? Изменения в настроении?

– Ничего необычного она не заметила, сказала только, что Элспет очень хотелось поскорее отправиться в универмаг.

– Стало быть, ее ждали в магазине Локвудов?

– Я специально организовал совещание. Теперь, после смерти моего единственного сына, Элспет предстоит принять у меня бразды правления семейным бизнесом. И она действительно была рада приглашению, даже пребывала в восторге. Как она могла просто раствориться в воздухе посреди бела дня между домом и магазином? В этом нет смысла!

Хайд сделал несколько пометок в записной книжке и продолжил расспросы:

– Это было вчера утром, вы сказали?

– Именно так я и сказал. – В тоне Локвуда прозвучали усталость и нервное нетерпение.

– Тогда почему же вы пришли к нам сегодня, а не вчера? – спросил Хайд.

Локвуд вздохнул:

– Потому что Элспет – барышня своевольная, а попросту упрямая донельзя, и всегда такой была. Мнит себя независимой, поэтому не считает нужным сообщать мне о своих планах. Я надеялся, что к вечеру она вернется и даст объяснения по поводу ее отсутствия на совещании. В общем, вчера я не мог быть вполне уверен, что ее исчезновение не стало преднамеренным.

– О? Вот как? И почему же?

– Элспет не догадывается, но я в курсе, с кем она общается в последнее время. С пренеприятной компанией.

Хайд отложил перо и взглянул Локвуду в лицо:

– Что за пренеприятная компания, сэр?

– Я говорю о Фредерике Баллоре.

– Об оккультисте? – уточнил капитан.

– О проходимце! – презрительно бросил Локвуд. – Моя дочь тайно встречается с Баллором.

– Если она встречается с ним тайно, как вы об этом узнали? – спросил Хайд.

– Я уже сказал, что Элспет своевольна и независима, но она от этого не перестала быть юной барышней, а значит, обладает уязвимостью и чувствительностью своего пола. Она была очень привязана к брату, а он – к ней. Они были очень близки до самой его смерти. Джозеф был во многих отношениях еще более чувствительным и хрупким, чем Элспет, и она его всячески опекала. Когда он погиб, для Элспет это было страшным потрясением, у нее случилось что-то вроде нервного срыва. Я тогда сделал все, что мог, ради нее – нашел специалиста, предложившего курс лечения, все оплатил, даже отправил ее на время за границу. А когда Элспет вернулась, она начала водить знакомство со спиритуалистами, ходить на сеансы и так далее. Как вам, вероятно, известно, сейчас вся эта оккультная чепуха почему-то в моде. Мне не нравилось, что Элспет стала интересоваться подобными глупостями, но я ей не препятствовал, смотрел на все сквозь пальцы в надежде, что она хоть в этом найдет успокоение.

– Но именно в тех кругах она и встретила Баллора… – подхватил Хайд.

– У Баллора было… скажем, у него было что-то вроде салона в доме, который он снимал на западной окраине Нового города, – продолжал Локвуд. – Там собирались какие-то богемные личности всех сортов, а Баллор вел непотребную жизнь на деньги от этих оккультных сборищ. Я знаю, что Элспет присутствовала на нескольких его сеансах. Одно дело – общаться со спиритуалистами, другое – с таким распутным выродком, как Баллор. Этого уж я никак не мог стерпеть и потребовал от нее порвать с ним всякие отношения, объяснил, что он жулик и негодяй и что ее репутация будет загублена, если в городе узнают об их связи.

– Но она не порвала с Баллором? – спросил Ринтул.

– Обещала порвать, и какое-то время я верил, что она это сделала. Потом вокруг Баллора с его темными делишками разразился скандал, и он уехал из Эдинбурга. Я думал, на этом все и закончится, но заметил, что Элспет сделалась подозрительно скрытной, вернее более скрытной, чем раньше. Я обнаружил – не стану уточнять, каким образом, – что с ее персонального счета исчезли шестьсот фунтов стерлингов, поэтому нанял одного… джентльмена в качестве частного сыщика. Он занимается приватными расследованиями. Я поручил ему выяснить, что затевает Элспет, проследить за ней и узнать, куда она ходит.

– Кто этот джентльмен, которого вы наняли?

– Его зовут Дональд Фаркарсон, он служил унтер-офицером в армии, потом работал у меня в универмаге штатным детективом.

– Он все еще у вас работает? Ему удалось проследить за вашей дочерью?

– Фаркарсон уволился год назад – решил пуститься в самостоятельное, так сказать, плавание. По-моему, ему все это время приходилось иметь дело с весьма сомнительными клиентами. Так или иначе, он весьма надежный и усердный работник, знает толк в своем ремесле и остается консультантом в универмаге Локвудов.

– Вы о нем что-нибудь слышали, Эдвард? – спросил Ринтул.

Хайд покачал головой.

– Две недели назад, – снова заговорил Локвуд, – я получил от Фаркарсона отчет, расплатился с ним и сказал, что его миссия выполнена. К сожалению. Я собирался предъявить Элспет сведения из этого отчета после вчерашнего совещания с управляющими и поставить ее перед жестким выбором: либо она в будущем возглавит семейный бизнес, либо ее ждет неминуемый скандал, бесчестье и жизнь на пособие до скончания дней. Увы, возможности выдвинуть этот ультиматум мне так и не представилось.

– Могу я взглянуть на отчет? – спросил Хайд.

– Суть отчета в том, что Баллор переехал в большой заброшенный дом за чертой города. Фаркарсон выразил искреннюю озабоченность по поводу этого человека и его окружения. У него и слуга очень подозрительный – немой уродец, которого Фаркарсон называет «кагот», что бы это ни значило. Впрочем, я лучше пришлю вам чуть позже копию отчета. А пока что вы собираетесь предпринять, джентльмены?

У Ринтула на лице было написано, что решение должен принимать Хайд.

– Я немедленно выделю человека для поисков вашей дочери, – сказал тот в конце концов. – У меня сейчас срочное дело об убийстве, но я встречусь с вашим Фаркарсоном и постараюсь узнать у него что-нибудь полезное для расследования. А потом лично наведаюсь к Баллору.

– Я поеду с вами, – заявил Локвуд.

Хайд улыбнулся и покачал головой:

– Вы передали дело в надежные руки, мистер Локвуд, теперь этим занимается полиция. Мы разберемся.

Глава 22

После того как главный констебль и Джеймс Локвуд покинули участок, Хайд вызвал к себе в кабинет Иэна Поллока. Теперь молодой сыщик переминался с ноги на ногу перед столом начальника и выглядел смущенным, словно не знал, с чего начать рапорт.

– В чем дело, Иэн? – спросил Хайд.

– Сэр?..

– Я вижу, вы собираетесь сказать мне нечто такое, что, как вам кажется, мне не понравится, поэтому давайте уже, не тяните.

Поллок шумно выдохнул.

– Мне не удалось найти подходящий наблюдательный пункт, откуда можно было бы хорошо рассмотреть всех, кто явится на сходку вместе с Коббом Маккендриком, сэр, – выпалил он.

– То есть вам не о чем доложить? – уточнил Хайд.

Молодой человек опять замялся.

– Я бы так не сказал, сэр. Поскольку укрытия, откуда можно было бы за ними проследить, так и не нашлось, я пошел на собрание. Если бы я не сделал этого, мне действительно не о чем было бы доложить.

– А теперь есть?

Поллок достал блокнот и принялся читать вслух свои записи. Кобб Маккендрик присутствовал на сходке, как и обещали авторы листовки. Всего в заброшенном здании железнодорожной компании собралось двадцать пять человек, и среди них были представители самых разных классов и слоев общества, что необычно для подобных мероприятий. Свою речь Маккендрик посвятил Арбротской декларации[41] и истокам шотландского народа, заявив, что Акт об унии был «продажей Шотландии за английское золото». А в клятве из Арбротской декларации, которую он цитировал, говорилось, что, пока хотя бы сотня скоттов остается в живых, английскому владычеству не утвердиться в Шотландии.

Молодой констебль замолчал и, достав из кармана пиджака брошюру, протянул ее Хайду:

– Это раздавали всем на входе.

Хайд пролистал брошюру. На титульном листе было напечатано:

Арбротская декларация Клятва отречения,

ИЛИ КАК ШОТЛАНДСКИЙ НАРОД ПРОДАЛ СВОЙ ВОЛЬНЫЙ ДУХ ЗА ВОРОВАННЫЕ ПОБРЯКУШКИ ИМПЕРИИ

– Раздавали, говорите? – пробормотал Хайд.

– У двери стояла молодая женщина, по виду леди, весьма запоминающейся внешности. Она вручала такую брошюру каждому входящему.

Капитан кивнул.

– Вы присаживайтесь пока, Иэн, – сказал он и принялся читать текст.

Мы, народ скоттов, превратились в обеспамятевшего путника, не ведающего более, откуда и куда направляет он свои стопы. Истоки наши и обетованная цель пути забыты. Силимся вспомнить, кто мы такие, но помним неверно и в неведении своем отрицаем древнюю истину о собственном племени.

Мы вступили в дьявольский сговор с другим народом и продали свою исконную душу за выдуманное, ложное понятие о национальной самобытности. Мы купились на имперские побрякушки, уворованные в тех землях, где племена, необученные, неоснащенные должным образом и потому неготовые противостоять современным приемам и орудиям войны, каких сами они не имели, оказались бессильны дать отпор захватчикам.

Беспамятство всего шотландского народа не только сделало нас пособниками этого вселенского грабежа, но и заставило предать, отринуть собственное самосознание. Власть, которую мы нынче признаём как верноподданные, установилась не в результате насильственного захвата нашей земли, не через разорение и покорение нашего народа, но словом наших уст и делом наших рук. Этого было мало – тогда последовали акты об унии. Но лишь один документ стал отражением истинных чаяний скоттов, манифестом свободы и независимости шотландской земли и шотландского народа – Арбротская декларация.

Для тех, кому нужно освежить память, вот что там говорится:

«Нам ведомо от древних, передавших сие знание, что среди прочих достойных народов слава о нашем собственном народе, о скоттах, гремела громко и повсеместно. Скотты вышли из Великой Скифии, прошли Тирренское море и Геркулесовы столбы, надолго поселились в Испании среди племен диких и свирепых, но нигде не покорились они ни единому народу, даже самому варварскому. Двенадцать же столетий спустя после того, как народ Израилев пересек Красное море, скотты выдвинулись дальше на запад и живут там поныне. Первым делом изгнали они оттуда бриттов, затем изничтожили пиктов и продолжали оборонять свои земли от норвежцев, викингов и англов, одерживая победы многократно и сохраняя владения баснословными усилиями; и предания былых времен гласят, что не позволяли они с тех пор никому себя поработить».

Однако сейчас, в наш новый век, мы забыли свою историю, отреклись от обетов, данных самим себе. Мы по собственной воле отказались от свободы и приняли рабство, отсутствием коего когда-то гордились. И главное – мы забыли самый священный обет Декларации:

«Покуда хоть сотня из нас жива, ни за что и никогда не склоним мы главы перед англичанами, не примем их владычества. Ибо не славы ради, не за богатство и почести ведем мы битву, но за одну лишь свободу, кою любой достойный муж может отдать лишь вместе с самой жизнью».

– Любопытно, – сказал Хайд, закрывая брошюру и кладя ее на стол. – А сам по себе что за человек этот Маккендрик? Ему удалось произвести на вас впечатление, констебль?

– По правде говоря, еще как удалось, – кивнул Поллок. – Внешность у него весьма примечательная, и оратор он превосходный. О таких говорят «магнетическая личность». Но если от всего этого абстрагироваться, речь его была по сути вполне предсказуемой.

– Я так понимаю, его доводы вас не убедили?

– Мне кажется, мы… я имею в виду, мы, шотландцы, не вполне такие, как он описывает. Или, по крайней мере, сейчас мы стали другими. Я не вижу здесь такого отчаянного стремления к независимости, как в Ирландии, куда менее самостоятельной. Империя, которую так презирает Маккендрик, Шотландии многое дала.

– Угу, – промычал Хайд. – Он также не скрывает, что мы и сами многое взяли, а потому история имеет право судить нас на тех же основаниях. Скажите, насколько далеко он зашел в своих разглагольствованиях? Не было ли в его речи призывов к неповиновению властям или мятежу с националистическими лозунгами?

– Нет, – покачал головой Поллок. – Он всего лишь попросил распространять эти идеи по мере сил, чтобы увеличить количество их сторонников на выборах.

Молодой человек замолчал, и эта пауза снова показалась Хайду слишком многозначительной.

– Продолжайте, Иэн. Вы же хотите еще что-то сказать?

– Просто у меня возникло ощущение, что это было нечто большее, чем обычная подпольная сходка оппозиционеров или маргинальных националистов. Компания там собралась чересчур разношерстная. Люди из самых разных слоев. Лицо одного из них – определенно джентльмена – мне показалось знакомым, но не могу вспомнить, где я его встречал. Если честно, большую часть времени он стоял ко мне спиной, и я не очень хорошо рассмотрел его лицо. По-моему… я не уверен, но, может быть, он известный художник или писатель. И еще та девушка, которая встречала людей у входа… Как я уже сказал, судя по манерам и одежде, она принадлежит к высшему обществу. Кроме того, я не мог отделаться от мысли, что, не будь меня там, собрание проходило бы совсем иначе.

– Думаете, в вас заподозрили полицейского?

Поллок озабоченно нахмурился:

– Необязательно полицейского, просто увидели во мне чужака. Я пришел туда с листовкой, то есть фактически с приглашением, как и все остальные, но мне почему-то кажется, что, если бы там были только свои, вечер развивался бы по-другому. Впрочем, я, конечно, могу ошибаться, у меня нет рационального объяснения этому предположению, скорее чутье подсказывает.

– Иногда чутью можно доверять, констебль Поллок. У вас есть еще что добавить к рапорту?

– Да, сэр. Больше всего меня насторожили трое мужчин. Они стояли в задних рядах и как будто не слишком внимательно слушали выступление Маккендрика, но задержались в здании, когда остальные разошлись.

– И чем именно они обратили на себя ваше внимание?

– Не знаю, сэр. Они выглядели… целеустремленными, что ли. Как будто пришли туда по очень важной причине. А еще в их облике было что-то опасное.

– Бандиты?

– Возможно, но мне почему-то показалось, что они имеют отношение к армии. У одного был уродливый рубец через все лицо, и что-то мне подсказывает, что заработал он его скорее на поле брани, чем у барной стойки или в темном переулке.

Хайд кивнул с улыбкой. Поллок определенно обладал полицейским чутьем и наблюдательностью, как капитан и предполагал с самого начала.

– И вы говорите, эта троица задержалась после сходки?

– Да, – ответил Поллок. – Как и тот хорошо одетый джентльмен. Я стоял на улице за углом, в укрытии, пока они не показались на крыльце. Обменялись парой слов и разошлись в разные стороны – Маккендрик с джентльменом в одном направлении, троица в другом. Я проследил за Маккендриком и джентльменом до гавани. Там они сели в кэб, то есть я их потерял.

– Да, негусто, – покачал головой Хайд.

Поллок заулыбался:

– Я остался на парковке для кэбов, сэр, подумав, что это обычное место стоянки для того кучера, который их увез на хэнсоме. Так и оказалось. Он вернулся минут через сорок. Я сказал ему, что работаю в полиции, и спросил, куда он доставил Маккендрика и второго мужчину. Прошу прощения, сэр, я понимал, что тем самым могу выдать себя – слух о полицейском дойдет до Маккендрика, и он узнает об установленном за ним наблюдении, – но подумал, что риск того стоит.

– Так вы все же узнали, куда они поехали?

– Кэбмен высадил их на углу жилого дома в районе Стокбридж, а точнее, у входа в подвал дома, и сказал, что у спутника Маккендрика имелся ключ от подвала, но было непохоже, что он там живет. Когда кэбмен уже разворачивался, чтобы вернуться в Лейт, он заметил третьего джентльмена, вошедшего в подвал, – у того тоже был ключ. Кэбмену показалось странным, что люди попадают в дом таким образом, а не через главный вход с улицы.

– Вы добыли точный адрес?

– Только название улицы, сэр, но кэбмен заверил меня, что сможет показать тот дом, если нам понадобится. Я записал все подробности насчет того места с его слов.

– Хорошо. Добавите их к рапорту, когда мы вернемся.

– Вернемся, сэр?..

– Нас ждет прогулка за город.

Глава 23

– Что вам известно о Фредерике Баллоре, сэр? – спросил Поллок.

Они с Хайдом ехали в полицейском бруме; застекленные окна впереди и по бокам давали широкий обзор, и оба пассажира наблюдали, как городской ландшафт постепенно переходит в сельский. Сыпал мелкий дождик, густая водяная взвесь висела в воздухе, приглушая свет и краски лотианской местности.

– Насколько удалось выяснить, у него нет криминального прошлого, – отозвался Хайд. – Но если взять на веру его репутацию, то отсутствие арестов у этого господина – чистое везение, а не признак законопослушности. В письменном отчете частного сыщика, нанятого Джеймсом Локвудом, говорится, что Баллор был вовлечен во множество скандалов, в основном из-за сексуальных авантюр под видом разного рода мистических сеансов. Но с именем Фредерика Баллора связаны и более темные делишки. Возможно, не обошлось без уголовщины. Больше всего меня обеспокоили слухи о том, что одно время он занимался торговлей оружием для «Ирландского республиканского братства». Но об этом человеке столько противоречивых баек рассказывают, что трудно определить, каким из них можно верить. – Хайд замолчал, потому что карету затрясло на ухабах – это был сигнал о том, что они выехали за черту Эдинбурга с его мощеными улицами. – Так или иначе, – снова заговорил он, когда брум более или менее выровнялся на рессорах, – сейчас нас должен беспокоить один конкретный вопрос, связанный с этим человеком и находящийся в нашей юрисдикции, а именно: куда исчезла Элспет Локвуд? В том доме на западной оконечности Нового города, который Баллору в конце концов пришлось покинуть, похоже, был попросту бордель, а все эти сеансы или мистические сборища, которые он там устраивал, являли собой оргии. Поговаривают – без доказательств, однако, – что там творились дичайшие непотребства и противоестественные акты между людьми одного пола. Некие свидетели намекают также на выманивание денег – мол, помимо черной магии, там были в ходу такие фокусы, как шантаж. Но открытых обвинений никто не выдвигал, улик не предоставлял, а потому полиция не могла вмешаться напрямую. И как раз в ту пору, когда Баллор жил в Эдинбурге, Элспет Локвуд с ним и сошлась.

– Вы думаете, он правда как-то связан – прямо или косвенно – с исчезновением мисс Локвуд?

– Это, констебль Поллок, я и собираюсь выяснить…

Моросящий дождь прекратился, но неуклюжие угрюмые тучи и не думали расползаться с бессовестно серого неба. Теперь карета катила по открытой местности – с обеих сторон тянулись пустоши, на которых изредка возникал какой-нибудь одинокий коттедж. Два раза кучер-констебль останавливал экипаж, чтобы свериться с картой.

– Не переживайте, Маккинли, – подбодрил его Хайд, отодвинув переднее стекло. – Полагаю, тот, кого мы ищем, нарочно обустроился в таком месте, которое трудно найти.

Вскоре ландшафт за окнами брума снова изменился – и без того редкие, скопления деревьев вовсе перестали попадаться, а кустарники и дикие травы разрослись, так что местность выглядела теперь еще безрадостнее. Было в ней что-то гнетущее, тусклое, бесприютное, и земли эти явно пустовали очень давно – карета проехала мимо торчащих из пригорка, словно гнилые зубы, руин заброшенной деревеньки. Отдельные домишки встречались на пути все реже и реже – низенькие, вросшие в землю и по большей части необитаемые. Наконец Маккинли сказал Хайду через плечо:

– Мы вроде на месте, сэр…

Через окна брума Хайд увидел, что они проезжают между двумя каменными покосившимися столбами, на которых когда-то, вероятно, висели ворота, но теперь их не было. На одном столбе красовалась закопченная металлическая табличка с вытравленным названием «КРУННАХ». Чуть дальше грудой черных бревен-костей валялись останки сгоревшей сторожки. Дорога стала неровной, и Хайда с Поллоком немилосердно подбрасывало на сиденье, пока карета тряслась на ухабах и ее рессоры подвергались жестокому испытанию.

По мере приближения к цели Хайда все сильнее охватывало странное, всепоглощающее чувство. Это было чувство нарастающей нереальности происходящего и назревающей угрозы, но капитан точно знал, что оно не имеет отношения к его недугу и не служит предвестием эпилептического припадка. Источник находился не в его больном мозге – на сей раз ощущение угрозы пришло извне, из того места, к которому сейчас подъезжала карета. Чутье подсказывало Хайду, обычно не склонному к подобным фантазиям, что они приближаются к средоточию величайшего зла.

Странное чувство усилилось еще больше, когда в поле зрения показались сам «Круннах» и его окрестности.

Дорога, по которой ехала карета, огибала небольшой холм-друмлин. На холме рос огромный старый тис – кривобокий, узловатый, будто скрученный подагрой. Но поражал он не столько возрастом и размерами, сколько тем, что был единственным крупным деревом в пределах видимости.

Хайд постучал в переднее стекло и окликнул кучера:

– Останови-ка здесь ненадолго, Маккинли.

– В чем дело, сэр? – спросил Поллок.

– Идемте со мной, Иэн, – велел Хайд, распахивая дверцу и выходя из кареты. – Хочу взглянуть поближе…

Капитан поднялся по склону невысокого холма до самого тиса. Поллок следовал за ним. Оба окинули взглядом низину и чашеобразную впадину с не очень ровным ободком. Прямо напротив друмлина, где они стояли, у дальнего края низины высился на другом пригорке большой особняк.

Дом, судя по виду, насчитывал не один век; рядом с ним стояли относительно новые постройки – конюшни. На расстоянии «Круннах» – при всей его внушительности и уединенности – показался Хайду не таким уж грандиозным, как он себе воображал. Дом был высок и растянут в длину, он словно состоял из множества неравновеликих частей, которые, по-видимому, достраивались в разные времена. На углах дома высились круглые башни – одна была увенчана похожей на ведьмин колпак конической крышей в стиле шотландских баронов[42] на вершине у остальных были четырехугольные мансарды, соответствующие, по-видимому, изначальному архитектурному плану.

Но, кроме дома, внимание Хайда привлекло кое-что еще: в самой середине чашеобразной впадины, на равном расстоянии от их наблюдательного пункта и от «Круннаха», стоял черный монолит. Капитан с неприятным холодком отметил, что этот вкопанный в землю вертикально продолговатый камень кажется центром всей композиции, точкой притяжения – как будто границы низины были очерчены вокруг него, а дом и тис на противоположных ее краях поставлены как молчаливые зрители.

– Оно очень древнее, – сказал Поллок.

Хайд, обернувшись, увидел, что молодой полицейский, положив ладонь в перчатке на шероховатую, узловатую кору древесного ствола, разглядывает, запрокинув голову, раскидистые ветви.

– Похоже на древо скорбей, – проговорил Хайд, – и сдается мне, мы на вершине общинного холма.

– Что, сэр? – не понял констебль.

– Древами скорбей называли одинокие деревья, стоявшие в особых, священных местах веками, а то и тысячелетиями. Они могли расти на пустоши, в полном уединении, как этот тис, – в давние времена ветер закинул сюда семечко, и питательных соков на макушке пригорка хватило лишь на одноединственное растение, – или среди других деревьев, но отделенные от них какой-нибудь естественной, природной преградой. – Хайд обошел вокруг тиса, тоже рассматривая ветви. Одна из них – толстая, крепкая – вытянулась над его головой под прямым углом к стволу.

– Вы что-то ищете, сэр? – спросил Поллок.

Хайд вздохнул и усмехнулся:

– Совпадения, Иэн, совпадения. Видите ли, древа скорбей назывались так еще и потому, что здесь часто вершились скорбные дела – эти деревья служили виселицами. Людей вешали на ветвях и оставляли гнить.

– По закону вешали? – уточнил Поллок. – По решению суда?

Хайд кивнул:

– В давние времена, до появления более цивилизованной и отлаженной системы правосудия, общинные холмы были местом сходов, на которых обсуждались вопросы, касавшиеся всего племени. И нередко вопросы эти имели отношение к чьей-то жизни и смерти. А еще раньше древа скорбей использовались в кельтских ритуалах. Если на клан обрушивались беды, люди собирались под сенью таких деревьев – стенали, жаловались богам на свои скорби…

– Вы ведь подумали о повешенном над рекой Лейт, да? – спросил Поллок.

Хайд пожал плечами:

– До того как его привязали к дереву над Лейтом, он долго болтался в петле в другом месте. Возможно, в таком, как это. – Капитан снова окинул взглядом тис, который целился в небо скрюченными пальцами-ветками, затем досадливо качнул головой: – Просто пытаюсь ухватиться за любую зацепку. – Он кивнул констеблю в сторону ожидавшего их брума, и полицейские пошли обратно, вниз по склону холма. Хайд указал на камень в центре низины: – Похоже на то, что здесь было место общинных сходов задолго до того, как этот старый тис пустил корни. Так или иначе, пора нам пообщаться с хозяином «Круннаха».

Поблизости дом казался более зловещим, чем издалека, когда Хайд смотрел на него с другого края низины. Пока карета катила по изгибавшейся дугой подъездной дороге, у него было время получше разглядеть древний менгир, и гнетущее ощущение зла, сгустившегося в чашеобразной впадине, от этого лишь усилилось.

Не успели Хайд и Поллок подойти к портику «Круннаха», входная дверь открылась, и навстречу им вышел слуга. Поллок при виде его слегка поежился, и хотя во внешности слуги не было ничего общего с обликом капитана ни в чертах лица, ни в фигуре, Хайд узнал в реакции молодого сыщика то же инстинктивное отвращение, которое он сам внушал людям своим присутствием.

Слуга явно был чужестранцем. Необычно низкого роста, но при этом мощного сложения, коренастый человек с диковинными чертами лица не произнес ни слова – только слегка склонил голову, затем отступил в сторону и жестом пригласил гостей войти в дом.

– Мы хотим потолковать с вашим хозяином, – обратился к нему Хайд, когда они остановились в холле. – Вы можете сказать мистеру Баллору, что приехал капитан Хайд из полиции Эдинбурга?

Чудной маленький человек покачал головой, приложил палец к губам и протянул руку. Хайд в ответ дал ему свою визитную карточку.

– Он что, немой? – спросил Поллок, когда слуга оставил их одних.

– Похоже на то.

Хайд окинул взглядом холл. Если когда-то он и производил ощущение величия, то сейчас это ощущение было странным образом сопряжено с гнетущим духом запустения и аскетизма. Бледная штукатурка потрескалась и пожелтела от времени; внушительная лестница с дубовыми ступенями вела на второй этаж, на стенах висели картины, написанные маслом. Газовых рожков не было – вместо них из стен через равные промежутки торчали канделябры из кованого железа, а в центре большого овального стола стояла приличных размеров масляная лампа. С обветшавшим, траченным временем интерьером контрастировал огромный армуар – изысканный шкаф в готическом стиле; он высился возле одной из стен, поблескивая отполированным красным деревом и позолотой.

Картины, висевшие в холле, казались довольно неожиданными в подобном месте, но вместе с тем почему-то на удивление хорошо сочетались с обстановкой. Некоторые сюжеты были весьма сомнительными, не сказать пошлыми – этюды обнаженного женского тела, – однако выполнены они были с таким изрядным мастерством и талантом, что возникало впечатление, будто в них есть нечто большее, чем эротическая составляющая. Все композиции были темными, мрачными и зловещими; обнаженная человеческая плоть выглядела поразительно живой и уязвимой на пурпурно-черном фоне.

Одна картина привлекла особое внимание Хайда: голый человек, неестественно выгнув спину и запрокинув голову с искаженным от ужаса лицом висел над землей. Его окружили, тоже поднявшись в воздух без крыльев, три зловещие фигуры – льнули к нему, хотели растерзать. На каждой из мучительниц обнаженного мужчины был остроконечный головной убор, похожий на дурацкий колпак из бумаги для пристыжения нерадивых учеников, но очень длинный. Этот головной убор назывался coroza — испанские инквизиторы надевали такие на приговоренных к смерти ведьм.

– Господи, – пробормотал Хайд, обращаясь не столько к Поллоку, сколько к самому себе. – Это же Гойя…

– К сожалению, нет, – прозвучал у полицейских за спиной глубокий, поставленный голос с едва заметным то ли шотландским, то ли ирландским акцентом.

Хайд и Поллок обернулись. Рядом с вернувшимся слугой стоял мужчина лет сорока пяти, которому и принадлежала реплика. Одет он был в костюм с черным бархатным смокингом и кроваво-алым жилетом. Если не считать, что один глаз хозяина «Круннаха» был скрыт за черной шелковой повязкой, его можно было бы назвать красивым. Хайд также мысленно отметил неестественно черный цвет волос.

– Это работа копииста, – продолжал Фредерик Баллор. – На самом деле оригинал, известный под названием «Полет ведьм», гораздо меньше. Гойе это полотно в свое время заказала герцогиня Осунская, и оно по-прежнему принадлежит благородному семейству. Однако я не ожидал, что эдинбургскому полицейскому будет знакомо творчество Гойи.

– А я не ожидал увидеть столь мастерски выполненную копию в загородном доме, гниющем в лотианской глуши, – отрезал Хайд.

Баллор усмехнулся:

– Похоже, мы оба умеем удивлять. Кстати, благодарю за комплимент в адрес моего человека, Горки Саласара. – Он указал на низкорослого слугу. – Это Горка сделал копию, которая вас так восхитила.

Хайд, и правда удивленный, кивнул слуге и получил в ответ ничего не выражающий взгляд.

– Видите ли, – продолжал Баллор, – Горка Саласар – кагот. В стране басков, откуда он родом, каготов еще называют аготаками. Будучи таковым, он принадлежит к касте неприкасаемых, представителям которой запрещается жить, работать, молиться, есть и каким бы то ни было образом взаимодействовать со всеми, кроме себе подобных.

– То есть ваш слуга – цыган? – не понял Хайд.

– Нет, ни в коем случае. Происхождение каготов, а также причины, по которым они были отвергнуты обществом, – вопросы спорные, но каготы определенно не имеют никакого отношения к цыганам. Каготы живут на севере Испании, на западе Франции и в Бретани, больше нигде в Европе их нет, и уж точно они не селятся на востоке. Во всех перечисленных мною землях они изгои, им запрещается даже пить из тех же фонтанов и входить в церковь через те же двери, которыми пользуется остальное население.

– Но почему? – спросил Поллок. – Почему их сделали изгоями?

Баллор рассмеялся:

– Видимо, из суеверия и суеверия ради. Никто не помнит, когда это началось, но гонения на каготов, должно быть, продолжаются тысячу лет. Одни считают, что это потомки прокаженных, другие видят в них отродье вестготов, совершавших разбойные набеги на чужие земли, а кто-то и вовсе причисляет их к сарацинам. Некоторые даже верят, что каготы ведут свое происхождение от древнего народа гномов, населявшего Европу изначально, еще до прибытия сюда кельтов, – того самого народа, который стал частью наших мифов и легенд. – Он взглянул на Саласара, чье необычно непривычное лицо хранило бесстрастное выражение. – Помимо прочего, каготам запрещены все виды деятельности, кроме нескольких, потому они остаются искусными ремесленниками, работающими исключительно с камнем, деревом и железом. Подумайте только, каково это – обладать даром живописца, таким, как у Саласара, и не иметь права им пользоваться. Так что, по сути, я стал его спасителем, покровителем и благодетелем.

– А как он попал к вам на службу? – спросил Поллок. – Он же испанец, да?

– Горка Саласар не испанец и не баск, он принадлежит к народу, которому отказывают в праве называть землю, где они родились, своей родиной. И эта несправедливость вызывает живейший отклик в моем сердце. Я некоторое время провел в Стране басков, во многом похожей на былые владения кельтов, и встретил там Горку. Да не введет вас в заблуждение его немота – он наделен выдающимся интеллектом, прекрасно понимает испанский, французский, английский и свободно читает на этих языках. – Баллор замолчал и указал в сторону гостиной. – Впрочем, я уверен, что вы нанесли мне визит не для того, чтобы порассуждать об искусстве и этнологии. Прошу вас, джентльмены, проходите, присаживайтесь и поведайте, чем я могу вам помочь.

Глава 24

Элспет Локвуд очнулась во тьме и в страхе. Чувства пространства и времени полностью отсутствовали, так же как и любые самоощущения. Дезориентация усугублялась тем, что переход от сна к бодрствованию произошел в непроницаемом мраке. Приняв сидячее положение, девушка протянула дрожащие руки в темноту. Под ней был кусок грубой ткани – подстеленная мешковина, на которой она спала, – а дальше подушечки пальцев нащупали пол из неровных, покрытых, вероятно, грязью плит. Стена сбоку от нее оказалась каменной – холодной, гладкой и скользкой от влажности. Воздух был застоявшимся, неприятно тяжелым, густым и пах мокрой почвой.

При мысли о том, что она находится под землей, Элспет охватила паника. Ее бросили в подвал. Или в туннель.

А может, в могилу.

Других мыслей не было, равно и воспоминаний. Она не помнила, как очутилась в тенетах тьмы, понятия не имела, что ее ждет, и не представляла, как отсюда вырваться. Не было ничего, кроме застывшего времени, мрака и ужаса.

Элспет вглядывалась в этот мрак изо всех сил, но он отказывался рассеиваться. Пространство вокруг могло быть размером с крипту или с целый собор. Что, если она здесь одна, покинутая, оставлена умирать от голода и жажды в чернильно-черной пустоте? Или не одна? Или в окружении голодных тварей, жаждущих крови и плоти?

Потом возникло еще одно леденящее душу подозрение, усилившее панику: что, если она уже умерла и погребена навечно в склепе, наполненном ее последними мыслями и страхами? «Или же, – подумала Элспет, похолодев, – это ад?»

Она велела себе не двигаться. Сейчас надо было сосредоточиться, собраться с мыслями и постараться вспомнить, как она могла здесь оказаться. Ее опоили зельем, нет сомнений, потому она и проснулась в беспамятстве, не ведая, как сюда попала. Но когда Элспет попыталась припомнить события, тому предшествовавшие, обнаружилось, что в ее памяти нет четкой границы между светом и тьмой – воспоминания не то чтобы полностью отсутствовали, они развалились на куски, которые отказывались собираться в единую картину.

Она вспомнила, как шла в универмаг Локвудов, вспомнила видение, остановившее ее на улице, и то, как морок рассеялся, тоже вспомнила. У нее тогда появилась новая цель, она сменила направление пути – а дальше в памяти все окутывала тьма. Она кого-то встретила. Мужчину… Это воспоминание было четким и ясным, хотя его лицо оставалось размытым. Но Элспет знала, что он ее чем-то напугал. Напугал до ужаса, до судорог. Она покорилась его воле, и он повел ее за собой. Куда и откуда, однако, вспомнить не удавалось.

Тем не менее она почему-то точно знала, что именно этот мужчина и привел ее сюда. И что оставил он ее здесь не просто так – у него был какой-то умысел. Элспет заставила себя думать, рассуждать логически. Если ее сюда привели и оставили, значит, здесь должен быть вход.

А стало быть, и выход.

Элспет не знала, что таится в этом замкнутом пространстве тьмы. Сделав пару шагов, она может налететь на какое-нибудь препятствие, получить травму или очутиться на краю пропасти, сорваться и погибнуть. Твердь, которую она нащупала вокруг себя, могла быть всего лишь небольшим выступом на стене бездонного колодца.

Она слышала, что в Эдинбурге – под Эдинбургом – есть тайные места. Поговаривали, вся земля под городом изрыта туннелями и катакомбами; секретные ходы и пещеры, дескать, протянулись незримыми пальцами от Гилмертонской бухты и зарылись глубоко в недра. Во время эпидемии чумы целые переулки, тупики и даже улицы здесь замуровывали, обрекая зараженных на вечную тьму, а потом строили поверх новые кварталы. Эдинбургские легенды гласили, что в подземельях города скрываются банды головорезов, расхитители гробниц и насильники.

Возможно, именно в подземелье она сейчас и находится, пришла к выводу Элспет. Возможно, она глубоко внизу, в подземной тени того города, который ей знаком лишь при дневном свете.

Она решила, что надо ползти на четвереньках, касаясь левым плечом стены и ощупывая руками невидимый пол перед собой. Таким образом, если следовать вдоль стены, она сумеет определить границы места своего заточения.

Таким образом она сможет найти дверь.

Глава 25

Гостиная в «Круннахе» оказалась огромным помещением с окнами почти от пола до потолка вдоль одной из стен. Оттуда открывался вид на неглубокую впадину, на черный камень в ее центре и на общинный холм за ним. Хайд отметил для себя, что, когда Баллор отпустил слугу, тот не покинул комнату, а удалился в угол и теперь тихонько стоял там, заложив руки за спину.

– Отсюда я издалека вижу прибывающих гостей, – сказал Баллор, кивнув на высокие окна. – Заметил, что вы останавливались у Древа Стенаний.

– Было дело, – кивнул Хайд. – Так, значит, я не ошибся, тот тис – и правда Древо Скорбей, то есть висельное дерево?

– Оно самое. В этих краях его называют Древо Стенаний, и оно невероятно древнее. Говорят, старше знаменитого трехтысячелетнего Фортинголлского тиса в Пертшире. А Феардорх, Темный Человек – вон тот камень, его тоже отсюда видно, – и того древнее, возможно, вдвое старше. Этот дом, камень и Древо Стенаний расположены на идеально прямой линии. Сизигия[43] можно сказать.

– Потому-то вы и выбрали это место? – осведомился Хайд. – Оно вписывается в сизигию ваших верований?

– Я слышу насмешку в вашем тоне, капитан Хайд, но отвечу. Да, этот дом и все это место полностью соответствуют моим целям. – Баллор снисходительно улыбнулся. – Впрочем, полагаю, вас привел сюда не только интерес к моему дому и привычкам. Так чем же я все-таки могу вам помочь, капитан Хайд?

– Вы знакомы с Элспет Локвуд, наследницей универсального магазина Локвудов?

– Почему вы спрашиваете?

– Вы знакомы с Элспет Локвуд? – жестко повторил Хайд.

– Да, я знаком с Элспет.

– Мисс Локвуд сейчас здесь?

– Что? – Выражение лица Баллора свидетельствовало о том, что он находит подобное предположение смехотворным. – С какой стати Элспет быть здесь?

– Она здесь, мистер Баллор? – продублировал Поллок вопрос начальника.

– Нет. – Баллор рассмеялся – смущенно и озадаченно. – Ее здесь нет.

– Надеюсь, вы не станете возражать, если мы осмотрим дом, чтобы в этом убедиться? – проговорил Хайд.

Баллор, судя по виду, хотел запротестовать, но передумал. Вместо этого он вздохнул и обернулся к слуге, тихонько стоявшему в углу:

– Горка, будь добр, проведи офицеров по особняку, – затем снова взглянул на Хайда: – Я подожду вас в гостиной.

– Вы пойдете с нами, мистер Баллор, – сказал Хайд. – У нас могут возникнуть вопросы, а ваш слуга не способен будет ответить.

Тень гнева мелькнула на лице хозяина «Круннаха», единственный глаз свирепо сузился, но это продолжалось долю мгновения. Баллор поднялся с кресла:

– Что ж, хорошо, капитан Хайд. Я в вашем распоряжении. Начнем?

Они переходили из комнаты в комнату, все больше убеждаясь в былом величии «Круннаха». Хайда и Поллока провели еще через четыре гостиные на первом этаже, и все они были такого же размера, как первая. Но две из них пребывали в полнейшем запустении – штукатурка хлопьями свисала со стен и потолочных балок, как лоскуты кожи с разлагающейся плоти. Хайд догадался, что Баллор перевез сюда мебель из небольшого жилища и решил роскошно обставить несколько помещений, а остальные запереть и оставить в небрежении. Это, как подозревал капитан, позволяло хозяину вводить в заблуждение гостей, внушая им мысль о том, что его состояние куда солиднее, чем на самом деле.

Кухонные помещения тоже были немалыми, но опять же использовалась только часть из них, и это привело Хайда к выводу, что у Баллора всего один слуга. Кладовая, однако, ломилась от запасов; Хайд уловил запахи чеснока, каких-то экзотических трав и пряностей.

На трех этажах он насчитал в общей сложности десять спален, и только четыре из них были меблированы. На каждом этаже в угловой башне имелась ванная комната, она же уборная; все, кроме одной, обветшали, фарфоровые элементы и плитка на стенах потрескались и покрылись пятнами. Зато четыре обставленные спальни отличались пышностью, не сказать вычурностью, убранства, а картины на стенах были в том же стиле по сюжетам и исполнению – мрачно-эротическом и зловещем.

И нигде не наблюдалось признаков пребывания Элспет в настоящем или в прошлом.

– Все мои секреты выставлены на ваше обозрение, капитан Хайд, – сказал Баллор, когда они остановились в холле на третьем этаже. – Но, как вы можете убедиться, ничто не указывает на то, что я похитил Элспет Локвуд и прячу ее здесь от внешнего мира.

Хайд взглянул на последний лестничный пролет, который вел выше. Освещения там, видимо, не было – верхние ступеньки тонули в темноте, которую не мог рассеять серый дневной свет из окон холла.

– Что наверху? – спросил капитан.

– Чердак с помещениями для слуг. Саласар занимает там пару комнат, и все.

– Тогда давайте их осмотрим.

Баллор, пожав плечами, кивнул каготу, и тот пошел первым, показывая дорогу. Холл на последнем этаже был обшит голыми досками, которые покрылись слоем пыли и глубоко въевшейся грязи за долгий период запустения. Сводчатый потолок и стены на всем этаже оказались из таких же голых досок. Это действительно был, как и сказал Баллор, чердачный этаж с многочисленными каморками. Саласар занимал одну такую комнатку в башне с конической крышей, и Хайд отметил, что здесь, на чердаке, это было единственное чисто прибранное помещение. Порядок в жилище кагота царил поистине идеальный, небольшое количество вещей и предметы одежды были аккуратно разложены.

– А здесь что? – спросил Поллок, когда они дошли по коридору до другой башни и очутились перед закрытой дверью. Молодой человек взялся за дверную ручку, но Саласар внезапно шагнул вперед.

– Горка… – остановил Баллор слугу.

Поллок открыл дверь, и они с Хайдом переступили порог. Здесь, как и в остальных помещениях дома, тоже не было никаких следов пропавшей богатой наследницы. Но то, что они там увидели, обоих поразило. В отличие от круглой в периметре каморки Саласара, куда они недавно заглянули в башне с конической крышей, это была прямоугольная мансарда на одной из трех других башен. Некогда строители заменили тут южную стену и часть крыши гигантским окном, состоящим из множества стекол. Через это окно в помещение потоком лился свет, и пол был геометрически расчерчен тенями от металлической оконной решетки-рамы.

Холсты разных размеров стояли на полу, прислоненные к стенам; на длинном армейском столе на козлах выстроился целый арсенал художественных принадлежностей: кисти, краски, палитры, пузырьки с олифой и лаками. Все было расставлено с той же педантичностью, как и в жилой комнате Саласара.

У стены справа от полицейских, освещенной огромным окном слева, на полу, опираясь на стену верхним краем, высилась картина на подрамнике, слишком большая, чтобы ее можно было пристроить на мольберте. Она была выполнена в той же художественной манере, что и остальные полотна в доме, но намного превосходила их в размерах. Молодая, полная сил женщина, похожая на воинственную амазонку, шагала по земле. Она была обнажена, если не считать узорчатого кушака на бедрах и кожаного мешка, перекинутого через плечо. Больше всего в композиции поражало несоответствие пропорций – идущая женщина была титанических размеров в сравнении с ландшафтом. Целый лес топорщился газонной травкой под ее босыми ступнями; полноводные озера казались лужами; перья облаков обвивались вокруг ее шеи и плеч, словно газовый шарф. Из кожаного мешка в такт широкой поступи амазонки падали исполинские камни. Картина была почти закончена – почти, потому что черты лица женщины еще не оформились, как будто художнику предстояло определиться с ее обликом.

– Это Горкина мастерская, – пояснил Баллор, – что объясняет, надеюсь, его нежелание нас сюда впускать. А эта великолепная картина не копия – я заказал ему оригинальную работу, и он ее почти завершил.

– В чем смысл сюжета? – спросил Хайд.

– Картина называется Cruthachadh na h-Alba – «Сотворение Шотландии». Женская фигура – это Калех, Царица Зимы и создательница Шотландии. Камни, которые, как вы видите, падают из ее мешка, превратились в скалы и утесы нашего высокогорья.

– Насколько мне помнится, в легендах Калех – безобразная старуха-колдунья. А на картине – девушка.

– Это она, – сказал Баллор. – Калех не девушка и не старуха, она и то и другое. Ее образ воплощает в себе двойственность человеческой природы. В обличье Царицы Зимы она старая, согбенная, изможденная женщина. Но в день зимнего солнцестояния Калех пьет из источника молодости и совершает в нем омовение, после чего с каждым днем становится моложе. На картине вы видите ее в расцвете сил, полной жизни, готовой придать форму народу Шотландии.

Осмотр дома был закончен, и они спустились в главный холл на первом этаже. Хайд подошел к армуару.

– Весьма примечательный шкаф. Вы привезли его из Эдинбурга?

– Вообще-то нет, – отозвался Баллор. – Когда я сюда переехал, он уже стоял здесь, в холле, правда, был в ужасном состоянии. Горка его отреставрировал, фактически вернув изначальный вид.

– Можно заглянуть внутрь?

– Вы думаете, я прячу Элспет в шкафу? Полно вам, капитан Хайд…

– Сделайте мне одолжение, мистер Баллор, позвольте посмотреть.

Хозяин «Круннаха» вздохнул и открыл двойные дверцы армуара, выставив на обозрение высокий ряд ящиков и перекладину для вешалок, на которой висели четырнадцать мантий: тринадцать из алого атласа, последняя – из черного шелка.

– Похоже на церемониальное облачение, – проговорил Хайд, пощупав материал одной из мантий двумя пальцами. – Полагаю, вы используете их в каких-то ритуалах?

– Капитан Хайд, по-моему, я уже и так оказал вам посильное содействие. Вас заботит безопасность Элспет, это очевидно, потому я позволил вам осмотреть дом и сделал все, чтобы помочь. Однако теперь вы окончательно убедились, что мисс Локвуд здесь нет, а я в последний раз видел ее неделю назад. Боюсь, ваши расспросы становятся все навязчивее и более не имеют отношения к делу, которое вас сюда привело.

– Боюсь, не вам решать, что имеет отношение к делу, а что – нет, мистер Баллор. Кто принимает участие в ваших ритуалах?

– Я не вправе разглашать эти сведения. Наше общество основано на принципе строжайшей конфиденциальности, но могу вас заверить, что среди его членов есть весьма влиятельные фигуры.

– Элспет Локвуд была одной из них? Она тоже принимала участие в ритуалах, которые вы тут проводите?

– Как вам уже было сказано, капитан Хайд, я не вправе…

– Позвольте мне внести ясность, – перебил полицейский, шагнув к Баллору. – Речь идет об очень серьезном деле, касающемся жизни беззащитной молодой женщины. Время имеет первостепенное значение, если мы хотим найти ее целой и невредимой, при условии, что она действительно все еще цела и невредима в данный момент. Если же это не так, дело становится еще серьезнее. Так что в случае вашего отказа отвечать на мои вопросы честно и подробно, без ссылок на то, что вы, мол, «не вправе», мне придется лишить вас некоторых прав в буквальном смысле, и мы продолжим этот разговор, находясь по разные стороны решетки в камере полицейского участка. Теперь я достаточно ясно обрисовал ситуацию, мистер Баллор?

Даже если на Баллора произвела впечатление угроза, прозвучавшая в словах Хайда, он не подал и виду – лишь медленно кивнул, и надменная улыбка заиграла на красивом лице.

– Элспет присутствовала на некоторых организованных мною собраниях, – сказал он. – Не часто, но ей все же доводилось принимать участие в наших обрядах поклонения.

– Поклонения кому?

– Царям и царицам иномирья. Мы совершаем те же ритуалы, что когда-то проводили кельты и друиды, носители истинной веры этих островов, процветавшей здесь до вторжения римлян и англов.

– В чем заключаются эти ритуалы?

– С помощью молитв, медитаций и магических заклинаний мы стремимся истончить покров, отделяющий наш мир от иного. В нынешнее время года, как вам, возможно, известно, покров этот и без того тонок, а тоньше всего он становится в канун Самайна, или Дня Всех Святых, когда боги и волшебные создания иномирья вместе с душами умерших получают возможность пообщаться с нами.

– Забавно. – Хайд издал пренебрежительный смешок. – Вы действительно верите в эту чепуху или для вас это всего лишь способ заработать на богатеньких и доверчивых?

– Верю пылко и беззаветно. И мне это кажется несоизмеримо менее забавным, чем вера в то, что некий еврей-назарянин умел превращать малое количество рыбы и мяса в большое, а заодно разгуливать по воде. Кроме того, ваша вера сулит вам не одно, а целых три иномирья: рай, чистилище и ад, и судя по описанию, они вовсе не так правдоподобны, как мир сверхъестественного, доступный нам в ощущениях и существующий параллельно с нашим.

– Значит, вы верите в пикси, эльфов, во всякое такое прочее? – спросил Поллок.

Баллор повернулся к молодому полицейскому:

– Я верю, что у нашей реальности есть другие измерения. Я верю, что есть вещи, которые существуют, независимо от того, видим мы их или нет. – Он кивнул в сторону входной двери. – Я убежден, что эти измерения сходятся возле Темного Человека и что покров между мирами именно там тоньше всего.

– Что ж, а я верю, – сказал Поллок, – что если что-то нельзя увидеть, услышать, пощупать или унюхать, так оно и не существует.

– Стало быть, вы отрицаете существование атомов? Не верите в реальность микробов, которые вызывают болезни? – Баллор покачал головой. – Порой я прихожу к Темному Человеку по ночам, когда небо ясное и на нем сияют звезды. Если бы мы вышли к нему сейчас и посмотрели вверх, мы бы не увидели звезд, даже если бы в небе не было ни единого облака. В течение дня небосвод принадлежит солнцу, но это не означает, что звезд больше нет. Это означает всего лишь, что мы их не различаем, потому что нам застит взор источник света посильнее. Мир сверхъестественного точно так же скрыт от нас, потому что мы ослеплены сверканием нашего физического мира, оглушены его разноголосицей. Правда в том, что этот мир поделен между светом и тьмой, но порой во тьме свет горит ярче.

– Вы знаете, где находится Элспет Локвуд? – нетерпеливо спросил Хайд, которому надоели разглагольствования Баллора.

– Нет, капитан Хайд, я понятия не имею, куда Элспет Локвуд направила свои стопы. Зато мне известно, что она женщина куда более сложная, чем ее отец может себе представить. Сложная и чертовски самостоятельная. У Элспет есть две ипостаси, как и у всех в нашем мире. Если она исчезла из виду, как звезда при свете дня, это вовсе не означает, что она перестала существовать. Смею заверить, вы ищете ее не в том месте.

Когда брум катил обратно по подъездной дороге в низине и огибал холм с Древом Стенаний, Хайд повернулся к своему спутнику:

– Ну-с, что думаете, констебль Поллок?

– О Баллоре? Готов побиться об заклад, он знает о местонахождении Элспет Локвуд гораздо больше, чем сказал. И, по-моему, в его отношениях со слугой есть нечто странное. А что там у них творится во время ритуалов – и вовсе тайна, покрытая мраком.

– Согласен с вами. Надо хорошенько обдумать, как нам прищучить Баллора. Я бы с превеликим удовольствием приставил к нему слежку, но, как он сам дал нам понять, из дома всех гостей видно с большого расстояния, и вокруг нет никаких естественных укрытий, за которыми можно затаиться. К тому же усадьба стоит в дичайшей глухомани.

– Так что же тогда мы будем делать?

– Вот это и надо обдумать, констебль. Но я отдал бы все на свете за один час в этом доме без свидетелей. А пока нам, пожалуй, стоит потолковать с тем частным сыщиком, Фаркарсоном. – Хайд постучал в переднее окно кареты и передал Маккинли бумажку с адресом, полученным от Джеймса Локвуда.

Часть третья

Черный пес из преисподней

Глава 26

В комнате были два Сэмюэла Портеуса, и они молча смотрели друг на друга: человек во плоти и человек в зеркале.

Доктор, стоя в своей спальне перед высоким зеркалом в позолоченной раме, изучал собственное отражение. Шторы на окнах были задернуты, а искусственное освещение любезно оказывало ему услугу – затушевывало борозды, которые уже начинал наносить резец времени, утюжило складки. Юношеская привлекательность еще не исчезла из его облика, но годы брали свое, вели неумолимое наступление на поле битвы, в которое превратилась кожа. Роскошная золотисто-каштановая шевелюра тоже, казалось, теряла блеск, сдавала позиции серебру, уже заявившему на висках о своем приближающемся господстве.

«Магия зеркал, – думал Портеус, – заключается в том, что они способны улавливать сиюминутную истину». Ему тоже хотелось обладать этим даром, чтобы, отвернувшись от зеркала, унести пойманную минуту с собой. Хотелось, чтобы старело его отражение, а не он сам, чтобы отражение копило болезни, раны, грехи, замыкало их у себя в зеркальной раме, а он оставался таким же, как прежде. Это была самая антинаучная из его фантазий. Портеус, будучи врачом, знал, что нет такой микстуры, такой пилюли, такой мази, которые могли бы защитить его от самой губительной, смертоносной болезни – возраста.

И еще Портеус, будучи врачом, знал, что время несет для него и другую неотвратимую угрозу. В клетках организма, в его крови дремала тайна, чье пробуждение было неизбежным и подгоняло его, торопило достичь поставленных целей и завоевать славу как можно скорее, пока не стало поздно.

Внизу, в холле, часы отбили полночь, словно безжалостное время снова расхохоталось над его страхами.

У Портеуса была и вторая тема для размышлений, удерживавшая его перед зеркалом, заставлявшая продолжать разглядывать самого себя, отраженного, – он смотрел на свое другое «я», на свою противоположность, на Портеуса, у которого поменялись местами левая и правая половины, на символ того, что у всего на свете есть оборотная сторона.

Почти у всего.

И снова ему захотелось, чтобы этот другой Сэмюэл Портеус, его тайная жизнь, изнанка его природы, остались навсегда в плену посеребренного стекла.

Но отражения не умеют хранить секреты. Оборотная сторона Портеуса, его вторая натура, ждала любой возможности прорваться в реальный мир. Достаточно совершить одну-единственную ошибку, допустить малейшую неосторожность, и его секреты перестанут быть секретами для всех вокруг.

Он достал из жилетного кармана ключ с кожаным брелоком, провел большим пальцем по вытесненным на коже буквам: Duo in unum occultatum[44], затем вздохнул, вернул брелок в карман, закончил одеваться – накинул смокинг, сунул ноги в расшитые шелковыми узорами домашние туфли – и спустился в рабочий кабинет. Он отпустил прислугу на весь вечер, а миссис Уилсон, его домработница, имела четкие указания никогда не входить к нему без предупреждения.

Во флигеле, где и располагался рабочий кабинет, царил кавардак, нехарактерный для Портеуса, чья любовь к чистоте и порядку порой доходила до одержимости. Но сегодня вечером и мысли доктора пребывали в необычной ажитации – он отчаянно пытался найти решение некой проблемы в своих исследовательских записях.

В результате исписанными листами теперь был завален весь его стол, а книги и папки громоздились горой на кресле в углу. «Принципы медицинской психологии» Эрнста фон Фейхтерслебена были погребены под стопкой номеров медицинского журнала «Мозг», который издавался под редакцией Джеймса Кричтон-Брауна. Последний некогда был сокурсником Портеуса по Эдинбургскому университету, а потом снискал такую громкую славу в мире науки, что затмил своего даровитого однокашника.

Это дело Портеус обещал себе исправить. А исправить его можно было лишь в том случае, если он все-таки найдет решение проблемы.

Дневник наблюдений за двумя тайными пациентами, который Портеус обычно держал в сейфе, сейчас лежал на заваленном бумагами столе, раскрытый на недописанной чуть раньше этим вечером странице. С усталым смирением психиатр взял пустой бокал и графин с бренди, пристроил их на свободном пятачке, оставшемся на столе, затем уселся и принялся в очередной раз перечитывать записи.

В этом дневнике закладывались основы величайшего открытия и заслуженной научной репутации. Однако открытие это все еще оставалось незавершенным, и пока что Портеус не мог предъявить его на суд коллег. Пока что.

Многое в этом исследовании не давало ему покоя. Слишком уж большое количество вопросов еще не получило ответов, и не все эти вопросы он задавал сам. Эдварду Хайду вдруг потребовались точный диагноз и объяснение его симптомов. Портеус давно и чересчур часто отделывался от него общими фразами. Близился момент, когда придется сказать пациенту в лицо весьма неприятную правду.

А пока ответов требовали более насущные вопросы. И Портеус постоянно чувствовал, что время поджимает – другие ученые работали в том же направлении, исследуя те же аспекты человеческой психологии, и кто-нибудь из них мог не сегодня завтра достичь цели, к которой он стремился, и опубликовать результаты раньше него. Один психиатр уже дал определение ментальному расстройству, которое занимало Портеуса.

Он со вздохом взял вырезанную из журнала статью о французском казусе, изученном Пьером Жане, восходящей звездой на небосклоне новаторской психологии. Французским языком Портеус владел не блестяще, но, приложив некоторые усилия и не вылезая из словаря, он в конце концов сумел перевести большую часть текста. Доктор Жане рассказывал о своих исследованиях и методах лечения нескольких случаев истерии у женщин; первооткрывателем в этой области психиатрии был его учитель, профессор Жан-Мартен Шарко. Сам Жане сосредоточил внимание на редких пациентках, у которых во время истерических судорожных припадков происходило нечто похожее на кардинальное изменение личности.

Однако более удивительным и интригующим оказался случай истерии у пациента мужского пола. Пьер Жане сообщал о том, что этот пациент несколько лет провел в инвалидном кресле – некое событие в юности стало причиной сильнейшего психического и физического потрясения, вызвавшего у него паралич. Пациент этот отличался кротким и приветливым нравом, был покладист, незлобив и со всеми любезен. Врачи и медсестры в санатории, где он лечился, его обожали.

Однако периодически у этого человека случались приступы полной дезориентации, начинавшиеся с дежавю и заканчивавшиеся страшными головными болями. Головные боли были предвестниками полного изменения сознания – менялись не только настроение и поведение пациента, но все до единого индивидуальные качества и аспекты личности. Пациент вскакивал с кресла-каталки – его ноги снова обретали силу! – и пытался покинуть санаторий. Когда ему в этом препятствовали, он становился агрессивным, что совершенно противоречило его характеру, и обрушивался с проклятиями и базарной бранью на тех, кто о нем заботился. Во время таких эпизодов он ничего не помнил ни о своей истинной личности, ни о постигшем его в юности параличе. И самое загадочное – у него были совсем другие воспоминания о совсем другом детстве, неизвестном его нормальному «я».

Мало-помалу припадок утихал, пациент возвращался в инвалидное кресло и, почувствовав внезапное опустошение, засыпал, а когда просыпался, вновь обретал привычные окружающим кротость и незлобивость. При этом он ничего не помнил о том, что происходило во время приступа, и даже представить не мог, что некоторое время самостоятельно держался на ногах. Как полагал доктор Жане, он наверняка расстроился бы донельзя, узнав, что с ним творилось.

В своей статье Пьер Жане утверждал, что эмоциональное и физическое потрясение – травма, как стали называть подобное событие, – то самое, которое в юности вызвало у этого человека паралич, стало причиной раскола личности. Он выдвигал предположение, что в результате две разные, независимые друг от друга индивидуальности – а может, и больше двух – с тех пор сосуществуют в одном теле.

Одно тело, два разума.

Портеус, впервые прочитав статью Жане, был ошеломлен: французский врач давал прямое подтверждение и обоснование результатам его собственных изысканий. Портеус верил – нет, он знал, – что сильный психологический шок может раздробить сознание на несколько отдельных, не взаимосвязанных личностей. Он был вдохновлен и взволнован статьей француза, но и не мог не понимать, что Жане или какой-нибудь другой исследователь, не ровен час, докажет и обнародует его собственную теорию раньше, чем он успеет это сделать.

Однако то, с чем столкнулся Портеус, затмевало любой казус из тех, о которых ему доводилось читать в научной литературе. У объекта его собственных наблюдений раскол сознания оказался глубже и примечательнее, чем у французского пациента, а альтернативная личность была столь черна, жестока и порочна, что, как опасался Портеус, она могла нанести немалый вред всему обществу, если пациента не изолировать. Но здесь таился парадокс: запереть в психиатрической лечебнице опасную, буйную личность означало обречь на заточение и ее здоровую, невинную, ничего не подозревающую соседку по телу.

Портеус знал, что поступает неправильно, пренебрегая своей ответственностью врача перед социумом. Знал, что им руководят безудержное честолюбие, жажда профессионального признания, почестей и славы. Его имя должно было прогреметь в избранной области науки, он должен был превзойти остальных ученых. И если он рвался к цели с таким стремительным и беспощадным напором, так это потому, что время играло против него – приближался час расплаты.

Но он твердо решил, что его слава будет связана не с дальнейшим развитием чужих исследований, не с описанием природы и причин выявленного синдрома – нет, славу ему должен принести революционный способ обуздать этот синдром, держать его проявления под замком.

А для этого нужен ключ.

Цель научных изысканий Портеуса состояла в том, чтобы разработать фармакологический агент, способный управлять расколом сознания у больного человека, – ключ, с помощью которого можно будет освободить одну из личностей, безобидную, и запереть другую, преступную.

Проблема – и опасность – заключалась в том, что результат мог оказаться противоположным: его препарат неверно распределит зоны влияния в расщепленном сознании, позволив взять верх злокозненной, базовой личности.

Кроме того, психиатр боялся, что его открытие будут использовать во вред – для контроля над людьми, не представляющими явной угрозы обществу. «Какая угроза, – подумал он, – может таиться в парах личностей, менее контрастных и более мирных?» Эта мысль заставила его еще раз достать из кармана обычный ключ и посмотреть на брелок.

Duo in unum occultatum.

Сэмюэл Портеус со вздохом положил ключ на место, налил себе бренди из графина на столе и раскурил сигариллу. Затем опять опустился в кресло и снова принялся читать свои записи – теперь уже не претендующие на объективность и профессиональный подход комментарии по поводу ужаса, который накатывал на него всякий раз, когда приходилось иметь дело с альтернативной личностью пациента.

Бренди, вместо того чтобы взбодрить его, наоборот, усилило ощущение усталости, и Портеус, откинувшись на спинку кресла, вяло потер глаза тыльными сторонами ладоней.

В этот момент он услышал, что кто-то деликатно звонит в колокольчик у двери, ведущей из сада во флигель с его рабочим кабинетом.

Портеус встал, дошел до двери, отодвинул засов и открыл створку.

– О… – проговорил он с неприятным удивлением. – Я вас не ждал…

Глава 27

Мрак не думал рассеиваться. И глаза отказывались к нему приспосабливаться. Чернота вокруг оставалась столь густой и беспросветной, что Элспет одолел другой страх: что, если на самом деле она находится в ярко освещенном пространстве, где все предметы как на ладони – для тех, кто способен видеть? Что, если она ослепла?

И еще ей казалось, что вместе со светом исчезло время. Элспет понятия не имела, как долго она ползла на четвереньках, ощупывая пол впереди боязливыми пальцами и стараясь не отклоняться от стены, – могли пролететь минуты, а могли миновать часы. Одно, впрочем, не вызывало сомнений: в этом месте, чем бы оно ни было, не имелось ни внутренних углов, ни поворотов. У Элспет создалось впечатление, что она ползет вдоль монолитной стены, которая едва заметно изгибается плавной дугой, и это наводило на мысль, что ее заперли в каком-то круглом помещении.

И помещение это было очень большим. Элспет знала, что она еще не замкнула круг, потому что ей под руки пока не попался во второй раз кусок мешковины, на котором она очнулась. Но куда больше ее удручал тот факт, что до сих пор не удалось нащупать в стене ни двери, ни замурованного окна, ни какой-либо бреши – ничего, что могло бы дать надежду на побег.

Юбка ужасно мешала продвижению – постоянно попадала под колени, заставляя терять равновесие. Она чувствовала, как рвется ткань, цепляясь за острые края растрескавшихся плит пола, и каменная крошка впивается ей в кожу. В какой-то момент она с удивлением заметила, что злость начала вытеснять страх, нахлынувший на нее при мысли о заточении в полной тьме. Появилась твердая решимость вырваться из плена, одержать верх над тем, кто бросил ее во мрак, и снова занять свое место в мире света.

И вдруг она почувствовала, что проваливается вперед и вниз. Элспет обследовала темное пространство уже не так нерешительно, как поначалу, – ей не терпелось найти выход, и она ползла довольно проворно. Протянутые руки должны были упереться в плиту пола, но не встретили никакого сопротивления. На миг девушку охватила слепая паника, а потом ладони все-таки столкнулись с чем-то твердым – под ними снова был камень, но эта плита оказалась на шесть-семь дюймов ниже. Элспет осторожно ощупала темноту чуть дальше и обнаружила еще один провал примерно на тот же уровень.

Это были ступеньки.

Опираясь на стену, Элспет поднялась на ноги и медленно выпрямила спину – она не знала высоту потолка у себя над головой: это мог быть низкий настил угольной шахты или свод собора. Когда девушка убедилась, что может стоять прямо, не упираясь в потолок макушкой, она осмелилась опустить ногу на ступеньку – сделала первый шаг.

Затем второй. И третий.

Глава 28

Эдвард Хайд хорошо выспался. Непривычно хорошо. В его спящее сознание не проникали видения ни из реального мира, ни из иного, и проснулся он свежим, с новыми силами – ничего подобного капитан не испытывал месяцами, даже годами. И поскольку этой ночью обошлось без сновидений, призраки убитых детей не мерещились ему на границе перехода к бодрствованию.

Умывался и одевался он бодро, с непривычным ощущением ясности ума и легкости движений. Мимоходом задался вопросом, откуда такие перемены – неужели дело и правда в том, что он вот уже несколько дней не принимал прописанные препараты? А если причина именно в этом, тогда что за игру затеял с ним Сэмюэл Портеус?

За завтраком Хайд пролистал свою записную книжку.

В расследовании появилось несколько зацепок, и нужно было все проверить. Накануне он еще раз перечитал отчет, составленный для Джеймса Локвуда частным сыщиком Фаркарсоном. К частным сыщикам Хайд относился с пренебрежением и списал бы Фаркарсона со счетов как служащего универмага, а значит, человека некомпетентного, однако должен был признать, что отчет был составлен методично и вполне профессионально. Жаль только, не удалось поговорить с этим сыщиком лично – его не было в квартире, служившей ему и жилищем, и рабочим кабинетом, когда Хайд и Поллок приехали по адресу в Стокбридже, северном пригороде.

Зато их стук в дверь Фаркарсона услышала соседка с верхнего этажа – строгая дама средних лет. Она долго изучала служебные удостоверения обоих полицейских, прежде чем согласилась ответить на их вопросы. Оказалось, это владелица всего жилого дома, и мистер Фаркарсон – ее квартиросъемщик, причем один из лучших. Еще она сообщила, что по работе ему приходится часто уезжать из города, порой надолго, и сейчас он снова в отлучке. Пару недель назад Фаркарсон оставил ей конверт с арендной платой за весь следующий месяц и запиской, в которой говорилось, что он будет отсутствовать по делам некоторое время. «Вы знаете, куда Фаркарсон поехал? Он не оставил адреса, по которому с ним можно связаться?» – спросил Поллок. «Я не общалась с мистером Фаркарсоном лично перед его отъездом, – пояснила домовладелица. – Он, как обычно, бросил конверт в почтовый ящик».

В очередной раз просматривая свои записи об этом разговоре, Хайд удивлялся тому, как мало его раздосадовала невозможность побеседовать с частным сыщиком, как безмятежен и ясен его разум. Он решил, что нужно еще раз потолковать с Сэмюэлом Портеусом и все-таки добиться от него полного списка компонентов микстуры – что он туда такое намешал, без чего у пациента так резко улучшилось самочувствие.

Было и еще одно дело, которым Хайд намеревался заняться: он поймал себя на том, что все чаще думает о Келли Бёрр. В собственных чувствах к ней он не сомневался, но до сих пор абсолютно исключал малейшую вероятность, что мисс Бёрр могут заинтересовать романтические отношения с таким человеком, как он. Однако теперь, когда в его голове воцарилась кристальная ясность, все казалось возможным – и он решил пригласить Келли Бёрр на чашечку чая.

Хайд уже помыл посуду после завтрака, когда у входной двери залился паническим звоном колокольчик. Часы показывали семь пятнадцать – было слишком рано для Маккинли, констебля-кучера, да и не стал бы он звонить, ибо всегда дожидался Хайда у края тротуара перед домом.

Капитан поспешил в холл, распахнул уличную дверь – за порогом стояли Питер Маккендлесс и Уилли Демпстер.

– В чем дело? – спросил Хайд.

– Вам нужно проехать с нами, сэр. Приказ главного констебля Ринтула, – сказал Маккендлесс.

За Хайдом прислали не карету, а «Черную Марию» – тяжелый фургон, запряженный четверкой лошадей, в котором обычно перевозили арестантов. Внезапный вызов от начальства и неспособность – или нежелание – подчиненных объяснить, что происходит, изрядно испортили утреннее безоблачное настроение Хайда. Оно окончательно переменилось к худшему, когда через маленькое зарешеченное окошко фургона капитан увидел, куда они прибыли – к внушительному георгианскому особняку, выходящему фасадом на сады улицы Королевы.

Этот особняк был слишком хорошо знаком Хайду.

Когда они вошли, в холле, откуда наверх вели три лестничных пролета, под стеклянным куполом обнаружились целая толпа констеблей и трое слуг. Всех троих Хайд знал в лицо.

– О, капитан Хайд! – миссис Уилсон, домработница, очевидно пребывающая в ужасе и растерянности, всплеснула руками. – Кто же мог сотворить такое злодейство? Да еще с таким добрейшим, милейшим джентльменом…

Хайд озадаченно нахмурился, но лишь пробормотал в ответ что-то успокаивающее.

– Сюда, сэр, – сказал Маккендлесс и повел его во флигель через внутреннюю дверь.

Первым, кого увидел Хайд, был его друг, оказавшийся в центре всеобщего внимания. Сэмюэл Портеус в неуклюжей позе лежал навзничь на своем рабочем столе. Сорочка под расстегнутым шелковым смокингом была разорвана, грудь обнажена, смятая ткань одежды пропиталась темной кровью. Кто-то холодным оружием вскрыл Портеусу грудную клетку и живот, края обширной раны разверзлись синевато-багровым провалом. Грубая пеньковая веревка была туго обмотана вокруг его шеи, отчего изо рта уродливо вывалился распухший язык. Красивое мальчишеское лицо Портеуса было обезображено – на месте необыкновенных изумрудно-зеленых глаз зияли черно-алые дыры. Струйки крови, словно красные слезы, поблескивали на висках.

Одни и те же чудовищные увечья были нанесены в этой комнате дважды: тот, кто забрал глаза Портеуса, вырезал их и на портрете над камином. Живописная копия хозяина теперь слепо взирала с высоты на то, что творилось в его кабинете.

При виде мертвого, изувеченного друга у Хайда защемило в груди, и он невольно охнул.

Здесь его уже ждали главный констебль Ринтул и полицейский врач, доктор Аберкромби. Последний держался со своей обычной профессиональной невозмутимостью, но вот Ринтул, не привыкший бывать на местах преступлений, выглядел бледным и явно боролся с приступами тошноты.

Аберкромби кивнул капитану в знак приветствия.

– Еще одно странное убийство, Хайд, – констатировал он. – Как можно видеть невооруженным взглядом, жертву задушили, зарезали и заодно лишили глаз.

– Тройственная смерть, – пробормотал Хайд.

– Что? – переспросил Ринтул.

– Тройственная смерть, – повторил капитан. – Его убили трижды, так же, как неизвестного, повешенного над рекой Лейт.

– Увы, на сей раз жертва принадлежит к цеху Гиппократа. Он один из наших. Такое изуверство и тот факт, что он был психиатром… Как бы то ни было, надеюсь, вы не позволите зверюге, которая это сотворила, улизнуть от петли палача, сославшись на невменяемость.

– Вы думаете, его убил пациент? – уточнил Ринтул. Перед тем как задать этот вопрос полицейскому врачу, он многозначительно покосился на Хайда.

– Не в моей компетенции делать такие выводы, а в вашей, но мне представляется вполне очевидным, что это убийство совершено психически больным человеком, а доктор Портеус работал именно с такими людьми. – Аберкромби пожал плечами. – В любом случае тело нужно отправить в морг для вскрытия, и я попрошу доктора Белла заняться этим лично. Думаю, здесь нужна предельно внимательная экспертиза.

– Тут мы с вами согласны, – сказал Ринтул и кивком указал в угол комнаты.

Хайд вслед за ним перевел взгляд на стоявший там шкаф из красного дерева с выдвижными ящиками, произведение искусства в стиле эстетизма[45]. Несмотря на то что капитан видел его множество раз во время визитов к Портеусу, сейчас этот шкаф вдруг показался ему громоздким, чуждым и уродливым. Но еще больше его поразило другое – дверцы шкафа стояли распахнутыми, и взорам была явлена его тайна: чугунный сейф, стоявший внутри. Дверца сейфа тоже была открыта, и Хайд видел, что в нем ничего нет.

– Ограбление? – спросил Ринтул.

– Что?.. – Хайд воззрился на начальника с недоумением. – Ограбление? Но если это банальная кража, зачем тогда… – Он кивнул в сторону изувеченного трупа на столе. – Если из сейфа что-то забрали, то лишь для того, чтобы нас запутать или уничтожить улики, которые могли бы выдать нам личность преступника. Что бы ни привело убийцу к Сэмюэлу, это не было желание его обокрасть.

– Я так и думал, – мрачно пробормотал Ринтул и повернулся к остальным полицейским: – Джентльмены, я бы хотел поговорить с капитаном Хайдом наедине.

Аберкромби к тому времени уже ушел, а Маккендлесс и Демпстер кивнули главному констеблю и покинули кабинет Портеуса, сделав знак стоявшему у двери сержанту в униформе следовать за ними в холл.

– Сэр? – вопросительно взглянул на начальника Хайд, когда они остались одни, если не считать безмолвного присутствия мертвого доктора.

– Я понятия не имею, что делать, – начал Ринтул. – Вы ведь знали этого человека, верно?

Хайд со вздохом кивнул:

– Знал.

– Будет ли с моей стороны преувеличением сказать, что он не был для вас просто знакомым? – Ринтул взял в руки дневник в переплете из красной кожи. – Вы знаете, что это?

Хайд покачал головой.

– Детектив-сержант Маккендлесс сегодня был на утреннем дежурстве и прибыл сюда, как только поступил вызов, – снова заговорил главный констебль. – Осматривая место преступления, он нашел этот дневник и, прочитав в нем то, что можно было прочитать, счел благоразумным обратиться напрямую ко мне, хотя в ином случае первым делом ему надлежало поставить в известность вас. – Ринтул опустил взгляд на красный переплет. – Судя по всему, это был приватный дневник доктора Портеуса. Но поверялись этим страницам вовсе не размышления о личном. Доктор Портеус вел подробные записи об одном особом пациенте и о своем научно-исследовательском прожекте, которым занимался втайне от всех. Полагаю, дневник он хранил в сейфе. – Начальник полиции протянул дневник Хайду.

Тот внимательно изучил красную книжицу. Большинство страниц были вырваны, но не в спешке, а очень аккуратно, так, чтобы не осталось ни единого клочка с текстом. От изначального бумажного блока между крышками переплета сохранилось не более трети листов. Бегло просмотрев уцелевшие записи, Хайд не раз наткнулся взглядом на собственное имя – оно упоминалось там многократно. Сердце у капитана будто заледенело.

– Вырванные листы не нашли? – спросил он.

– Думаю, их вырвал и забрал с собой убийца, возможно, вместе с остальным содержимым сейфа. – Ринтул протянул руку за дневником, и Хайд его отдал. – Я успел лишь поверхностно ознакомиться с записями, – продолжил начальник полиции. – Но похоже, оставленные страницы посвящены вам и вашему лечению, которое проводил Портеус. И теперь мне нужно, чтобы вы четко и ясно изложили суть ваших взаимоотношений с покойным, а также рассказали о той проблеме, которая вас к нему привела.

– Понимаю, – кивнул Хайд. Он снова посмотрел на своего мертвого друга и врача; холод в груди не собирался исчезать. – Я обратился к Сэмюэлу из-за провалов в памяти. Порой мне не удавалось вспомнить о том, что я делал и где находился в течение кратких – иногда даже очень кратких – промежутков времени. Помимо этого, мне снились сны, которые подчас становились причиной сильного нервного напряжения – как умственного, так и физического. Я страдал от этих симптомов в отрочестве и в ранней молодости, затем они надолго исчезли, но в последние несколько лет вернулись. Сэмюэл диагностировал у меня эпилепсию и назначил курс лечения. Это все.

– Боюсь, нет, далеко не все, – отрезал главный констебль. – Пока мы не перешли к обсуждению вопроса о том, почему вы утаили от меня факты, имеющие прямое отношение к вашему праву и возможности исполнять служебные обязанности, соответствующие той должности, которую вы сейчас занимаете, должен вам сообщить, что сегодня утром мы отправили людей в Крейглокартскую водолечебницу осмотреть приемный кабинет доктора Портеуса. От персонала водолечебницы они узнали, что вы приходили туда позавчера, а также что вы повздорили с Портеусом и определенно пребывали в ярости. У медсестры, ставшей свидетельницей вашей ссоры, сегодня выходной, но я велел послать к ней кого-нибудь за письменными показаниями.

– Расследование возглавите вы, главный констебль? – спросил Хайд. – Не я?

– Это еще не решено, – сказал Ринтул.

– Неправда, – покачал головой Хайд. – Я имею в виду: неправда, что я пребывал в ярости. Я злился на Сэмюэла, но это была не ссора, а всего лишь попытка уладить разногласия. Медсестра ошиблась. Сами знаете, многие люди, возможно из-за моей внешности, чувствуют во мне угрозу, хотя на самом деле ее нет.

– В чем заключались ваши разногласия? – спросил Ринтул. – Или мне стоит поискать ответ здесь? – Он поднял руку, в которой держал красный дневник. – В обрывках, оставшихся от записей Портеуса?

– Я не знаю, что обо мне написал Сэмюэл. – Хайд вздохнул. – Сэмюэл Портеус был моим другом, человеком, которому я доверял. Помимо того, он был моим врачом и согласился держать этот факт в тайне. Полагаю, он не собирался ни с кем делиться подробными записями о моем неврологическом расстройстве и лечении.

– Вы сказали, Портеус лечил вас от эпилепсии? – уточнил Ринтул.

– Он так говорил. Но, думаю, у него была какая-то другая цель.

– Другая цель? Например?

– Мне кажется, я был для него объектом экспериментов, а препараты, которые он велел мне принимать, имели пагубное воздействие. Они ухудшили мое состояние.

Ринтул нахмурился:

– Могу я взглянуть на рецепт, чтобы мы могли выяснить состав лекарств?

Хайд покачал головой:

– Он сам делал для меня лекарства и либо отдавал мне в руки при встрече, либо отправлял с посыльным.

– Ясно. – Ринтул на мгновение задумался, затем покосился на труп и побледнел еще больше. Хайд давно догадывался, что начальник полиции в бытность свою на армейской службе ни разу не ступал на поле битвы.

Ринтул снова обратил взор к нему:

– А у вас не осталось хоть немного этого зелья? Мы могли бы сделать химический анализ.

– Курс лечения состоял из двух препаратов: суспензия, то есть микстура, которую вы назвали зельем, и пилюли, которые нужно было принимать, если я почувствую… – Хайд осекся. – Если я почувствую, что мне становится нехорошо. Но у меня не осталось ни того, ни другого – несколько дней назад я все выбросил.

– Почему выбросили? – спросил Ринтул.

– Потому что, как я уже сказал вам, мне казалось, что эти препараты лишь усугубляют мои симптомы. То есть что они сами вызывают припадки.

– Ясно…

– Вы действительно подозреваете, что я имею какое-то отношение к этому? – Хайд указал рукой на мертвого друга.

Ринтул невольно проследил направление взглядом.

– Может, нам лучше продолжить в саду? – сдавленно проговорил он.

Хайд последовал за ним к двери, которой раньше пользовался множество раз, и дальше, в маленький садик. В сером свете дня, под облачно-дымным небом зеленая листва на кустах и трава на небольшом квадрате земли, обрамленном гравийной дорожкой, имели вид потускневший и жухлый. Хайд подумал, что его бодрость и хорошее настроение, которыми он наслаждался чуть больше часа назад, теперь кажутся безвозвратно далекими.

– Капитан Хайд, – нарушил молчание Ринтул, – вы поставили меня в крайне скверное положение. Вы были не только знакомы, но и тесно связаны с жертвой убийства. Более того, есть свидетель вашей ссоры. Плюс ко всему благодаря, если можно так выразиться, этому убийству я внезапно обнаружил, что вы давно скрываете от меня и от полиции города свою болезнь, хотя она может пагубно сказаться на вашей способности выполнять обязанности стража порядка.

– Я уволен? – поинтересовался Хайд. – Или арестован?

– Пока что ни то ни другое. – Ринтул посмотрел ему в глаза жестким, стальным взглядом. – Скверность моего положения усугубляется тем фактом, что расследование убийства доктора Портеуса, помимо прочего, требует навыков лучшего детектива из всех, что имеются в моем распоряжении, – то есть детектива, который в данный момент является еще и потенциальным подозреваемым. Как я могу поручить вам это дело, если то, что мне о нем уже известно, подсказывает, что вы можете приложить все усилия к тому, чтобы скрыть истину, а не для того, чтобы извлечь ее на свет?

Хайд ненадолго задумался.

– Что из того, о чем мы с вами говорили, известно Маккендлессу и Демпстеру? – спросил он.

– Маккендлесс прочитал в дневнике Портеуса достаточно, чтобы забеспокоиться и понять, что нельзя привлекать вас к делу, не доложив о ситуации сначала мне. Я приказал ему ни с кем больше это не обсуждать.

Обоих отвлек от разговора женский плач – на втором этаже дома кто-то всхлипывал. Хайд подумал, что это посудомойка или миссис Уилсон.

– Могу я высказать предложение? – повернулся он обратно к Ринтулу. – Позвольте мне вести расследование как обычно. Тем более что это преступление очень напоминает случай повешенного над рекой Лейт. Мое знакомство с жертвой тут может оказаться плюсом, а не минусом. Если вы мне не доверяете, вот еще одно предложение: приставьте ко мне наблюдателей, пусть глаз с меня не спускают на службе и в свободное время. Тем, кому вы это поручите, скажите, что все, мол, делается ради безопасности капитана Хайда, поскольку теперь его жизнь тоже под угрозой. Поскольку я был другом жертвы убийства, такое объяснение будет выглядеть вполне убедительно. Мне известно, что Маккендлесс и Демпстер – надежные полицейские, они оба знают, что такое чувство долга, и не станут ради меня нарушать присягу. Прикажите им докладывать обо всех моих действиях вам напрямую, и можете не сомневаться – все будет выполнено в точности.

Ринтул молчал, глядя на молочно-белое небо, словно искал, где на этой облачной странице написано решение его проблемы. Затем тряхнул головой:

– Нелепо думать, что вы можете иметь отношение к смерти доктора Портеуса. А лучший способ для вас окончательно избавиться от подозрений – поймать злодея, который на самом деле его убил. Ведите это расследование параллельно с другими. Я хочу, чтобы оба убийства были раскрыты, а Элспет Локвуд нашлась как можно скорее.

– Спасибо, сэр, – сказал Хайд.

– Не благодарите заранее. Вы водили меня за нос, скрывая болезнь, которая могла существенно повлиять на ваше служебное соответствие. Буду откровенен: в данный момент я не вижу возможности оставить вас на той же должности по окончании расследования. Но пока что идите и выполняйте свой долг, капитан Хайд. Найдите этого монстра.

Глава 29

Хайд смотрел, как останки Портеуса готовят к погрузке в «Черную Марию», доставившую его самого сюда, на место преступления. Больно было видеть, как мертвого друга в пропитавшейся кровью одежде бесцеремонно перекладывают в простой, не покрытый лаком гроб из струганых сосновых досок – в таких перевозили в полицейский морг покойников, которых постигла внезапная подозрительная смерть. Он старался не думать о холодном кафельном пространстве морга и о том, что лицо его друга там рассекут скальпелем по линии челюсти и снимут, как маску, – то же самое проделала Келли Бёрр с повешенным человеком во время той странной аутопсии на театральных подмостках.

Мысль о Келли на время отвлекла Хайда; он поймал себя на том, что хочет снова оказаться рядом с ней, увидеть ее. Присутствие этой женщины его словно бы умиротворяло.

– Проследите, чтобы его одежду не выбросили, – сказал Хайд констеблям, которые подняли сосновый гроб. – Я сам ее потом осмотрю.

Он проводил гроб до внутренней двери кабинета, ведущей не в сад, а в дом, и слышал, как зарыдала миссис Уилсон в холле при виде хозяина. У Хайда тоже к горлу подкатил ком – невзирая на их недавнюю размолвку, Сэмюэл Портеус был единственным человеком, который помогал ему справляться с расстройством; теперь он, Хайд, снова остался один на один со своим недугом, как было со времен его отрочества.

Когда тело увезли, Хайд велел Маккендлессу, Демпстеру и двум офицерам в форме разобрать на столе бумаги, лежавшие под трупом и слипшиеся от крови. Из карманов Портеуса по его просьбе уже достали все, что там было, и разложили на подносе из ивовых прутьев. Хайд внимательно изучил эти вещи; некоторые были заляпаны кровью, и ни одна не несла в себе полезных сведений.

Наконец Хайд добрался до ключа с кожаным брелоком. В этой паре вещей ему почудилось нечто странное, хотя он не мог объяснить, что именно. Ими часто пользовались – кожа блестела, как будто брелок часто брали в руки и затерли пальцами, но эмблема и надпись, тисненные выцветшей золотистой краской, были вполне различимы. На эмблеме в античном стиле была изображена мужская голова в лавровом венке и с двумя лицами. Два одинаковых бородатых профиля смотрели в противоположных направлениях, но являли собой единое целое.

– Янус, – пробормотал Хайд.

– Сэр?.. – не понял Маккендлесс, стоявший к нему ближе других, однако Хайд лишь качнул головой.

Под эмблемой был вытеснен девиз: Duo in unum occultatum — «Двое сокрыты в одном».

– Уильям… – позвал Хайд Демпстера. – Найдите замок, к которому подходит этот ключ. Судя по размеру ключа, он должен быть скорее от двери, чем от шкатулки или от шкафа.

– Есть, сэр, – отозвался Демпстер, принимая у него ключ с брелоком.

Хайд со своими людьми провел еще три часа в доме друга. Обыск на месте преступления был обязанностью полиции, его долгом, но он чувствовал неловкость от того, что приходится вот так беззастенчиво вторгаться в частную жизнь близкого человека. Ящики и дверцы шкафов, комодов, буфетов, призванные скрывать от чужих взглядов свое содержимое, открывались перед полицейскими, если у раздавленной горем миссис Уилсон оказывался ключ, или попросту взламывались. Письма и документы прочитывались, блокноты пролистывались, карманы выворачивались. Каждый приватный уголок человеческой жизни выставлялся на придирчивое обозрение.

И в результате они не узнали ровным счетом ничего.

Хайд был удивлен, насколько мало вещи поведали о своем бывшем хозяине. Полицейские обыскали все сверху донизу, изучили каждый клочок бумаги, каждый предмет в доме, но никаких выводов о делах Портеуса на основе этого сделать не удалось. Все говорило о том, что этот человек тщательно оберегал свою личную жизнь, а Хайд знал, что не бывает людей без тайн.

И то, что Портеус так ревностно скрывал от чужих глаз, наверняка содержалось на вырванных страницах его дневника или в обчищенном сейфе, стоявшем в шкафу рабочего кабинета. В обоих случаях кто-то забрал тайны Портеуса вместе с его жизнью.

И Хайда беспокоило кое-что еще. Они внимательно осмотрели содержимое высокого узкого медицинского шкафа из древесины грецкого ореха. Шкаф стоял, как часовой, у двери, ведущей из флигеля с рабочим кабинетом в холл особняка, а на его полках с застекленными дверцами выстроились рядами пузырьки, баночки и бутылочки с порошками, жидкостями, мазями; все они были с этикетками, извещающими об их содержимом: «Бромистый калий», «Литий», «Стрихнин», «Настойка опия», «Мышьяк», «Спиртовой раствор этилнитрита» и так далее. В общем, там было все, что составляет основу запасов современного врача. В дополнение еще нашлись два нераспечатанных пакета с маркировкой «Каломель», то есть хлористая ртуть.

И ничего необычного. Ничего, что проливало бы свет на эксперименты или исследования Портеуса.

Кроме того, все склянки были из прозрачного, зеленого или янтарного стекла. Ничего похожего на темно-синюю бутылку, из которой Портеус под конец каждого визита Хайда доливал ему микстуру в такой же пузырек, не обнаружилось.

Хайд пришел к заключению, что загадочные компоненты препарата, который Портеус изготавливал специально для его лечения, должны были храниться в сейфе, и убийца забрал их с собой.

Демпстер вернул капитану ключ с брелоком:

– Похоже на ключ от входной двери какого-нибудь дома, но точно не этого. Могу поклясться, тут нет ни одного замка, к которому он подходит.

– Спасибо, Уильям, – кивнул Хайд. – Скажи остальным, чтобы все похожее на вещественные доказательства, вроде этого, сложили в коробки и отправили на склад для хранения улик. Нет смысла и дальше терять здесь время. – Он еще раз осмотрел брелок и висящий на нем ключ. – Я подозреваю, что ответы нам нужно искать в другом месте.

Глава 30

Тем же вечером Хайд собрал всех офицеров своего сыскного отделения в комнате для совещаний полицейского участка на Торфикенской площади. В помещении было не продохнуть от табачного дыма, и стоял гул голосов, так что капитану, когда он туда явился, пришлось призвать всех к тишине и открыть окно. Утренние бодрость и ясность ума, с которыми он сегодня проснулся, давно уступили место усталости, накопившейся за день, а теперь еще и сгусток боли зловредно пульсировал где-то за глазными яблоками.

По указанию Хайда, сыщики принялись методично излагать факты – кому что удалось разведать.

Обмен сведениями, однако, быстро превратился в переливание из пустого в порожнее – ни по одному делу не удалось выяснить ничего существенного.

Ни соседи, ни слуги никого не видели в ночь убийства Сэмюэла Портеуса входящим в его дом или выходящим оттуда. Удалось добыть два списка пациентов психиатра – в Крейглокартской водолечебнице и в его частном кабинете в Новом городе. Быстрая проверка по первому списку показала, что все, кто в нем значился, провели ночь под замком в психиатрическом отделении водолечебницы. На проверку второго требовалось больше времени – он включал фамилии людей побогаче, в основном женщин из высших слоев эдинбургского общества, лечившихся у Портеуса от истерии втайне от окружающих, и, для того чтобы получить их показания, необходимо было проявить деликатность.

Еще одно разочарование – никто не опознал повешенного над рекой Лейт по фотографии, с которой констебли обошли все злачные места, забегаловки и притоны Эдинбурга.

– Надо расширить территорию поисков – обойти отели и гостиные дворы, – сказал Хайд подчиненным. – Возможно, у жертвы был более приличный круг общения, чем мы думали.

Он, в свою очередь, поделился информацией о послании, полученном из Эдинбургского замка: Аллан Лоусон, комендант гарнизона, извещал его, что провост не сумел установить личность убитого незнакомца – такого не было ни среди числящихся у них на службе военных, ни среди ушедших в отставку.

Детектив-констебль на испытательном сроке Поллок доложил, что пока не найдено никаких следов Элспет Локвуд. Лишь один горожанин засвидетельствовал, что видел ее на Замковой улице в день исчезновения и подумал тогда, что ей вдруг стало дурно, но она быстро оправилась и торопливо продолжила путь.

– «Деловито так шуранула, целенаправленно, будто на встречу опаздывала», – процитировал Поллок слова свидетеля. – Я начинаю думать, что с мисс Локвуд могло случиться непоправимое, – добавил он от себя. – И не потому, что мы слишком долго ее ищем. Я навел справки о смерти ее брата, ставшей для мисс Локвуд страшным потрясением. Вы помните тот инцидент, сэр?

– Смерть сына Локвуда? Помню, – сказал Хайд. – Сдается мне, этот трагический случай в Эдинбурге не скоро забудут. Парень упал с крыши универмага.

– Совершенно верно. Как вы заметили, сэр, его гибель действительно была трагической, но, вполне возможно, не случайной. Джозеф Локвуд был неврастеником, и ходили невеселые слухи о том, что он вовсе не упал, а прыгнул. Нервный срыв, мол, заставил его свести счеты с жизнью. Боюсь, мисс Локвуд может оказаться не менее склонной к неврастении, чем ее брат.

– Вы полагаете, она могла совершить самоубийство?

– Да, сэр. А если нет, ее мог убить кто-то другой. Визит в «Круннах» меня совсем не успокоил. Сомневаюсь, что Фредерик Баллор никак не связан с исчезновением мисс Локвуд.

– Я тоже сомневаюсь, – кивнул Хайд. – Сосредоточьте все внимание на деле мисс Локвуд и отчитывайтесь мне о нем напрямую. – Он заметил, что при этих его словах Маккендлесс и Демпстер переглянулись, но проигнорировал их – момент был неподходящий для соблюдения иерархических протоколов.

– А как быть со слежкой за Коббом Маккендриком, сэр? – спросил Поллок.

– У нас сейчас нет времени отвлекаться на предполагаемые политические интриги ради удовлетворения капризов Скотленд-Ярда. – Хайд повернулся к остальным полицейским. – Джентльмены, я хочу, чтобы вы рассматривали убийство нашего по-прежнему безымянного повешенного и убийство Сэмюэла Портеуса как два отдельных преступления. Детектив-сержант Маккендлесс возглавит группу, расследующую дело повешенного, а детектив-сержант Демпстер будет старшим над теми, кто займется делом Портеуса. Расследования будут идти по двум разным линиям, но, учитывая особую жестокость, с которой совершены оба преступления, и общий элемент – тройственную смерть, – я предполагаю, что вскоре эти линии пересекутся. Что-то мне подсказывает, что два убийства – работа одного маньяка.

Хайд покинул участок около десяти и отправился домой. Ночь сгустилась, но, вопреки обыкновению, в этот раз не принесла с собой похолодания, воздух был не по сезону теплым и влажным, небо задернули облачные занавески, скрывшие звезды, лишь луна виднелась сквозь них зыбким молочным пятном.

Тем не менее Хайду вздумалось прогуляться пешком по улице Нортумберленд, невзирая на поздний час. Возможно, давали о себе знать усталость и долгое пребывание в душной, прокуренной комнате для совещаний, но голова раскалывалась, и он впервые с тех пор, как перестал принимать прописанные Портеусом препараты, ощущал странные признаки надвигающегося припадка.

Полицейская карета ждала его у края тротуара. Хайд постоял несколько секунд в замешательстве, пытаясь справиться с пугающим, но уже привычным чувством нереальности, которое всегда предшествовало приступу. Возможно, подумал он, двадцатиминутная прогулка на ночном воздухе пойдет ему на пользу, и отпустил кучера.

Хайд не слишком удивился, когда озябшие плечи Эдинбурга начал кутать плащ из тумана – вода в необычно влажном и теплом ночном воздухе сконденсировалась на холодном ветру с залива и смешалась с копотью из промышленных труб, надымившихся за день. Однако, дойдя до западного конца улицы Принцев, он все же озадаченно отметил про себя, что туман сгустился как-то чересчур уж быстро и плотно, превратив газовые фонари в бледные, окутанные тусклым ореолом бутоны на черных, едва различимых стебельках-столбиках.

К тому времени, как капитан добрался до пересечения улицы Принцев с Гановерской, то есть на полпути к дому, мглистая ночь сделалась почти непроницаемой для взора, и Хайду, который чувствовал себя почти ослепшим, теперь приходилось то и дело останавливаться, чтобы разобраться, в каком направлении следовать дальше.

Его неуверенная поступь совсем замедлилась, и холод пробрал до костей, когда вдруг донесся приглушенный расстоянием собачий вой, совершенно неожиданный в этом районе. Словно дикий зверь из далеких дебрей хотел докричаться до города. Хайд на миг затаил дыхание – снова раздался вой. Затем воцарилась тишина.

Медленным неверным шагом он продолжил путь, но не успел пройти и двух десятков ярдов, как его остановил другой звук – мужской голос, прозвучавший гораздо ближе.

– Кто станет мне провожатым? – взывал где-то впереди человек, затерянный в вихрящейся мгле. – Я не вижу дорогу!

Хайд похолодел – он узнал этот голос, – и в следующую секунду, вытянув руки перед собой, заспешил в том направлении, откуда доносился призыв.

– Я не вижу дорогу! – повторил человек.

Хайд еще ускорил шаг, бросился к источнику голоса и был наказан попавшимся под ноги невидимым в тумане бордюром. Обретя равновесие и вернувшись на тротуар, он увидел фигуру – чернильно-черную тень, зыбкое пятно на фоне графитовой мглы. Фигура медленно удалялась от него.

– Стойте! – окликнул Хайд и бросился догонять призрак, вытянув руку в сторону и касаясь пальцами холодных прутьев какой-то ограды, чтобы не сбиться с пути.

– Я не вижу ничего, – жалобно сообщил призрак. – Кто-нибудь подаст мне руку?

Сердце Хайда гулко заколотилось в груди – сомнений не было, он действительно узнал этот голос. Капитан рванул вперед, быстро сократив расстояние между собой и черной фигурой – теперь было видно, что это человек в плаще с капюшоном, накинутым на голову. Хайд схватил человека за плечо, и тот остановился, но не обернулся – так и стоял к нему спиной, а потом, по-прежнему не оборачиваясь, поднял руки и скинул капюшон.

Хайд едва сдержался, чтобы не вскрикнуть, когда на него воззрился Сэмюэл Портеус знакомыми изумрудно-зелеными глазами, которые как по волшебству восстановились на лице. Но лицо это было неестественным образом повернуто назад – оно находилось на месте затылка.

– Сэмюэл? – проговорил Хайд с недоумением, которое затмило страх.

Человек развернулся. Теперь на капитана смотрел другой Портеус. У призрака были два лица на одной голове. То, которое сейчас было обращено к Хайду, вместо глаз имело два черно-багровых провала, из них сочилась кровь, стекая ручейками по мертвенно-бледным щекам.

– Прошу тебя, Эдвард, будь моим проводником – я ничего не вижу.

Хайд попятился от ужаса, но призрак схватил его за запястье с нечеловеческой силой и рванул на себя так, что в следующий миг окровавленное лицо оказалось в дюйме от лица капитана.

– Duo in unum occultatum, – прошипел Портеус. – Duo in unum occultatum. – А потом, в полный голос, четко и ясно сообщил: – Я – Янус!

Хайд, собравшись с силами, выдернул руку из хватки призрака. Резкое движение заставило его потерять равновесие – вскрикнув, он повалился на спину и думал, что сейчас призрачный Портеус на него снова набросится, но тот отвернулся. Аицо на затылке злобно уставилось на Хайда изумрудно-зелеными глазами, затем его скрыл поднятый Портеусом капюшон. Призрак шагнул в туман и растворился во мгле.

Когда Хайд встал на ноги, снова раздался отдаленный звериный вой. Туман, небывало густой и темный, казался населенным черными тенями, которые перетекали одна в другую, сливаясь и разобщаясь в непроницаемой тьме. Хайд вытянул руку, ища ограду или каменную кладку дома, чтобы идти на ощупь, но пальцы схватили лишь набухшую мглой пустоту.

Он понял, что находится в каком-то ином месте, другом мире.

По необъяснимой причине все его существо вдруг охватил панический страх. Никогда в жизни Хайд не чувствовал себя таким одиноким.

В мгновение ока, словно некий исполин дунул на город, налетел очищающий ветер и принялся рвать туман в клочья, взвихрил серые ошметки над ландшафтом, они задрожали, заколыхались и начали рассеиваться, открывая окрестности взору.

Хайд был уже не в Эдинбурге.

Он стоял на склоне обширной, выметенной ветрами горной долины, которую с двух сторон обступили скалы с лысыми макушками, на их вершинах не было зелени – ни травы, ни деревьев. Он узнал пейзаж из своего прошлого сна, но в этот раз местность была почти лишена растительности, а все цвета изменились на противоположные: то, что могло быть зеленым, окрасилось в оттенки алого и пурпурного; вереск покрывал склоны гор черными струпьями; небо стало тошнотворно желтым, и на нем заскорузлыми рубцами пролегли перья ржавых облаков.

Очень далеко виднелась исполинская женская фигура: повернувшись к Хайду спиной, она широко шагала прочь, а вокруг ее головы и плеч клубилась кроваво-красная туча. Несмотря на огромное расстояние между ними, земля под ногами у Хайда отзывалась дрожью на шаги великанши и на падение каждого камня из мешка у нее на плече.

– Калех… – пробормотал он.

Было холодно. Неестественно, смертельно холодно. Но на Хайде больше не было зимней одежды – он обнаружил, что облачен всего лишь в просторную холстяную рубаху и такие же потрепанные штаны, а его босые ступни тонут в черно-багровой траве. Ледяной ветер теребил обноски, легко добирался до тела, впивался в плоть.

– Я сплю. Я просто сплю, – зашептал Хайд – нужно было убедить самого себя, что он находится в зоне воображаемых, а не реальных ощущений, несмотря на все их правдоподобие. – Я вышел из участка и сел в карету. Решил не идти домой пешком. Не было никакого тумана. Я выпил снотворную настойку и теперь лежу дома в своей кровати.

Попытка таким образом успокоиться не помогла. Он понимал, что пребывает во власти ночного припадка, понимал, что видит сон, но его тело присутствовало в этом сне, отзываясь на все, что там происходило, – оно физически ощущало все измерения воображаемого мира. И Хайд пришел к выводу, что страх, которому он поначалу не мог найти объяснения, вызван именно этими ощущениями: он знал, что может здесь пострадать, знал, что может почувствовать боль.

Знал, что может здесь погибнуть.

Холодный воздух вокруг и вывернутые наизнанку цвета небосвода вдруг набухли угрозой – Хайд почувствовал приближение зла.

Земля под его босыми ступнями внезапно дрогнула и затряслась. Он взглянул на гору и увидел, как ее склон раскалывается надвое. Огромный разлом переливался багряным, золотистым и ослепительно-белым блеском. Замерзавший Хайд ощутил обжигающее дуновение зноя. Накатила разноголосица криков великой ярости и смертельной агонии; вместе с ней из разлома донесся грохот битвы, в котором смешались топот, удары, лязг оружия. Перекрывая шум, громче всего звучал один голос, ревевший с нечеловеческим бешенством. Это длилось лишь несколько мгновений, затем разлом медленно закрылся сам собой, оставив на поверхности горного склона уродливый неровный рубец. В долину вернулись холод и тишина.

И тогда Хайд снова услышал нутряной звериный вой, прозвучавший все еще в отдалении, но уже ближе, чем раньше.

– Он сорвался с цепи. Сбежал из иномирья… – раздался детский голос.

Хайд обернулся и увидел прямо перед собой девочку, которая на протяжении прошлых недель преследовала его – являлась в темных углах спальни и мерещилась на улице при свете дня. Теперь она стояла здесь и смотрела на него все с тем же почти безразличным порицанием. Девочка была такая маленькая, а Хайд – такой большой, и тем не менее она повергала его в ужас.

За девочкой виднелась неглубокая могила, откуда она вышла – ветхая одежда была перепачкана землей и глиной. Хайд с высоты своего роста видел, что в могиле переплелись ветки и прутья наподобие звериной лежанки или птичьего гнезда.

Это была Мэри Пейтон, «дитя из ведьминой колыбели».

– Кто сорвался с цепи? – спросил Хайд.

– Черный пес. Cù dubh ifrinn. Чудище. Он остался снаружи, когда гора захлопнулась. Он идет. Он уже близко. Ты меня спасешь? – Тонкий голосок Мэри был лишен страха и каких бы то ни было эмоций. – Он идет за мной прямо сейчас.

Хайд обернулся взглянуть на гору, а когда снова посмотрел на девочку, рядом с ней стоял еще один человек.

– Cù dubh ifrinn приближается, и он заберет нас обоих, – сказал Хью Моррисон с таким же безучастным и беспомощным, почти детским выражением, как у девочки. – Мы оба его жертвы, но вы и так это знаете. Вы уже поняли. Вам известно, что это он убил Мэри, а не я.

– Это был cù dubh ifrinn, черный пес из преисподней, – подтвердила Мэри.

И в тот же самый момент Хайд его увидел – сначала издалека, затем все ближе и ближе. Зверь становился больше и чернее с каждым прыжком.

– Бегите! – заорал Хайд. – Бога ради, бегите же!

Но Мэри и Хью Моррисон не двинулись с места – стояли и молча, с пустыми лицами, взирали на капитана.

– Вам надо бежать! Спасайтесь! – снова закричал Хайд. – Пожалуйста! Прошу вас, бегите! Он вас заберет! Он уже рядом!

На холодном ветру, обдувавшем багровую долину, он почувствовал обжигающие слезы на своем лице и принялся лихорадочно озираться в поисках бревна или камня, чего угодно, что могло бы послужить оружием. И все это время зверь сокращал расстояние между ними. Ему осталось преодолеть всего ярдов двести, и уже сейчас было понятно, что он намного превосходит размерами и самых крупных собак, и волков.

Сто ярдов.

– Бегите!

Пятьдесят ярдов.

Хайд схватил камень, самый большой из тех, что удалось найти, и сам побежал, но вперед, чтобы оказаться между зверем и двумя его жертвами, которые по-прежнему взирали на капитана отрешенно и равнодушно.

Никогда в жизни он еще не испытывал такого ужаса. Зверь был похож на огромную гончую, высотой по плечо взрослому мужчине. Черная, лоснящаяся шерсть казалась гладкой, как полированный обсидиан, глаза полыхали багряным огнем. От обычных собак он отличался не только размерами – челюсти, с которых летели клочья пены, марая мускулистые до уродства шею и грудь, были усеяны невероятным количеством зубов. Зверь скалился двумя рядами длинных, остроконечных, белоснежных клинков.

Хайд, прицелившись, метнул камень и попал зверю прямо в морду. Тот будто бы и не заметил. Он был уже прямо перед ним, и Хайд знал: ничто не помешает ему сделать бросок, располосовать его плоть клыками-клинками и раскрошить кости огромными челюстями.

Но зверь мотнул башкой, будто отгонял муху, и Хайд, сбитый с ног исполинской мордой, отлетел в сторону. Упав на землю, он обнаружил, что лежит в могиле с переплетенными ветками. Попытался выбраться оттуда, но иссохшие, мертвые, черные ветки вдруг зашевелились, принялись расти и вытягиваться, смыкаясь вокруг него, словно хотели удержать.

Эдвард Хайд беспомощно смотрел, как чудовищный пес неспешно шагает туда, где стоят, держась за руки, Хью Моррисон и Мэри Пейтон с пустыми, лишенными страха лицами. Пес задрал башку к желтовато-ржавым небесам и разразился рыкающим воем. На его зов кто-то откликнулся в укутанной тенями части долины скорбным пронзительным визгом, и Хайд узнал крик банши, уже слышанный им у реки Лейт.

Черный пес наклонился над крошечной девочкой в лохмотьях и широко разинул усеянную клыками пасть.

От дыхания демонической собаки у девочки на голове шевелились волосы, и капли собачьей слюны падали ей на плечи. Мэри Пейтон, все это время безучастно глядевшая на Хайда, с той же безучастностью вымолвила:

– Великий зверь, сорвавшийся с цепи, бродит по миру. Это ты его впустил, оставил без привязи.

Хайд, плененный ведьминой колыбелью, беспомощно смотрел, как челюсти демона, лязгнув, сомкнулись.

И снова похожий на причитания банши пронзительный визг заметался по долине, отражаясь от горных склонов, но для Хайда этот страшный визг потерялся в его собственном крике.

Когда Эдвард Хайд проснулся на кровати в своей спальне, у него в ушах еще стояли лязг клыков и хруст ломающихся костей. Он отчаянно замолотил ногами и руками – хотел убедиться, что переплетенные прутья и ветки больше не держат его в ловушке.

На мгновение, когда он, сделав глубокий вдох, медленно выдыхал, чтобы унять заполошное сердцебиение, Хайду почудилось, что эхо собачьего воя и отклика банши еще отражается от каменной кладки его дома.

Хаиба 31

На следующее утро Хайда снова вызвали в кабинет Ринтула. После того как был обнаружен труп Портеуса, прошло слишком мало времени, чтобы у капитана была возможность доложить о ходе расследования хоть что-то важное, поэтому он предположил, что ему предстоит выслушать очередную порцию плохих новостей. Несмотря на то что Ринтул уже был в курсе его неврологических проблем, Хайд решил пока что не рассказывать главному констеблю о своем ночном приступе и о видениях, которые тот принес.

Сначала надо было самому хорошенько обдумать то, что произошло в иномирье, открывшемся этой ночью в его снах. Он помнил совет Сэмюэла поискать ответы на свои вопросы в темных видениях, вызываемых эпилептическими приступами, и этот последний сон, как ему казалось, был преисполнен смысла. Хайд полагал, что расшифровка сна должна быть подобна изучению иностранного языка – где-то есть словарь и учебник грамматики для целой системы символов, пронизывающей картины, которые создает его спящий мозг, остается только найти их и освоить.

Ринтул с мрачной миной сидел за рабочим столом, на обтянутой кожей поверхности которого, прямо посередине, в полном одиночестве лежал красный дневник. Руки главного констебля покоились по обеим сторонам от дневника.

– Садитесь, капитан Хайд, – сказал Ринтул. – Дневник доктора Портеуса понадобится вам для расследования его убийства.

– Вы уже все прочитали? – спросил Хайд, усаживаясь напротив начальника.

– Прочитал. Только не «все», а то, что нам оставил убийца. Весьма волнующее чтиво, знаете ли. И большая часть записей касается вашего недуга.

– Еще раз прошу прощения, главный констебль, – сказал Хайд. – Нужно было доложить вам о моем состоянии здоровья с самого начала.

– Да, Хайд, – кивнул Ринтул. – Определенно это был ваш долг. И, откровенно говоря, доложить вы обязаны были даже не мне, а еще моему предшественнику. Но это дело десятое.

– Не понял…

– Содержание того, что осталось от дневника Портеуса, приводит… или, по крайней мере, оно должно привести меня к весьма тревожному выводу.

– А именно?

– Теперь я знаю, в чем заключалась суть исследований доктора Портеуса. Согласно уцелевшим записям, Портеус пользовал двух пациентов у себя дома, в частном порядке и в полной секретности. Один из этих двоих – вы. У обоих пациентов были свои причины сохранять лечение в тайне, но и у врача таковые тоже имелись. Насколько я понял, оба пациента, сами того не ведая, стали объектами исследования, фактически эксперимента, призванного доказать теорию, над которой работал доктор Портеус.

– Кто был вторым пациентом?

– Это большой вопрос. – Главный констебль опустил взгляд на дневник в красном кожаном переплете. – Все записи, оставшиеся в этом дневнике, посвящены только вам, и многие страницы, тоже о вас, были вырваны. Личность второго пациента покрыта тайной, Портеус на уцелевших страницах называет его исключительно «Зверь». И подобное прозвище свидетельствует о том, что психиатр боялся своего пациента. Он пишет об этом Звере как о чудовище, садистически жестоком и наделенном самой что ни на есть черной душой. Но большинство записей о Звере вырваны из дневника, в том числе не осталось имени этого пациента.

– Не могу понять, – сказал Хайд, – почему преступник оставил часть записей. Зачем тратить время на то, чтобы вырвать страницы, которые могут содержать указание на личность убийцы? Можно было легко забрать с собой весь дневник, унести в безопасное место и полностью уничтожить. Сжечь, к примеру. Из ваших слов следует, что убийцей Сэмюэла, очевидно, был второй пациент, Зверь. Так зачем же оставлять упоминания о том, что он вообще существует?

Ринтул помрачнел еще больше.

– Вы опытный сыщик, а я – нет, но мне кажется, это было сделано нарочно, с определенной целью.

– С какой?

– Бросить подозрение на вас.

– На меня? – Хайд озадаченно хмыкнул. – Каким образом? Наоборот, это избавляет меня от подозрений, поскольку упоминается другой пациент.

Ринтул протянул ему дневник:

– Я думаю, вам надо прочитать все оставленные записи Портеуса. В этих фрагментах фигурируете только вы и Зверь. Никаких других пациентов автор не называет. Здесь больше лакун, чем полезных сведений, но один из выводов, к которому могут привести эти крупицы информации, таков: истину нужно искать в тайном исследовании Портеуса.

– И в чем оно заключалось? – спросил Хайд, принимая у Ринтула дневник.

Главный констебль вздохнул так, будто избавился от тяжелой ноши.

– Сэмюэл Портеус надеялся совершить революционный прорыв в диагностировании и лечении уникального психического расстройства. Он назвал это «синдром альтер идем».

– «Синдром второй личности», – перевел Хайд. – Словосочетание «альтер идем» мне известно из Цицерона.

– Возможно. – По лицу Ринтула было видно, что отсылку к древнеримскому оратору он не понял. – Портеус также часто использует термины «эго» и «альтер эго», которые в равной степени связаны с его теорией. В этом-то и загвоздка, а вернее, серьезная проблема, имеющая непосредственное отношение к вам, капитан Хайд. Видите ли, из того, что, как мне кажется, я сумел уяснить на основании обрывков записей, этот Зверь не существует сам по себе. Он не человек, а часть человека.

– Не понимаю… – пробормотал Хайд.

– По правде говоря, я тоже, – покачал головой Ринтул. – И в любом случае я не верю, что такое возможно, поэтому вы до сих пор на свободе.

Замешательство, в котором пребывал капитан, сменилось зарождающимся гневом.

– На свободе? И с какой стати я мог бы ее лишиться?

– Видите ли… – Ринтул заговорил нарочито медленно и размеренно, будто хотел придать особый вес каждому своему слову, – согласно Портеусу, так называемый Зверь был не его пациентом, а частью пациента – монструозной личностью, таившейся внутри человека, которого он лечил, но не являвшейся самим этим человеком. Врач утверждает в своих записях, что у его пациента «расщепленное сознание» и личность, названная им Зверем, периодически захватывает контроль над телом носителя без ведома оного. Как пишет Портеус, пациент – это «эго», а Зверь – его «альтер эго». Одержав верх, Зверь совершает злодеяния, о которых носитель никогда и помыслить не мог.

Хайд похолодел.

– Значит, вы думаете, что пациент был один? Не двое? И что этот Зверь, о котором пишет Сэмюэл, – мое альтер эго?

– Именно такой вывод и напрашивается. Тот, кто оставил нам эти страницы, забрав с собой все остальные, хотел у нас создать в точности такое представление. – Главный констебль вздохнул. – Я не психиатр, Эдвард. Я даже не сыщик, но сдается мне, что, если бы означенный Зверь скрывался в вашей голове, ему хватило бы инстинкта самосохранения позаботиться о том, чтобы вас не впутали в дело об убийстве. Если вас повесят или запрут в дурдоме, Зверь окажется в петле или в заключении вместе с вами. Так или иначе, я ни на секунду не верю, что подобное психическое расстройство в принципе существует. Не верю, что в одном человеке могут соседствовать две совершенно независимые личности, не подозревающие друг о друге.

Хайд некоторое время пристально смотрел Ринтулу в глаза, затем вымолвил:

– Я должен вам кое-что рассказать…

– Ну вы же не можете всерьез думать, что во время упомянутых вами провалов в памяти вы превращались в того Зверя, о котором писал Портеус! – воскликнул Ринтул, когда Хайд закончил рассказ.

– Подумайте сами, – вздохнул капитан. – Я не осознаю себя во время таких эпизодов, не помню, где был и что делал. Как я сказал Портеусу, тот факт, что недавно я очнулся рядом с местом преступления, нашел труп повешенного над рекой Лейт и при этом до сих пор неспособен вспомнить, что меня туда привело и как я туда добрался, выглядит слишком уж подозрительно для простого совпадения.

– И что, по-вашему, я должен предпринять? – спросил Ринтул.

– Как минимум приставьте ко мне слежку. В идеале заприте где-нибудь для постоянного наблюдения.

Ринтул выглядел озадаченным и растерянным:

– Но это же все отдает бульварным чтивом! Две личности в одном теле, одна ничего не знает о другой… Повторяю, у меня такое просто в голове не укладывается.

– Примерно то же мне сказал и доктор Портеус – назвал мои слова достойными бульварных романов, когда я поделился с ним подозрением, что во время своих провалов в памяти, возможно, совершаю некие злодеяния. А теперь он мертв. Сэмюэл заявил мне, что в измененном состоянии сознания я не могу сделать то, чего бы не сделал в нормальном. Но я знаю себя, знаю, на что способен – я видел это своими глазами в Индии. В любом случае вы говорите, что Зверь – антипод личности своего носителя. И я снова подчеркиваю тот факт, что после провала в памяти очнулся на берегу реки Лейт рядом с тем местом, где повесили неизвестного мертвеца, и не имел ни малейшего представления, как я там оказался.

Тут вдруг главный констебль просиял.

– Так вот же оно! – воскликнул он с необычайным оживлением. – Это было не совпадение! Вы оказались там не случайно. Помните, вы тем вечером сказали мне, что встречаетесь в Дине с кем-то, у кого есть сведения по делу Хью Моррисона, которые могут прояснить его виновность или невиновность? Вы сами мне об этом сказали!

– Я не помню… То есть эти воспоминания тоже уничтожены провалом в памяти. Я вообще не могу вспомнить наш разговор перед тем, как тогда ушел из участка.

– Зато я могу! – радостно сообщил Ринтул. – Я даже вспомнил имя, которое вы назвали. Я точно помню, с кем вы в тот вечер собирались встретиться…

Глава 32

Лестница казалась нескончаемой. Элспет поначалу считала ступеньки, но спуск был таким долгим, что она сдалась. Долгим и изнурительным – сначала она осторожно опускала ногу, проверяя подошвой туфли, есть ли там очередная ступенька и выдержит ли она вес ее тела, затем делала шаг. Судя по всему, она шла по широкой каменной спирали – ничего больше разум не мог ей подсказать о природе этого места.

Должно быть, рассуждала Элспет, минули часы с тех пор, как она очнулась в непроглядной тьме своего узилища и к ней вернулись все чувства, кроме одного – зрения. Или не часы, а дни? Быть может, она все это время спала, а ее тело двигалось, как автомат, пока разум пребывал в оцепенении? Странным побочным эффектом ее внезапной слепоты и отчаянных попыток сосредоточиться на превратностях спуска по лестнице стала дезориентация во времени. Элспет не испытывала ни голода, ни жажды и начинала подозревать, что страх и усталость заставляют ее преувеличивать собственный срок пребывания в заточении.

И вдруг девушка с удивлением обнаружила, что ступеньки закончились – под ногой не было провала. Она продвинула ногу дальше, но край так и не нащупала – там начиналась новая ровная площадка. Тогда Элспет прижалась спиной к гладкой каменной стене и соскользнула по ней вниз, на пол, встала на четвереньки и поползла.

Помещение, в котором ее заперли, было, наверное, огромным, думала она. Снова ее путь лежал вдоль стены, которая казалась нескончаемой; продвигаться вперед было тяжело, юбка и чулки цеплялись за острые края плит пола, и в кожу впивалась каменная крошка.

А потом Элспет почувствовала под ладонями что-то другое. Что-то мягкое.

Очень знакомое.

И она взвыла – издала долгий отчаянный стон от мгновенно накатившей безысходности, беспросветной, как мир вокруг. Она выла во мраке, сев на пятки, сгорбившись и комкая в прижатых к груди руках то, что сейчас нашла на полу.

Кусок мешковины, который служил ей подстилкой.

Глава 33

Странные из них получились напарники, думал Хайд, когда они с главным констеблем Ринтулом шагали по направлению к деревне Дин. Ринтул настоял на том, чтобы его сопровождать.

По пути к реке Лейт облик города заметно менялся. Точно отмеренная, четко взвешенная пропорциональность и грация обширных пространств Нового города уступали место суматошному, судорожному хаосу Дина и его более мрачной атмосфере. Воздух здесь как будто сделался тяжелее, загустев от дыма и копоти из узких труб, от влажных испарений, поднимавшихся над мельницами и фабриками, которые выстроились на берегах Лейта.

Когда полицейские пересекли черту Дина, к остальным запахам добавилось тошнотворное зловоние вареной капусты и нечистот. Это был один из самых бедных и антисанитарных районов города – кучка усталых, обветшалых бараков, где квартиры сдавались в основном тем, кто работал на мукомольном производстве. Целые семьи ютились в паре комнатушек, а бывало, что и в одной. Многие перебрались сюда в надежде хоть на какой-то заработок, после того как правительство стало разгонять горские общины на Северо-Шотландском нагорье и сносить деревеньки на Шотландской низменности, чтобы освободить место для пастбищ, промышленных предприятий и охотничьих угодий. И многие оставались тут жить в полнейшем ошеломлении и растерянности от душной, суетливой тесноты, которая вызывала у них клаустрофобию после бескрайних небес, прозрачного воздуха и просторов покинутой родной земли.

Плачевные условия жизни в Дине стали bete noire[46]для либеральных кругов Эдинбурга, и уже шли разговоры о сносе и реновации. Издатель газеты «Шотландец» сэр Джон Финдлей приобрел обширные участки земли вдоль берегов реки Лейт и обнародовал свое видение новой модели современной деревни, где не будет допотопных бараков, а будут нормальные жилые дома, построенные по современным стандартам, для тех, кто трудится в поте лица на окрестных мельницах.

Пока же, однако, деревня Дин загнивала в нищете, пороках и насилии. До Хайда вдруг дошло, что именно отсюда прибежала к нему той ночью перепуганная девочка Нелл Маккроссан – вероятно, спешила на мельницу, где она работала.

Дом по нужному адресу нашелся быстро. Трехэтажная деревянная развалюха неуверенно жалась боком к каменному соседу покрепче и постарше, как пьянчужка, ищущий опоры у товарища на гулянке.

– Ну что, это вам о чем-нибудь напоминает? – спросил Ринтул.

Хайд покачал головой.

– Адрес, конечно, примерный, но вы, Эдвард, сказали именно так: вас, мол, ждут у старого деревянного доходного дома на этой улице. Других деревянных домов тут нет.

Капитан, пожав плечами, подошел к двери и постучал. Открыла на стук невысокая, очень худая и бледная женщина с безжизненными глазами и волосами цвета соломы. На вид ей можно было дать от тридцати до шестидесяти лет, подумал Хайд. Он знал, что жизнь этих людей тяжела и годы для них идут один за два.

– Я ищу ту, кого называют Старая Флора, – сказал капитан. – По-моему, она живет здесь.

– Нету здеся никого с такой кличкой, – отозвалась женщина с сильным горским акцентом и собиралась закрыть дверь у него перед носом, но Хайд помешал ей это сделать, поставив ногу в тяжелом ботинке между створкой и косяком.

– Мы из полиции, мадам. Настоятельно прошу вас отнестись к моим вопросам со всем вниманием.

– Прям-таки из полиции? – настороженно поинтересовалась женщина неопределенного возраста.

– Да, – подтвердил спутник Хайда. – Я главный констебль Ринтул, а это суперинтендент сыскного отделения капитан Хайд.

Женщина со вздохом распахнула дверь, которая заскрипела в петлях на все лады. Свет от лампы у нее за спиной упал на лицо Хайда, и тот почувствовал, что хозяйка насторожилась еще больше.

– Я приходил сюда тем вечером, когда неподалеку, на реке, нашли труп мужчины, – сказал он. – Я был в Дине, потому что договорился о встрече с женщиной по имени Старая Флора.

– Да ну? Так ее тута нету уже. Была, да вернулась домой, на Высокогорье. Она ненадолго приезжала.

– А где ее дом?

– Дальше на севере, если уж точно – на северо-западном побережье Аргайла. Она у нас тут недолго жилье снимала, временно вроде как. Порешала свое дело в Эдинбурге и съехала.

– Какое дело? – спросил Ринтул.

Женщина в саркастическом замешательстве перевела взгляд с одного полицейского на другого. Даже хмыкнула недоверчиво:

– А вы точно из полиции?

Хайд со вздохом достал из кармана удостоверение и выставил перед ней.

– Дык тогда и сами должны знать, – пожала она плечами.

– Что мы должны знать? – спросил Хайд, начиная терять терпение.

– Дык по какому делу она тут была. Ясно ж, по какому. По висельному.

– Что за висельное дело? Вы о том убийстве? О мертвеце, найденном на реке?

Женщина опять хмыкнула – теперь уже издевательски:

– Вот уж нет. Я о другом, о законном убийстве. О том, которое вы сами учинили. Чего это вы никак вспомнить не можете, раз говорите, что были тут тем вечером? Разве ж можно забыть такой гвалт?

– Какой гвалт?

– Тот, что Флора устроила с другими горскими бабами. Как будто своре собак разом хвосты отдавили. А все потому, что ее сына должны были повесить и отказались отдавать его тело, чтоб похоронить можно было. Сказали, мол, похоронят на тюремном кладбище, такие вот дела. Потому они и решили тут все устроить.

– Что устроить? – спросил Хайд, стараясь держать себя в руках.

– Плач по будущему покойнику. Собрались здесь, чтобы оплакать ее сына.

Хайд почувствовал, как все его тело охватывает ледяная дрожь. Плач. Теперь все обрело смысл. Теперь он понял, откуда в ту ночь доносились стенания банши.

– Старая Флора… Она мать Хью Моррисона? – уточнил капитан.

– Была, верно, – кивнула женщина. – Тот мальчишка, дурачок-горемыка, которого вы повесили, как раз ее сын. Старая Флора, она ж Флора Моррисон.

Хайд и Ринтул многозначительно переглянулись.

– Вот в чем дело, – сказал Хайд Ринтулу. – Я по какой-то причине должен был встретиться здесь в тот вечер с матерью бедного Хью Моррисона. Должно быть, она хотела мне сказать что-то важное. – Он снова взглянул на женщину: – Мне нужен адрес миссис Моррисон.

– Говорил же я, – сказал Ринтул, когда они поднимались в горку по мощеной дороге, ведущей прочь от деревни Дин, – у вас был серьезный повод оказаться той ночью в окрестностях реки Лейт. Правда, я понятия не имел, что Старая Флора, о которой вы тогда упоминали, – на самом деле мать Моррисона, но теперь все прояснилось.

– Верно. И нашлось объяснение завываниям банши, которые я слышал в ту ночь. Они оплакивали не повешенного с Лейта, а другую скорую смерть.

– Что-что? – не понял Ринтул.

– Банши, согласно легендам, являются оплакать умирающего, и по старинной гэльской традиции женщины в горских селеньях тоже устраивают плач на похоронах. Традиция эта настолько важна и почитаема, что есть профессиональные плакальщицы – они за деньги проводят обряд оплакивания на погребениях и ночных бдениях. Именно это я и слышал в ту ночь – стенания горских женщин по юноше, которого мы должны были повесить следующим утром. – Хайд обернулся, бросив взгляд через плечо, – ему послышались чьи-то шаги за спиной. Но позади никого не было.

– И что теперь? – спросил Ринтул. – Что насчет дела Моррисона?

– В данный момент я тут ничего не могу изменить, поэтому дело Моррисона подождет. У меня сейчас нет времени ехать на север, чтобы выяснить причину своей встречи с его матерью. Я это сделаю непременно, но сейчас есть другие насущные задачи. А пока можно сказать, что человек повешен за убийство Мэри Пейтон, значит, формально правосудие восторжествовало, виновен он или нет. Если совершена ошибка и я стану доказывать его невиновность, это займет у меня слишком много времени, а учитывая, сколько других дел требуют моего внимания, время для нас сейчас – деньги, которыми негоже разбрасываться. Я обязательно вернусь к делу Моррисона, но пока трудно сказать, когда. – Хайд остановился и развернулся в том направлении, откуда они шли.

– Что случилось? – спросил Ринтул.

Хайд не ответил – молча вглядывался в тени позади.

– Мне показалось… – Он осекся. Ему опять померещилось какое-то движение неподалеку от них, в темноте между газовыми фонарями, расставленными на изрядном расстоянии один от другого. За ними как будто бы кто-то следил. Но Хайд знал, что тени вокруг в периоды его бодрствования бывают населены призраками из снов – совсем недавно появился новый фантом, двуликий дух его мертвого друга, – и потому капитан решил пока не делиться своими подозрениями с Ринтулом. – Ничего необычного, сэр.

Они продолжили путь в горку к Белфордскому тракту и Новому городу. Шагая вперед, Хайд боролся с искушением оглянуться и снова вглядеться в игру теней позади.

Глава 34

Хайд той ночью спал неспокойно: в спящем сознании теснились образы, в ушах гудела разноголосица; но, проснувшись, он пришел к выводу, что сон был самым обычным – в нем кружились обрывки мыслей, подозрений, тревог и желаний, которые за день свились в клубок и требовали их распутать. Все видения исчезли, едва он открыл глаза; не в пример тому сны, вызванные ночными припадками, всегда проникали в мир яви, не давая покоя пробудившемуся разуму. Сейчас же дольше других задержалось лишь одно видение – лицо Келли Бёрр.

Он улыбнулся, вспомнив ее появление в своем сне, и подумал, что надо бы с ней поскорее увидеться. Они оба были одиночками, но он твердо решил, что должен рассказать Келли о своих чувствах.

Утро выдалось ясным и холодным. Хайд, извинившись, отпустил ожидавшего его Маккинли – сказал, что нынче прогуляется в участок пешком. На самом деле он хотел потянуть время и по пути обдумать события последних нескольких дней.

Видения из того вызванного припадком сна занимали его до сих пор. Воспоминания о призраке Сэмюэла Портеуса в обличье Януса побуждали немедленно разобраться со странным ключом на брелоке, найденном среди личных вещей убитого психиатра, и выяснить, от какого он замка.

Помимо этого, скорейшего решения требовали множество задач. Вслед за Поллоком, Хайд теперь тоже начинал серьезно беспокоиться об Элспет Локвуд – с каждым прошедшим днем его уверенность в том, что она найдется живой и здоровой, потихоньку таяла.

Движение на проезжей части сегодня было не столь интенсивным, как раньше, – пока Хайд шагал по Новому городу к улице Принцев, ему повстречалось не так уж много кэбов, омнибусов и повозок с товарами. Вероятно, причиной тому были дорожные работы на оживленных улицах – власти перекопали весь город, повсюду прокладывались электрические кабели для снабжения энергией эдинбургских фабрик и заводов. Когда Хайд проходил мимо очередной траншеи, позади заскрежетал паровой экскаватор, и он обернулся на звук.

Капитан знал, что это врожденный человеческий инстинкт. Чарльз Дарвин, прославленный выпускник Медицинской школы Эдинбургского университета, раскрыл истинную сущность человеческой природы и проследил эволюцию человека от его предков, обитавших на просторах саванны, где опасность ходила за ними по пятам и выживание зависело от органов чувств, предупреждавших о приближении хищника. Это древнее чутье и проснулось в Хайде, когда он увидел двух незнакомцев. Ничто не указывало на то, что они вместе; эти двое даже принадлежали к разным социальным слоям, судя по виду, однако чутье подсказало Хайду, что их объединяет одна цель. Он давно перестал доверять своим инстинктам, да и собственным глазам из-за странных искажений восприятия, вызванных эпилепсией, которая населяла воображаемыми образами окружающий мир. Но эти двое незнакомцев были вполне реальными. И сработавший инстинкт Хайда – тоже.

Он продолжил путь спокойным, размеренным шагом по улице Принцев, на которой изрядно прибавилось пешеходов – управляющие и администраторы, клерки, чертежники, секретари, продавщицы спешили на работу в магазины и конторы. Хайд больше ни разу не оглянулся, но тот же инстинкт, от которого едва ощутимо зудела кожа под волосами на затылке, говорил о том, что преследователи никуда не делись.

Хайд был суперинтендентом сыскного отделения Эдинбургской полиции, он не собирался терпеть тайную слежку за собой. Если Ринтул, которому он сам, добровольно, предложил вести за ним наблюдение, считает себя вправе посадить каких-то парней ему на хвост, не поставив предварительно в известность, то есть шпионить за ним, как за обычным подозреваемым, тогда их ждет скандал. Если же эти двое идут за ним с преступными намерениями – оба скоро окажутся в тюремной камере. Хайд знал в лицо всех эдинбургских сыщиков в штатском и решил рассмотреть своих преследователей поближе, взглянуть в глаза и выяснить, кто поручил им вести слежку.

На перекрестке он словно невзначай свернул на Гановерскую улицу, но, оказавшись за углом, остановился и занял позицию так, чтобы его не было видно с улицы Принцев. Мысленно прикинул дистанцию, отделявшую от него тех двоих, и время, которое им понадобится, чтобы добраться до угла. А затем резко шагнул обратно, чтобы оказаться с ними лицом к лицу.

В Хайда чуть не врезалась молодая женщина. Ошеломленная внезапностью его появления и в не меньшей степени наружностью, она в ужасе шарахнулась в сторону. Хайд приподнял шляпу, извинился, и женщина, обогнув его по широкой дуге, заспешила прочь. Он быстро пробежал взглядом по вереницам пешеходов, шагавших по улице Принцев, но тех двоих среди них не было.

«Возможно, – подумал Хайд, – ко всем прелестям моей эпилепсии добавилась еще и мания преследования». Он еще раз обозрел окрестности, но два незнакомца как сквозь землю провалились.

Тогда капитан вздохнул и продолжил путь по улице Принцев на запад, к Торфикенской площади, к началу рабочего дня и к новым мрачным открытиям.

Отчет об аутопсии лег на стол Хайда ровно в десять утра. Его принес Питер Маккендлесс, чья манера поведения неприятным образом изменилась. Хайд заметил эту странность и за другими подчиненными – многие из его людей, казалось, стали относиться к нему иначе после того, как стало известно об убийстве доктора Портеуса. Когда капитан входил в общее помещение, все разговоры тотчас смолкали. Дело было, подозревал он, в основном в его дружбе с убитым психиатром, но на этом фоне коллегам не составляло труда вспомнить и о необъяснимом совпадении, когда он оказался рядом с тем местом, где над рекой болтался безымянный повешенный. Оказался рядом, будто знал о месте преступления.

С этим, конечно, надо было что-то делать, но в данный момент Хайда занимали совсем другие мысли, а на столе перед ним лежал отчет о вскрытии. Однако взяться за изучение отчета он не успел – появился посетитель.

Джеймс Локвуд выглядел совершенно больным и раздавленным. Казалось, он вообще не спал со дня своего прошлого визита в участок, но Хайд понимал, что дело не в бессоннице, а в предчувствии грядущей скорби, которое усугубило нервное напряжение. Локвуд уже потерял жену и сына, теперь же он, возможно бессознательно, готовился к новой тяжелой утрате. Как только владелец универмага переступил порог кабинета, Хайд распорядился принести им чая.

– Вам необязательно было сюда приходить, мистер Локвуд, – сказал капитан, когда гость опустился на стул. – Я бы сам пришел к вам в контору или домой, чтобы не причинять вам неудобства.

– Неудобства здесь ни при чем, – устало возразил пожилой бизнесмен. – Лучше нам поговорить здесь, чем у меня, иначе пойдут лишние слухи. По крайней мере наш персонал точно начнет перешептываться. Когда Элспет вернется к нам, она останется моей наследницей и преемницей во главе торговой компании, а потому чем меньше ее будущие сотрудники будут знать об этом деле, тем спокойнее.

– Не могу с вами согласиться, – покачал головой Хайд. – Чем больше людей будут знать об исчезновении вашей дочери, тем выше вероятность, что всплывут какие-то факты или намеки, которые укажут нам правильное направление поисков. В любом случае, я рад вас видеть.

– Я принес фотографию, как вы просили. – Локвуд протянул Хайду большой бумажный конверт. – Она сделана пару лет назад, но ничего поновее у меня нет. Знаю, сейчас это модно, но мы не частые гости в фотоателье.

– Спасибо. – Хайд вытащил из конверта фотографию на подложке из серого картона и принялся ее внимательно рассматривать. Локвуд-старший с каменным лицом сидел на венском стуле, по обеим сторонам от него стояли Элспет и ее ныне покойный брат Джозеф. У Элспет было что-то общее с отцом в линии нижней челюсти, и волосы у нее казались такими же светлыми – монохромный снимок не мог передать золотисто-рыжий оттенок. Джозеф, в отличие от них, был брюнетом с изящными, плавными чертами лица, очень бледной кожей и огромными, темными, меланхолическими глазами. – Это нам очень поможет, – сказал капитан. – До сих пор нам приходилось опираться на словесное описание вашей дочери, теперь у нас есть ее фотопортрет, который можно увеличить. – Он перевернул подложку и изучил тыльную сторону. Имя и адрес фотографа были вытеснены внизу на сером картоне. – Ах вот как… – пробормотал Хайд, с удивлением узнав фамилию. – Вы снимались у Генри Данлопа.

Он выполняет для нас кое-какую работу, я попрошу его увеличить и размножить фотографию. – Он положил карточку обратно в конверт. – Вы можете рассказать мне об Элспет что-нибудь еще? Кроме обстоятельств ее исчезновения, которые нам уже известны, меня интересуют ее личностные качества, занятия и привычки.

– Если бы меня спросили, от кого из членов нашего рода Элспет унаследовала характер, я бы сказал, что она очень похожа на своего деда, моего отца. Решительная, упрямая, даже своевольная. Ее просто так на испуг не возьмешь.

– Вы близки с дочерью?

– Близки, пожалуй. Но сблизила нас не столько родственная привязанность, сколько обстоятельства.

– Я не совсем понял…

– Я не умею демонстрировать свои чувства, капитан Хайд. Осознаю это как свой недостаток, но изменить собственную природу невозможно. Элспет многое унаследовала от меня, но все же в детстве она была более близка с матерью. Предана ей всей душой.

– Ее мать умерла, я слышал, – сказал Хайд.

– Умерла семь лет назад, при этом она не виделась с Элспет последние пять лет своей жизни.

– Неужели? – нахмурился Хайд. – И почему же?

– Эти годы моя жена Маргарет провела в закрытой лечебнице. Она была больна.

– И Элспет ни разу не навестила мать за все это время?

– Визит туда не принес бы ей ничего, кроме огорчения. Видите ли, капитан Хайд, моя жена повредилась рассудком. Признаки душевного расстройства проявлялись у нее на протяжении всей нашей совместной жизни, но мало-помалу ее состояние ухудшилось, стало неуправляемым и совершенно невыносимым. Я много раз заставал ее, когда она разговаривала с пустым пространством, иногда бессвязно. Она сделалась несдержанной и раздражительной с детьми, порой кричала, что это не ее дети, а подкидыши, которых сюда притащили эльфы. У Маргарет возникали зловещие галлюцинации и появились разного рода навязчивые идеи, весьма странные. Она начала представлять собой опасность для детей, для меня, даже для себя самой. И в конце концов мы поместили ее в лечебницу, в «Крейг».

– Ясно, – кивнул Хайд.

Он знал, что такое «Крейг», – дорогой частный приют для умалишенных, расположенный рядом с Крейглокартской водолечебницей, но не имеющий к ней отношения. Для большинства людей умопомешательство – трагедия; для эдинбургского высшего общества это неудобство, от которого надо избавиться. И тут «Крейг» предоставлял удобное и деликатное решение проблемы. Сэмюэл Портеус в дополнение к своей частной практике и работе в Крейглокартской водолечебнице давал консультации в «Крейге».

– Прошу прощения, – продолжил капитан, – но я должен спросить, не было ли у Элспет признаков таких же психических отклонений?

– Если не считать ее странного самодурства, которое проявилось в том, что она завела дружбу с Фредериком Баллором и наотрез отказывалась прекратить общение с ним, рассудок Элспет был в порядке. И даже это самодурство я бы списал на ее своевольный, независимый характер, доставшийся ей от деда. Как я сказал, Элспет пошла в меня – такая же практичная, прямолинейная, с деловой хваткой. Знаете, капитан Хайд, я всегда считал себя неполноценным в том смысле, что мне не хватало романтизма, воображения, способности мечтать. Возможно, именно поэтому меня и покорила Маргарет. Она родилась на Западных островах[47]и смотрела на мир… гм, иначе. Была выдумщицей, романтической натурой, умела находить поэзию в самых приземленных вещах. – Локвуд печально улыбнулся. – И благодаря этим свойствам она была удивительной рассказчицей. Дети слушали гэльские легенды в ее исполнении как зачарованные, даже рациональная маленькая Элспет. Но не Элспет, а ее брат, мой сын Джозеф, унаследовал от матери склонность к фантазиям. Боюсь, я слишком давил на него, принуждая заняться семейным бизнесом, тогда как все, чего он хотел, – это быть художником. К сожалению, от Маргарет ему достались не только творческие способности.

– Полагаю, он страдал неврастенией, – сказал Хайд.

– В тяжелой форме. – Лицо Локвуда еще больше омрачилось от скорби. – Уверен, вы в курсе слухов о том, что его смерть была самоубийством. Возможно, и так, но я сомневаюсь. Правда заключается в том, что он безоглядно верил в собственные иллюзорные представления о мире, и вполне может статься, мой сын прыгнул с крыши универмага в твердом убеждении, что он умеет летать. Те, кто видел его падение, говорили, что он даже не вскрикнул – просто падал, раскинув руки.

– Мне очень жаль, мистер Локвуд, – вздохнул Хайд.

Они прервали разговор – Поллок принес чай и поставил поднос на стол. Хайд представил его бизнесмену.

– Мистер Локвуд, вы не возражаете, если детектив-констебль Поллок к нам присоединится? Он работает вместе со мной над поисками вашей дочери, и сейчас это единственное дело, которым он занимается. Ему будет полезно послушать то, что вы расскажете о ней.

Локвуд смерил Поллока ледяным взглядом – вероятно, его смутила молодость сыщика, но он не возразил.

– Хорошо.

Поллок проявил деликатность – садиться не стал, скромно отошел в сторонку, к стене, с блокнотом и карандашом в руках.

– Полагаю, именно это вы и имели в виду под обстоятельствами, которые сблизили вас с Элспет? – спросил Хайд. – Две семейные трагедии сделали вас близкими людьми в большей степени, чем кровное родство?

– Верно. Мне кажется, Элспет всегда видела во мне себя, и парадоксальным образом это отталкивало ее от меня, заставляло держать дистанцию. Возможно, даже побуждало всячески противоречить и бунтовать. Но после того как ее мать поместили в лечебницу, и особенно после смерти Джозефа, у Элспет остался только я, а у меня – она. Мы друг для друга все, что у нас есть. – Голос Локвуда дрогнул от эмоций, но он быстро совладал с собой.

Хайд, выждав несколько секунд, спросил:

– Элспет никогда не обвиняла вас в том, что вы насильно заперли ее мать в сумасшедшем доме?

Локвуд покачал головой:

– Под конец поведение моей жены сделалось… я бы сказал, не поддающимся пониманию. Дети насмотрелись на ее припадки и глубоко страдали от того, что с ней происходило. К тому времени, как ее увезли в «Крейг» – а это была крайняя мера, мы терпели до последнего, – Элспет и Джозеф, хоть и были еще малы, успели осознать всю тяжесть ее недуга.

– Какие интересы у мисс Локвуд? Может, у нее есть хобби? – спросил Поллок. – Чем она занимается на досуге?

Локвуд обернулся к нему, будто забыл о присутствии молодого констебля, затем снова взглянул на Хайда и ответил, обращаясь к нему:

– Элспет состоит во многих организациях – благотворительных и прочих. Она активно участвует, к примеру, в деятельности Эдинбургского гэльского общества, прекрасно знает гэльский язык – мать их с Джозефом научила еще в детстве. И в некоторых других.

– В других? – поднял бровь Хайд.

– Моя дочь, как я уже говорил, девушка весьма независимая по натуре. И она уверена, что независимости достойны все представительницы ее пола.

– То есть она вовлечена в движение суфражисток? – уточнил Поллок.

– Да. По крайней мере, так было раньше. Она считает, что женщины, владеющие собственностью, должны получить избирательное право. Подозреваю, что у нее есть и другие не менее странные политические убеждения, но она со мной это не обсуждает. Вполне вероятно, что мерзавец Баллор внушил ей какую-нибудь сепаратистскую чушь.

– Ваша дочь так активно интересуется политикой? – спросил Поллок.

– Не сказал бы, что так уж активно, – ответил Локвуд, не поворачиваясь к нему. – Но у нее есть странные интересы и сомнительные знакомства.

– Можно мне взглянуть на фотографию? – попросил Поллок, и Хайд протянул ему картонку.

Капитан ничего не сказал, заметив, как изменилось лицо молодого человека, когда тот взглянул на снимок. А Локвуд сидел к Поллоку спиной и потому не видел, с каким изумлением констебль рассматривает его дочь.

– В чем дело, Иэн? – осведомился Хайд, когда Локвуд ушел. Капитан попросил Поллока проводить владельца универмага до выхода из участка, а потом услышал топот на лестнице – парень взбежал по ступенькам обратно и ворвался к нему в кабинет без стука.

– Я сотню раз повторял словесное описание Элспет Локвуд в подробностях всем и каждому, а сам не сумел сложить два и два! – Поллок помотал головой, будто поражаясь собственной глупости.

– А теперь сумели, стажер?

– Рыжеволосая девушка, которая встречала у входа тех, кто приходил на собрание, устроенное Коббом Маккендриком в Лейте… Сэр, могу поклясться, что это была Элспет Локвуд…

Глава 35

Хайд приказал Поллоку установить местонахождение Кобба Маккендрика и привезти его в полицейский участок.

– А мы не должны сначала поставить в известность Скотленд-Ярд? – спросил Поллок. – Кобб Маккендрик – объект их интересов.

– Это наше расследование, Иэн, – отрезал Хайд. – Мы занимаемся поисками пропавшей молодой женщины. Интересы Особого ирландского отделения тут на последнем месте. Везите сюда Кобба Маккендрика, нам нужно его допросить.

Ближе к полудню Хайд начал ощущать пульсацию крови в висках и покалывание на языке. «Только не сейчас, – пробормотал он себе под нос. – Пожалуйста, не сейчас…»

Он предупредил дежурного сержанта, чтобы в течение часа его не беспокоили, достал из аптечки пакетик с порошком аспирина, высыпал его в стакан с водой, размешал и выпил, а затем уселся в тишине кабинета за стол изучать отчет о вскрытии.

Чтение было тягостное.

Сэмюэл Портеус умер от многочисленных ножевых ран. Горло ему перерезали после смерти, живот вспороли до. Палач отказал своей жертве в милосердии – не поразил в сердце, чтобы прекратить мучения, поэтому психиатр погиб от потери крови и болевого шока. В этом, как отметил для себя Хайд, заключалась существенная разница между двумя убийствами – Портеуса и неизвестного мужчины с реки Лейт. Однако было между ними и сходство: увечья (в случае Портеуса вырезанные глаза) были нанесены post mortem.[48]

Вскрытие проводил сам Джозеф Белл, и отчет изобиловал мельчайшими подробностями. Доктор приложил к нему сопроводительную записку для Хайда, в которой сообщил, что Портеус был одним из его лучших учеников, и пожелал огромной удачи в поисках убийцы. Он также пообещал оказать любую посильную помощь: мол, если от него что-то понадобится, Хайду надо только попросить. Еще Белл подчеркнул, что включил в отчет о вскрытии все результаты осмотра, даже тривиальные и не имеющие отношения к причинам смерти, на случай, если что-то из подобных деталей пригодится для следствия.

К этой категории в отчете относился, к примеру, тот факт, что у Портеуса были неявно выраженные признаки пороков анатомического развития, в основном связанных с уменьшенной костной массой. Доктор Белл пояснил, что подобные патологии вызывает плохое и скудное питание в детстве. Хайд только теперь понял, что ничего не знает о ранних годах жизни Портеуса и что психиатр рассказывал ему о себе, лишь начиная со своей учебы в университете и первых шагов на профессиональном поприще.

Капитан подошел с отчетом поближе к свету и продолжил читать, стоя у окна. В тексте было много незнакомой ему медицинской терминологии, но один пункт все же привлек его особое внимание. Белл сообщал, что при исследовании мозга убитого он обнаружил церебральный артериит, в частности стеноз базилярной артерии. В сочетании с другими признаками поражения сосудов и мозговых оболочек это указывало на специфический менинговаскулярный недуг.

У Сэмюэла Портеуса был сифилис.

Болезнь, по словам Белла, находилась в латентной стадии. Она годами протекала бессимптомно: у Портеуса не было никаких видимых признаков ее присутствия – ни сыпи, ни язв. Но в течение этого длительного латентного периода недуг потихоньку копил силы и наращивал угрозу, которая вызревала в мозге. Возможно, в характере и поведении Портеуса уже начинали проявляться изменения; наверняка давали о себе знать и другие неврологические симптомы: парез и астения выражались в физической слабости, не исключено, что он страдал от нервного истощения, головокружений и забывчивости. В комментарии Белл добавил, что Портеус, будучи профессиональным врачом и психиатром, должен был прекрасно понимать природу своей болезни и точно знать, каков будет неотвратимый исход.

Хайд, читая, вспоминал, что Сэмюэл, поначалу всегда пребывавший в добром расположении духа, действительно стал меняться в последнее время. Оторвавшись от тягостных итогов препарирования тела и души покойного друга, капитан рассеянно перевел взгляд за окно, на шумевшую под ним улицу.

В следующее мгновение он выронил отчет из рук, резко развернулся, выскочил из кабинета, с грохотом распахнув дверь, и бросился вниз по каменным ступенькам, так что обалдевшему Маккендлессу, который в этот момент поднимался по лестнице, пришлось вжаться в стену, чтобы его не снесло стремительное начальство.

В приемной на первом этаже еще несколько изумленных лиц повернулись вслед Хайду, когда тот вылетал на улицу.

– Ты! – рявкнул Хайд по пути молодому констеблю в полицейской форме, сидевшему за конторкой. – Со мной, живо!

Перепрыгнув порог участка, он помчался по Торфикенской площади; констебль послушно бежал за ним. Хайд домчался до угла, скрипнул подошвами кожаных туфель по булыжникам на повороте и вылетел на Торфикенскую улицу.

Там никого не было.

Но Хайд видел его из окна своего кабинета. Видел. Один из тех двоих мужчин, которые следовали за ним этим утром, стоял у поворота с Торфикенской площади на Торфикенскую улицу и смотрел на полицейский участок.

Только вот сейчас там не было ровным счетом никого.

Хайд заозирался. Чуть дальше было открытое пространство, где сходились Атолльская площадь, Торфикенская и Западно-Мейтландская улицы, и этот большой перекресток не давал никаких шансов ускользнуть незамеченным кому бы то ни было в столь короткий срок. Показались несколько пешеходов, но никто из них не напоминал фигурой человека, виденного Хайдом из окна. Как ему удалось исчезнуть так быстро?

Хайд снова бросился бежать, теперь уже на угол Западно-Мейтландской улицы; констебль не отставал. Там капитан внимательно посмотрел сначала в одну сторону – в направлении Сенного рынка, затем в противоположную – к центру города.

Другие офицеры тоже к этому времени вышли из участка и собрались вокруг Хайда, который продолжал вертеть головой, отчаянно всматриваясь в прохожих.

– Бога ради, что случилось, сэр?

– А? – Хайд резко обернулся и увидел перед собой Маккендлесса, который в тревоге и замешательстве смотрел на своего начальника.

– Что стряслось? – повторил Маккендлесс, и когда начальник вместо ответа продолжил в безмолвном отчаянии озираться, повысил голос: – Капитан Хайд!

– Я видел кого-то…

– Кого?

– За мной следили. Я их видел и раньше.

– Их?

– Двоих мужчин. Готов поспорить, и вчера вечером это тоже были они. – Хайд бессильно качнул головой. – Я думал, что… – В этот момент он взглянул Маккендлессу в лицо, прочел выражение в его глазах и передумал продолжать. – Не берите в голову.

Капитан зашагал обратно к участку, не обращая внимания на взгляды, которыми обменивались, расступаясь перед ним, подчиненные.

Глава 36

Элспет рыдала до тех пор, пока у нее не осталось больше слез, а ее крики, метавшиеся эхом в черной пустоте, не превратились в жалкие хрипы. «Как это возможно?!» – спрашивала она себя снова и снова. Как такое может быть, что она так долго шла вниз по ступенькам, а в итоге оказалась на том же уровне, с которого начала спуск? Что бы это ни было за место, какова бы ни была безумная архитектура этого пространства тьмы, оно лишило Элспет последней капли рассудка, еще остававшейся при ней.

Что, если эта реальность не более реальна, чем видения, которые посетили ее в ту ночь, когда она стояла возле Темного Человека с Фредериком? Не более реальна, чем одноглазый кельтский демон-исполин, нависавший над Эдинбургом в ее галлюцинации?

Элспет сидела на куске мешковины, притянув один угол ткани к груди, – так ребенок цепляется за одеяло в надежде, что оно защитит его от чудовищ, притаившихся под кроватью и поджидающих возможности пробраться в детские сны. Сидела неизвестно сколько часов в непроглядно-черной тишине, и разум ее был так же пуст и темен, как пространство вокруг.

Спустя долгое время – или спустя время, показавшееся ей долгим, – она наконец приняла решение. Надо встать и идти в пустоту. Нескончаемое ползанье по кругу помогло понять лишь одно: ее тюрьма очень велика, но не дало никакого представления о природе этого места. Возможно, если она пойдет не вдоль стены, а прочь от нее, ей удастся что-нибудь найти. Разумеется, такая стратегия таила в себе опасность, но Элспет решила, что хватит ползать. Если ей суждено погибнуть, сорвавшись на дно колодца, так тому и быть. Тогда она, по крайней мере, встретит смерть с поднятой головой.

Элспет осторожно поднялась на ноги, вытянула руки вперед, во мрак, и, сделав шаг, сразу споткнулась о торчащий край каменной плиты. Неровный пол затруднял продвижение и убавлял решимости идти не останавливаясь. Через какое-то время, однако, Элспет заметила, что пол стал ровнее. Теперь ее шаги делались все тверже и уверенней; их звук эхом возвращался из тьмы. Она шла и шла вперед, не встречая ни единого препятствия, скрытого в темноте, но так и не добралась до противоположной стены. Если это действительно подземелье под Эдинбургом, такое огромное пустое пространство представляет угрозу для города, ведь свод может обрушиться. Размеры и форма пространства тьмы не поддавались осмыслению; Элспет никак не могла представить его физические параметры, оно казалось безграничным и противоречащим логике.

Вдруг девушка, затаив дыхание, остановилась – ей почудился какой-то шорох. Она вслушалась в темноту – ждала, что намек на звук, отличный от ее шагов, повторится, и уже готова была приписать это игре воображения, затеянной измученным мозгом, или гулкой пульсации крови в ушах, но звук и правда повторился.

Чужие шаги.

Элспет не шевелилась, чтобы убедиться: именно чужие, не ее, вернувшиеся запоздалым эхом. Но звук чужих шагов не стихал. Они раздавались в отдалении, определила Элспет, но приближались к ней, постепенно становясь громче. Необъяснимым образом шаги казались быстрыми и размеренными, словно беспросветная тьма ничуть не мешала идущему.

Элспет отчаянно надеялась на спасение, но все же прижала ладонь ко рту, чтобы не выдать свое местонахождение восклицанием. Какой-то древний и мощный инстинкт подсказывал ей: тот, кто сейчас приближался к ней, явился сюда не для того, чтобы ее спасти. Инстинкт подсказывал, что это ее похититель.

Презрев все прочие опасности, которые таила в себе темнота, Элспет бросилась бежать.

Глава 37

Для Келли Бёрр явно стало сюрпризом появление Хайда на пороге ее дома. Да и Хайд, по правде говоря, удивился, обнаружив себя здесь. Келли жила в респектабельном двухэтажном таунхаусе, невозмутимо взиравшем на изгибавшуюся дугой улицу Палладио у северной окраины, там, где Новый город льнул благородным плечом к районам менее изысканным.

– Простите, что явился без приглашения, – неуверенно проговорил Хайд. – Мне нужно было… – Он смешался, подыскивая слова.

– Входите, – сказала Келли, нахмурившись. – Я заварю чаю.

Она отвела его в гостиную, а сама отправилась готовить чай. Хайд с некоторым изумлением рассматривал обстановку – декор, выбранный Келли Бёрр, показался ему весьма необычным. Несмотря на широкое окно, в комнате царил полумрак. Возможно, он ожидал, что, раз Келли Бёрр увлекается наукой, ее жилище будет светлым, функциональным, без лишних вещей. Здесь же все было наоборот: стены скрывались за текстильными обоями из узорчатого атласа – в их орнаменте переплелись древесные листья с виноградными лозами, глянцевая поверхность отливала темными тонами зеленого, синего и бирюзового. Низкая софа имела экзотический вид и тоже была обтянута атласной тканью с замысловатым рисунком в цветовой гамме, созвучной обоям и занавескам.

В воздухе витал аромат, пробудивший у Хайда давние воспоминания. Аромат сандалового дерева. И вся эта мрачноватая экзотика помещения, подумалось ему, была отражением внутренней сущности хозяйки, того, что она в себе подавляла.

Застекленный шкаф-этажерка из красного дерева, стоявший у одной из стен, казался непропорционально большим для гостиной и был заполнен изысканными вещицами из глины, металла и дерева. Даже находясь в другом конце комнаты, Хайд мог определить по стилю происхождение этих предметов. Он все же подошел взглянуть поближе. На полках стояли элегантный кувшин-сурахи с длинным горлышком, фигурная шкатулка для бетеля, выкованная из меди; еще одна шкатулка – уже в технике минакари, с расписной эмалью, украшенной узором из павлиньих мотивов; два маленьких латунных бубенчика, покрытых темно-красным лаком…

Он давно заметил у Келли на руке кольцо с сапфирами и изумрудами, но лишь теперь вспомнил, где видел такие кольца раньше и как они называются – Polki.

– Вы бывали в Индии? – Хайд обернулся к вошедшей в гостиную хозяйке, снова почувствовав себя неуютно под ее прямым, не поддававшимся толкованию взглядом, – она словно решала, стоит ответить на вопрос или нет.

– Я там родилась, – наконец проговорила она, и взгляд ее как будто потеплел, словно в ней что-то оттаяло. – Мой отец работал там инженером. Он ирландец. – Келли сделала паузу. – А мама – гуджарати[49].

– Понятно, – кивнул Хайд, на этот раз ничуть не удивившись. О чем-то подобном он уже догадывался – на это намекали и его впечатления от самой Келли Бёрр, и весь декор ее жилища. – И как же вы оказались в Шотландии?

– Мать умерла, когда я была совсем юной, и отец отправил меня к своей сестре в Дублин. Потом он вернулся из Индии, и мы переехали в Эдинбург.

– Отец живет здесь, с вами? – спросил Хайд.

– Он умер несколько лет назад. Оставленное им наследство позволило мне закончить учебу и вести независимую жизнь. В общем, я научилась быть самостоятельной.

– Мне очень жаль… То есть жаль, что ваш отец умер. Вы теперь живете одна?

– Да, – сказала Келли с вызовом. – А вы нет?

– Да, я тоже, – сказал он и не решился развивать эту тему.

Они сели пить чай, обменялись несколькими ничего не значащими фразами, затем Келли взяла инициативу в свои руки.

– Так что же вас ко мне привело, капитан Хайд?

Он смиренно сгорбился, уперев локти в колени, и заговорил. Он рассказал ей о зверском убийстве Портеуса, о своем тайном лечении у психиатра, о неврологическом расстройстве и о причинах, по которым приходилось скрывать это от окружающих, прежде всего от сослуживцев. Рассказал о ярких, правдоподобных ночных кошмарах и снах наяву, о пугающих видениях – призраке маленькой мертвой девочки, говорившей с ним, и являющемся средь бела дня юноше, которого он считал невиновным, но которого все же осудили и повесили за убийство этой девочки. Хайд говорил без пауз, забыв об остывающем в чашке чае. Он поведал Келли Бёрр о дневнике с вырванными страницами и о том, что на уцелевших остались свидетельства, позволяющие обвинить его самого в преступлениях; о ночных тенях, воображаемых и реальных, которые омрачают его дни; о том, что он заметил двоих преследователей, но не смог встретиться с ними лицом к лицу; о сомнениях коллег в его душевном здоровье и о собственных сомнениях в себе.

Еще он упомянул о споре с Сэмюэлом Портеусом из-за назначенных им препаратов – о споре, который получил огласку и лишь добавил подчиненным подозрений в его адрес.

– Какой состав у этих препаратов? – спросила Келли.

– Не имею понятия. Главный констебль Ринтул тоже этим интересовался. Сэмюэл всегда выдавал мне готовую микстуру и пилюли во время моих визитов или отправлял их мне домой с посыльным. Что странно, не осталось ни рецепта, ни формулы в его записях. Убийца вырвал большинство страниц из его дневника наблюдений и, я думаю, заодно унес другие бумаги Портеуса. А сам я, как уже говорил главному констеблю, выбросил последнюю порцию лекарств, потому что решил прекратить прием.

– Прекратить? Почему? Были побочные эффекты?

Хайд рассказал об апатии, о дневных галлюцинациях и о том, что препараты, по его мнению, не только не облегчали симптомы, но и действовали во вред.

– Признаться, иной мир, который создают в моем сознании эти припадки, и населяющие его персонажи весьма реалистичны. У меня даже нет уверенности, что те двое мужчин, следившие за мной, были из плоти и крови. Видели бы вы лица моих подчиненных, когда я выскочил на улицу в погоне за призраком! На меня таращились, как на умалишенного… К тому же, вероятно, уже распространились слухи о моей дружбе с Сэмюэлом.

Келли Бёрр некоторое время молчала, обдумывая услышанное от Хайда. На улице между тем стемнело, и она встала, чтобы зажечь керосиновую лампу на столе. Когда она снова уселась, неяркий свет подчеркнул медовый тон ее кожи, и Хайд подумал, как ей, ребенку от смешанного брака, должно быть, тяжело приходилось в жизни. А уж выбрать себе профессию в той области, куда представительниц ее пола предпочитали не пускать, требовало невероятной внутренней силы и решимости. Он поймал себя на том, что понимает ее воинственность, постоянную готовность противостоять нападкам, и неподдельно ею восхищается. И еще подумал, что она поразительно, изысканно красива и вызывает в нем чувства, склонность к которым он всегда пытался отрицать.

– Почему вы пришли с этим рассказом именно ко мне? – спросила Келли наконец.

Хайд вздохнул:

– Мне нужна помощь. Помощь человека, который способен во всем этом разобраться. Я просто подумал… подумал, что вы меня поймете. Вы говорили, что питаете интерес к фармакологии, и я надеялся, у вас возникнут какие-нибудь предположения насчет состава препаратов, которыми меня лечил Сэмюэл.

– В том-то и дело, что нет – покачала головой Келли. – Не могу себе представить, из чего он готовил для вас микстуру. У вас не бывает тонико-клонических припадков, а значит, нет нужды в противосудорожных средствах, таких как бромистый калий. Могу лишь догадываться, что доктор Портеус назначил вам некое экспериментальное лечение.

– Вот и я пришел к такому выводу. – кивнул Хайд. – Это одна из причин, по которым я перестал принимать медикаменты Сэмюэла. Боялся, что я для него не пациент, а лабораторная морская свинка. Сэмюэл был невероятно честолюбивым человеком и завидовал достижениям коллег. Если бы нужно было назвать его недостатки, я бы сказал, что это тщеславие и непомерные амбиции. Но до некоторых пор я не знал, что он болен сифилисом в латентной стадии; видимо, он понимал, что должен спешить, если хочет чего-то добиться в науке.

Келли приняла эти слова все с той же невозмутимостью и опять задумалась на несколько секунд.

– Доктор Портеус дал объяснение вашим симптомам? – спросила она наконец.

– Именно это и было поводом к нашей ссоре – Сэмюэл всегда отделывался от меня общими фразами. Но в тот раз он все же высказал предположение, что причиной моей болезни может быть опухоль, а симптомы усугубляются, потому что она растет.

– Прекратив принимать его препараты, вы почувствовали разницу? Состояние ухудшилось или улучшилось?

– Скорее улучшилось. С тех пор как я отказался от микстуры и пилюль, у меня ни разу не было ночного галлюцинаторного приступа. Но я бы не сказал, что это так уж необычно – до начала лечения между подобными приступами у меня порой проходили недели.

– Когда у вас начались абсансы? В каком возрасте?

– Впервые это случилось лет в десять или в одиннадцать.

– Тогда, я думаю, весьма маловероятно, что симптомы вызваны опухолью, злокачественной или доброкачественной. И я, честно говоря, не понимаю, почему доктор Портеус выдвинул такое предположение, если только…

– Что?

– Врачи часто используют этот трюк, к моему сожалению: они пытаются убедить чересчур любознательных пациентов, что ответы, которые те ищут, слишком страшны, поэтому лучше не задавать лишних вопросов.

– Сэмюэл определенно занервничал, когда я стал эти лишние вопросы настойчиво задавать.

Келли опять задумалась на пару секунд, потом встала, взяла со стола блокнот, перьевую ручку и обернулась к Хайду:

– Я хочу, чтобы вы более подробно рассказали мне о своих эпилептических припадках, странных ночных кошмарах и обо всем, что вам говорил по поводу вашего расстройства доктор Портеус…

Хайд покидал дом Келли Бёрр в приподнятом настроении. Она была с ним добра, терпелива и внимательна – выслушала, утешила, приободрила. Он поделился с ней своими самыми потаенными страхами, признался в скрытом ото всех недуге и даже пожаловался, что особенная внешность обрекает его на одиночество. В ответ на свою откровенность он почувствовал, что защитные барьеры, выстроенные Келли, рухнули. Между ними установилось молчаливое взаимопонимание, какое порой возникает между двумя людьми, если каждый из них распознаёт в другом природу отверженного. Хайд даже льстил себя надеждой, что в Келли проснулась симпатия к нему.

Главное, он перестал ощущать себя брошенным один на один с недугом, и в расследовании того, что случилось с Сэмюэлом Портеусом, теперь тоже был не одинок. Хайд не утаил от Келли свои ночные эпилептические приступы, вызывавшие у него провалы в памяти, и признался в опасениях, что в эти периоды времени он совершает какие-то преступления или дурные поступки, о которых не помнит. Келли Бёрр разделяла мнение Портеуса насчет того, что никто в бессознательном состоянии не способен сделать то, на что не решился бы в здравом уме и твердой памяти.

Был ранний осенний вечер, и зима уже возвещала о своем приближении, цепляясь темными пальцами за дни и угрожая длинными ночами. Такие вечера особенно удручали Хайда в первое время после возвращения из Индии: после ослепительно ярких, пестрых, полных жизни индийских ландшафтов трудно было привыкнуть к тусклой меланхолии и приглушенным тонам эдинбургской зимы.

Капитан решил прогуляться до перекрестка и нанять кэб. Шагнув на мостовую, чтобы перейти дорогу, он бросил взгляд вдоль улицы, в ту сторону, откуда пришел.

И увидел. По тротуару, метрах в пятидесяти от него, шагал мужчина – непринужденно, без спешки, не пытаясь ни от кого скрываться. В его поведении не было ничего странного: идет себе человек и идет по какому-то не слишком важному делу.

Но Хайд его узнал. Это был тот мужчина, которого он видел из окна кабинета на краю Торфикенской площади.

Сердце гулко забухало в груди – не от страха перед преследователем, а от живейшего опасения, что он, Хайд, сошел с ума и эта фигура, казавшаяся столь убедительно настоящей, земной, правдоподобной, на самом деле состоит из той же эфемерной субстанции, что и призрак Мэри Пейтон.

Хайд рысцой пересек дорогу и резко свернул в тесный переулок, застроенный доходными домами. Там он бросился бежать; увидел подворотню, нырнул туда, прижался спиной к облицованной кафелем стене здания, сделавшись невидимым для преследователя, тоже свернувшего к этому времени в переулок. Затем Хайд услышал звук ускорявшихся шагов по булыжникам – преследователь удостоверился, что объект от него улизнул. Вдруг шаги стихли, но Хайду показалось, что в отдалении звучат другие, и они тоже приближаются. Двое мужчин выругались один за другим и разошлись в разные стороны – теперь звуки шагов одновременно приближались к капитану и удалялись от него. Он выглянул из подворотни, по-прежнему прижимаясь спиной к стене, и бросил быстрый взгляд на преследователя.

Наконец-то удалось более или менее разглядеть его лицо. Реальный или призрачный, этот человек определенно не принадлежал к числу подчиненных Хайда, а в подчинении у него были только эдинбургские сыщики в штатском. Значит, Ринтул здесь ни при чем – вряд ли главный констебль поручил присматривать за ним каким-то незнакомцам. Да и в любом случае Хайд видел одного из этих мужчин в окно рабочего кабинета, а переодетый полицейский, наблюдающий за другим полицейским у полицейского участка, – это нонсенс.

Шаги зазвучали ближе, и Хайд приготовился действовать. Когда человек прошел мимо подворотни, капитан выступил из укрытия, схватил за плечо и резко развернул к себе. Незнакомец был выше его, но стройнее и легче. Теперь Хайд ясно видел его лицо с широко открытыми от изумления глазами и окончательно убедился, что это не один из его сыщиков.

– Вы кто такой и почему за мной следите? – спросил капитан.

Изумленное выражение застигнутого врасплох человека тотчас исчезло – округлившиеся глаза сузились, в них отразилась злоба. Хайд увидел, как рука в перчатке скользнула в карман пальто и мгновенно выскользнула – теперь в ней поблескивал длинный узкий клинок дюймов пяти в длину. Лезвие молнией метнулось к шее Хайда, но тот отбил его правым предплечьем и сначала почувствовал удар чуть ниже локтя, а потом – как теплая влага быстро пропитывает одежду там, где острое лезвие рассекло его пальто, пиджак и рубашку.

Внутри Хайда будто полыхнуло темное пламя и вырвалось наружу вспышкой ярости. Он с ревом бросился на противника. Незнакомец снова взмахнул ножом – по дуге, на сей раз целясь капитану в живот. Но Хайд снова успешно блокировал выпад, схватив нападавшего за кисть руки, в которой был нож. Темный огонь вспыхнул с новой силой – и Хайд свободной рукой врезал противнику кулаком в лицо. Незнакомца отбросило назад. Капитан, не отпуская его руку с ножом, добавил ему ускорения ударом ноги под лодыжку – захватил ее ступней, словно крюком, и дернул, опрокинув человека на спину. Сам он остался стоять над ним, выкручивая кулак с ножом, пока не раздались тошнотворный хруст костей и крик боли. Нож лязгнул, упав на булыжники.

Хайд резко присел, упер колено в грудь лежащего навзничь врага так, что выбил воздух из его легких, а пришпилив его таким образом к мостовой, принялся наносить удары по лицу огромными тяжелыми кулаками, поднимая и опуская их по очереди, без передышки.

Трещали кости и хрящи, лицо поверженного окрасилось брызгами крови, но ослепленный черной яростью Хайд не останавливался.

Лишь когда стало ясно, что незнакомец потерял сознание, он опустил руки, тяжело дыша. Темное пламя в ходившей ходуном груди погасло, и теперь капитан смотрел на недвижимого человека с сочувствием, понимая, что чуть его не убил. Во время этого боя он снова стал тем, другим Хайдом, который уже попадал во власть черной ярости в битвах много лет назад и очень далеко отсюда. Внезапно заверения Портеуса и Келли Бёрр в том, что он не смог бы совершить в состоянии абсансов то, что полностью противоречит его истинной природе в состоянии бодрствования, потеряли убедительность.

Эдвард Хайд точно знал, что, сознательно или бессознательно, он способен на великое зверство.

Капитан внимательно осмотрел бесчувственного преследователя, чья рука, которую он выкрутил, чтобы выбить нож, была явно сломана или вывихнута, поскольку лежала под ненормальным углом. И тут Хайд снова это увидел: между краем перчатки и задравшимся рукавом на предплечье незнакомца чернела маленькая татуировка. Без сомнений, это был тот же трискелион, что у фотографа Данлопа. И такую же наколку Хайд заметил на запястье сержанта-знамёнщика в гарнизоне.

А потом он вздохнул с облегчением, потому что преследователь зашевелился и застонал. Теперь можно было рассчитывать получить ответы на многие вопросы.

Хайд начал подниматься с колена, одновременно доставая из кармана полицейский свисток. В этот момент что-то с размаху врезалось в его затылок, и эдинбургский сероватый вечерний свет мгновенно сменился непроглядной тьмой.

Первым, что ощутил Хайд, когда пришел в себя, был металлический привкус крови во рту – она затекла туда из раны на голове. Он поспешил было встать, но умерил прыть, потому что в черепе фейерверком взорвалась боль. Кровь попала и в глаза; полуослепший, он кое-как выпрямился и, пошатываясь на неуверенных ногах, достал из кармана платок, чтобы вытереть лицо.

В ушах гудело, небо и здания вокруг медленно покачивались, грозя обрушиться на него. Он огляделся и обнаружил, что находится один в той же подворотне.

Вроде бы на улице слегка стемнело, но вечер за время его беспамятства еще не вступил в свои права, и Хайд пришел к выводу, что пролежал в отключке всего несколько минут. Впрочем, тому, кто его вырубил, этого времени вполне хватило, чтобы убраться восвояси и увести с собой раненого сообщника. Рукав пальто у Хайда совсем промок от крови из глубокого пореза, нанесенного ножом. Капитан некоторое время постоял, пытаясь обрести уверенное равновесие и собраться с мыслями, которые упорно путались в голове. Ему требовалась медицинская помощь – это было ясно, и Хайд полез в карман за полицейским свистком, чтобы подать сигнал, но передумал вдруг и не стал свистеть. Вместо этого он на шатких ногах, опираясь по пути на каменные стены домов и хватаясь за прутья железных решеток, побрел в ту сторону, откуда раньше пришел.

– Эдвард! – выпалила Келли Бёрр, которая позабыла обо всех своих защитных барьерах при виде окровавленного Хайда, вернувшегося на ее крыльцо.

– Простите… – выдохнул капитан и повалился вперед, одновременно преодолев порог дома и границу беспамятства.

Глава 38

Сознание вернулось к нему не сразу и не в полном объеме – перед глазами то и дело всплывали из тьмы какие-то обрывки с размочаленными краями, клочки окружающей действительности. Некоторое время мерещилось, что он дрейфует, покачиваясь на волнах, потом наступил один из моментов просветления, и он заметил вокруг себя людей – его куда-то тащили на носилках. Хайд хотел заговорить, но оказалось, что его тело ужасно далеко и уплывает все дальше, а сам он снова погружается в забытье.

В другой момент просветления ему почудилось, что он слышит голос Келли Бёрр, нежный и мелодичный, звучащий прямо возле его уха. Но голос сразу стих, потому что тьма рванула Хайда обратно к себе.

Когда же все чувства вернулись к нему в полной мере, Хайд понял, что он лежит и смотрит в потолок сливочного цвета, светлый и яркий до рези в глазах. Не сильно, но пахло карболкой – точно так же, как в водолечебнице, вспомнилось ему. Над ним наклонилась медсестра и что-то сказала, но он не разобрал слов. Затем она исчезла, а когда опять появилась, теперь вместе с молодым человеком в белом больничном халате, Хайд уже пришел в себя окончательно.

– Вы можете назвать свое имя? – спросил молодой врач.

– Эдвард Хайд. Капитан Эдвард Генри Хайд. Где я?

– В Королевском госпитале. Вы помните, как получили рану на голове?

– Меня ударили сзади. – Хайд попытался сесть на койке, но был наказан за это вспышкой боли под черепом и приступом тошноты.

– Вам пока лучше не шевелиться, капитан Хайд, – сказал врач. – У вас как минимум тяжелое сотрясение мозга, и нам еще нужно проверить, нет ли других повреждений.

– Мне нужно идти, – возразил Хайд. – Я должен срочно поговорить с главным констеблем Ринтулом. Немедленно.

– Боюсь, вы не сможете. Вам придется остаться и какое-то время побыть под нашим наблюдением.

– Тогда пошлите кого-нибудь за ним! – рявкнул Хайд на врача так, что тот попятился. Капитан перевел дыхание и продолжил более спокойно: – У меня полицейское дело особой важности. Мне правда необходимо безотлагательно поговорить с главным констеблем Ринтулом.

Врач кивнул:

– Что ж… Сестра, прошу вас.

Медсестра вышла из палаты. Врач задал Хайду еще несколько вопросов – все они были призваны выяснить, насколько он ориентируется в окружающем пространстве и не потерял ли память. Хайд ответил на все вопросы без затруднений.

Болела у него не только голова – правая рука готова была с ней потягаться за первое место. Капитан перевел взгляд вниз, на забинтованное предплечье.

– У вас на руке глубокий порез, нанесенный холодным оружием, – пояснил молодой человек. – Пришлось зашивать. Возможно, повреждена какая-нибудь мышца или сухожилие, поэтому рекомендую держать руку на перевязи, когда начнете вставать и ходить.

Вернулась медсестра:

– Посыльный уже на пути в главное управление полиции, – сообщила она. – А пока к вам просится другой гость.

Женщина отошла в сторону, и за ее спиной показалась Келли Бёрр. На ней были парчовый жакет и шляпка в тех же павлиньих тонах – синих, изумрудно-зеленых и бирюзовых, – в которых была оформлена ее гостиная. В молочно-сливочной госпитальной палате она казалась экзотическим созданием, диковинной птицей, неведомо откуда здесь взявшейся. И снова Хайд, несмотря на свое самочувствие, был поражен ее красотой.

– Как вы, Эдвард? – спросила Келли.

– Радуюсь, что не сошел с ума, – отозвался он. – Призраки не сумели бы меня так отделать. Человек, который порезал меня ножом, – тот самый соглядатай, о котором я вам говорил, это он стоял возле участка напротив окна моего рабочего кабинета. А его напарник, полагаю, напал на меня сзади.

– Я и не сомневалась в том, что это реальные люди, – сказала Келли.

– Правда? А вот я сомневался. – Хайд слабо улыбнулся. – Спасибо вам.

– За что?

– За то, что позаботились обо мне. Это ведь вы отправили меня в госпиталь?

– Доктор Бёрр сделала гораздо больше, – вмешался молодой человек в белом халате. – Она обработала ваши раны, перед тем как вызвала помощь. Без нее вы могли бы истечь кровью.

– На моем месте так поступил бы любой врач, – пожала плечами Келли.

– Значит, мне повезло, что вы врач, и я вам ужасно благодарен, – еще раз улыбнулся Хайд. – Я послал за главным констеблем Ринтулом. Мне нужно с ним о многом поговорить.

– Он провел здесь почти всю ночь, ту, первую, когда вас привезли, – сказала Келли, положив ладонь на здоровую руку капитана. – Ис тех пор постоянно присылает кого-нибудь справиться о вашем состоянии.

– Первую ночь? – повторил Хайд. – Сколько я здесь нахожусь?

– Две ночи. А сейчас уже почти полдень второго дня. С момента нападения вы то теряли сознание, то приходили в себя. Мы боялись, что у вас трещина в черепе и под ней может быть поврежден мозг.

– Келли, – сказал Хайд, взяв ее за руку, – от меня вы уже знаете обо всем, что происходило до настоящего момента, а значит, понимаете, что я не могу просто так валяться здесь – мне нужно вернуться к расследованию сразу нескольких дел.

– Это исключено, ведь вы… – начал молодой врач, но Келли осадила его взглядом. – Я оставлю вас с доктором Бёрр. – Он покорно вздохнул и удалился, кивнув медсестре, которая последовала за ним.

– Послушайте, Эдвард, – заговорила Келли, когда эти двое ушли, – у вас тяжелая травма головы… пока даже невозможно определить, насколько тяжелая. Мы не знаем, было ли у вас кровоизлияние в мозг и сколько крови там скопилось. Если вы сейчас встанете на ноги, это может оказаться чистым самоубийством.

– Но…

– Никаких «но». Вы должны остаться здесь на двадцать четыре часа, быть может, и дольше, а когда вас отпустят, надо пройти период восстановления.

– Это невозможно, Келли, – запротестовал Хайд. – Бог с ними, с убийствами, которые я расследую, хотя следы преступников остывают все больше с каждым прошедшим часом. Но есть и другое дело – найти пропавшую девушку. От ближайших двадцати четырех часов может зависеть исход этих поисков, а именно: найдем мы ее живой или мертвой. – Он так и не отпустил руку женщины – маленькую и хрупкую в его здоровенной лапе с толстыми пальцами. – Келли, пожалуйста, мне нужна ваша помощь.

Она несколько мгновений смотрела на него своим прямым, пристальным взглядом, от которого делалось неуютно, потом вдруг улыбнулась:

– Я предложу местным врачам провести еще раз медосмотр сегодня вечером. Если в вашем состоянии будут улучшения, попрошу выписать вас под мою ответственность. Но имейте в виду, Эдвард, «под мою ответственность» означает, что вы станете беспрекословно выполнять мои указания. И я буду повсюду следовать за вами, ни на секунду не оставлю без присмотра. Таковы мои условия.

Он тоже заулыбался:

– На эти условия я бы с радостью согласился при любых обстоятельствах.

Ринтул примчался сразу после обеда. Хайд пытался поесть, но в результате его вырвало, а все попытки встать с койки заканчивались жесточайшими приступами головокружения у него самого и припадками дурного настроения у дежурной сиделки. При виде Ринтула Хайд отметил, что тот выглядит усталым и озабоченным – лицо осунулось и было мрачным как туча. Оно, впрочем, просияло от облегчения, когда главный констебль убедился, что начальник сыскного отделения пришел в себя.

– Детектив-сержант Маккендлесс доложил мне об инциденте в участке, когда вы бросились догонять какого-то человека, который за вами следил. Это он напал на вас?

Хайд рассказал о том, что произошло, в мельчайших подробностях. Он также объявил Ринтулу, что вечером собирается покинуть госпиталь.

– Благоразумно ли это? – усомнился главный констебль.

– Благоразумно или нет, но это абсолютно необходимо, – сказал Хайд. – А пока мне нужны Маккендлесс, Демпстер и Поллок. Пусть зайдут, у меня для каждого из них есть указания, а время поджимает…

Госпитальная еда, которую принесли Хайду на ужин, была невкусной, но каким-то образом удержалась у него в желудке. Он также обнаружил, что уже может стоять, не теряя равновесия, и даже пройти по палате туда-обратно, вопреки официальному протесту, заявленному старшей медсестрой и дежурной сиделкой.

Когда вечером к нему вернулся с обхода молодой доктор, Келли Бёрр уже была рядом. Она объяснила врачу, что сумеет позаботиться о пациенте и будет наблюдать за ним следующие сутки, а если понадобится – двое суток.

– Если вы меня не выпишите, молодой человек, – прорычал Хайд, когда врач попытался запротестовать, – я выпишусь сам.

В конце концов доктор неохотно согласился отпустить его, но настоял на том, чтобы сначала Хайд принял порошок, который он принес.

– И что это такое?

– Всего лишь успокоительное, чтобы притупить боль.

– А мою способность соображать оно не притупит?

– Вы почувствуете некоторую сонливость, но…

– Тогда я не буду это пить, – отрезал Хайд.

– Я прослежу, чтобы он выпил, – поспешно заверила Келли Бёрр, видя, что молодой врач опять собирается возмутиться.

Он вздохнул и протянул ей пакетик с порошком.

– У вас точно есть на меня время? – спросил Хайд у Келли, когда они уже сидели в кэбе. Шляпа лежала у него на коленях – не стал надевать, чтобы не сместилась повязка на голове.

– У меня времени достаточно на что угодно. К сожалению, женщины-врачи, особенно специалисты в определенных областях, не особенно востребованы. Если бы не доктор Белл, который подбрасывает мне работу при любой возможности, я бы и вовсе осталась не у дел. Или пришлось бы искать работу исключительно в «женской» медицине. Так что следующие пару дней можете считать меня своим персональным врачом.

Хайд улыбнулся:

– А вы можете считать меня самым послушным пациентом в мире. Мне повезло попасть в хорошие руки.

Когда они подъехали к его таунхаусу на улице Нортумберленд, Хайд увидел Маккинли рядом со стоявшей у тротуара полицейской каретой. Едва они с Келли вышли из кэба, дверца кареты открылась и оттуда показался главный констебль Ринтул, а вслед за ним Иэн Поллок.

– Как самочувствие, Хайд? – спросил Ринтул. – Я все еще сомневаюсь, что вам следовало покидать госпиталь.

– Я тоже сомневаюсь, – поддержала его Келли Бёрр, – но Эдвард, увы, очень упрямый джентльмен.

– Вот с этим, доктор Бёрр, я даже не подумаю спорить, – хмыкнул начальник полиции.

– Прошу в дом, – указал Хайд на входную дверь.

Внешний вид и внутренняя планировка таунхауса Хайда отличались изысканностью. Широкая лестница дугой уходила из холла на второй этаж, люстра висела под лепной розеткой в центре потолка, потолочные углы и верхняя часть стен тоже были украшены изысканной лепниной. Дом был построен с не меньшим художественным вкусом, чем особняк Сэмюэла Портеуса, но здесь изящество архитектуры контрастировало с весьма скудной обстановкой и скромным убранством. Возникало впечатление, что из мебели тут есть только то, что Эдвард Хайд считает функциональным, и все предметы в доме несут исключительно утилитарную функцию.

– Вы живете один? – спросил Ринтул. – Без прислуги?

– Мне не нужна прислуга – большинство комнат здесь заперты, я ими не пользуюсь. Дом достался мне по наследству, и, честно говоря, он слишком велик для холостяка. – Прошу сюда, – указал капитан раненой рукой в сторону гостиной и поморщился от боли.

– Вам все-таки нужно сделать перевязь для руки, – с укором сказала Келли Бёрр, но Хайд лишь покивал в ответ с вежливой улыбкой.

– Сержант Маккендлесс с тремя констеблями съездил в фотоателье Данлопа, – сообщил Ринтул, когда все уселись. – Другого адреса у нас не было. Фотоателье было закрыто, на стук никто не ответил. Маккендлесс проверил все двери и заглянул в окна – Данлопа там определенно не было. А почему вы заинтересовались этим фотографом, капитан Хайд?

– У человека, который напал на меня с ножом, была на руке такая же наколка, как у Данлопа, – трискели-он. Но Данлоп похвастался этой татуировкой как своим личным символом, и теперь я хочу у него выяснить ее истинное значение. Полагаю, мы имеем дело с каким-то тайным обществом.

– Вы про Темную гильдию? Думаете, она существует? – спросил Ринтул.

– Наверняка я не могу знать. Но татуировка определенно несет некий смысл. Трискелион – универсальный кельтский символ, – сказал Хайд. – Это изображение появлялось повсюду, где селились кельты. На мой взгляд, оно было бы весьма подходящей эмблемой для какой-нибудь тайной кельтской организации. Возможно, Маккендрик связан с делами, которые мы расследуем, в большей степени, чем кажется. А может быть, Темная гильдия и правда существует.

Келли Бёрр нахмурилась:

– Что за Темная гильдия? Мне встречались упоминания о ней в «Эдинбургском комментаторе».

– Это старинная эдинбургская легенда, – отозвался Ринтул. – Выдумка, не более того.

– Она возникла во времена декана Броуди, – подхватил Хайд. – В Старом городе многие улицы и переулки названы в честь разных видов ремесел: Свечной ряд, Мясницкий тупик и так далее. Представители каждого ремесленного производства создавали свою гильдию, или цех, как это еще называлось, то есть профессиональное сообщество. Людей, возглавлявших такие гильдии, именовали деканами. Официальной эдинбургской традицией стало Церковное паломничество деканов, которое устраивалось ежегодно на кельтский праздник начала лета Бельтайн: главы всех старинных ремесленных гильдий в полном парадном облачении следовали от здания Свечной гильдии до Церкви Серых братьев. Там, на месте старинного францисканского монастыря, формально подтверждалось право каждого из них и дальше возглавлять свою гильдию. Такие профессиональные союзы были у всех ремесленников – у кузнецов, портных, ткачей, пекарей, каменщиков и прочих. Кстати, гильдия имелась и у лекарей, до того как на ее основе была создана Королевская коллегия хирургов.

– А Темная гильдия чем занималась? – спросила Келли.

– Броуди стал самым знаменитым деканом в истории Эдинбурга, а вернее – печально знаменитым, – продолжил рассказ Хайд. – Уильям Броуди был преуспевающим мастером-краснодеревщиком и главой Плотницкой гильдии. Он вел, однако, двойную жизнь, в результате чего окончил свои дни на виселице – это доподлинный факт в истории Эдинбурга, но впоследствии его призрак поселился и в городской мифологии. Перед тем как его повесили, Броуди проклял Эдинбург, пообещав восстать из могилы и до скончания веков сеять в городе страх и ужас. Одни говорили, что он подкупил палача, чтобы тот укоротил веревку и сделал вид, будто не заметил стальной воротник, который Броуди надел под рубаху. Другие утверждали, что Броуди все же повесили как следовало, но его привел в чувство какой-то злокозненный врач. А третьи и вовсе считали, что Броуди воскресили колдуны-некроманты. Как бы то ни было, легенда гласит, что вернувшийся к жизни декан укрылся в подземных ходах и на замурованных чумных улицах под городом. Там он основал Темную гильдию, которая зовется еще Гильдией теней и Бесчестным цехом. Бессмертный Броуди, дескать, до сих пор носит звание декана и возглавляет эту Темную гильдию, собирающую в подземельях убийц, грабителей, взломщиков, карманников, растлителей со всего города.

– Значит, это всего лишь легенда? – уточнила Келли. – Чистая выдумка, суеверие?

– В определенной степени… – отозвался Ринтул. – Некоторое время назад пошли слухи – достаточно достоверные слухи, чтобы озаботиться и начать расследование, – что эта легенда послужила моделью для создания куда более современной и вполне реальной преступной организации. Это может быть шайка бандитов, пускающая всем пыль в глаза, а возглавляет ее какой-то умник, присвоивший прозвище Декан и окутавший себя мистическим флером легенды о Броуди.

Келли взглянула на Хайда:

– Вы думаете, люди, которые на вас напали, принадлежат к Темной гильдии?

– Все, что я могу сказать наверняка, это что их объединяет одна эмблема, а эмблема представляет собой кельтский трискелион.

– Если означенная картинка пользуется такой популярностью, – начал Ринтул, – быть может, это просто совпаде…

– Поверьте мне, – перебил его Хайд, – лимит на совпадения в этих делах уже исчерпан. У нас есть два убийства, между которыми напрашивается связь, и одно из них совершено в соответствии с кельтским обрядом тройственной смерти. У нас есть запрос из Скотленд-Ярда на проверку возможной причастности Кобба Маккендрика к кельтскому националистическому движению. У нас есть дело об исчезновении богатой эдинбургской наследницы, которую мы считали похищенной и никак не соотносили это с другими делами, пока не выяснилось, что она хорошо знакома с Фредериком Баллором, имеющим весьма темное политическое прошлое, а также с нашим татуированным другом – фотографом Данлопом, который, оказывается, делал семейные фотопортреты Локвудов. И вдобавок к этому обнаружилось, что барышня Элспет входит в националистическую ячейку Кобба Маккендрика. – Хайд замолчал и помассировал висок, опять поморщившись от боли в раненой руке. – Демпстер наведался в гарнизон?

– Он сделал все, как вы просили, – кивнул Ринтул. – К великому неудовольствию бригадира Лоусона, должен заметить. К сожалению, это опять была пустая трата времени. В гарнизоне нет сержанта-знамёнщика с боевым шрамом на лице, такого, как вы описали. Все остальные служаки, которых Демпстер там встретил, хоть и с большой неохотой, но позволили осмотреть их запястья. Наколок ни у кого не было.

– Могу я кое-что добавить, сэр? – неуверенно подал голос Поллок.

– Давайте, Иэн, не стесняйтесь, – велел Хайд.

– Возможно, в замке и не было никого подходящего под ваше описание, но, по-моему, оно соответствует одному из тех троих подозрительных мужчин, которых я видел на собрании Кобба Маккендрика. Помните, я говорил вам про человека с боевым шрамом через всю щеку?

– Помню, – кивнул Хайд. – Вы сказали о нем, и я тогда сразу подумал про того сержанта-знамёнщика, который сопровождал меня во время визита в гарнизон. Но в данный момент меня больше интересует, почему ни Аллан Лоусон, ни его провост не вспомнили человека с такой броской приметой на лице и не выяснили для Демпстера его фамилию. Ведь тот сержант-знамёнщик явно был на дежурстве, когда я туда приходил, а что может быть проще, чем заглянуть в расписание нарядов?

– Они это как раз и сделали по настоянию Демпстера, – сказал Ринтул. – Он получил список дежуривших в тот день унтер-офицеров, среди которых нашелся лишь один сержант-знамёнщик. Его привели к Демпстеру, но это оказался не ваш меченый.

Хайд повернулся к Поллоку:

– А что там с Маккендриком? Вы его привезли на допрос?

– Виноват, сэр, – покачал головой Поллок. – Я не смог его найти. Прошел по всем адресам, имеющим отношение к Маккендрику, которые у нас были, – его нигде нет. Мы выставили наблюдение у его дома и еще там, где живет супружеская пара, с которой он водит дружбу. Пока что безрезультатно. У Маккендрика никогда не было причин скрываться от полиции и вообще опасаться преследования – а стало быть, как мне кажется, он сбежал, потому что замешан в интересующих нас делах больше, чем мы думали.

– Или же он сбежал потому, что знает лишнее и опасается за свою безопасность, ведь те, кто может пролить свет на эти дела, погибают один за другим ужасной смертью. А что насчет частного сыщика, Фаркарсона? – спросил Хайд. – Вы попросили домовладелицу отпереть его квартиру?

– Попросил, сэр. Поверхностный осмотр квартиры не дал никаких указаний на то, над каким делом он сейчас работает и куда уехал. У него там целая стопка исписанных блокнотов и несколько папок с документами, но чтобы их забрать, нам потребуется ордер, а у нас нет никаких оснований для его получения, поскольку Фаркарсон не совершил ничего противозаконного. Так что я попросил пока домовладелицу дать нам знать, как только ее квартиросъемщик вернется.

– Если он не вернется в течение ближайших нескольких дней, мы в любом случае заберем его бумаги, – отрезал Хайд. – На кону жизнь молодой женщины. – Он снова повернулся к начальнику: – Главный констебль Ринтул, прошу вас употребить все свое влияние и обосновать безотлагательность дела, чтобы шериф[50] выдал ордер на обыск и изъятие улик у Фаркарсона.

– Ордер будет у меня завтра, к этому времени.

– Благодарю вас, сэр. Что там у Маккендлесса? Он выполнил задачу?

– Едва ли в Эдинбурге остались хоть один слесарь и хоть один скорняк, к которым он не заглянул, но никто не признал ни ключ, ни кожаный брелок своей работой, – развел руками Ринтул. – Однако сержант Маккендлесс произвел на меня впечатление человека чрезвычайно дотошного и решительно настроенного разгадать эту загадку.

– В расследовании убийства Портеуса мы пока не продвинулись? Кто-нибудь тянет на подозреваемого в списках его пациентов?

– Никто, – сказал Поллок. – Доктор Портеус, судя по всему, ревностно оберегал свою частную практику и личную жизнь от ненужных свидетелей. Возможно, даже чересчур ревностно.

– Что насчет официальной практики? – спросил Хайд. – Нашлись какие-нибудь зацепки в «Крейге» или в водолечебнице?

– Большинство пациентов доктора Портеуса содержатся в психиатрическом отделении Крейглокартской водолечебницы. Самостоятельно его посещали только трое, и мы проверили двоих из них. У одного случилось обострение, когда он ездил погостить у родственников, и его поместили под постоянное наблюдение в Кинросский дом умалишенных в Файфе, где он сейчас и находится. У второго есть алиби на время убийства.

– А у третьего?

– Третий пациент – женщина, мы ее всё еще проверяем. Но она у Портеуса лечилась от психотической меланхолии после рождения ребенка и представляется мне маловероятной кандидаткой на роль подозреваемой в убийстве.

– Ясно. – Хайд помолчал. – Констебль Поллок, завтра нам с вами и с сержантом Маккендлессом надо будет нанести еще один визит нашему другу фотографу Данлопу.

Келли Бёрр заверила главного констебля Ринтула, что побудет с Хайдом, пока тот не отправится спать, и вернется к нему утром удостовериться, что его здоровье идет на поправку. Когда Ринтул и Поллок ушли, она приготовила чай и принесла его в гостиную. Кроме чашки чая Келли вручила Хайду стакан воды, в которой развела порошок из пакетика, полученный в госпитале.

Хайд заартачился было, но Келли настояла, чтобы он выпил лекарство.

– Я понимаю, вы боитесь, что успокоительное затуманит ваш разум, но примите хотя бы одну дозу, только сегодня. Это ваша первая ночь дома, препарат поможет вам заснуть.

В итоге Хайд нехотя согласился и проглотил растворенный в воде порошок.

Пока они сидели в гостиной за чаем, разговор сам собой вернулся к Сэмюэлу Портеусу.

– Скажите честно, вы верите в эту нелепую теорию насчет «альтер идем», которой был, судя по всему, так увлечен Сэмюэл? – спросил Хайд. – По-вашему, две личности действительно могут сосуществовать в одной голове?

– По правде говоря, не знаю. Статья, которую вы нашли на столе Сэмюэла, – случай, описанный Пьером Жане, – это, несомненно, первая попытка вызвать научную дискуссию на тему, можно ли признать подобный казус особой формой психического расстройства. После того как вы рассказали мне о теории Сэмюэла, я проштудировала литературу по этой теме и выяснила, что похожие патологии и теории периодически упоминаются с конца прошлого века. Нашла любопытное исследование 1791 года, проведенное в городе Тюбингене в Германии. Эберхард Гмелин, пионер ментальной медицины, описывает в нем поразительный случай, который он называет «меняющейся личностью».

– То же самое, что «синдром альтер идем», по версии Сэмюэла?

– Почти, – кивнула Келли Бёрр. – Пациенткой Гмелина была немецкая женщина довольно скромного происхождения. Во время странных приступов она считала себя французской аристократкой. Самое удивительное, что, пребывая в этом состоянии, она великолепно говорила по-французски – это была речь культурной, образованной дамы, грамматически безупречная, с идеальным произношением, как будто она и правда родилась и выросла во Франции. При этом, если к ней обращались по-немецки, у пациентки возникали затруднения, она изъяснялась на родном языке коряво и с сильным французским акцентом. Когда же приступ заканчивался и женщина возвращалась в свое обычное состояние, она не только не помнила о том, что с ней происходило, но и не могла связать на французском и пары слов. Итог: один разум, но две идентичности, два «я», которые не знают друг о друге и не помнят, что делает и говорит другая личность. Все в точности совпадает с казусом французского пациента, исследованным доктором Жане, и почти соответствует казусу частного пациента Сэмюэла, о котором остались записи в его дневнике наблюдений. В последнем случае разница в том, что альтернативная личность пациента – кровожадный монстр, жестокий и порочный во всех своих проявлениях. И вполне возможно, что именно этот монстр убил Сэмюэла.

– Однако же все это не слишком убедительно, – сказал Хайд. – Мне кажется странным, что подобное ментальное расстройство попало в поле зрения исследователей всего-то около сотни лет назад. Если это так широко распространенный, встречающийся в разных странах вид психической патологии, тогда почему о нем заговорили только сейчас?

– В том-то и дело, что свидетельства сохранились со времен античности. О нем писали древние греки, считая доказательством метемпсихоза – переселения душ. А в Средние века этот феномен задал работы экзорцистам и инквизиторам. Сами подумайте, Эдвард, у каждого из нас есть оборотная сторона – личностные качества, которые мы сами пытаемся отрицать. И качества эти порой столь неприятны и неприемлемы, что некоторые люди в их отрицании заходят слишком далеко – в результате возникает раскол. Они полностью отчуждают часть собственного сознания, предоставляя ей тем самым возможность обрести независимую идентичность.

Хайд глубоко задумался над тем, что сказала Келли.

– Если это правда и если такой синдром действительно существует, значит, убийца Сэмюэла может сам не знать, что он убийца. Преступник скрывается от правосудия в ничего не подозревающем разуме невинного человека… – Он медленно покачал головой, словно в величайшем изумлении. – Лучшего убежища и не найти…

Глава 39

Ничто в этом месте не поддавалось осмыслению. Элспет бежала очертя голову, ныряла в черную, как смоль, пустоту, то и дело спотыкалась и падала, кривясь от боли, поднималась и снова бежала. Она мчалась изо всех сил, слепо рискуя, а шаги у нее за спиной не ускорились, но при этом не становились тише. Она бежала, ее мучитель неспешно шел, и ему удавалось каким-то образом держаться на том же расстоянии.

На бегу Элспет различила новые звуки – где-то далеко, очень высоко над ней. Она остановилась и прислушалась. Слабо, но все же различимо до нее доносился шум толпы – люди переговаривались, шагая по своим повседневным делам, в мире, который был так близок и так недоступен.

Ее первоначальная догадка оказалась верной: как бы ни было устроено это место, оно находилось в подземном лабиринте, тайные ходы которого, по легенде, пронизывают землю под Эдинбургом и его предместьями. Она стояла, не дыша и не шевелясь, стараясь не думать о не стихающих ни на мгновение шагах позади и сосредоточиться на тихих отдаленных звуках.

Где-то в той отрезанной от нее и все же такой близкой вселенной смеялась женщина, и Элспет вдруг почувствовала угрызения совести от того, как редко она сама смеялась, когда жила на светлой стороне. Ее вдруг охватило всепоглощающее желание вернуться обратно в тот мир. Долетели еще какие-то звуки, теперь уже совсем слабые – едва слышный цокот копыт по брусчатке и снова приглушенный гомон голосов. Шум то нарастал, то затихал, словно его приносил капризный ветер.

А потом все стихло.

Элспет оставалась на месте, выравнивала заполошное дыхание, чтобы не мешало слушать, но слушать было уже нечего, за исключением неутомимой поступи ее приближающегося тюремщика.

Отчаянно всхлипнув, Элспет бросилась бежать.

Шаги за спиной теперь были как будто громче, ближе. Она все гадала, почему до сих пор не добежала до противоположной стены и каким образом ее преследователю, шагавшему размеренно и неспешно, удалось сократить расстояние между ними, несмотря на ее долгое заполошное бегство от него.

Девушка снова остановилась. Все дело было в тьме, решила она. В этой кромешной, всеобъемлющей чернильно-бархатной тьме. Из-за тьмы притупились все чувства, время исказилось, пространство перекосилось в ее восприятии. Не исключено, что она бегает по кругу. А долгий спуск по ступенькам мог привести ее не на ровный пол другого этажа, а на наклонную плоскость, которая так медленно и постепенно уходила вверх, что это было почти незаметно, но в итоге она привела Элспет на изначальный уровень, к той самой стартовой точке, где она очнулась на куске мешковины. Пространство непроглядной тьмы в этом узилище казалось таким обширным и лишенным ориентиров, что все было возможно.

Элспет стояла, затаив дыхание. Быть может, думала она, шаги позади, вопреки тому, что звучат они очень уверенно, принадлежат вовсе не ее мучителю, а другой потерянной душе, взыскующей освобождения из мрака. Но рисковать она не хотела. Убежать от шагающего человека, как выяснилось, ей не удастся, и своим топотом она лишь выдаст свое местонахождение. Надо, решила она, сделать союзником злейшего врага: тьма, которая до сих пор лишь пугала ее и сбивала с толку, должна стать для нее защитой.

Теперь шаги звучали еще ближе. Совсем рядом.

Элспет стояла, стараясь не шевелиться, но тьма, отобравшая все чувства, заодно лишила ее равновесия, и она слегка пошатнулась. Медленно и бесшумно она опустилась на колени и уперлась ладонями в холодный каменный пол.

Преследователь был прямо за ней. Шаги раздавались так громко, что Элспет могла поклясться – он всего в нескольких футах. Шаги по-прежнему были неспешными и размеренными, тем не менее они становились громче.

«Вот он, – подумала Элспет. – Прямо возле меня».

Незримый преследователь не замедлил шага, и Элспет испугалась, что, проходя мимо, он услышит оглушительное биение ее сердца.

Каждое мгновение растягивалось в целую вечность, каждый шаг звучал, как удар молотка, вгоняющего гвоздь по самую шляпку, и эхом отдавался в ее ушах.

«Проходи. Пожалуйста, Господом заклинаю, иди своей дорогой».

Она еще не позволяла себе надеяться, но ей уже казалось, что шаги начали становиться тише. Минула еще одна болезненно растянутая до бесконечности секунда без единого вздоха. Да, теперь можно было не сомневаться: шаги потихоньку затихали в отдалении.

Он прошел мимо во мраке. Ее уловка сработала. Элспет накрыла сладостная волна облегчения.

Шаги оборвались.

– Элспет, – прозвучал незнакомый голос во тьме, – ты что, не хочешь идти за мной? Мне нужно столько всего тебе показать, явить множество темных чудес…

Глава 40

Формально Портобелло оставался самостоятельным бургом, а по факту представлял собой приморское предместье Эдинбурга и служил местом летнего отдыха столичному населению. Для курорта, впрочем, Портобелло и в самую хорошую погоду выглядел слишком тускло и безрадостно. А уж не в сезон, да еще в такой пасмурный день, вид он являл исключительно тягостный. Полоса песка шириной в две мили, нареченная пляжем, вытянулась, пустынная и разоренная ветрами, вдоль лениво волнующегося моря, похожего на жидкий графит, под набухшим тучами небом.

Фотографическое ателье, которое искали полицейские, стояло в конце коротенькой улочки, которая выходила к набережной и унылому пляжу за ней. Это было длинное одноэтажное здание из дерева, напоминавшее низкий складской сарай и выкрашенное в зеленовато-голубой цвет, с желтыми балками и наличниками на окнах-витринах. Передний фасад был обращен к морю и набережной, тогда как задний смотрел на улицу, – здание было расположено так, чтобы в хорошую погоду курортники не прошли мимо.

– Это оно? – спросил Хайд.

– Оно самое, – отозвался детектив-сержант Питер Маккендлесс.

Полицейские подошли к фасаду со стороны набережной, и Питер указал на вывеску над главным входом:

Генри Дж. Данлоп

ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ФОТОГРАФИЯ

УВЕЛИЧЕНИЕ И КОПИРОВАНИЕ ПО ТРЕБОВАНИЮ

Хайд вспомнил снимки мертвых детей, которые Данлоп показывал им с Келли Бёрр, и ему показалось вопиющим безобразием, что их маленькие остывшие тела привозили сюда, в этот ярко разукрашенный прибрежный сарай.

Во входной двери была стеклянная панель, за которой болталась табличка, оповещавшая, что ателье закрыто.

Капитан постучал в дверь. Ответа не последовало, и он постучал еще раз – уже кулаком в перчатке и с такой силой, что створка затряслась на петлях.

Никто не открыл.

– Ломайте замок, – в конце концов приказал он Поллоку.

– Но, сэр…

– Ломайте, констебль. Я беру на себя всю ответственность. Сам бы сломал, если б рука была в порядке.

Поллок перевел взгляд с Хайда на Маккендлесса, затем с силой толкнул дверь плечом. Створка не поддалась, тогда он отошел на шаг и ударил ногой по замку. Дверной косяк треснул, створка отлетела внутрь, с грохотом упав на пол; стекло в ней разбилось вдребезги.

Помещение, в котором очутились полицейские, переступив порог, служило приемной. В этой тесной комнатушке стены были увешаны образцами работ Данлопа; у одной стоял консольный столик с кассой; напротив высились три шкафа с выдвинутыми ящиками. В углу притулились сложенные треножники. Двустворчатая дверь несла на себе табличку «СТУДИЯ и ПРОЯВОЧНАЯ». Хайд кивнул офицерам, распахнув створки, и те последовали за ним в просторное помещение, занимавшее всю остальную часть здания.

Очевидно, это и было основное место работы Данлопа. Потолок здесь отсутствовал – наверху сходились под углом два ската крыши, один из которых был почти полностью застеклен, и помещение через это огромное окно наполнялось естественным светом. В дальнем конце, за перегородкой и портьерой, находилась темная проявочная комната.

Здесь тоже стояли высокие шкафы с ящиками, но, помимо них, было много разной мебели: шезлонг, большой мягкий диван-«честерфилд», два вольтеровских кресла и множество деревянных обеденных стульев. Вся эта мебель была выстроена вдоль противоположной стены и назначение, видимо, имела не функциональное, а декоративное – предметы интерьера словно стояли в боевой готовности, чтобы, когда потребуется, сослужить службу в качестве антуража для фотографии, в зависимости от количества людей, которые соберутся для группового портрета.

Всю стену под застекленной частью крыши занимал театральный разрисованный задник. На нем был представлен традиционный шотландский пейзаж: горы и озеро в пропорциях золотого сечения, а над ними по холстяному небу плывут облака. Перед задником на подпорки, расставленные в разных местах, был накинут отрез зеленого фетра, имитирующий холмы; на нем были рассыпаны охапки сухих трав, вереска и бумажного чертополоха. Центральным элементом декорации был самец благородного оленя в натуральную величину, увенчанный роскошными рогами. Он замер, повернувшись боком к стоявшему в десятке футов фотографическому аппарату и обратив взгляд к объективу, словно его встревожило присутствие фотографа. Олень казался живым, но лишь благодаря мастерству таксидермиста.

Вся эта картина являла собой идеализированный образ Шотландии – утрированно дикой и величественной Скоттии, какой ее рисуют на почтовых открытках и на коробках с печеньем. Хайду при виде декорации сделалось не по себе – что-то в этих живописных стратах, гленах[51] и горах на заднике напомнило ему воображаемую топографию из снов, вызванных ночными припадками.

Фотографический аппарат, гораздо крупнее того, который Данлоп приносил в морг, чтобы сфотографировать повешенного незнакомца с реки Лейт, был установлен примерно в десяти футах перед фальшивой идиллией. За фотоаппаратом, приготовившись запечатлеть всю декорацию, на стуле с регулировкой высоты сидел фотограф, наклонившись вперед и накинув на голову и плечи кусок черной светонепроницаемой ткани.

– Мистер Данлоп! – окликнул его Хайд. – Почему вы не отзывались на стук в дверь?

Хозяин фотоателье продолжать сидеть молча. Черную тряпку с головы он не снял.

– Мистер Данлоп! – громче повторил капитан.

Но фотограф опять не обратил внимания.

Хайд нетерпеливо пересек студию и остановился рядом с ним.

– Мистер Данлоп, это капитан Хайд из полиции. У меня есть вопросы к вам… – Рассерженный тем, что его так демонстративно игнорируют, он схватил черную тряпку за край и резко сдернул ее с головы фотографа.

Данлоп не шелохнулся. Он сидел, упершись лбом в тыльную часть фотокамеры со стеклянной пластиной. Хайд заметил, что у него за ухом, как всегда, торчит окурок, полуприкрытый пожелтевшими от табака и кое-где подпаленными волосами. Одна его рука лежала на колене; вторая, распухшая и почерневшая от запекшейся крови, безвольно висела.

Хайд подумал, что Данлопа намеренно усадили вот так, и потребовалось тут не меньше умения, чем для того, чтобы правильно расположить оленя. Он также понял, что Данлоп, как и олень, мертв. Присев на корточки, чтобы осмотреть фотографа, капитан увидел, что впереди его рубашка пропиталась кровью, натекшей из глубокой раны на шее. Затем он услышал, как позади охнул Поллок, и выпрямился.

– Черт… – пробормотал Маккендлесс. – Еще одно убийство.

– На этот раз все по-другому, – сказал Хайд. – Ему перерезали горло, но других ран я не вижу, тут не было обряда тройственной смерти. Данлопа убили быстро и практично. И у того, кто это сделал, была конкретная цель: не дать ему заговорить. Тот, кто это сделал, понимал, что мы будем искать Данлопа. Мне неясно только, откуда он узнал, что мы направляемся сюда.

– А почему он так странно сидит? – спросил заметно побледневший Поллок.

– Потому что его так нарочно посадили, – сказал Хайд. – Но в этом нет ничего от древних ритуалов. Я, конечно, могу ошибаться, и его поза совершенно случайна. Допустим, убийца перерезал Данлопу горло, подойдя сзади, и тот упал вперед. Умер он очень быстро, судя по большой потере крови, и остался в таком положении. Но мне все же кажется, что это каприз убийцы – разместить тело Данлопа именно так. Он сделал это специально для нас. Или просто развлекался.

– Каприз, говорите? – недоверчиво нахмурился Маккендлесс.

Хайд отошел от мертвого фотографа и окинул взглядом студию:

– Вы разве не видите? Данлоп не фотографировал эту декорацию, он сам является ее частью. Вполне возможно, что вся эта сцена организована именно ради нас. То немногое, что мы знаем об убийце, позволяет предположить, что он сам воссоздал шотландский антураж. В последнее время у меня были причины заняться изучением символики, и могу сказать, что здесь… – он обвел рукой студию, – здесь все пронизано символическим смыслом. Убийца оставил нам послание и хочет, чтобы мы его поняли.

– И что же за буйнопомешанный все это устроил? – мрачно выразил недоумение Маккендлесс.

Хайд вместо ответа повернулся к Поллоку:

– Иэн, идите на улицу, остановите первый попавшийся кэб и езжайте в полицию бурга Портобелло. Скажите там, чтобы прислали сюда людей. Питер, а мы с вами должны здесь все тщательно осмотреть. Хотя, боюсь, все, что могло нам пригодиться, давно уже забрали. – Он снова посмотрел сверху вниз на согбенную спину кривоногого фотографа, который считал своим призванием снимать мертвецов так, чтобы они казались живыми и обрели бессмертие в некоем фотографическом иномирье.

Бессмертие, в котором самому Данлопу было отказано.

Инспектор полиции бурга Портобелло приехал с четырьмя констеблями. Было очевидно, что этому суровому долговязому служаке с заметным лотианским выговором не слишком понравилось, что Хайд не поставил заранее в известность местный участок о своем визите в фотоателье Данлопа. Однако возмущаться инспектор не стал – Хайд был старше по должности и обладал куда большей властью в Эдинбургшире.[52]

К тому же убийство, произошедшее в студии местного фотографа, выходило далеко за пределы привычных повседневных хлопот полиции бурга Портобелло.

В итоге местные полицейские беспрекословно перешли в распоряжение Хайда и просто охраняли место преступления, пока сам капитан, Поллок и Маккендлесс производили обыск в фотоателье.

Как и опасался Хайд, уликой оказалось скорее отсутствие улик как таковых, нежели их присутствие. Тот, кто убил фотографа, от души порылся в ящиках всех находившихся в здании шкафов. На месте остались лишь хранившиеся там портреты, натюрморты и пейзажи.

– Сэр… – позвал капитана Маккендлесс. Он осматривал шкаф из тех, какие обычно используются в конторах под картотеки.

Хайд, подойдя ближе, увидел, что Данлоп хранил здесь фотографические пластины и многочисленные оттиски.

– Все остальные шкафы незаперты, а тут, похоже, ящики были на замке. – Маккендлесс показал на каждом из ящиков следы взлома. Три верхних все еще были набиты битком. – Похоже, у нашего кривоногого друга имелась подработка на стороне… – Он протянул Хайду несколько фотографий: некоторые оказались художественно выполненными студийными «ню» – фотозарисовками с изображением женского полуобнаженного тела; другие были вульгарно-эротическими; третьи – откровенно порнографическими. – Данлоп держал их под замком по вполне объяснимым причинам, но тех, кто взломал шкафы, эти снимки не интересовали, так же как и другие его законные работы. Однако… – Маккендлесс задвинул верхние три ящика, и стало видно, что нижние три пусты, – преступники определенно нашли то, что искали.

Хайд кивнул:

– Соберите все в коробки для вещественных доказательств и отправьте на Торфикенскую площадь. – Он повернулся к местному инспектору. – У вас были поводы познакомиться с Генри Данлопом? Не возникало ли у него, часом, проблем с законом?

– Насколько мне известно, не возникало.

– Он иногда выполнял фотосъемку для Эдинбургской полиции. Вы тоже привлекали его для таких дел?

– Да, – кивнул инспектор. – Время от времени он фотографировал арестантов для досье, но не так уж часто. У нас здесь, знаете ли, не такие хитромудрые запросы.

– У вас есть его домашний адрес? – спросил Хайд, проигнорировав шпильку в свой адрес. – Он ведь не в фотоателье жил?

– Навскидку я адрес не вспомню, но в городском архиве он должен быть, я проверю.

– Благодарю вас. – Хайд наблюдал, как полицейские несут к выходу из студии тело Данлопа. – Если не возражаете, инспектор, мы заберем труп в город и отдадим на вскрытие доктору Беллу. У меня есть веские основания полагать, что это убийство связано с другими преступлениями, совершенными в Эдинбурге.

Инспектор как будто собирался выразить протест, но опять передумал.

– Только имейте в виду: придется заполнить кучу бумаг… – Он оттянул пальцем воротник мундира, словно тот внезапно решил его задушить.

– Уверен, вы справитесь, – рассеянно бросил Хайд, внезапно устремившись за констеблями с носилками. – Смотрите, у него кровь на запястье. Закатайте ему рукав.

Констебли опустили носилки с трупом фотографа и сделали, как велел капитан. Манжета Данлопа была в кровавых пятнах. Когда ее отвернули вместе с грубой твидовой тканью рукава дешевого норфолкского пиджака, взорам предстала безобразная рана на запястье: с него был срезан приличный кусок кожи круглой формы.

– Питер, Иэн, идите сюда, – позвал Хайд. – Взгляните на это.

Маккендлесс с Поллоком подошли и уставились на открытие, сделанное капитаном.

– Они срезали татуировку, – пояснил тот. – Либо собирались нас еще больше запутать и хотели, чтобы мы не узнали о том, что было наколото у него на руке, либо им недостаточно было убить Данлопа – у него еще и отобрали знак принадлежности к тайному обществу.

– Вроде как сорвали нашивки, разжаловав из рядов? – спросил Маккендлесс.

Хайд кивнул:

– Только нашивка была не из ткани, а из человеческой плоти.

Глава 41

Генри Дж. Данлоп, мастер художественной фотографии, портретист мертвецов и порнограф по вызову, жил, судя по всему, чрезвычайно скучной жизнью. За следующие два дня изучение его вещей дало совсем мало сведений о нем. Данлоп был холост, редко куда выбирался и с родственниками почти не общался. Он служил в армии, был полковым фотографом, ушел в отставку в чине сержанта и на гражданке продолжил заниматься приобретенным ремеслом. Его сестра, проживавшая в Южном Куинс-ферри[53], умерла три года назад. Последние десять лет Данлоп каждый пятничный вечер проводил в трактире гостиницы в Портобелло, знали его в бурге многие, но никто не мог рассказать о нем ничего существенного.

Полиция Портобелло предоставила Хайду домашний адрес Данлопа: однокомнатная квартирка на втором этаже недорогого доходного дома на Муссельбургской стороне.

Хайд провел там обыск вместе с Поллоком. Жилище Данлопа странным образом противоречило его собственному неуклюжему и неопрятному облику – в квартире царила идеальная чистота, кухонный пол блестел, в жаровне не завалялось ни единого уголька, каминная решетка пребывала в прекрасном состоянии. Данлоп тщательно заботился о своем пространстве обитания, но таковым оно и оставалось для него – пространством обитания, не больше и не меньше. Здесь не чувствовалось человеческого духа и ничто не отражало индивидуальности хозяина.

В квартире фотографа воплотилось выскобленное до блеска одиночество бывшего солдата, усвоенная привычка к порядку – Хайд знал это по себе.

Единственные достойные внимания вещи, найденные в результате обыска, хранились в столе, который стоял у окна с видом на море. Из незапертого ящика капитан достал внушительную сумму денег – пятьдесят семь фунтов в банкнотах «Британского льняного банка».[54] В другом ящике обнаружился альбом с фотографиями, которые, как понял Хайд, имели для Данлопа особенное, личное значение.

Как и тот альбом, который Данлоп показывал Хайду и Келли Бёрр в морге, этот содержал работы, обладающие изрядными художественными достоинствами.

В отличие от вороха снимков, хранившихся в фотоателье под замком, здесь не было ничего вульгарного, пошлого или чисто коммерческого. Эти фотографии действительно отличались высоким уровнем исполнения и вкуса, так что Хайд невольно залюбовался работой покойного мастера.

Поначалу казалось, что в этой коллекции собраны самые разные сюжеты, никак не связанные между собой: натюрморты, пейзажи, несколько портретов. Но затем Хайд нашел общий знаменатель – все фотографии в альбоме объединял шотландский дух. Все пейзажи были либо видами высокогорий, либо эрширскими пасторалями. Целая серия работ была посвящена заброшенным горским поселениям – на них под суровыми, дымными от туч небесами стыли разоренные дома с обрушенными кровлями. Натюрморты состояли из предметов традиционного шотландского быта, в основном из деревенской народной утвари. А люди на портретах, как понял Хайд, позировали в образе известных исторических личностей Шотландии. Высокий, мощного телосложения мужчина в шлеме, увенчанном короной, и с боевым топором в руке представлял Роберта Брюса[55].

«Возможно, – подумал Хайд, – Данлоп сам установил декорацию с видом Шотландии у себя в студии, а убийца лишь вписал труп своей жертвы в готовую картину».

При виде другого фотопортрета – человека в образе Уильяма Уоллеса[56] – он вздрогнул.

– Иэн! – позвал Хайд и, когда Поллок подошел к столу, показал ему снимок. – Узнаёшь его?

Поллок окинул взглядом мужчину с буйными вьющимися волосами, густой бородой и дерзко выпяченным подбородком.

– Это Кобб Маккендрик, – сказал он.

– Точно. Стало быть, мы нашли связь меж… – Хайд, листавший альбом, оборвал себя на полуслове.

Он уставился на другую фотографию – это, очевидно, было воплощение Флоры Макдональд, горской женщины, которая помогла спастись бегством принцу Чарльзу, Молодому Претенденту[57], во время якобитского восстания 1745 года. Капитан отметил, что в качестве фона на снимке использован тот самый задник с высокогорным пейзажем – идеализированным образом Шотландии, который стоял в фотоателье, когда они нашли мертвого Данлопа. Но вовсе не эта декорация привлекла основное внимание Хайда.

– Похоже, мы не просто связь нашли, а целую паутину связей, – поправился он, развернув к Поллоку альбом, открытый на фотографии красивой молодой женщины, переодетой во Флору Макдональд.

Это была Элспет Локвуд.

Глава 42

Келли Бёрр снова навестила Хайда у него дома тем же вечером – пришла сменить повязки на руке и на голове. Пока она этим занималась, Хайд рассказывал ей, что произошло за день.

– Поверить не могу, – вздохнула она, бинтуя ему голову и склонившись над ним так низко, что он чувствовал тепло и запах ее тела. – Мы ведь совсем недавно разговаривали с Данлопом. Думаете, он связан с Темной гильдией?

– Если, конечно, такая организация и правда существует, – печально отозвался Хайд. – А я, знаете ли, уже готов это признать. Эдинбург с его пристрастием ко всевозможным тайным обществам сводит меня с ума. Страшно представить, сколько всего в этом городе подпольных клубов, ячеек, кружков любителей выпивки, азартных игр и прочих непотребств. И состоят в них сплошь добрые пресвитерианцы из приличных семей, которые ведут двойную жизнь и прилежно каются в бог знает каких мелких пакостях и тяжких грехах, совершаемых за закрытыми дверями. Признаться, порой меня тошнит от лицемерия и лживости привилегированных классов эдинбургского общества. – Он смущенно хмыкнул и взглянул Келли в глаза. – Простите, я что-то разбушевался. Неделя была трудная.

– Главное, сидите ровно, – велела Келли. – Я сейчас закончу с перевязкой, и можете бушевать сколько угодно. Вы хоть немного продвинулись в поисках Элспет Локвуд?

– Меня беспокоит затянувшееся отсутствие того частного детектива, Фаркарсона, нанятого ее отцом. Наш юный Поллок завтра утром заглянет к нему домой еще раз, на этот раз с ордером на обыск и изъятие всех записей, хранящихся в квартире. Но, честно говоря, я боюсь, что шансы найти мисс Локвуд живой и невредимой тают день ото дня.

– У вас есть какие-нибудь предположения, что с ней могло случиться?

– Честно признаться, нет. Но юный Поллок считает, что у нее могли начаться такие же приступы неврастенического бреда, от которых страдали ее мать и брат, вследствие чего она могла нанести вред самой себе. Однако исходя из того, что об Элспет рассказывал ее отец, я в этом сомневаюсь.

Келли, сменившая повязку у Хайда на голове, переключила внимание на его руку. Сняв бинт, она слегка нахмурилась: кровь проступила из раны между стежками кетгута, хотя воспаления не наблюдалось.

– Вам нужно беречь руку, Эдвард, – сказала она. – Я уже предупреждала вас, что она может не до конца восстановиться, если вы будете по-прежнему пренебрегать мерами безопасности. Я настоятельно требую, чтобы вы носили руку на перевязи.

Хайд, опустив голову, пробормотал в знак согласия нечто неразборчивое, и Келли, взяв его пальцами за подбородок, заставила посмотреть ей в глаза:

– Это приказ вашего личного врача.

Ее лицо было совсем близко. От заботливого голоса и прикосновения, от того, как она подняла его голову, у обоих вдруг возникло чувство близости. Последовал неловкий момент. Затем Келли выпрямилась:

– Пойду приготовлю чай.

Когда следующим утром Хайд приехал на Торфикенскую площадь, раненая рука висела у него на перевязи, как требовала Келли. Но, работая у себя в кабинете с документами, он быстро взбесился от того, что перевязь мешала, снял ее и засунул в ящик.

Не успел капитан ознакомиться с первым рапортом из стопки, скопившейся на столе, как его потревожили.

По решительному стуку в дверь и нервному оживлению ворвавшегося молодого констебля Поллока было ясно, что его привело сюда важное дело.

– Вы изъяли записи Фаркарсона, Иэн? – поинтересовался Хайд.

– Да, сэр, – кивнул Поллок, – но…

– Нашли что-нибудь полезное в его документах?

– Нет. То есть пока нет, сэр, – нетерпеливо доложил Поллок. – У меня пока не было возможности с ними ознакомиться. Есть кое-что поважнее…

– Не понимаю, что может быть важнее поисков пропавшей…

– Я о другом, сэр. – На этот раз Поллок решительно перебил начальника. – У меня возникла идея. – Он досадливо качнул головой. – И как это мне не пришло на ум раньше! Мы же с самого начала кое-что упустили. Надо было сразу туда наведаться.

– О чем вы говорите, констебль Поллок? – спросил Хайд, теряя терпение.

– О Коббе Маккендрике, сэр. Мне кажется, я знаю, где он может скрываться.

Хайд и Поллок полчаса провели в ожидании на стоянке кэбов у портовых доков Лейта. Солнце, временами заглядывая в прорехи облачного покрова, проливало тусклый свет на серо-бурые, закопченные складские постройки.

Искомый кэбмен оказался невысоким жилистым парнем с певучим выговором уроженца Файфа. При виде Хайда у него на лице, как и у многих людей, незнакомых с капитаном, отразилась смутная тревога. Зато он быстро вспомнил Поллока и их разговор в тот вечер, когда молодой сыщик был на тайной сходке в Лейте. Кэбмен также не забыл, где он тогда высадил Маккендрика и его спутника.

– Хорошая у вас память, – сказал Хайд.

– Ага, а то! В нашем деле без этого никак. Но того субчика-то я запомнил не токмо из-за своего кучерского навыка, а ишо потому, как видел его потом опять. И, кстати-то, ждал, что вы придете. Хотя думал, конечно, придете знамо раньше.

Хайд с Поллоком переглянулись.

– Того субчика? – повторил Поллок.

– Ага. Того, который того, фьють, – свистнул парень из Файфа. – Порешили кого, короче. Я про доктора, что чокнутых лечил. Это ж он был с тем, другим, джентльменом тогда.

– Вы имеете в виду доктора Сэмюэла Портеуса? – насторожился Хайд.

– Ага, его. Узнал по картинке в «Эдинбургском почтальоне». Вы ж из-за него здесь, нет?

Хайд посмотрел на Поллока – у молодого человека на лице отражалась смесь потрясения и досады.

– Тот джентльмен богемного вида, которого я видел в ту ночь с Маккендриком… – начал Поллок. – Я принял его за писателя или художника, но, получается, это был врач… Простите, сэр, я плохо рассмотрел его и не провел параллель…

Хайд повернулся обратно к кэбмену так резко и решительно, что тот едва не попятился.

– Вы должны немедленно отвезти нас туда, где высадили этих людей в ту ночь, – заявил капитан.

По дороге Хайд велел кэбмену остановиться возле полицейского участка на Торфикенской улице и послал Поллока за Маккендлессом, Демпстером и шестью констеблями в униформе. Он также попросил Поллока принести четыре служебных револьвера из оружейной комнаты сыскного отделения.

Кэбмен из Файфа с опаской поглядывал, как со двора участка выкатывается запряженная четверкой лошадей «Черная Мария» и пристраивается за его хэнсомом.

– Все в порядке, – попытался успокоить парня Хайд. – Просто отвезите нас к дому с подвалом и можете ехать по своим делам.

Район Стокбридж был переходным этапом от величия Нового города к убожеству Дина. Многое здесь еще напоминало о его скромном прошлом прибрежной деревеньки на Лейте, но амбиции среднезажиточного сословия и серая эдинбургская экспансия уже давали о себе знать, продолжая воплощаться в меблированных доходных домах и приземистых каменных особняках. Таунхаус, к которому подъезжали полицейские, отличался более изысканной архитектурой. Он стоял бок о бок с другими подобными частными зданиями, тесно прижатыми друг к другу на изгибавшейся дугой улице, которой было от силы лет пятьдесят. Построены эти дома были по образу тех, что встречались в самых престижных кварталах Нового города, но здесь не хватало простора тамошних бульваров. Все таунхаусы в дуге были трехэтажными, и у каждого имелся подвал.

Кэбмен указал на кованую решетку, огораживающую от улицы каменные ступеньки, которые вели вниз, в подвальное помещение, – как он сказал, двое его пассажиров именно по ним спустились в тот вечер. Насколько знал Хайд, если этот таунхаус сохранил свое назначение жилого дома или же имел его изначально, то в подвальном этаже должны находиться комнаты для прислуги, кладовка или чулан. Главный вход в дом, на уровне тротуара, был расположен чуть дальше и хорошо просматривался с любой точки улицы. Решетка с дверцей, защищавшая вход в подвал, стояла на углу здания и граничила с узким проходом между домами.

Хайд попросил кэбмена остановиться на улице в некотором отдалении от нужного таунхауса, а кучеру «Черной Марии», которая везла полицейских в униформе, вооруженных дубинками, приказал ждать за углом.

Демпстер и Маккендлесс, сыщики в штатском, тоже ехавшие в «Черной Марии», раздали остальным офицерам указания и пересели к Хайду и Поллоку в хэнсом, где сразу стало тесно.

– Привез по вашему приказу, сэр, – сказал Демпстер, протягивая Хайду и Поллоку револьверы «Энфилд».

Молодой сыщик уставился на оружие как на предмет, совершенно чуждый и неуместный в его жизни.

– Вы же знаете, как с этим обращаться? – спросил Хайд. – У вас наверняка была базовая подготовка.

Поллок кивнул и быстро спрятал револьвер в карман пальто.

– Если этот дом – действительно штаб-квартира Темной гильдии, – заговорил Хайд, – а Кобб Маккендрик – ее декан, тогда мы можем столкнуться с сопротивлением отчаянных и безжалостных людей. А поскольку они затевают восстание, здесь у них может быть склад оружия. Нам нужно быть готовыми ко всему.

В городе потихоньку темнело, пока они наблюдали за входами в здание. На улице появился старик в длинном плаще и картузе; через плечо у него была перекинута короткая складная лесенка, в руке он нес длинный шест. Шагая по улице, старик останавливался у каждого фонаря. Отточенными, неспешными движениями, не снимая лесенку с плеча, он поднимал шест, открывал с его помощью одну из стеклянных панелек фонаря, опускал рычажок подачи газа крючком, приделанным к шесту. От газовой горелки нагревались калильные сетки, испускали сияние, и фонари оживали один за другим, размечая пятнами света путь фонарщика, пройденный несуетной поступью.

Проходя мимо кэба с полицейскими, фонарщик безо всякого любопытства бросил взгляд в окно. Лицо фонарщика было старо, как шотландские скалы, и так же бесстрастно, но при виде Хайда его глаза на мгновение сузились, и Хайд это заметил. Старик кивнул ему, будто давнему знакомому, и зашагал дальше, сея свет по дороге.

– Старый Луг… – пробормотал капитан.

– Что-что, сэр? – не понял Поллок.

– А?.. О, ничего. Луг – древний кельтский бог света.

– Я вот думаю, сколько ему еще вот так каждый вечер зажигать газовые фонари, – сказал Маккендлесс. – Учитывая новомодный грандиозный эксперимент с электрическими дуговыми лампами у нас на улице Принцев, на Северном мосту и на вокзале Уэверли…

– Главное, что Старый Луг помог нам лучше видеть объект наблюдения. Смотрите внимательно…

За то время, что они следили за входом в подвал таунхауса, туда спустились несколько мужчин – все разного возраста, типа внешности и общественного положения, но каждый из них, прежде чем свернуть в проход между домами и сойти по каменным ступенькам, настороженно осматривался по сторонам. Кобба Маккендрика среди них не было.

Хайд повернулся к Поллоку:

– Я хочу, чтобы вы прошли мимо дома, не останавливаясь. Постарайтесь рассмотреть дверь в подвал, вернитесь по другой стороне улицы и доложите, что там увидели. В проход между домами не сворачивайте – достаточно будет того, что вам удастся заметить мимоходом.

Поллок кивнул, и Хайд почувствовал, что парень охвачен нервным напряжением, будто наэлектризован. Так или иначе, наведаться в этот дом было изначально его идеей.

Вернулся Поллок, пребывая в еще большей ажитации:

– Мы точно на верном пути, сэр! Та эмблема на брелоке доктора Портеуса…

– Голова Януса?

– Да, она… На двери подвала латунный держатель для дверного молотка очень на нее похож: там голова с двумя лицами, барельеф в древнегреческом или древнеримском стиле. Ну, знаете, в античном…

– А надпись тоже есть?

– Нет, сэр, но голова прям очень похожа, только в нее еще кольцо для дверного молотка вмонтировано. И еще кое-что: за окном первого этажа я заметил одного из тех мужчин, что вошли в подвал. Видимо, на подземном уровне нет отдельного помещения, он связан с остальными этажами. То есть все эти люди воспользовались подвалом, чтобы попасть в дом, минуя главный вход, который просматривается с улицы. И это наводит на мысль…

– Что они хотят приходить и уходить, не привлекая внимания, – докончил за Поллока капитан. И повернулся к Маккендлессу: – Скажите констеблям, пусть приготовятся. К Декану и его Темной гильдии спешат незваные гости.

– А Маккендрика мы ждать не будем? – спросил Маккендлесс.

– Маккендрик уже постарался залечь на дно, а как заметил наш юный Поллок, этот дом – самое надежное укрытие, ибо, по мнению Маккендрика, полиция не может о нем знать. Вряд ли мы увидим его на улице, потому что он наверняка давно скрывается в здании. – Хайд сделал короткую паузу. – Итак, вперед.

Глава 43

– Иди за мной и узришь, Элспет, – снова прозвучал голос во тьме. – Мне столько всего нужно тебе показать. Величайшие чудеса, каких ты и представить себе не можешь.

– Что это за место? – спросила Элспет. Она так долго молчала, что собственный голос показался ей чужим – тоненьким, дрожащим и хриплым. – Зачем мне за тобой идти? Почему я должна тебе доверять, если ты привел меня сюда против моей воли?

Скрытый мраком человек рассмеялся – низким, безобразным смехом, который прозвучал отовсюду, с разных сторон, будто смеющийся неслышно ходил вокруг Элспет. Она в отчаянии завертелась на месте.

– Ты сама сюда пришла, Элспет, – сказал он. – По своей воле, с известной тебе целью. Иди и узришь.

– Кто ты такой? Зачем ты так со мной? – всхлипнула она.

– Ты уже знаешь ответы на эти вопросы, Элспет. – Голос донесся уже с другой стороны, и она снова в отчаянии попыталась повернуться к нему лицом.

– Они ждут твоего открытия. Ждут, когда ты вспомнишь, – снова заговорил человек, и она опять дернулась к переместившемуся источнику звука. Теперь Элспет было ясно, что она окончательно потеряла ориентацию в пространстве и перестала понимать, откуда пришла.

– Я не понимаю! – жалобно выкрикнула она во тьму, обращаясь к вездесущему голосу.

И вдруг во тьме как будто полыхнуло солнце.

После столь долгого пребывания во мраке внезапно загоревшийся свет резанул по глазам и отозвался в голове ослепительными вспышками боли. Через мгновение он стал не таким ярким, но желто-белые призраки все еще плясали вокруг Элспет, сбивая с толку привыкшее к темноте зрение. Через некоторое время она поняла, что солнечный взрыв был всего лишь вспыхнувшим огоньком спички, которую зажег ее похититель, чтобы подпалить факел. Теперь факел спокойно горел в его поднятой руке. Человек стоял спиной к ней футах в пятидесяти. На нем был длинный сюртук с высоким поднятым воротником и пелериной – такие перестали носить лет шестьдесят назад. А когда человек обернулся, черты его лица тонули в тени от широких полей старомодного цилиндра.

Факел пламенел над его головой, и впервые Элспет смогла рассмотреть, что находится у нее под ногами – черные булыжники, гладкие и стертые до блеска, до плоской поверхности, как будто люди ходили по ним веками. Но ничего больше она не увидела – золотисто-алое пламя факела выхватывало из тьмы саму Элспет, ее похитителя и круглый участок мощеной дороги; ни стены, ни потолок не проступали во тьме.

– Я буду Вергилием для твоего Данте, Элспет, – сказал человек, и теперь его голос показался ей смутно знакомым, – твоим психопомпом.[58] Ты Пилигрим, я Спутник.

– Куда мы идем? – спросила она.

– Увидишь…

Незнакомец зашагал дальше, высоко держа факел над головой. Элспет не сдвинулась с места, охваченная страхом. Однако, видя, что свет факела постепенно удаляется и тьма снова начинает сгущаться вокруг нее, она неохотно продолжила путь за своим проводником.

Глава 44

Идти по улице к таунхаусу было рискованно – его обитатели могли заметить полицейских из окон и всполошиться, поэтому Хайд повел сыщиков в штатском и констеблей в униформе вокруг квартала, чтобы обогнуть дома, выстроившиеся дугой, и вернуться ко входу в подвал со стороны двора по боковому проходу.

Питер Маккендлесс открыл задвижку на калитке в железной ограде и замер, когда створка выразила слабый протест скрипом петель. Хайд, достав револьвер, первым спустился по каменным ступенькам к подвальной двери, сделав знак остальным сохранять тишину и не маячить перед забранным решеткой окном первого этажа. Площадка перед дверью внизу была маленькой – сыщики и констебли столпились в тесном пространстве, словно застряли в бутылочном горлышке; некоторые остались стоять на ступеньках. Хайд знал, что медлить в таком положении нельзя, если они хотят застать людей в доме врасплох, иначе преимущество внезапности будет потеряно.

Фрейзер, старший сержант в униформе, крепкий коренастый парень, выросший на просторах шотландских высокогорий, выступил вперед по кивку Хайда и приготовился выбить дверь плечом.

– Подождите… – Хайд, которому в голову неожиданно пришла идея, удержал горца за рукав. Капитан только что рассмотрел латунный держатель для дверного молотка, о котором раньше говорил Поллок. Теперь он своими глазами видел, что рельеф на нем в точности повторяет рисунок, вытесненный на кожаном брелоке Портеуса. Сунув руку в карман пальто, Хайд достал брелок и ключ.

Ключ легко вошел в дверной замок. Хайд медленно и осторожно повернул его, затем кивнул Фрейзеру.

Дверь бесшумно распахнулась – толпа полицейских черным потоком хлынула в подвал. Двое здоровенных мужчин, видимо охранники, не ожидавшие вторжения, обернулись, но не успели даже вскрикнуть под градом обрушившихся на них дубинок.

– Наверх! – скомандовал Хайд и с револьвером в руке зашагал по голым ступенькам лестницы, которая вела из подвала в дом.

Они вышли в главный холл. Стены здесь были темно-красными; с ними резко контрастировали беленые потолочные карнизы и четыре мраморные статуи, копии античных скульптур. Хайд мимоходом заметил, что одна из скульптур представляет собой бюст древнеримского бога Януса, и было очевидно, что именно она послужила моделью для рисунка на брелоке Сэмюэла. Убранство этого помещения что-то смутно напомнило Хайду, но у него не оставалось времени это обдумать. В холле было шесть дверей, и капитан отправил к каждой из них по два полицейских.

– Питер, Уильям, ваша дверь впереди слева. Иэн, вы со мной.

Хайд и Поллок ворвались в главную гостиную. Сидевшие там четверо мужчин вскочили, ошеломленные внезапным появлением чужаков, – Хайд сразу понял, что они потрясены и очень напуганы. Двое из четверых были совсем юными, и один всхлипнул при виде револьверов. Цепким взглядом осматривая четверку на предмет оружия и шаря глазами по комнате в поисках других угроз, он уже понимал, что здесь что-то не так. Мужчины выглядели подавленными, но как будто не слишком удивленными.

– Эдинбургская полиция! – рявкнул Хайд так, что один из юнцов вздрогнул. – Руки за голову, живо, и никто не пострадает!

Второй юнец опять всхлипнул. У мужчины постарше уныло поникли плечи. Сопротивлением здесь и не пахло, даже вызова не было – сплошная обреченность.

Маккендлесс и Демпстер тоже вошли в гостиную.

– Мы зачистили этот этаж, капитан Хайд. Констебли взяли семерых.

– Отведите этих к остальным, – кивнул Хайд на перепуганную четверку. – Иэн, Питер, за мной.

Он повел Поллока, Маккендлесса и двух констеблей по лестнице на второй этаж. Там в длинный коридор выходили двери спален. Первая оказалась заперта – Хайд ударил в нее ногой, и отдача в раненой руке полыхнула болью. Дверь распахнулась, явив взорам двух мужчин лет тридцати, в панике пытавшихся одеться. Кровать у них за спиной была разобрана.

Теперь до Хайда дошел смысл происходящего в этом доме. Duo in unum occultatum — «Двое сокрыты в одном». Двойственность, на которую намекал девиз на брелоке Сэмюэла Портеуса, не имела отношения к опытам с расщепленным сознанием. И мужчин, которых полицейские застали в этом таунхаусе, объединяла вовсе не политическая идеология. И уж определенно они не принадлежали к Темной гильдии. Их союз имел иную природу.

– Отведите их вниз, – приказал Хайд.

В трех других спальнях они обнаружили похожую картину. В итоге были взяты под арест восемнадцать мужчин, включая двух охранников, дежуривших у двери в подвал. Всех отвели в главную гостиную таунхауса. Кобба Маккендрика среди них не было.

– Где Кобб Маккендрик? – поинтересовался Хайд, но восемнадцать мужчин перепуганно молчали. – Где Кобб Маккендрик? – повторил капитан. – Вероятно, вы все сейчас думаете, что попали в большую беду, но расследование, которым я занимаюсь, касается дела куда более серьезного. Я знаю, что Маккендрик скрывался здесь, в этом доме, и если вы не скажете мне, где он сейчас находится, вы все предстанете перед судом по обвинению в препятствовании расследованию убийства.

– А теперь послушайте меня, инспектор… – Один из мужчин постарше, похоже, собрался с духом и решил заявить о своих правах. Он даже выступил вперед, но сержант Фрейзер тотчас толкнул его обратно в шеренгу.

– Я не инспектор, а суперинтендент, – поправил Хайд, – и офицер армии Ее Величества в отставке. Вы что-то имеете мне сказать?

– Я адвокат и надеюсь, что вы ворвались в этот дом на основании… – Он поперхнулся, потому что Хайд шагнул к нему, и, как многим другим, в этом движении адвокату померещилась страшная угроза.

– Где Маккендрик? – снова спросил Хайд, на сей раз спокойнее.

Адвокат промолчал, но едва заметно поднял голову, указав глазами на потолок.

– Констебль Поллок, старший сержант Фрейзер, прошу следовать за мной.

Хайд повел их в холл и вверх по лестнице.

– Потише, джентльмены, – предупредил он, пока они поднимались. – Думаю, наш зверь прячется на чердаке.

На самом верху лестница вывела их в маленький квадратный холл. Пространство над ним на высоте примерно пятнадцати футов венчал застекленный купол – значит, собственно чердачные помещения должны были располагаться по периметру здания вокруг этого купола. Дверь здесь была только одна, без замка. Хайд еще раз жестом призвал своих спутников соблюдать тишину и медленно открыл створку – за ней опять оказались голые деревянные ступеньки, уходившие вверх, в темноту чердака. Он достал из кармана пальто фонарь на батарейке и начал подниматься по лестнице. Поллок и Фрейзер следовали за ним.

На чердаке царила почти непроглядная тьма. Наклонная стена за изломом крыши выходила на задворки дома, и через три окна, расположенных в ней через равные промежутки, не было видно ни звезд, ни огней. Поллок и Фрейзер тоже зажгли свои фонари и осветили чердачное помещение. Оно занимало всю длину фасада; кое-где виднелись столбы и балки, держащие крышу.

Трое полицейских рассредоточились, полосуя фонарями тьму. Здесь пылилось несколько предметов мебели в чехлах, остальное пространство было пустым.

– Спрячьте револьвер, Иэн, – велел Хайд и положил свое оружие в карман пальто. – Мы имеем дело не с террористами и не с анархистами. Он выпрямился под низким скатом крыши, направив луч фонаря во мрак, и позвал: – Маккендрик! Мы знаем, что вы здесь. Прятаться нет смысла. Это капитан Хайд, суперинтендент сыскного отделения Эдинбургской полиции. Я хочу задать вам несколько вопросов. Выходите из укрытия!

Ответом была тишина.

– Мистер Маккендрик, советую вам…

В следующий миг что-то огромное и тяжелое обрушилось на Хайда, с размаху задев плечо и руку так, что он опрокинулся на дощатый пол чердака. Одновременно раздался оглушительный грохот – странный лязг, скрежет, звон, – и доносился он из предмета, который сбил капитана с ног.

– Капитан Хайд! – заорал Поллок, бросившись к нему.

Хайд уже сам кое-как приподнялся на локте и увидел, что рядом лежат опрокинутые напольные часы без пыльного чехла-савана, распотрошенные, «кишками» наружу, выставив латунный маятник, цепи и грузики, как внутренности.

Хайд поднялся на ноги как раз вовремя, чтобы заметить силуэт в дальнем конце чердака – кто-то выбирался через открытое окно в крыше наружу.

Капитан и оба его подчиненных кинулись за беглецом, но, когда они добрались до окна, тот уже успел вылезти. Под окно был пододвинут зачехленный буфет. Хайд, забравшись на него, тоже вылез через оконный проем на крышу, осторожно съехал по скату до зубчатой кромки и остановился, упершись в нее ступнями. Зубчатая кромка опоясывала освинцованный водосборный желоб шириной в фут. Хайд поднялся на ноги и увидел человека, убегающего по краю крыши с такой прытью, будто не боялся упасть.

– Маккендрик! – крикнул капитан. – Стойте! – И устремился за беглецом, который теперь огибал широкую дымовую трубу, почти распластавшись на ней.

Было ясно, что он собирается уйти по крышам домов, тесно прижатых друг к другу на этой изогнутой полумесяцем улице, и спуститься на землю, оказавшись на каком-нибудь таунхаусе подальше. За спиной Хайд услышал Поллока и Фрейзера.

– Будьте очень осторожны, – предупредил он. – Этот парень не стоит того, чтобы ради него сорваться с крыши.

С ловкостью и проворством, неожиданными для человека такой мощной комплекции, Хайд двинулся к дымовой трубе. Водосборный желоб уперся в трубу и оборвался, и капитану пришлось последовать примеру того, кого он преследовал, – прижаться к кирпичной кладке, раскинув руки, и ступить на кромку крыши шириной не больше шести дюймов, идущую вдоль трубы. Повернув голову, Хайд увидел побледневшее лицо Поллока, тоже почти добравшегося до дымовой трубы и заставшего капитана в этой опасной позиции.

– Не пытайтесь повторить, Иэн, – сказал Хайд. – Возвращайтесь назад, в дом, спуститесь на улицу и наблюдайте за Маккендриком на случай, если он тоже решит спуститься где-то в другом месте. Фрейзер, а вы сторожите его на задворках.

Хайд двинулся вдоль трубы, стараясь сохранять подошвами кожаных ботинок сцепление с узкой кромкой крыши. Дважды его нога соскальзывала, и он мог в мгновение ока очутиться на земле тремя этажами ниже. В конце концов он оказался по другую сторону трубы и снова твердо стоял на водосборном желобе шириной около фута. Он взглянул вперед, туда, где желоб прерывался второй дымовой трубой, но Маккендрика не увидел. Невозможно было представить, чтобы он так быстро преодолел это второе препятствие, но Хайд все же наклонился вбок, насколько мог, чтобы попытаться рассмотреть следующий участок крыши за второй трубой. Там Маккендрика тоже не было.

Тогда капитан скользнул взглядом вверх по синевато-серой черепице ската и наконец увидел его. Силуэт человека четко вырисовывался на фоне ночного неба – он неуклюже шел по коньку крыши, разведя руки в стороны, покачиваясь на каждом шагу, как неуверенный в себе канатоходец.

– Маккендрик! – крикнул Хайд. – Бога ради, приятель! Вы же шею себе сломаете! Оно того не стоит!

Человек на коньке крыши не обратил на него внимания и продолжал свой рискованный эквилибр. Хайду не составило труда догнать его по желобу. Капитан, конечно, понимал, что беглец выбрал этот путь, чтобы обойти дымовые трубы.

– Подождите! – снова обратился он к беглецу. – Я всего лишь хочу поговорить с вами, нам нет дела до того, что творится в этом доме. Поверьте, я охочусь за рыбой покрупнее. И она гораздо опаснее.

Черный силуэт на коньке крыши замер, сделав паузу в шатком продвижении вперед. Маккендрик, чье лицо было не разглядеть в темноте, повернул голову к Хайду:

– Почему я должен вам верить?

– Потому что я даю слово джентльмена и офицера Ее Величества.

Черный силуэт разразился хохотом:

– По-вашему, это должно меня убедить?

– Если нет, тогда даю слово как друг Сэмюэла Портеуса, – сказал Хайд.

– Вы? Друг Сэмюэла? – удивился черный силуэт.

– Как сегодня выяснилось, я знал его не настолько хорошо, как мне казалось, но с уверенностью могу сказать, что он считал меня своим другом. Все, что мне нужно от вас, – просто поговорить.

– И ради этого вы вломились в клуб с толпой вооруженных полицейских?

– Мы ожидали найти в доме нечто другое. Я ошибся. Не сразу понял, что представляет собой это место. Прошу вас, спускайтесь и давайте поговорим. Я всего лишь хочу разобраться, что случилось с Сэмюэлом.

Черный силуэт поколебался немного, затем начал опускаться на корточки, чтобы сползти по скату крыши.

Все случилось в доли секунды, но Хайду показалось, что время растянулось.

Когда Маккендрик наклонился, чтобы взяться одной рукой за конек крыши и начать спуск, черепица у него под ногой выскользнула из кладки, скатилась вниз и разбилась о низкую зубчатую кромку.

Кобб Маккендрик стал заваливаться набок, его рука, искавшая конек крыши, схватила пустоту, и он тоже стремительно заскользил вниз по покрытому черепицей скату.

Глава 45

И снова Элспет поймала себя на том, что потеряла ход времени. Они шли очень долго, но девушка не знала, сколько часов или минут, при этом продолжала следовать за незнакомцем и путеводным огнем его факела. Неужели она спала на ходу? Возможно ли это в принципе? Элспет не знала.

По дороге она старалась сохранять между собой и незнакомцем постоянную дистанцию, чтобы тотчас нырнуть в темноту, если он вдруг попытается ее схватить.

По-прежнему в сиянии факела видна была лишь мощенная старыми булыжниками дорога у них под ногами – ничего другого в пятно света не попадало. Элспет пока что так и не удалось разглядеть лицо незнакомца, и он не произнес ни слова с их последней остановки.

Спустя долгое время Элспет не столько увидела, сколько почувствовала, что из тьмы по сторонам от нее начинают проступать внушительные силуэты. Они постепенно обретали форму, и в конце концов оказалось, что это здания – доходные дома со множеством окон, очертания которых стали различимы в свете факела на узкой улочке. Элспет насчитала в одном восемь этажей, но их могло быть и больше – дальше свет не доставал, и верхняя часть здания скрывалась во мраке. Дома надвигались на них справа и слева все ближе, начался спуск по каменным ступенькам, и тесный проход между стенами вывел их на другую улочку, еще уже. Это был типичный эдинбургский тупик, каких не счесть в Старом городе, но Элспет никогда не бывала здесь раньше. Ни в одном окне не горел свет. Ни луна, ни солнце не выглянули, чтобы рассеять тьму над головой.

Человек в цилиндре и сюртуке с пелериной размеренно шагал впереди; факел в его поднятой руке оставался единственным источником освещения.

– Это подземный город, – вдруг пояснил он. – Потерянный город. Город мертвых. Люди замуровали эти кварталы и построили новые поверх. Это случилось во время великой чумы в 1645 году. Горожане замуровали всех, кто здесь жил, обрекли на смерть от голода в чумной тьме. Их останки еще здесь, кости не погребены, и души бродят неприкаянные.

– Зачем ты привел меня сюда? – спросила Элспет. Она была охвачена страхом, паническим ужасом. В тесном тупике пламенеющий факел в руке незнакомца разбрасывал тени, заставляя их плясать на устремленных в бесконечность стенах зданий и перепрыгивать через черные, лишенные стекол провалы окон, похожие на глазницы в пустом черепе.

– До места назначения мы еще не дошли, милая, – сказал незнакомец. – Это всего лишь остановка, перевалочный пункт на великом пути. Дорога наша дальняя, и тебе предстоит еще многое увидеть. Не сомневайся – тебе откроются все тайны. Ты узришь и познаешь истину. Ее чудовищная, ослепительная ясность выжжет тебе глаза, от ее трубного гласа ты содрогнешься до мозга костей.

Глава 46

Время как будто замедлилось – Хайд смотрел, как Маккендрик кувыркается по крутому скату черепичной крыши. Капитан понимал, что низкий зубчатый окоем недостаточно высок и прочен, чтобы остановить падение – сейчас Маккендрик перекатится через край и рухнет на мощенный булыжниками двор позади изогнутой улицы стоящих вплотную таунхаусов. Высоты трех этажей достаточно для того, чтобы человек разбился в лепешку.

Хайд одним прыжком поравнялся с падающим Маккендриком, когда тот был уже на краю, и схватил его за пальто. Столкновение замедлило падение, но сила инерции перекинула Маккендрика через край. Капитан скрючился в водосборном желобе, лежа на животе и двумя руками вцепившись в пальто повисшего над пропастью человека. Вес Маккендрика выворачивал суставы в плечах; обжигающая боль полыхнула в мышцах и сухожилиях на правой руке – разошелся шов на раненом предплечье.

Даже не думая выпускать добычу, Хайд подтянул под себя одно колено и уперся ступней второй ноги в окоем. Он знал, что этот зубчатый барьерчик, хотя и сделан из камня и цемента, несет чисто декоративную функцию и не предназначен для того, чтобы выдержать вес двух взрослых мужчин.

Маккендрик, чьи ноги болтались в пустоте, умоляюще смотрел снизу вверх на Хайда.

– Хватайтесь руками! – прохрипел тот. – Я вас подниму, насколько смогу, а вы хватайтесь за край и подтягивайтесь.

От рывка плечи заломило уже невыносимо; капитан почувствовал, что правый рукав промок от крови из открывшейся раны.

Маккендрик сделал все, как ему велели: исхитрился ухватиться одной рукой за зубчатый ложный парапет. Хайд перехватил пальто поудобнее сначала с одной стороны, потом с другой и теперь надежно держал его за воротник.

– Приготовьтесь, – велел он сквозь стиснутые зубы. – Когда я дерну, подтягивайтесь. Давайте!

Хайд зарычал от боли, изо всех сил рванув Маккендрика вверх, и тот, подтянувшись, схватился за парапет второй рукой.

Раздался хруст – Хайд увидел, как бетон между камнями зубчатой кладки, удерживавшей большую часть веса Маккендрика, начал трескаться. Он уперся обеими ногами в окоем и снова рванул ношу на себя. Маккендрик, закинув ногу на край крыши, перекатился через парапет в водосборный желоб, наконец оказавшись в безопасности.

Оба некоторое время сидели, прижавшись спинами к черепичной крыше и тяжело дыша. Хайд кривился от боли в руке; он видел, что его правая кисть вся залита кровью – будто на руку надета черно-багровая перчатка, тускло отблескивающая в ночной темноте.

– Капитан Хайд! – донесся снизу крик. – Капитан Хайд! Вы в порядке, сэр?!

Хайд посмотрел в полумрак заднего двора и различил среди теней крепкую фигуру Фрейзера, старшего сержанта, который, запрокинув голову, пытался разглядеть его на крыше. В узком проходе между домами зазвучал топот – несколько пар ног торопливо огибали таунхаус, и вскоре во дворе вокруг горца прибавилось черных силуэтов.

– Я в порядке! – отозвался Хайд. – И наш беглец со мной. Но спуститься через чердак мы оба уже не в состоянии. Тащите лестницы!

Пока они ждали подмогу, капитан повернулся к Маккендрику:

– Почему вы решили сбежать? У вас были основания нас бояться?

– Встречный вопрос: почему вы вооружены? – сказал Маккендрик. – Зачем набрасываться такой толпой на людей, которые не могут оказать сопротивления?

– Мы думали, что ваш клуб – штаб-квартира Темной гильдии, о которой, как я полагал, вам многое известно.

– Темная гильдия? – Маккендрик горько рассмеялся. – Вы, часом, не общались с одним типом из Скотленд-Ярда по фамилии Мелвилл?

– Почему вы спрашиваете?

– Мелвилл – ирландец, обернувшийся против своего народа. Этот кельт принял власть саксов и продал душу за идеалы империи. Вы – полицейский, а он – нет. Мелвилл – шпион и палач, оплот и радетель политического статус-кво, не гнушающийся никакими средствами: он разрушает репутации всех, кто угрожает равновесию Британской империи. Ведь это он внушил вам мысль о моей связи с Темной гильдией, признайтесь.

Хайд взглянул на профиль Маккендрика, вычерненный ночной тьмой. Абрис вьющейся шевелюры и бороды вкупе с орлиным носом напомнил ему голову Януса на брелоке с ключом и на латунной пластине, висевшей на двери подвала. Но у этого профиля, нарисованного обстоятельствами на фоне ночного неба, не было зеркального отражения.

– Мелвилл тут ни при чем, – сказал Хайд, морщась от не отпускавшей боли в раненом предплечье. – На улице на меня напал человек, который, как я думаю, был членом Темной гильдии. Я также уверен, что Сэмюэла убил кто-то, связанный напрямую с вашим кругом общения. А потом мы нашли тело Генри Данлопа, фотографа, которому вы позировали…

Маккендрик – черный силуэт на крыше – повернулся к Хайду:

– Что? Генри мертв?

– Ему перерезали горло и усадили перед холстом с высокогорным шотландским пейзажем. В довершение ко всему я обнаружил, что вы и Элспет Локвуд послужили ему моделями для фотопортретов в образе героев шотландской истории.

– Генри был моим другом, – сказал Маккендрик. – Не могу поверить, что он убит…

– А меня беспокоит судьба вашей, так сказать, коллеги по постановочной фотографии. Элспет Локвуд пропала несколько дней назад, и я опасаюсь за ее жизнь.

– Элспет пропала? – переспросил Маккендрик.

– Стало быть, вы признаете, что знакомы с ней?

– Мы познакомились не в студии Генри Данлопа. И о ее знакомстве с Генри я был не в курсе.

Тьма скрывала лицо Маккендрика, и Хайд, привыкший определять, лжет человек или говорит правду, по выражению лица, был лишен этой подсказки.

– Но с Элспет вы все же общались?

– Вам уже известен ответ на этот вопрос, – пожал плечами Маккендрик, – благодаря неуклюжей попытке вашего юного коллеги внедриться в нашу ячейку. Тогда, на собрании в Лейте. Да, Элспет – убежденная националистка и время от времени бывает на наших сходках.

– Как вы с ней познакомились?

– Она пришла на одно из моих выступлений года два назад – молча сидела в дальних рядах, но я ее, конечно, узнал. Локвуды в ту пору, после смерти брата Элспет, были в зоне повышенного внимания. Думаю, это событие произвело на нее сильнейшее впечатление, она начала задаваться вопросами о себе и своем месте в обществе и политике. Потом я не видел ее два или три месяца, пока Фредерик не устроил у себя в доме на западной оконечности Нового города soiree[59] в честь нашей ячейки. Он и представил нас с Элспет друг другу.

– Фредерик Баллор?

– Да.

В этом простом, односложном ответе Маккендрика, в его тоне что-то насторожило Хайда, но тьма снова помешала ему прочесть выражение лица собеседника.

– Вы хорошо знаете Баллора?

– Одно время мы были близки. Теперь – нет.

– Почему?

– Сейчас у Фредерика другие увлечения. Его интересы и пристрастия постоянно меняются. Кроме того, я обнаружил, что он профан и шарлатан. Его убеждения, духовные и политические, фальшивы – они служат инструментом извлечения выгоды, это всего лишь уловка, чтобы выманивать у людей деньги. Хотя я думаю, так было не всегда.

– Неужели?

– Повязка у него на глазу – вовсе не маскарадный аксессуар. В юности ему повредил глаз человек из дружины лэрда[60].

– Баллор – горец?

– Родился горцем. Его отец принадлежал к feartaic — таксманам, и был одним из последних представителей этого сословия средних землевладельцев-арендаторов. С таксманами правительство обошлось еще хуже, чем в свое время с шотландскими крестьянами в эпоху «очистки высокогорных имений»[61]. Семью Фредерика переселили, но, как и многие другие, они получили помощь от лэрда, вождя их клана, преданного принципу dùtchas — кровных уз и землячества. Вождь счел своим долгом оплатить переезд семьи Фредерика в Новый Свет и их обустройство в незнакомом месте. Потому-то, кстати, Картофельный голод в Ирландии[62] оказался куда страшнее, чем подобные бедствия в высокогорной Шотландии. Английским и англо-ирландским помещикам, не жившим на своих земельных владениях, плевать было на арендаторов, тогда как в Шотландии лэрды были связаны со своими крестьянами кровными узами.

– Младший Баллор не смирился с изгнанием?

– Он понимал, что происходит. Видел, как старые феодальные лорды Gàidhealtachd[63] приспосабливаются к новым временам, перенимая образ и уклад жизни своей английской ровни. Этот уклад противоречил нашим традициям, и, достичь его иначе они не могли, поэтому ради собственной выгоды превратили наши пахотные земли в пастбища, променяли родство на овцеводство, родичей на баранов. Фредерик, который был тогда совсем мальчишкой, и другие юнцы с горячей кровью затеяли сопротивление. И один из людей лэрда покалечил его дубиной.

– Он потерял глаз?

– Нет, глаз на месте, но ослеп и выглядит, как кусок черного мрамора. Но, насколько я понимаю, последствия травмы этим не ограничились.

– Что вы имеете в виду?

– Фредерик тогда больше месяца провалялся без сознания, на грани глубокой комы. Его кое-как выходили после страшной лихоманки, и он вернулся в мир живых уже не таким, как прежде. Сам мне говорил – и без тени сожаления, заметьте, – что тот мальчишка, которым он был, умер. Все, чем он жил и дышал, было потеряно безвозвратно, но взамен он обрел некий новый уровень восприятия. Его по-прежнему охватывала ярость при мысли об обществе, которое предало его семью, но эта ярость изменилась. Фредерик сказал мне, что в огне лихорадки и в плавильне снов, которые она насылала, его ярость выкристаллизовалась в нечто холодное, твердое и смертоносное. Это была уже совсем другая ярость, принадлежавшая Фредерику Баллору, а не тому горскому мальчишке, которого огрел дубиной слуга местного лэрда. Один Фредерик умер, второй родился.

– «Двое сокрыты в одном…» – пробормотал Хайд, обращаясь скорее к самому себе, чем к Маккендрику. – Если Баллор поделился с вами такой сокровенной историей, вы наверняка были… не просто близкими друзьями.

Маккендрик рассмеялся над неловкой попыткой Хайда поделикатничать.

– Фредерик – человек непомерных аппетитов и неуемного любопытства. Да, мне нравилось думать, что мы не просто близкие друзья. Но я заблуждался. Фредерик неспособен на глубокую привязанность к другому человеку. Я тоже полагал, что, раз уж он поведал мне свою историю, – это знак высочайшего доверия и предельной близости. Но нет. Просто в определенный момент ему понадобилось выговориться, а я был рядом и сгодился для этой цели. На моем месте легко мог оказаться его нелепый слуга, или пригожий кучер, или какой-нибудь незнакомец на скамейке в саду на улице Принцев. Фредерик не дорожит ничем – ни любовью, ни добрыми отношениями. В его сердце царит вечная зима.

Хайд ненадолго задумался, поудобнее пристроив раненую руку на колене; кровь уже слегка подсохла, и пропитанный ею рукав рубашки стал холодным и шершавым. Капитан окинул взглядом темные скопления крыш, узкие улочки Стокбриджа, столбы дыма над каминными трубами, располосовавшие небо черными лентами.

– А с Сэмюэлом Портеусом вы были очень близки? – спросил он наконец.

Маккендрик вздохнул в темноте:

– Очень. Несколько лет.

– Он тоже… близко общался с Баллором?

– Нет. То есть я, конечно, свечку не держал, хотя знаю их обоих, но думаю, что нет.

– Вы уверены?

– Я ни в чем не уверен, когда речь заходит о Фредерике Баллоре. Но если бы Сэмюэл с ним сошелся, я бы знал.

– Сэмюэл тоже состоял в этом вашем, как вы говорите, клубе?

– В клубе «Янус». Да, состоял.

– Своего рода тайное общество?..

– Тайное, потому что мы вынуждены скрывать свою природу. Клуб «Янус» – это для нас безопасное место, убежище от враждебного мира. Тихая гавань, где джентльмены могут наслаждаться своей близкой дружбой вдали от людской злобы и осуждения. Хуже того – от преследования и насилия.

– Под «близкой дружбой» вы имеете в виду нечто противоестественное?

– Я имею в виду дружбу и любовь, а также осознание и принятие двойственной природы человека, которая в наше время и в нашем обществе объявлена противозаконной. Шотландия так гордится собственным стремлением к правосудию и независимостью своей судебной системы, но при этом остается последней в Европе страной, где предусмотрена смертная казнь за гомосексуальный акт. И вас все еще удивляет, что мы стараемся соблюдать секретность? Вам непонятно, почему арестованные вами люди боятся за свою жизнь?

– Да полно вам! – отмахнулся Хайд. – За содомию у нас никого не казнили уже лет пятьдесят.

– Но закон никуда не делся, и этим людям грозит длительное, может, даже пожизненное, тюремное заключение. Каждый из них научился скрывать свою истинную природу, являя окружающим фальшивую личность.

– Duo in unum occultatum, – процитировал Хайд.

– «Двое сокрыты в одном», – перевел Маккендрик. – Да, именно так. Это девиз клуба «Янус».

– Вы встретились с Сэмюэлом здесь, в клубе?

– Это место, где мы могли быть самими собой, честными по отношению к своему подлинному «я».

– Стало быть, вы говорите, это место никак не связано с Темной гильдией?

– Все мы склонны к фантазиям, капитан Хайд. Темная гильдия – старинный миф, который суперинтендент Мелвилл из Особого отделения пытается приспособить к нынешним временам.

– Ну и зачем Мелвиллу выдумывать тайное общество?

– Чтобы демонизировать и объявить незаконными любые рассуждения на тему места Шотландии в современной Британской империи. Чтобы очернить тех, кто понимает патриотизм иначе, чем он. Но я не утверждаю, что Темной гильдии не существует. Просто, если вы правы, она не имеет ничего общего с измышлениями Особого отдела. Возможно, это что-то вроде секретного клуба, вроде нашего «Януса», небольшое подпольное сообщество, каких в Эдинбурге сотни.

Их диалог прервали снова зазвучавшие внизу голоса и стук лестниц, которые раскладывали и устанавливали полицейские.

– Продолжим этот разговор позже, мистер Маккендрик, – сказал Хайд. – Надеюсь, ваша искренность не иссякнет.

– Вы даете мне слово, что моим товарищам по клубу «Янус» не будет предъявлено обвинений, их отпустят, поскольку они вам не нужны. На этих условиях я расскажу вам все, что вы захотите узнать. Договорились?

Хайд собирался ответить, но в этот момент над краем крыши прямо перед ними показались верхние перекладины пожарной лестницы, послышались тяжелые шаги того, кто по ней поднимался, и вскоре над парапетом возник полицейский шлем, а за ним и могучие плечи старшего сержанта Фрейзера.

Глава 47

Они шли не останавливаясь. Он указывал путь, она следовала за ним.

Элспет до сих пор так и не удалось рассмотреть лицо незнакомца. Всякий раз, когда он к ней оборачивался, что случалось редко, поднятый над головой факел – единственный источник света – оставлял его черты в глубокой тени от широких полей цилиндра.

Они продолжали петлять по лабиринту из узких проходов, закоулков и тупиков, проглядывавших в скромных озерцах света от факела. Доходные дома со множеством опустевших квартир толпились вокруг них, налезая друг на друга, громоздились по сторонам, так что у Элспет создавалось ощущение, будто она идет по глубокому и узкому ущелью. То здесь, то там прорывались призрачные отзвуки другого, такого далекого Эдинбурга, серого и солидного под молочно-белыми небесами, и сердце у нее разрывалось от тоски.

Они вышли на маленькую площадь. Здесь тоже проступали во тьме очертания каменных зданий, нависали со всех сторон, тесно обступив мощеный квадрат с давным-давно пересохшим фонтаном. В свете факела было видно, что все вокруг – и фонтан, и брусчатка на площади, и узкие тротуары, обрамляющие ее, – покрыто разводами сероватой пыли, словно слоем патины или грязным инеем, выморозившим камни.

– Подожди минутку… – проговорила Элспет. – Я знаю это место. Или очень похожее. Как такое может быть?

Ее проводник не ответил. От площади расходились в стороны пять узких переулков, и он свернул в один из них. Переулок, будто гигантская пасть, заглотил огонек факела, площадь погрузилась во тьму, и Элспет поспешила за незнакомцем.

Спустя некоторое время она почувствовала неприятный запах – поначалу слабый, он становился все сильнее с каждым шагом. Свет факела в руке проводника как будто слегка потускнел и приобрел зеленоватый ореол. Воздух словно бы загустел, сделался шершавым и едким, драл горло и ноздри. Под ногами теперь клубился странный туман – зеленовато-серый, похожий на дым, он ковром стелился по брусчатке, и ноги в нем тонули уже по щиколотку.

Они дошли до перекрестка, и неприятный запах вдруг превратился в гадостное зловоние, так что Элспет чуть не задохнулась и одновременно с трудом сдержала рвотный позыв. Вонь была омерзительна – в ней смешалось что-то гнилостное, кисловато-горькое и одновременно тошнотворно сладкое. В трепещущем сиянии пламени Элспет различила проулок, резко уходящий под уклон от угла ближайшего дома. Дальше, внизу, вся мостовая была затоплена. Без сомнения, эта черная, грязная вода, текущая вдоль всего проулка, и была источником миазмов.

– Это воды из старого Нор-Лох – озера, превратившегося в трясину, – пояснил проводник. – Люди осушили его сотню лет назад, а остатки стекли сюда, в отстойник болотной гнили. Когда-то у горожан было заведено связывать ведьм – ну, знаешь, большие пальцы на руках приматывали веревкой к большим пальцам на ногах, – и толкать со склона холма в эту водяную могилу, которая тогда еще была озером. Обвиненных в инцесте упаковывали в корзины, подкладывали туда камни для утяжеления и тоже бросали в эту вонючую топь. Они тонули в Нор-Лох, куда сливали отходы из скотобойни, человеческие нечистоты и грязь со всего Эдинбурга. Туда же бросали трупы убитых и самоубийц – гнить на дне озера. То, что плещется перед тобой сейчас, – результат разложения и брожения всего, что там накопилось за долгие века.

– Зачем ты мне это показываешь? – спросила Элспет, борясь с тошнотой, комом стоявшей в горле. – Почему привел меня сюда?

– Чтобы показать тебе иную природу этого города, этой земли, этого народа. Показать то, что скрыто за ними, под ними, задолго до них. Ты должна увидеть место, которое создало тебя, Элспет Локвуд, из теней и света. Но наше путешествие только начинается. Тебе предстоит узнать гораздо больше…

Глава 48

Кобба Маккендрика отвезли в полицейский участок на Торфикенской площади и заперли в камере дожидаться продолжения допроса. Хайд тем временем вернулся в Королевский госпиталь, где его рану на руке снова осмотрели, зашили и забинтовали. Повязка на сей раз была туже и основательнее, охватывала локоть, чтобы ограничить руку в движениях. Заодно Хайду строго-настрого запретили шевелить этой рукой в течение нескольких недель.

Дежурный врач был высоким чахлым человеком, разменявшим шестой десяток, с изнуренным сероватым лицом, по выражению которого было ясно: за долгие годы он настолько отвык улыбаться, что и вовсе разучился это делать.

– У вас повреждено сухожилие, – сказал врач Хайду с таким видом, будто не диагноз ставил, а служебный выговор выносил. – Возможно, необратимо. Изначальный вред усугубился вашим небрежением к ране.

– Впредь я буду осторожнее, доктор, – пообещал Хайд.

– Настоятельно вам это рекомендую, капитан. Если начнется заражение и рана воспалится, вы можете потерять руку.

Уилли Демпстер поджидал Хайда в приемном покое госпиталя, и его вечно серьезное лицо на этот раз было омрачено тревогой.

– Я в порядке, Уильям, – успокоил его Хайд. – Только устал, и рука немного болит.

– Я велел Маккинли ждать у выхода, он отвезет вас домой, – сказал Демпстер. – Вам бы выспаться сегодня хорошенько.

– Непременно, Уильям, но сначала мне нужно заехать в участок. А вы идите домой, вам тоже отдохнуть не помешает.

– Я поеду с вами, сэр. Если вам станет хуже или вы заработаете себе еще какую-нибудь травму, мне бы не хотелось отвечать за вас перед доктором Бёрр.

Хайд заулыбался:

– Означает ли это, что вы изменили свое мнение по поводу женщин-врачей, Уильям?

– Независимо от профессии доктор Бёрр – поразительная женщина. – Демпстер указал на выход из госпиталя и продолжил уже на ходу: – Она устроила нам такую головомойку, когда узнала, что мы позволили вам рисковать здоровьем, хотя вы еще не оправились от ран… Уж лучше повстречаться с толпой пьяных школяров, чем еще раз навлечь на себя ее немилость.

– Понимаю, что вы имеете в виду, сержант Демпстер, – с улыбкой кивнул Хайд, когда они шли к ожидавшей у выхода полицейской карете. Ночной воздух принес приятную прохладу.

Маккинли поприветствовал начальника, когда они приблизились.

– Должен заметить также, что доктор Бёрр – леди весьма настойчивая и умеет добиваться своего. – Демпстер открыл дверцу кареты, явив взорам сидевшую там Келли. – Я поеду с Маккинли, – тактично добавил он и оставил Хайда с Келли наедине.

– Вам не стоило приезжать в такой поздний час, – сказал Хайд, садясь рядом с ней.

– Я уже говорила, что вы должны считать меня своим личным врачом, пока я не удостоверюсь, что вы перестали себя постоянно калечить. О чем вы вообще думали, разгуливая по крышам?

– Уверяю вас, с прогулкой это не имело ничего общего. Я преследовал подозреваемого.

– У вас что, не нашлось для этого офицеров без ранений и помоложе, у которых было бы меньше шансов оказаться в лазарете?

– Впредь я буду осторожнее, – смиренно пообещал Хайд и добавил, помолчав: – Я искренне благодарен вам за то, что пришли меня проведать, Келли.

– Ну, кто-то должен был это сделать. Я провожу вас до дома, и продолжим разговор утром.

– Боюсь, у меня еще дела в участке…

– Эдвард!

Хайд вскинул руку:

– Я туда заскочу совсем ненадолго, обещаю. А потом поеду отдыхать. – Он постучал в стекло сидевшему спиной к переднему окошку Маккинли и спросил, когда тот заглянул в салон: – Мы сможем завезти доктора Бёрр домой по дороге на Торфикенскую площадь?

– Нет, не сможем, – отрезала Келли. – Я буду ждать капитана Хайда в участке, пока тот разбирается со своими делами. – Она с вызовом повернулась к Хайду.

– Ладно, Маккинли, – вздохнул тот, – лучше следуйте указаниям доктора Бёрр.

Хайду подумалось, что нет места безрадостнее, чем полицейский участок ночью. В здании на Торфикенской площади было тихо и уныло. Сероватая штукатурка и зеленая плитка производили гнетущее впечатление в тусклом газовом освещении. Ночь, как черная сажа, налипла на высокие окна, и капитан видел в них свое громоздкое, нескладное отражение, поразительно не сочетавшееся с изящной грацией Келли Бёрр.

Час был поздний, и за дубовой стойкой в приемной остался только старший сержант Фрейзер. Его светло-рыжие брови едва заметно дернулись вверх при виде молодой женщины, пришедшей с Хайдом.

– Я думал, вы уже закончили дежурство на сегодня, – сказал Хайд.

– А я думал – вы, сэр, – бодро отозвался Фрейзер. – Решил вот остаться, пока джентльменов из Стокбриджа не оформят.

– А их оформили?

– Всё, как вы приказали, сэр: вынесли предупреждение, переписали данные и отпустили без предъявления обвинения. Только мистера Маккендрика заперли в камере – опять же, как вы приказали, сэр.

– У него будет время обдумать свое положение, – сказал Демпстер. – А по поводу остальных… вы уверены, что у нас недостаточно доказательств для обвинения в непристойном поведении? – спросил он Хайда.

– Я думаю, сегодняшний опыт будет для членов клуба «Янус» достаточным наказанием и основанием для самороспуска, – сказал тот. – В любом случае, мы охотимся за зверем покрупнее, а Маккендрик в этом деле может быть нам полезен.

– Угу, – задумчиво протянул Демпстер, – может, и так, сэр, но я по-прежнему думаю, что мелкое зверье, которое мы наловили сегодня, тоже не стоило отпускать. Извращенная природа этих граждан никуда не денется, они снова возьмутся за свое, просто найдут себе новое убежище, чтобы предаваться излюбленным порокам. То, что творилось в том таунхаусе, супротивно не только мирскому закону, но и совести добрых христиан, а также самой человеческой природе.

– Я бы и в лучшие времена не горел желанием преследовать взрослых людей за то, чем эти люди занимаются по обоюдному согласию за закрытыми дверями, если при этом они никому не наносят вреда, а сейчас на такую ерунду у нас попросту нет времени.

– Но они наносят вред, по моему глубокому убеждению, – сказал Демпстер все с тем же задумчивым выражением. – Они вредят обществу. И это не просто мое мнение, оно подкреплено законом.

Хайд вздохнул. Он слишком устал, чтобы вступать в спор с Демпстером, который был одновременно старейшиной в местной общине Церкви Шотландии и членом масонской ложи.

– Независимо от нашего с вами отношения к этому спорному вопросу, детектив-сержант Демпстер, у нас сейчас есть более важные и срочные дела, а именно – расследование двух убийств и одного исчезновения. Помощь Маккендрика в этом может оказаться неоценимой. – Он шагнул к лестнице, бросив через плечо: – Где констебль Поллок?

– Еще здесь, сэр, – ответил Демпстер. – Уединился в хранилище вещдоков, изучает документы, конфискованные в квартире того частного детектива.

– Ясно, – кивнул Хайд. – О местонахождении Фаркарсона новостей не поступало?

– Мне об этом ничего не известно, сэр.

Хайд взглянул на настенные часы – было четверть одиннадцатого. День оказался длинным, изнурительным и мучительным, но, зная, что Келли на него смотрит, капитан расправил плечи.

– Может, все-таки отвезти вас домой? – спросил он. – Дела займут у меня некоторое время.

– Я вас подожду, – твердо заявила она. – Иначе вы тут полночи проторчите, а вам необходим отдых.

– Ладно… – Хайд повернулся к Демпстеру: – Не могли бы вы проводить доктора Бёрр в мой кабинет? И если не трудно, позаботьтесь о чае. – Он снова с улыбкой взглянул на Келли: – А мне надо потолковать со своим спутником в прогулке по крышам.

Хайд попросил старшего сержанта Фрейзера принести в подвал, где находились камеры для арестантов, жестяную кружку с чаем.

– Да, сэр, – кивнул горец и замялся.

– В чем дело, Фрейзер? – спросил Хайд.

– Как я уже сказал, мы собрали данные джентльменов, задержанных в Стокбридже. Один из самых молодых… – Не договорив, он протянул Хайду бланк протокола с именем, адресом и другими сведениями об арестованном юноше. – Это я пока не стал заносить в участковый журнал. Подумал, сначала вам надо показать.

Хайд, нахмурившись, взял у Фрейзера протокол и внимательно прочитал. Затем поднял взгляд на старшего сержанта, и тот вопросительно вскинул бровь.

– Ясно, – сказал капитан, складывая лист пополам и пряча его в карман пиджака. – Вы правильно поступили. Я этим займусь.

Когда они спустились в подвал, Хайд попросил Фрейзера отпереть дверь камеры Маккендрика и оставить ее открытой.

– Пока что вы у нас на правах гостя, – сказал Хайд, обращаясь к задержанному. – Вы здесь не в заключении, а под защитой.

– Думаете, я нуждаюсь в защите? – Маккендрик сидел на краю низкой узкой койки и выглядел не менее измотанным и разбитым, чем Хайд, но в его изумрудно-зеленых глазах горел вызов. Тем не менее он принял кружку с чаем без сахара и молока.

– Мне известно лишь, что все, с кем я собирался поговорить о жертвах недавних убийств, присоединились к их числу, – сказал Хайд, подхватив здоровой рукой трехногую табуретку – единственный предмет мебели в камере, кроме койки, – и усаживаясь напротив Маккендрика. – Я не солгал, сказав вам, что Сэмюэл Портеус был моим другом и что я хочу понять, почему его постигла столь страшная смерть. Если его убийцы подозревают, что вы можете пролить свет на это дело, даже если сами не осознаёте, что сведения, которыми вы можете поделиться с полицией, важны, тогда, я думаю, ваша жизнь тоже под угрозой. Но мне кажется, вы это прекрасно осознаёте и скрывались в клубе «Янус» не только потому, что хотели избежать общения со мной.

– Что насчет тех, кого вы арестовали в «Янусе»? – спросил Маккендрик. – Вы обещали, что они не предстанут перед судом.

– Я выполнил свою часть сделки, – ответил Хайд. – Их отпустили, не предъявив обвинения. Однако имена и адреса этих людей запротоколированы, а потому я настоятельно советую вам немедленно закрыть клуб – в полиции есть люди, которые могут начать серьезное судебное преследование против его членов. Тем более что те из членов клуба, кого мы сегодня задержали, потеряли свою анонимность. Так или иначе, теперь ваш черед держать слово.

Маккендрик покорно кивнул.

– Я не могу представить себе рациональной причины, по которой кто-то мог убить Сэмюэла, да еще таким образом, – устало начал он. – И это приводит меня к мысли, что с ним жестоко расправился какой-то безумец.

– А другой круг его знакомств? Он знал что-нибудь о Темной гильдии? Был с ней связан?

Маккендрик горько рассмеялся:

– Вы как пес, которому бросили кость, капитан Хайд. – Он вздохнул и продолжил нарочито скучным тоном: – Как я уже сказал вам, мне неизвестно о существовании подобного тайного общества. И даже если оно существует, вряд ли Сэмюэл об этом что-то мог знать.

Неловко орудуя одной рукой, Хайд извлек из кармана записную книжку, пролистал до нужного места и развернул открытой страницей к Маккендрику:

– Вам знаком этот рисунок?

– Разумеется. Это кельтский трискелион, хотя его называют так лишь последние лет пятьдесят. Сам символ очень древний, когда-то он встречался повсюду, от Кельтиберии и Галлии до кельтских земель тохаров на западе Китая. Но, возможно, на самом деле он еще древнее, чем сами кельтские народы, – этот узор встречается в петроглифах на менгирах, дольменах и прочих доисторических сооружениях. Почему вы спросили?

– Вы у кого-нибудь видели татуировки с таким символом?

– Нет, что-то не припоминаю… – Маккендрик задумался, и вдруг его лицо просияло: – Нет, погодите, я видел подобную наколку, очень маленькую, почти незаметную, у одного из тех, кто приходил на мои выступления. Сурового такого вида мужчина…

– С сабельным рубцом через все лицо?

Маккендрик взглянул на Хайда с удивлением:

– Да… Да, именно. Он приходил не один – в компании с двумя, иногда тремя спутниками. Мне они не нравились, в их присутствии становилось как-то не по себе.

– Почему?

– Не знаю, это было на уровне ощущений. Компания держалась особняком, ни с кем на собраниях они не общались и не интересовались выступлениями ораторов. Все их внимание – неприятное, пристальное – было как будто сосредоточено… на Элспет. – От внезапного открытия поведение Маккендрика переменилось – скучающего утомленного вида как не бывало. – О господи, я только сейчас благодаря вам понял, что они появлялись на наших сходках, только когда там присутствовала Элспет Локвуд, и всегда глаз с нее не спускали. Должно быть, это они ее и похитили! Вот кто вам нужен!

– Успокойтесь, мистер Маккендрик. Сейчас мне нужно, чтобы вы сосредоточились на этих людях, особенно на том, с сабельным шрамом. Как вы разглядели у него наколотый трискелион, если сами сказали, что татуировка маленькая и почти незаметная?

– Нам надо было передвинуть скамейки, и я попросил его помочь. Он неохотно, подчеркну, отошел от своих спутников и взялся перетаскивать мебель, тогда я и заметил наколку – рукав у него задрался.

– А у Генри Данлопа, фотографа, которому вы позировали, такой татуировки не видели?

– Нет, никогда… Погодите, у Генри был наколот трискелион?

– Да. И эту татуировку срезали у него с руки после убийства. Однако вернемся к той неприятной компании. Можете описать их всех?

Маккендрик, к удивлению Хайда, дал весьма подробные словесные портреты каждого из тех мужчин. Капитан попытался было записать это левой рукой, но ничего не вышло.

– Я пришлю кого-нибудь зафиксировать ваши слова…

– Нет, не нужно, – сказал Маккендрик. – У меня есть предложение получше. Дайте мне вашу записную книжку.

Он начал рисовать – по одному лицу на странице. И только теперь Хайд вспомнил, что Маккендрик, политический агитатор по призванию, был живописцем по профессии.

– Одно из преимуществ ремесла художника, – пояснил по ходу дела Маккендрик, – это хорошая зрительная память.

Закончив, он вернул записную книжку Хайду. Там были три портрета – с первого смотрел мужчина со шрамом на лице, и Хайд тотчас узнал в нем сержанта-знамёнщика из гарнизона в Эдинбургском замке. Второй оказался ему незнакомым.

Третьего он рассматривал дольше других, хотя узнал мгновенно. Это был тот самый человек, который следил за ним от дома Келли Бёрр, а затем ранил ножом. И у него тоже была татуировка в виде трискелиона.

– Не понимаю, что означает татуировка, о которой мы говорили, – сказал Маккендрик.

– У меня есть все основания полагать, – отозвался Хайд, – что это символ того самого тайного общества, существование которого вы отрицаете. Думаю, это эмблема Темной гильдии.

Глава 49

Хайд положил записную книжку в карман пиджака. Раненая рука болела и казалась очень тяжелой. Голова раскалывалась – от шишки на затылке, от накопившейся за день усталости, от заполошной круговерти противоречивых идей и накопленных сведений. Он бы с удовольствием принял прописанный в госпитале порошок, чтобы унять и боль, и эту круговерть, но знал, что ему необходимо сохранять ясность мыслей, пока есть возможность терпеть. Маккендрик помог достоверно опознать сержанта-знамёнщика из Эдинбургского замка и одного из тех, кто напал на него, Хайда, в переулке. Возникал вопрос: почему же его друг, бригадир Аллан Лоусон, не вспомнил унтер-офицера из собственного гарнизона?

– Давайте вернемся к смерти Сэмюэла, – продолжил Хайд. – Вы считаете, что человек в здравом уме не стал бы убивать его таким способом, хотя я вижу тут связь с тайным обществом, криминальным или политическим, независимо от того, называется оно Темной гильдией или нет. Почему вы думаете, что Сэмюэла убил безумец?

Маккендрик вздохнул, уперся локтями в колени и обхватил ладонями жестяную кружку с чаем.

– Потому что безумие и безумцы были предметом профессиональных интересов Сэмюэла. И потому что это самое правдоподобное объяснение. Он тщательно соблюдал врачебную тайну, никогда не обсуждал со мной своих пациентов, за исключением одного, да и то лишь в общих чертах, без всякой конкретики. Но я думаю, что именно этот пациент и убил Сэмюэла.

Хайд постарался не обращать внимания на зарождающийся внутри леденящий страх.

– Что Сэмюэл вам рассказал о нем?

– Что имеет дело с дьяволом. Вот так, не больше и не меньше. Он лишь сказал мне, что безумие этого пациента страшнее всего, с чем ему когда-либо приходилось сталкиваться. Я знаю, что Сэмюэл его боялся. До ужаса.

– Он не упоминал, откуда этот пациент – из Крей-глокартской водолечебницы или из частного дома умалишенных «Крейг»?

– Нет, никогда не упоминал. Но что самое странное, Сэмюэл, не считавший возможным откровенничать со мной о работе, все-таки признался мне, что у него с этим пациентом есть уговор о конфиденциальности и тот приходит к нему домой.

Хайд почувствовал, как леденящий страх нарастает.

– Вы уверены? – спросил он. – Домой, а не в его частный медицинский кабинет?

– Уверен. Сэмюэл сказал, что чудовище придет к нему в дом, потому и боялся. Он чувствовал себя беззащитным.

– К нему в дом приходило много пациентов?

– Он говорил мне только об одном. О других ни разу.

– Если Сэмюэл считал этого пациента чудовищем, почему соглашался встречаться с ним наедине у себя в доме? И почему не пытался призвать на помощь своих коллег-психиатров?

– Из того немногого, чем со мной поделился Сэмюэл, следует, что истинный масштаб и природа безумия этого человека открылись ему лишь после того, как он согласился начать его лечение, – сказал Маккендрик. – Сэмюэл был истинным профессионалом, верным своей врачебной клятве. Для него решение принимать пациента на дому, втайне от медицинского сообщества, было настолько из ряда вон выходящим, что я подозреваю, этот пациент принадлежал к числу его знакомых, возможно, к ближнему кругу.

Страх застыл тяжелой глыбой льда в груди Хайда. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы совладать с собой.

– Сэмюэл не намекал, что он разрабатывает некий экспериментальный курс лечения, в частности для этого пациента?

Маккендрик пожал плечами:

– Про это я ничего не слышал. Но я уверен, что, установив личность этого пациента, вы установите личность убийцы.

Хайд поднялся:

– Думаю, нам обоим нужен отдых. Продолжим разговор завтра утром.

Перед тем как отправиться в кабинет, где ждала Келли, Хайд заглянул в хранилище вещдоков и с удивлением увидел, что Поллок еще там – сидит за столом, уставленным коробками с папками и блокнотами в кожаных переплетах.

– Изучаете бумаги Фаркарсона? Уже есть о чем доложить? – поинтересовался капитан.

– Пока не особенно, – сказал Поллок. – Похоже, наш частный сыщик – человек дотошный и записывает все подробности дел, которыми когда-либо занимался. Большинство связаны с супружескими изменами, остальные – с коммерческими делами, то есть разные конторы нанимали его вычислить вора среди своих служащих, предотвратить кражу или найти недостачу, все в таком духе. Было и несколько криминальных расследований, когда жертвы по каким-либо причинам не хотели нашего вмешательства, я имею в виду полицию.

– Речь о шантаже?

– Похоже на то. Но вот что самое странное – я до сих пор не нашел ни одной записи по делу Элспет Локвуд, которое, как мне казалось, должно быть для него делом первостепенной важности среди всех текущих расследований. Правда, я еще не все папки проверил, но начал с самых свежих. Надеюсь, что все-таки раскопаю в скором времени его отчеты по наблюдению за мисс Локвуд.

– А это что? – спросил Хайд, указав на жестяную коробку.

– Я ее пока отложил в сторонку, сэр, – пояснил Поллок. – Вроде бы содержимое никак не связано с расследованиями Фаркарсона – там в основном личные вещи.

– Угу-угу, – кивнул Хайд и открыл коробку.

Внутри лежала стопка квитанций, писем и заполненных бланков. Поверх всего этого покоился маленький, обтянутый шелком футляр.

– Иэн, – проговорил Хайд, открыв футляр, – вы это видели?

Поллок отложил блокнот, который изучал, и подошел к капитану взглянуть на содержимое.

– Медаль? – уточнил он.

– Звезда за марш-бросок из Кабула в Кандагар[64], – пояснил Хайд. – Наш сыщик Фаркарсон служил в Афганистане, судя по всему. – Он отложил футляр с медалью, принялся перебирать бумаги в жестяной коробке и достал фотографию величиной с почтовую открытку. На ней в три ряда выстроились солдаты в пробковых шлемах, кителях и тяжелых килтах. У каждого на лице застыла твердокаменная имперская уверенность. По бокам рядов стояли унтер-офицеры. Под фотографией была отпечатана подпись: «Герои Кандагара: 92-й полк Гордонских горцев»[65].

– Смотрите, сэр. – Поллок указал на воина, стоявшего на правом фланге, с сержантскими нашивками на рукаве. – У меня воображение разыгралось, или он действительно похож на…

– Воображение тут ни при чем, Иэн, – перебил Хайд и перевернул фотокарточку. Ни имени фотографа, ни названия фотоателье там не было, но у капитана уже возникло подозрение на сей счет. – Сдается мне, констебль Поллок, – произнес он в конце концов, – что мы установили личность повешенного над рекой Лейт.

Напоследок Хайд велел Поллоку наведаться домой к Джеймсу Локвуду с экземпляром посмертной фотографии повешенного человека.

– Извинитесь за поздний визит, – сказал он, – и попросите подтвердить, что мертвый человек на снимке – это нанятый им сыщик Фаркарсон. А потом идите к себе и поспите немного.

– Если не возражаете, сэр, – отозвался Поллок, – я бы предпочел вернуться и закончить с бумагами Фаркарсона. Теперь они приобрели даже более важное значение.

Хайд улыбнулся:

– Хорошо, Иэн.

Когда Хайд поднялся в свой кабинет, Келли Бёрр заметно встревожилась – настолько опустошенным и бледным он выглядел.

– Вы загоните себя в могилу, Эдвард! – строго начала она, вскочив со стула. – Вам нужно тратить все силы на восстановление от ран, а не…

– Дело не в этом, – прервал ее Хайд. – Не в ранах. – Он усадил ее обратно и рассказал о Фаркарсоне, который оказался повешенным над рекой Лейт, а затем и обо всем, что услышал от Маккендрика о таинственном пациенте Сэмюэла Портеуса. О единственном пациенте, которого психиатр принимал у себя дома.

– О единственном пациенте, про которого Портеус говорил Маккендрику, – поправила Келли. – Мы не можем судить о том, сколько их было на самом деле – трое, четверо или еще больше. Да сколько угодно! Маккендрик знал только об одном и только потому, что Сэмюэл был сильно обеспокоен этим случаем.

Хайд утомленно качнул головой:

– Судя по тому, что осталось от дневника наблюдений Сэмюэла, пациентов было максимум двое, но записи можно истолковать и так, что это был один пациент с раздвоением личности. Почему вы так уверены, что это не я? Может, у меня тот самый «синдром альтер идем», исследованием которого занимался Сэмюэл, и я становлюсь чудовищем во время провалов в памяти?

– Вы сами знаете, что это не так. Вспомните, как вы боялись, что имеете отношение к убийству повешенного над рекой Лейт, а потом выяснилось, что вы в тех местах оказались лишь потому, что у вас была встреча с матерью Хью Моррисона в деревне Дин. Поверьте мне, Эдвард, вы не убийца с раздвоением личности.

– Откуда все-таки у вас такая уверенность?

– Просто мне кажется, что я понимаю вас лучше, чем вы сами. А в данный момент вы и вовсе слишком устали и плохо себя чувствуете, чтобы рассуждать здраво. Вам пора домой.

Хайд хотел запротестовать, но сдался, и не столько из-за сочувствия и проявленной заботы Келли, сколько из-за охватившего все тело до мозга костей полного изнеможения, от которого плыло перед глазами и мутилось в голове.

Келли проводила Хайда до дома и поменяла бинт у него на голове, оставив повязку на руке, наложенную врачом из госпиталя, как есть. Она также настояла на том, чтобы капитан принял еще одну порцию порошка, который должен был помочь ему хорошо выспаться.

– Я приготовлю чай. Когда вы в последний раз ели? – спросила она.

Хайд своим ответом вызвал новую бурю гнева.

– Вы должны соблюдать нормальный режим питания, Эдвард! Вам нужны силы не только для расследований, но и для восстановления. Я сделаю вам сэндвич.

Час был поздний, Хайд чувствовал нараставшую слабость, и Келли, понимавшая это, собралась уходить.

– Оставайтесь, – осторожно предложил он. – То есть я знаю, что вам необходимо блюсти свою репутацию, но у меня тут полно пустых комнат, и это избавило бы вас от столь поздней поездки по городу…

На мгновение в ее глазах мелькнуло то самое ледяное непроницаемое выражение, и Хайд проклял себя за бестактность.

– Простите, я не хотел вас обидеть…

– Знаю, что не хотели, – сказала она, и ледяной взгляд исчез. – Если вы покажете мне пустую спальню, я сама обустроюсь на ночь.

На следующее утро они вместе позавтракали. Келли справилась, хорошо ли Хайд спал и не возобновились ли боли при пробуждении. Он ответил, что отлично выспался и проснулся отдохнувшим. За столом чувствовалась неловкость из-за того, что Келли провела ночь в доме холостяка без прислуги, но возникло между ними и что-то еще, некий новый уровень близости, о котором не говорилось вслух. А Хайд к тому же наслаждался внезапной переменой в череде своих одиноких будней.

– Полагаю, вы считаете меня достаточно здоровым, чтобы я мог вернуться к работе? – спросил капитан после завтрака.

– При условии, что вы не доведете себя до изнурения, – отозвалась Келли, – и не задержитесь на работе дольше положенного времени. Какие у вас планы на сегодня?

– Сегодня я намерен найти ответ на вопрос, почему человек, расследовавший отношения Элспет Локвуд с Фредериком Баллором, стал жертвой ритуального убийства, – сказал Хайд. – И сегодня я собираюсь разоблачить Фредерика Баллора, объявив его деканом Темной гильдии.

Глава 50

Они сошлись во мнении, что ради соблюдения приличий Келли не поедет домой в полицейской карете с Хайдом, которого Маккинли мог бы сначала завезти в участок. Вместо этого она дождется, когда капитан отправится на работу, и покинет дом после него. Он сказал, что пришлет за ней обычный хэнсом, который будет поджидать ее у выхода. Все, что от нее требуется, добавил он, – это запереть за собой дверь. Разговор был странно неловкий, вызывал у обоих смущение и замешательство, отчего казалось, что они обсуждают нечто недозволительное.

Возможно, это нечто недозволительное вскоре как раз и случится, подумалось тогда Келли. Она не могла до конца объяснить свое влечение к Хайду, но так или иначе вера ее в этого мужчину была неколебима: она никогда в жизни не встречала никого столь же порядочного, неиспорченного и преданного силам добра. При всем при том Эдвард Хайд был странным, загадочным созданием. И уязвимым. В самой глубине души у этого человека незримо кровоточила незаживающая рана, там таилась великая печаль, которой он ни с кем не делился. То, что он ей рассказал о себе, было настолько удивительно, что она твердо решила помочь ему найти какой-то выход, эффективное лечение недуга.

Оставшись в его доме одна, Келли хотела узнать о хозяине побольше, заглянуть во все закутки его частной жизни, чтобы лучше понять мужчину, отношения с которым у нее становились все крепче и ближе. Но она сдержала любопытство, потому что поступить так означало предать Хайда самым подлым образом. Он и так уже открыл ей о себе слишком много, и только ему принадлежало право решать, что еще и когда она должна о нем узнать.

Келли как раз надевала шляпку, когда во входную дверь позвонили. Она открыла створку и увидела, что Эдвард, как и обещал, прислал за ней кэб – брум с открытой дверцей стоял у тротуара, а кэбмен, поднявшийся на крыльцо со шляпой в одной руке, другой указывал ей на свой экипаж.

– Вас прислал капитан Хайд? – спросила его Келли, и он молча кивнул.

Спускаясь по ступенькам, она подивилась странному облику кэбмена: это был человек очень низкого роста, но крепко сложенный, с диковинными чертами лица, цветом кожи и волос. Ко всему прочему, он не произнес ни слова, провожая ее к бруму, – объяснялся только жестами.

Как будто кэбмен был немым.

Часть четвертая

В тени Темного Человека

Глава 51

Пока они шли мимо мертвого озера, превратившегося в болото, Элспет зажимала нос и рот руками, чтобы хоть немного смягчить омерзительную вонь, которая, казалось, становилась гуще и тошнотворнее с каждым ярдом. Девушка старалась сохранять дистанцию между собой и незнакомцем в цилиндре. Он указывал дорогу, шагая впереди с поднятым над головой факелом, чье пламя служило ей путеводным огнем и единственным источником освещения в этом месте. В круге света, который факел вырывал у тьмы, сосредоточился весь ее мир, и Элспет брела по его окраине, а прямо за спиной у нее начиналась угольно-черная тьма. Она не знала, чего нужно бояться больше: непроглядного мрака позади или зыбкого сияния впереди.

Элспет заметила, что незнакомец все реже заговаривает с ней, лишь оборачивается изредка, чтобы проверить, идет ли она по-прежнему за ним. И его молчание, сопровождавшее это целеустремленное движение вперед, нервировало ее еще больше. Здания, проступавшие из тьмы по обеим сторонам дороги, стали попадаться реже, а слева вскоре и вовсе исчезли. Вонь теперь сделалась всеобъемлющей, невыносимой, и Элспет разглядела, что они идут по тропинке вдоль полноводного пруда. Отблески пламени факела падали на его ровную поверхность, и девушка смогла рассмотреть воду, если, конечно, можно было так назвать концентрированную гниль и грязь. Черная, маслянисто отблескивающая гладь была затянута все той же тошнотворной зеленоватой дымкой, которая вихрилась вокруг ступней и лодыжек Элспет добрую часть пути.

Пока они огибали пруд, девушка рассмотрела на другой стороне, на самом краю светового пятна от факела, огромный чернильный силуэт. Как корабль, увязший в трясине и брошенный командой, из пруда торчал одинокий коттедж с черными стенами и обрушившейся крышей. Элспет вздрогнула, когда ей померещилось какое-то движение в темном провале окна, но она поспешила себя успокоить, объяснив все это игрой света и теней. И снова ей почудилось что-то смутно знакомое в очертаниях коттеджа, он пробудил призрак воспоминаний – словно она должна была помнить это место, но забыла даже, что помнит его.

Это подземное царство казалось беспредельным. Элспет могла только догадываться о его гигантских размерах, несчетных закоулках и мириадах обиталищ. Она слышала о целых кварталах улочек и тупиков, похороненных под городом; все знали эти байки, но никто и близко не представлял себе, что подземелья занимают такую огромную территорию.

Это было немыслимо.

Они начали подниматься в горку, тропинка резко задралась вверх, дома исчезли теперь с обеих сторон. Элспет наконец вздохнула с облегчением – вонь, словно подчиняясь закону тяготения, оставалась внизу, и, восходя по склону, они постепенно выбирались за ее пределы.

Проводник внезапно остановился, и Элспет тоже замерла во тьме позади него.

Не оборачиваясь, незнакомец положил факел на тропу и чиркнул спичкой, которая вспыхнула с фосфорической яркостью. Из кармана сюртука с пелериной он достал длинный лоскут, поджег его от спички и, раскрутив в воздухе, бросил влево от себя. Элспет ожидала, что горящий лоскут упадет на землю рядом с тропой, но тот продолжал падать, кружа по спирали, в пустоту. Она ахнула, осознав, что слева от тропы, совсем рядом, начинается обрыв. Достаточно было двух неверных шагов в ту сторону – и она сорвалась бы в бездну. Элспет в ужасе смотрела, как горящая тряпка все летит и летит вниз, постепенно исчезая из виду, но так и не достигнув дна пропасти.

Незнакомец намотал второй лоскут на факел, чтобы лучше горел, и снова поднял его над головой. Теперь он обернулся к Элспет, но лицо его по-прежнему тонуло в тени.

– Такова природа этого места, – сказал он и зашагал дальше.

– Почему мы так долго идем в темноте? – сделала Элспет новую отчаянную попытку его разговорить. – Что ты хочешь мне показать?

– Увидишь, – не оборачиваясь больше, обронил незнакомец. – Я тут кое о чем договорился. Скоро к нам присоединится еще одна путница, а потом мы все узрим чудеса. Тьма будет ослепительной. Она все откроет твоим очам.

Глава 52

День был из тех, когда времена года устраивают поединки. На серых, изогнувшихся дугой улицах и перекрестках Нового города природе было отведено совсем мало места, но там, где загнанная за решетки и ворота зелень все же размечала точками-запятыми этот строгий пресвитерианский синтаксис, деревья всего лишь месяц назад оделись в клановые цвета осени. А начавшая наступление зима уже бросала ей вызов, отправив ледяной ветер отрясать самые нерешительные листочки с дрожащих на холоде ветвей. Когда полицейская карета катила к Торфикенской площади мимо садов на улице Принцев, Хайд видел, что кое-где земля там уже укрыта желто-красно-коричневыми пледами из листьев.

Он задумался, сколько еще открытий принесет ему расследование и сколько разоблачений будет сделано к тому времени, как с деревьев упадут последние листья. Еще задумался о Келли, о своем будущем без работы в полиции и о том, какие перемены произойдут в его жизни, когда первые лопнувшие почки на ветвях дадут сигнал к новому поединку – между зимой и весной.

В разгар утра на Торфикенскую площадь без предупреждения явился главный констебль Ринтул, и вид он имел весьма суровый. Хайд как раз оказался в приемной, когда Ринтул ворвался через парадный вход, зажав под мышкой свернутую трубкой газету, как щеголи носят трости.

– Мы можем поговорить в вашем кабинете, капитан Хайд? – без церемоний спросил он.

– Разумеется, сэр, – кивнул Хайд и повел шефа на верхний этаж участка.

– Вы решили не выдвигать обвинения против Кобба Маккендрика, как мне стало известно, – сказал Ринтул, когда они оба уселись и начальник полиции отказался от чая.

– Да, – подтвердил Хайд. – Маккендрик сотрудничает с нами по мере возможностей, и нет никаких доказательств тому, что он ведет подрывную деятельность или призывает к антиправительственным актам.

– Нет, конечно. Полагаю, что акты, совершавшиеся в так называемом клубе «Янус», были не то чтобы антиправительственными. Однако если не в политическом, то в нравственном плане они противозаконны, и за них предусмотрено уголовное наказание. – Ринтул развернул газету и бросил ее на стол перед Хайдом.

На первой полосе «Эдинбургского комментатора» красовался тот же головной фотопортрет Маккендрика, который был на его листовках. Заголовок над ним гласил:

«Светский портретист и агитатор шотландских националистов арестован в логове извращений».

Подзаголовок под ликом Маккендрика пояснял: «Противоестественные, аморальные акты вершились в тайне – полиция бессильна привлечь виновных к ответу».

Хайд вздохнул:

– Сдается мне, Особое отделение добилось своего: Кобб Маккендрик уничтожен. Теперь никто из представителей высшего общества не закажет ему картину, а его политические взгляды обнародованы таким скандальным образом, что никому не захочется в них публично расписаться. Вопросов к империи, а стало быть, и к Унии, больше не останется, ибо вопрошающий будет заподозрен в противоестественности и аморальности.

– Может, так оно и будет, Эдвард, но мне не нравится, что Маккендрик и его дружки избежали суда. Благодаря этой передовице в «Комментаторе» эдинбургских полицейских теперь тоже могут заподозрить в склонности к известно какому греху. Я думаю, нам нужно пересмотреть это дело.

– Я дал Маккендрику слово, главный констебль.

– Вы не обязаны держать слово, данное содомиту, извращенцу и преступнику.

Хайд печально вздохнул с видом человека, который вынужден прибегнуть к средству, о котором предпочел бы и вовсе забыть.

– У меня есть другая причина.

– А именно?

Хайд достал из кармана пиджака сложенный полицейский протокол, развернул его и протянул главному констеблю.

– Сведения, записанные здесь, не попали ни в какие другие отчеты, сэр. Старший сержант Фрейзер быстро сориентировался и отложил этот протокол в сторонку.

Ринтул прочитал текст, и решимость на его лице сменилась покорностью.

– Благодарю вас, Хайд. Я вам искренне признателен.

– Когда Фрейзер прочитал фамилию, он подумал, что лучше сначала…

– Это мой племянник. – Ринтул кивнул. – Сын моего брата. Во всех отношениях достойный юноша. Достойный, но…

– Я думаю, мы склонны к поспешным выводам, когда речь заходит о подобных вещах, – заметил Хайд. – Так или иначе, проблема решилась. Полагаю, в этом направлении расследование лучше не продолжать, а то…

– Я вас понял, – сказал Ринтул без намека на обиду или злость. – Надеюсь, вы хоть немного продвинулись в деле повешенного над рекой Лейт?

– У нас есть его имя и фотография, – сообщил Хайд. – Это Дональд Фаркарсон.

Ринтул на секунду нахмурился, припоминая, затем его лицо прояснилось.

– Это же частный сыщик, которого нанимал Джеймс Локвуд?

– Совершенно верно. Теперь мы пытаемся установить связь между двумя делами. Боюсь, что это не внушает оптимизма по поводу счастливого исхода в деле об исчезновении мисс Локвуд.

– Черт, – вырвалось у Ринтула. – Я…

Его прервал стук в дверь. Иэн Поллок, имевший донельзя усталый вид, вошел без приглашения, но остановился, увидев в кабинете начальника полиции.

– Простите, сэр, я не хотел вам мешать, но…

– Что случилось, констебль Поллок? – спросил Хайд.

– Я закончил разбираться с бумагами, которые мы привезли из квартиры Фаркарсона. Помимо прочего, он собирал копии документов купли-продажи недвижимости. Приобретательницей везде значится Элспет Локвуд.

– В этом есть что-то важное?

Поллок просиял:

– Элспет Локвуд обзавелась изрядным количеством собственности по всему городу и за пределами предместий, все помещения предназначены для сдачи внаем. Там целый портфель инвестиций – в основном это доходные дома с апартаментами в Новом городе или в примыкающих к нему кварталах, множество жилых зданий в Старом городе, а также коммерческая недвижимость, в том числе участок земли в Лейте, на котором стоит деревянный зал собраний, где выступал Маккендрик. Несколько ее приобретений отличаются от остальных. Например, доходный дом на береговой линии, тоже в Лейте, – это заброшенные трущобы, и единственная выгода тут может быть только в том, чтобы их снести и построить на том же месте пакгауз.

Молодой человек замолчал, и Хайд внимательно вгляделся в его лицо.

– Так, Иэн, не томите – я же вижу, у вас есть что-то еще.

– Документы на самую примечательную в портфеле инвестиций недвижимость были оформлены чуть больше года назад. Это загородная усадьба с прилегающими земельными угодьями в Лотиане. – Поллок достал из целой стопки бумаг один документ и положил его на стол перед Хайдом. – Элспет Локвуд зарегистрирована как официальная владелица «Круннаха». Фредерик Баллор – ее арендатор.

Как только главный констебль покинул участок, Хайд повернулся к Поллоку, с которым он стоял в холле у конторки дежурного.

– Введите в курс дела Маккендлесса и Демпстера, пусть соберут отряд. Ордер нам теперь не нужен – мы занимаемся расследованием исчезновения Элспет Локвуд, а «Круннах» принадлежит ей и, возможно, является местом ее пребывания. У нас есть полное право обыскать усадьбу в поисках хозяйки. Интересно, что по этому поводу сказал Джеймс Локвуд. Он знал о том, что его дочь купила «Круннах»?

– Я не успел с ним поговорить, но из записей Фаркарсона следует, что у дочери Локвуда были собственные деньги – наследство от матери и приличное пособие от отца. Она собирает свой портфель инвестиций с тех пор, как достигла совершеннолетия.

– В чем дело, Иэн? – спросил Хайд, заметив, что молодой человек нахмурился.

– Просто подумал… Осмелюсь напомнить вам, сэр, что из дневника, найденного на месте убийства доктора Портеуса, были вырваны многие страницы. Так вот, чутье мне подсказывает, что в архиве Фаркарсона тоже кое-чего не хватает. Нет никаких записей, касающихся его наблюдения за мисс Локвуд и ее кругом общения. Я думаю, как минимум один, а может, два рабочих блокнота похищены из его квартиры. У меня есть смутное подозрение, что эти блокноты забрал… тот же, кто похитил мисс Локвуд, а также убил доктора Портеуса и Фаркарсона. Все эти преступления объединены какой-то общей тайной.

– Я думаю, вы можете оказаться правы, констебль Поллок, и нам пора выяснить, что это за тайна. Как только соберем людей, устроим в «Круннахе» облаву.

Хайд был настолько поглощен разговором с Поллоком, что не сразу заметил замызганного мальчишку, который тихо вошел в участок и остановился рядом с ними у конторки дежурного. Мальчишка был такой маленький, что старший сержант Фрейзер перегнулся через конторку, чтобы на него взглянуть. А Хайд обернулся, лишь когда его окликнули.

– У тебя какое-то послание для меня? – нахмурился он.

– Да, сэр. – На чумазом лице мальчишки, вскинувшего взгляд на капитана, отразилось знакомое ему выражение – страх. Мальчишка на вытянутой руке с опаской подал ему конверт.

Хайд взял конверт, на котором четким красивым почерком было написано: «Строго конфиденциально и чрезвычайно срочно. Суперинтенденту сыскного отделения капитану Эдварду Генрр Хайду, полиция города Эдинбурга». В углу конверта прощупывался какой-то небольшой предмет.

Дорогой капитан Хайд,

вашему вниманию предлагается кольцо, кое вы, несомненно, опознаете как собственность прекрасной полукровки, столь любезной вашему сердцу. Вы ищете встречи со мной, и я дарую вам такую возможность. Вам известно, куда нужно прийти, и вы знаете, что прийти туда должны в одиночестве. Буду ждать вас до наступления темноты, затем пришлю дивный смуглый пальчик, каковой носил сие украшение. Ежели вы не явитесь с первыми лучами рассвета, получите от меня ее хорошенькую головку.

Ежели я замечу в окрестностях любого другого полицейского офицера, доктор Бёрр встретит вас на своем последнем вздохе.

В случае же, если вы придете один, даю слово отпустить доктора Бёрр живой и невредимой. Не ее жизнь мне потребна, не от ее присутствия я тщусь избавить сей мир. В ответ на ваш визит обещаю открыть вам все истины, коих вы взыскуете.

Мы владеем знанием об иномирье, вы и я. Это отличает нас от прочих. Мы оба наделены даром видеть тени сего места, сокрытые в наших душах, а посему вы поймете, что слова мои нижеследующие отнюдь не пустая и не праздная угроза. Глаголю: ежели вы не выполните в точности мои указания, я открою доктору Бёрр все виды тайных, темных, немыслимых забав, после коих смерть для нее станет избавлением.

С нетерпением жду вас.

Декан

– Кто тебе это дал? – Хайд так резко наклонился к ребенку, что тот попятился. Капитан схватил его за плечи: – Отвечай, мальчик!

– Один джентльмен, – пискнул перепуганный гонец. – Он подозвал меня к своей карете, потом дал этот конверт и пенни за то, чтобы я принес его сюда.

– Как он выглядел?

– Я его не очень рассмотрел. Извиняюсь, сэр, но он сидел в карете, я его лица не видел. У него шляпа была высокая, с широкими полями, под такой ничего не разглядеть.

– Ладно, – кивнул Хайд. – Можешь идти.

Мальчишка рванул было к выходу, но остановился и опасливо обернулся:

– Я сказал, что не рассмотрел того джентльмена, но кучер у него препотешный, сэр.

– Что значит – препотешный?

– На гнома похож, но не гном, коли понимаете, о чем я. Для гнома он высоковат, а для человека прям коротышка. И глаза у него широко расставлены. Не знаю почему, но мне кажется, он иностранец.

– Он что, говорил с акцентом?

– Не-а, не поэтому иностранец. Так-то он вообще не говорил…

Глава 53

Келли Бёрр показалось, что она спала и теперь находится на грани сна и бодрствования. Медленно, очень медленно ее разум освобождался от тумана, вызванного каким-то препаратом, который ей вкололи. Постепенное спокойное возвращение из пучин бессознательного означало, что здравый рассудок успел вернуться к ней до того, как инстинкты вызвали слепую панику. В конце концов она полностью очнулась, но вокруг было темно. Под ней ощущалась твердая и холодная земля. В воздухе пахло сыростью.

Келли попыталась сориентироваться: она определенно находилась в подземелье, возможно, в подвале или погребе.

А вот где находился этот погреб, понять было затруднительно: ее могли запереть где-то в Эдинбурге или увезти далеко от города. Она уже вспомнила, что произошло – странного вида немой кучер отвел ее к поджидавшему у тротуара бруму, но в закрытом салоне с занавешенными окнами уже кто-то сидел. Дверца открылась, чьи-то руки ее схватили и толкнули вниз, на пол кареты. Не успела она возмутиться и оказать сопротивление, как почувствовала острую боль от укола подкожной иглой в шею и холодок от впрыснутой жидкости.

Потом ее сразу окутала тьма. Не та промозглая вязкая тьма, в которой Келли очнулась и теперь пребывала, а глубокий бархатистый мрак, остановивший течение времени. В том мраке она могла провести несколько часов, а может, и дней.

«Не та же ли судьба постигла Элспет Локвуд?» – подумала Келли, собравшись с мыслями.

Она села на земле. Снадобье, которое ей вкололи, еще давало о себе знать противной тошнотой, словно в груди и горле ворочались ядовито-желтые сгустки, но Келли сидела тихо и неподвижно, дышала медленно и размеренно, пока не отпустило. С паникой, которая начинала постепенно нарастать, она тоже совладала. Потому что знала – страх будет самым надежным ее тюремщиком и главным препятствием на пути к бегству. Напротив, пропуском на свободу станет только ее здравомыслие. Келли Бёрр была изгоем всю свою жизнь – дитя империи, в которой смешались кровь и традиции разных народов. Но в дополнение к этому отверженной ее сделало сочетание пола, интеллекта и силы воли. Теперь все эти качества откроют ей дорогу к свободе.

Будучи врачом, она понимала, как устроен зрительный механизм. То, что кажется непроницаемой тьмой, часто рассеивается, когда глаза приспосабливаются к ней и начинают улавливать самые слабые источники света. Келли сидела и всматривалась в темноту, черным пологом застившую ей взор. Темнота была почти полной – почти, но не совсем. Келли показалось, она различает какие-то очертания – оттенки мрака, чуть темнее, чуть светлее, на черном фоне.

И вдруг ее осенило: сумка! У нее в ручной сумочке есть коробок спичек. Если похитители бросили сумку вместе с ней в этот погреб и если удастся сумку найти, тогда у нее будет свет. Девушка принялась шарить руками по полу в темноте вокруг себя. Через некоторое время она почувствовала, что шляпка сместилась и вот-вот упадет с головы. От этого открытия, по крайней мере, была какая-никакая польза: Келли торопливо ощупала головной убор, вытащила чуть не выпавшую шляпную булавку и приколола ее к лацкану жакета. Не смертельное, конечно, но все-таки оружие.

Она продолжила обследовать пол, осторожно передвигаясь в темноте по воображаемым расширяющимся окружностям и стараясь обуздать нетерпение методичностью поисков.

Очередная дуга уперлась в стену. Теперь Келли решила следовать вдоль этой стены и определить размеры помещения, в котором ее держали. Через некоторое время она угодила рукой в лужицу прохладной, немного вязкой жидкости. Поднесла испачканные пальцы к лицу и понюхала.

Этот медный запах она узнала мгновенно.

Кровь.

Глава 54

Первым письмо прочел Питер Маккендлесс и протянул его Уилли Демпстеру. Когда тот вернул исписанный лист Хайду, детектив-сержанты обменялись взглядами. Иэн Поллок, стоявший у двери кабинета, с посланием уже ознакомился.

– Прикажете собрать группу захвата прямо сейчас? – спросил Маккендлесс. – Мы будем в «Круннахе» через пару часов и, если понадобится, разнесем его в щепы.

– Вы же прочитали предупреждение, – сказал Хайд. – Фредерик Баллор убьет доктора Бёрр, если увидит хоть одного полицейского, кроме меня. Мы понятия не имеем, сколько у него людей и сколько еще связано с Темной гильдией, деканом которой он является. Был как минимум один случай, когда кто-то из них вел меня до самого участка, и я подозреваю, что у гильдии могут быть свои информаторы даже среди полицейских, поскольку Баллор, по кличке Декан, похоже, пребывает в курсе моих намерений.

– Тогда как поступим, сэр? – спросил Демпстер.

– Время поджимает. Я должен отправиться в «Круннах» немедленно, чтобы добраться туда до темноты. Но у меня есть просьба к вам обоим. Безрассудная просьба, совершенно неофициальная, так что вы вправе ее отклонить.

Демпстер и Маккендлесс снова переглянулись.

– Мы слушаем, сэр, – сказал последний.

– Как мы помним по нашему недавнему визиту в низину, приблизиться к «Круннаху» незамеченным не может никто – но только при дневном свете. Я попрошу Маккинли высадить меня у разрушенных ворот и дальше пойду пешком. Необходимо, чтобы из дома увидели и мой приезд, и отъезд Маккинли. Вас я прошу отправиться туда со мной в той же карете. После того как я выйду, а Маккинли развернется, пусть отъедет от ворот подальше и высадит вас. Вы вдвоем, держась вне пределов видимости от дома, опишите круг по полям и вернитесь к воротам. К тому времени уже стемнеет, вы сможете обогнуть особняк сзади и укрыться за конюшнями так, чтобы вас никто не разглядел на кромке низины.

– Мы согласны, – кивнул Демпстер.

– А я? – напомнил о себе Поллок. – Я тоже хочу помочь.

– И вы сумеете это сделать, – сказал Хайд. – Возьмите группу констеблей и пройдите по адресам из списка недвижимости, собранного Фаркарсоном. Пока мы будем вызволять доктора Бёрр, я хочу, чтобы вы удостоверились, что мисс Локвуд не удерживают в одном из приобретенных ею зданий.

– Но…

– Вы ведете это расследование, Иэн, – перебил Хайд молодого человека. – И вы очень поможете всем, если найдете мисс Локвуд и вернете ее отцу.

– Есть, сэр.

– А как будете действовать вы? – спросил Маккендлесс.

– Я не собираюсь покорно идти на убой, – заявил Хайд. – Но и подвергнуть опасности жизнь Келли Бёрр из-за своих ошибок я не намерен. Из «Круннаха» увидят, как я приближаюсь со стороны висельного дерева, – тем самым я рассчитываю купить для Келли драгоценное время. Поравнявшись с камнем, который называют Темным Человеком, я нырну во впадину. Если все правильно рассчитаю, наступившая ночь даст мне фору, потому что ни один наблюдатель не поймет, свернул я с пути или продолжаю идти к дому. Надеюсь, к тому часу вы оба будете на позициях. Я обогну дом с западной стороны и проберусь внутрь. Вы сделаете то же самое, но с восточной. Мы все будем вооружены служебными револьверами. И еще возьмите с собой дубинки, на случай если столкнетесь с кем-нибудь на подходе к усадьбе – тогда нужно будет разобраться с ним как можно тише, без лишнего шума. Если услышите выстрелы, бегите на звук. – Хайд помолчал и продолжил с суровым, решительным видом: – У меня есть еще одна просьба, и с вашей стороны это будет величайшее из одолжений. Мы должны остановить чудовище до того, как оно доберется до Келли. Поэтому, как только увидите Фредерика Баллора, где бы он ни был, стреляйте в него на поражение без колебаний.

Глава 55

Кэн Поллок уже привык, что многие старшие коллеги относятся к нему с пренебрежением из-за возраста и еще потому, что считают молодым да ранним.

Он чувствовал, что и Маккендлесса с Демпстером раздражает очевидная склонность капитана Хайда поручать важные задания столь юному и неопытному офицеру. Их-то Поллок до некоторой степени понимал: эти двое были детектив-сержантами, поднаторевшими в своем ремесле, а он – всего лишь детектив-констеблем на испытательном сроке, стажером. Но что раздражало самого Поллока, это покровительственное отношение со стороны обычных участковых констеблей – те посмеивались над его энтузиазмом и амбициями. Он видел, что эти люди средних лет, называющие себя «дедами» и все еще остающиеся констеблями, просто досиживают до пенсии – со дня поступления в полицию ждут отставки, не стремятся к продвижению по службе, не получают новых званий и наград. Так что он был сильно недоволен, когда в напарники ему назначили дежурного полицейского констебля Боба Томсона – дородного, одышливого сорокасемилетнего «деда», как раз из таких приспособленцев. С ним Поллоку предстояло проверить принадлежащие Элспет Локвуд здания по адресам из списка Фаркарсона.

В соответствии с протоколом они сначала явились в полицию бурга Лейт, чтобы поставить коллег в известность о своей миссии и получить сопровождающего из числа местных офицеров. Молодой констебль, направленный с ними на задание, к счастью, оказался более толковым, чем ожидалось.

Дверь первого здания, куда они пришли с проверкой, удалось легко открыть с помощью отмычки – Маккосленд, констебль из Лейта, прихватил с собой целую связку таких ключей, пронумерованных и подвешенных на кольцо. Это был небольшой портовый пакгауз, или скорее обычный барак универсального назначения, в котором не было ни мебели, ни какого-либо внутреннего декора – только ряды полок, и все пустые. В дальнем конце помещения был огорожен закуток для управляющего, и Поллок с лейтским констеблем осмотрели там шкаф и ящики стола, пока Томсон лениво прохаживался по складскому помещению. Обыск ничего не дал.

– Куда теперь? – вяло спросил Томсон, когда они вышли на улицу.

Поллок еще раз пробежался взглядом по списку. Пять зданий в нем отличались от остальной недвижимости в портфеле весьма практичных инвестиций Элспет Локвуд.

– Ну? – поторопил Томсон.

– Один адрес выглядит совсем подозрительно, – сказал Поллок. – Заброшенный доходный дом на береговой линии. Зачем она купила эти трущобы?

– Вы правда думаете, что эту леди могут удерживать в ее собственном здании? – спросил лейтский констебль.

– Есть только один способ это выяснить, – решительно заявил Поллок. – Идемте на берег.

«Чутью надо доверять, – однажды сказал ему Хайд. – Чутье указывает на то, что ты уже что-то знаешь, но еще не вполне это осознаёшь». Сейчас, когда Иэн Поллок с двумя полицейскими констеблями стоял у ветхого, кособокого, черного от копоти доходного дома, который вперился залепленными сажей глазами-окнами на маслянисто отблескивающие воды порта, чутье криком кричало, что цель достигнута.

В здешних местах полицейских не жаловали, и они втроем чувствовали на себе враждебные взгляды редких прохожих, стоя на вымощенной булыжниками площадке перед зданием.

– По-моему, туда можно вообще не соваться, – проворчал Томсон, – а то потратим весь день без толку.

– У вас дубинка при себе, констебль Томсон?

– Чего? Ага… А зачем?.. – Томсон осекся, увидев, как Поллок, оглядевшись и удостоверившись, что поблизости нет чужих, достал из кармана пальто служебный «Энфилд», проверил барабан и положил револьвер обратно в карман.

– Во входной двери есть стеклянное окошко, – сказал сыщик. – Разбейте его дубинкой, чтобы можно было открыть засов с той стороны, только постарайтесь не сильно шуметь.

– Может, ключ подберем? – предложил констебль из Лейта.

– Я думаю, мы нашли то самое место, которое искали. – покачал головой Поллок. – Медлить нельзя. Люди, которые могут здесь скрываться, привыкли убивать.

– Какие люди?.. – опешил Томсон.

– Из Темной гильдии. Я думаю, Элспет Локвуд у них. И убить полицейского им – раз плюнуть.

– Из Темной гильдии? – издевательски фыркнул Томсон. – Это же просто байка…

Поллок, проигнорировав то, что еще хотел сказать «дед», повернулся к констеблю из Лейта:

– Разбейте стекло в двери, констебль Маккосленд.

– Ладно, – недовольно буркнул Томсон, – я сам разобью, только не забывай, парень, кто тут старше всех.

Вскоре они уже стояли в прихожей – Томсон высадил стекло рукояткой полицейской дубинки, вытащил осколки, обернув пальцы носовым платком, а Поллок, просунув руку в дыру, открыл задвижку, после чего полицейские вошли.

Чутье продолжало бить тревогу так, что нервы звенели, когда молодой сыщик двинулся во мрак холла. Хотя сумерки еще не наступили, дневной свет сюда не проникал через покрытые слоем копоти и глубоко въевшейся грязи окна – в доме было темно и промозгло. Поллок свернул из холла в комнату – такую темную, как будто и правда настала ночь.

– Полиция! – крикнул он. – Есть кто-нибудь?

Ответом была тишина в застоявшемся прогорклом воздухе, но Поллок чувствовал странное покалывание в затылке – ему казалось, что во тьме комнаты кто-то затаился. Прямо у него над головой висела калильная сетка без колпака – он поднес спичку, и газовый светильник загорелся, наполнив помещение тусклым мерцающим светом.

– Господи… – выдохнул молодой сыщик.

Двое констеблей уже стояли у него за спиной.

– Что все это означает? – спросил Маккосленд.

– Это означает, что мы действительно нашли то, что искали, – ответил Поллок, у которого сердце заледенело от ужаса, вопреки его решимости сохранять невозмутимость.

Комната была пуста – там не оказалось ни души и ни единого предмета мебели; стекло в окне было матово-серым, непрозрачным от покрывавшей его каминной сажи. Но внимание троих полицейских привлекли стены, пол и потолок.

Там были сотни, возможно, тысячи рисунков – они сплетались и расплетались в дикой пляске, словно кружась по комнате в мерцающем свете калильной сетки. Некоторые достигали в диаметре пары футов, другие были меньше дюйма. Ими была покрыта вся поверхность помещения – серая штукатурка, доски, панели… Было ясно, что потребовалась уйма времени вкупе с одержимостью, терпением и сосредоточенностью, чтобы разрисовать здесь каждый дюйм. Большинство рисунков были выполнены углем или графитом. Остальные имели тошнотворный красно-бурый цвет засохшей крови.

Независимо от цвета, размера и расположения, форма рисунка была одна и та же. И Поллок ее уже видел раньше.

Три соединенные между собой спирали трискелиона.

Глава 56

Они продолжали взбираться по склону, и Элспет видела перед собой в отблесках факела только тропу. В конце концов тропа перестала задираться вверх, выровнялась, и шаги их зазвучали громко и гулко, словно эхо отражалось от стен какой-то огромной пещеры. С обеих сторон к тропе подступили, ощетинившись острыми углами, каменные стены, что, с одной стороны, принесло Элспет облегчение, потому что теперь можно было не бояться обрыва по левому краю, а с другой – подтвердило ее подозрения по поводу того, что они очутились в пещере.

Вскоре стало ясно, что это не просто пещера – стены-скалы уносились далеко вверх и сходились там, в вышине, как свод подземного собора. Тут до нее дошло, что она может видеть этот свод – слабо, но различимо – далеко над головой.

Там был свет.

Они по-прежнему шагали в могильном мраке, но Элспет уже не сомневалась, что ее взор распознаёт пространство более объемное, чем способен высветить факел. Значит, здесь есть дополнительный источник света, пусть и совсем тусклый.

И этот источник света находится снаружи.

Ее внимание вдруг привлекли обочины тропы. Вдоль них рядами были выстроены какие-то предметы – все одинакового размера и продолговатой формы. Их были сотни, а может, и тысячи, по обеим сторонам от нее.

Элспет присмотрелась повнимательнее и поняла, что это такое. Кукольные гробики из Артурова Трона. Те самые. Стало быть, осенило Элспет, пещера, по которой ее ведет незнакомец, находится внутри холма, что в свою очередь означает: свет где-то рядом, она близка к свободе, бегство, возможно.

Но ее поражали и тревожили масштабы всего вокруг: пещера была слишком большой, кукольных гробов было слишком много. Она помнила рассказ, услышанный от матери в те времена, когда мать была жива и еще здорова, а сама Элспет пешком под стол ходила. Мать отвела их с братом на пикник в Холирудский парк, на склон холма Артуров Трон. Теперь было больно вспоминать о том ослепительно-солнечном летнем дне своего детства, когда мать рассказывала им с Джозефом легенды о рыцарях короля Артура. Она говорила о временах до прихода скоттов на земли, которые сейчас носят имя этого народа, о Гододдине и валлийском Древнем Севере[66], когда Камелот стоял на холме Артуров Трон и король Артур возглавлял своих рыцарей – бриттов и пиктов. В то ясное, сияющее лето детства Элспет всякий раз охватывал трепет при мысли о том, что Артур спит в одной из потаенных пещер под Солсберийскими скалами, а может, даже под Артуровым Троном.

Тогда же мать рассказала им и о кукольных гробах. В 30-х годах XIX века компания мальчишек охотилась на кроликов на склонах Артурова Трона, и в поисках кроличьих нор они наткнулись на вход в пещеру. Внутри аккуратными рядами стояли миниатюрные гробы – все имели не более четырех дюймов в длину и были искусно выточены из дерева. В каждом гробике лежала не менее искусно выполненная фигурка человека в миниатюрной одежде, сшитой в точности как настоящая. Черты лица и наряды у всех фигурок были разные.

Это открытие вызвало целый шквал пересудов и гипотез, одна мрачнее другой, касательно происхождения и назначения фигурок. Большинство сходились во мнении, что куклы предназначены для обрядов черной магии и являются делом рук ведьм, устраивающих шабаши в Эдинбурге. Другая версия гласила, что это вырезанные из лещины скульптурные портреты членов тайного общества, некой эдинбургской темной гильдии колдунов, и нужны они для того, чтобы обеспечить им бессмертие – в каждую фигурку якобы заключена и похоронена смерть ее живой копии. А кто-то считал кукольные гробы творением люспарданов – подземного народа гномов, которых ирландцы именуют лепреконами. Как и их ирландские сородичи, люспарданы в древних шотландских легендах имели дурную славу – их наделяли необычайной злокозненностью и мстительностью. Многие тогда испугались, что кража волшебных артефактов из кельтского подземного иномирья навлечет ужасные беды на столицу Шотландии.

Но Элспет также знала, что мальчишки нашли ровно семнадцать кукольных гробов, и все семнадцать ныне выставлены в Эдинбургском музее. Здесь же, в темной пещере, были сотни, а может, тысячи деревянных хранителей смерти, выстроенных плотными рядами по обеим сторонам тропы, по которой ее вел проводник. И Элспет чудилось, что свет факела в его руке, падая на фигурки, кратковременно возвращал в них мерцающую искру жизни. Она могла бы поклясться, что видела, как меняется выражение деревянных лиц – от безучастного к злобному, и пустые глаза вдруг вперяют в нее свирепый взгляд.

– Как такое может быть? – спросила она незнакомца, но тот продолжал молча шагать вперед.

По мере того как они продвигались по пещере, Элспет видела все больше гробов, все больше кукол. Девушка оглядывалась туда, откуда они шли, озиралась, всматриваясь во тьму и тщетно пытаясь снова уловить проблески дневного света из внешнего мира. Ведь если она и правда находилась под холмом Артуров Трон, значит, выход был где-то рядом. Но теперь вокруг была только тьма – тьма, кишащая тенями от маленьких фигурок, которые, она могла поклясться, приходили в движение, едва на них падал свет факела, и тянули к ней деревянные ручки, угрожая схватить ее и утащить во мрак.

Последняя надежда на спасение исчезла, когда тропа пошла вниз, под уклон, и стены пещеры подступили к ней так близко, что теперь казалось, будто девушка попала в удушающие объятия длинного тесного туннеля. Элспет выругала себя за трусость, за то, что не решилась сбежать раньше во тьму, прочь от путеводного света факела в руке незнакомца. Когда они были близко к поверхности земли, ей словно предоставили выбор: вырваться на свободу, к другому свету, дневному, или погибнуть во мраке, но она не набралась смелости.

Туннель все круче уходил под уклон, становился уже, потолок нависал ниже. Элспет теперь вынуждена была втягивать голову в плечи, а ее проводнику пришлось опустить факел, и девушка заметила, что он перестал оборачиваться к ней – вероятно, потому, что теперь его лицо оказалось бы освещено пламенем, поля цилиндра уже не помогли бы скрыть его в тени. Казалось, туннель сужается с каждым шагом; Элспет чувствовала, что у нее начинается приступ клаустрофобии. Возникла мысль повернуть назад, взбежать обратно, вверх, в пещеру с деревянными куклами.

Но внезапно туннель закончился.

Он вывел их в исполинскую пещеру, которая могла бы сравниться размерами с собором. Каким-то образом во тьме ощущалось огромное, немыслимое пространство.

– Впечатляет, да? – проговорил проводник. – А ведь мы еще не видим всего великолепия. Именно это я и хотел тебе показать – царствие, где мы с тобой пребываем, но в разное время. Вот где истина, ждущая своего часа. Узри!

Он размахнулся и бросил факел в пещеру. Тот, описав широкую пламенеющую дугу во тьме, упал в ров, заполненный черной смоляной жидкостью. Элспет догадалась, что это деготь, потому что, когда огонь коснулся поверхности, жидкость вспыхнула. Ров огибал всю пещеру по краю, и пламя помчалось по нему вскачь, разделилось на две огненные ленты там, где ров раздваивался, и устремилось дальше, растеклось на четыре потока, потом на восемь…

Вскоре вся пещера была освещена пересекающимися каналами огня, и Элспет прикрыла глаза руками, как щитом.

– Видишь? – спросил незнакомец.

Элспет не ответила и не опустила рук – защищала глаза, так долго пребывавшие во мраке, от ослепительного сияния.

Проводник пошел к ней, и она заморгала, чтобы зрение поскорее восстановилось и можно было его разглядеть.

Когда глаза наконец привыкли к свету, незнакомец уже стоял прямо перед Элспет. И впервые за время их совместного путешествия она увидела его лицо.

Вдруг раздался пронзительный, душераздирающий, звенящий крик, словно где-то взвыла банши. Крик раскатился эхом по всей пещере. И Элспет поняла, что это кричит она сама.

Глава 57

Впереди, на противоположной стороне низины, застыл «Круннах» – темный, безжизненный, словно необитаемый. Ни единого огонька не было видно в черных глазницах окон.

Хайд постоял немного на макушке общинного холма, под ветвями Древа Скорбей, или Древа Стенаний. По прошлому визиту в усадьбу он помнил, что это место лучше всего просматривается из высоких окон в гостиной «Круннаха». Он медлил, чтобы последние лучи закатного, тонущего в облаках на горизонте солнца засвидетельствовали Баллору, что гость прибыл, выполнив его условия.

Затем он неспешным шагом направился к особняку по идущей вдоль холма подъездной дороге.

Минут через пять Хайд добрался до места, где дорога огибала впадину на дне низины, в которой стоял менгир Темный Человек. Солнце уже зашло, почти стемнело, и Хайд мысленно поблагодарил небо за трепещущий покров легких облаков, накинутый на яркую половинку луны. Дорога здесь тоже полого шла вниз, и хотя от окон особняка этот участок был скрыт не полностью, он все же давал Хайду возможность выполнить задуманное.

Капитан пригнулся и резко свернул с дороги во впадину. Оказавшись вне зоны прямой видимости из «Круннаха», он стремительно добежал до менгира и укрылся за ним, переводя дыхание. В этот момент луна стряхнула облачный саван, на мгновение залив бледным светом всю низину, и Хайд выругался себе под нос.

Когда он уже приготовился к спринтерскому броску на другую сторону низины, его внимание вдруг привлек менгир – словно некая гипнотическая сила притянула взгляд к обсидианово-черной и гладкой поверхности камня. Как кожа человека татуировками, его поверхность была покрыта петроглифами – концентрическими кругами, лунками, змеящимися линиями. С такого близкого расстояния, несмотря на тусклый лунный свет, он рассмотрел, что один рисунок повторяется там чаще других. Тот самый рисунок, который не давал Хайду покоя уже три недели: три соединенные спирали кельтского символа под названием трискелион.

Было что-то знакомое в этом установленном вертикально камне. Что-то в его расположении… Вслед за этим ощущением дежавю накатило другое – нереальности происходящего, мнимости всего вокруг. Хайд сам себе вдруг показался ненастоящим, и его охватила паника – он узнал первые признаки надвигавшегося приступа.

– Только не сейчас, – пробормотал капитан. – Ради бога, не сейчас…

Он заранее снял шляпу и белую повязку с головы – светлое пятно в ночи могло выдать его присутствие, – а теперь освободился от верхней одежды, чтобы не стесняла движения. Левой рукой достал из карманов пальто сначала револьвер «Энфилд», затем короткую полицейскую дубинку. Револьвер он переложил в карман пиджака, дубинку повесил за петлю на левую руку. На мгновение задумался, не снять ли перевязь – Келли перебинтовала его так, чтобы локоть сгибался, – но решил, что раненая рука будет бесполезна в любом случае – на перевязи или без нее, а перевязь, по крайней мере, предохранит ее от лишнего вреда.

Хайд побежал к другому краю низины, пользуясь тем, что его не видно во впадине, и пригнулся, лишь когда достиг кромки. Луна снова укуталась облаками, и можно было не сомневаться, что из «Круннаха» его никто не увидит, хотя теперь появилась новая проблема: все, кто поджидает его в доме, сколько бы их там ни было, уже начинают задаваться вопросами, где гость и почему он до сих пор не появился у входной двери.

Рваный покров из низких кустарников и вереска давал ему какое-никакое укрытие на пути вокруг особняка и к угловой башне. Капитан внимательно всматривался в ночную тьму, но, если его кто-то и поджидал в засаде, враги были надежно скрыты среди теней.

Времени на промедление не было. Низко пригибаясь на ходу, Хайд короткой перебежкой пересек открытое пространство и распластался на стене особняка, тоже слившись с тенями. Он попытался открыть каждое из трех окон первого этажа на этой стене, но ни одно не поддалось. Тогда он прокрался вдоль стены до угла. Лунного света хватило, чтобы рассмотреть закрытую дверь, которая вела в чулан. Она словно приглашала его войти, но Хайд успел сделать всего один шаг в том направлении, когда вдруг услышал, как скрипнул гравий у кого-то под подошвой. Он отпрянул обратно за угол.

Шаги зазвучали громче – человек приближался, и Хайд покрепче взялся за рукоятку полицейской дубинки.

Глава 58

Запах крови так и стоял у Келли в носу, и она постаралась обуздать всполошившиеся инстинкты. Заставила себя мыслить, как врач, осторожно ощупала рукой лужу крови в кромешной тьме, чтобы определить ее размеры. Кровь под ее пальцами была прохладной, но не холодной. Она растеклась на ледяном полу погреба, заполнив трещины между плитами, и еще хранила остатки теплой температуры тела.

Эта кровь пролилась совсем недавно.

Келли продолжила исследование – двинулась вперед, одной рукой касаясь стены, другой – ручейка крови на полу. И отпрянула – ее пальцы наткнулись на что-то плотное.

Келли замерла и услышала звук слабого, частого дыхания.

– Бе… ги…

Это прозвучало, как слабое дуновение ветра, как едва различимый шепот. Но Келли распознала мужской голос. И сомнений не осталось – она нашла источник крови.

Собравшись с духом, девушка присела на корточки рядом со смутно проступавшей во мраке фигурой. Быстро ощупала тело руками: человек сидел, привалившись к стене погреба и раскинув ноги. Под ладонью у нее в конце концов оказалось место, откуда натекла лужа крови: рана в груди, все еще обильно кровоточившая. Когда Келли слегка надавила на рану, чтобы остановить кровотечение, человек закашлялся со странным хлюпающим призвуком. Келли тыльной стороной свободной руки провела там, где должна была находиться его щека – кожа оказалась холодной, слишком холодной даже для того, кто долго находился в этом сыром неотапливаемом подвале. Холодной и липкой. Дыхание раненого сделалось быстрее и отрывистее, в нем появились хрипы.

Келли знала, что в ее невидимом собрате по заточению угасает последняя искра жизни.

– Не волнуйтесь, – прошептала она, – помощь уже близко, я уверена.

– Помощи… не… будет… – выдохнул он. – На… деж… ды… нет… Спа… сайся… Бе… ги…

Она обыскала его карманы – нужен был платок, чтобы с его помощью остановить кровь. Наконец нашла, потянула наружу, и вместе с платком из кармана выпал какой-то предмет, звякнув о край каменной плитки. Келли нашла его в темноте и встряхнула, поднеся к уху. Это был жестяной спичечный коробок. Положив его рядом с собой, она прижала платок к ране в груди незнакомца.

– Можете сами так подержать? – спросила она. – Прижмите изо всех сил. Я только зажгу спичку. Мне надо осмотреть…

Человек вдруг схватил ее за запястье – неожиданно крепко, – наклонился к ней в темноте и зашептал в лицо:

– Зверь… Декан… скоро вернется… Тебе надо бежать… Забудь обо мне… Ты должна… рассказать всем… правду… Ступеньки… наверх… Тайная дверь… Армуар в холле… – Его голос и хватка ослабли одновременно. – Револь… вер… в… ящи… ке… – Он замолчал, собираясь во мраке с последними силами. – Декан…

– Декан? – нетерпеливо повторила Келли. – Баллор? Он здесь?

В промозглой темноте невидимый мужчина издал нечто похожее на всхлип, его холодные пальцы, сомкнутые на ее запястье, разжались и соскользнули. Келли попыталась нащупать пульс на его шее, но не смогла.

Она снова осталась одна, и ей казалось, что тьма еще больше сгустилась, навалилась со всех сторон. Выхватив спичку из коробка, Келли поспешно зажгла ее. Погреб оказался совсем маленьким, с каменными стенами. Здесь стояли деревянные ящики и корзины. На одном ящике нашлась керосиновая лампа – Келли подняла стеклянную колбу и зажгла фитиль.

Тусклого света лампы ей вполне хватило, чтобы осмотреться повнимательнее. Человек, чьи последние минуты жизни она застала, действительно сидел, прислонившись спиной к стене и вытянув ноги на полу. Теперь она видела, сколько крови он потерял, – казалось, мертвец сидит на багровом троне, а пол вокруг и стена отблескивают алыми пятнами.

Келли Бёрр никогда не встречала этого мужчину, ни разу не видела его прежде, но она мгновенно узнала его по описанию, услышанному от Эдварда Хайда. Мужчина сидел, слегка приоткрыв рот; ничего не выражающее, белое от потери крови лицо резко контрастировало с черной, как вороново крыло, копной волос. И с черной же шелковой повязкой, скрывавшей один глаз.

Это был Фредерик Баллор.

Глава 59

Детектив-сержанту Питеру Маккендлессу за его пятнадцатилетнюю службу в полиции Эдинбурга доводилось работать с разными людьми, но сегодня вечером, шагая к развалинам сторожки у столбов, на которых когда-то висели ворота, он не мог себе представить для этого задания напарника лучше, чем Уилли Демпстер.

Там, где Маккендлесс действовал, подчиняясь импульсам и инстинктам, Демпстер руководствовался разумом и методой. Сегодня вечером им пригодится и то и другое. Но не только по этой причине присутствие друга успокаивало Маккендлесса – у Демпстера было то, что репортеры любят называть «ночным зрением»: врожденная способность предвосхищать опасность и безошибочно преследовать беглецов в глухих тупиках и закоулках города, когда другие ничего не видят в потемках. И дело было не только в остроте собственно зрения, дающей возможность различать предметы при плохом освещении, но и в способности мобилизовывать все органы чувств и угадывать на уровне ощущений, что скрывается во мраке.

Третья причина, по которой Маккендлесс был рад оказаться в компании Демпстера, заключалась в том, что последний, перед тем как стать детективом, служил в армии. А странная и почти что безрассудная миссия, на которую их подрядил капитан Хайд, требовала не только полицейских, но и военных навыков.

Как и было условлено, Маккинли, отъехав на достаточное расстояние от разрушенных ворот, придержал лошадей, пустив их шагом, после чего два детектив-сержанта на ходу выпрыгнули из кареты и скатились в неглубокий ров, тянувшийся вдоль земляной дороги. Затем они, низко пригибаясь к земле, пересекли бегом вересковую пустошь, казавшуюся какой-то нездешней, необитаемой, и заложили изрядный крюк, продираясь сквозь заросли дрока и вереска. К тому времени как они вернулись к развалинам сторожки, солнце, кровоточившее последними каплями закатного алого света, скрылось за горизонтом, и путь им теперь освещала только ущербная луна, изредка выглядывая из-за облаков.

Маккендлесс некоторое время наблюдал за окрестностями, удостоверяясь, что их с Демпстером никто не видит, потом приготовился ступить на подъездную дорогу, но две крепкие руки вдруг резко дернули его назад, за поросшие вереском и дроком развалины. Он сердито обернулся, но увидел, что Демпстер прижал палец к губам, требуя от него не шуметь, а затем указал на столбы, оставшиеся от ворот. Только после этого Маккендлесс заметил темный силуэт поодаль от них: человек, вероятно дозорный, стоял и смотрел на подъездную дорогу, слившись с тенями, едва различимый – лишь ночное зрение Демпстера могло его распознать. Маккендлесс кивнул напарнику, который жестами предложил идти через низкий запущенный подлесок и так же, жестами, объяснил, что пойдет первым.

Они шли к дому медленно, папоротники и утесники скрывали их от взглядов, но грозили выдать хрустом и треском при каждом шаге, так что продвигаться вперед приходилось осторожно. Маккендлесс то и дело оборачивался удостовериться, что Демпстер не отстал. Казалось, минула целая вечность, прежде чем они отошли от разрушенной сторожки и дозорного достаточно далеко, чтобы можно было выйти на открытое пространство.

– Надо поторопиться, – шепнул Маккендлесс, – капитан Хайд, наверное, уже рядом с особняком.

Наконец они добрались до конной тропы, которая огибала «Круннах» сзади. Дом выделялся на фоне ночного неба черным силуэтом, ни в одном окне не горел свет.

– Туда! – указал Демпстер на длинные низкие постройки чуть поодаль от особняка – это были конюшни, их цель.

Маккендлесс уже ступил на конную тропу, когда что-то привлекло внимание Демпстера. Шепнув: «Кто-то идет», он лихорадочно замахал руками Маккендлессу, чтобы тот поскорее пересек тропу и укрылся в канаве на другой стороне, а сам отступил обратно в заросли.

Маккендлесс метнулся на противоположную сторону и залег в канаву, сжимая полицейскую дубинку, готовый напасть на того, кто к ним приближался. И услышал грохот кареты, мчавшейся на полной скорости. Распластавшись в густой, высокой, клочковатой траве, он приподнял голову и увидел упряжку, которую ночь превратила в геометрический рисунок из теней. Карета пронеслась мимо. Правил лошадьми маленький человечек в плаще с поднятым воротником и в низко надвинутой шляпе – Маккендлесс не рассмотрел его лица в темноте, но подумал, что это, вероятно, был тот самый диковинный слуга, которого описывали Хайд и Поллок. Карета, сделав крутой поворот, скрылась из виду за конюшнями.

Маккендлесс еще некоторое время прислушивался – не зазвучат ли шаги, но все было тихо.

– Уилли! – приглушенно позвал он, вглядываясь в кусты на другой стороне конной тропы, но не увидел и не услышал Демпстера. – Уилли!

Он подождал несколько секунд, затем позвал еще раз – чуть громче. Ответа опять не последовало, и Маккендлесс, которому сделалось не по себе, постарался себя успокоить мыслью о том, что Демпстер, должно быть, нашел другую дорогу к цели. Время шло, надо было спешить к дому на подмогу Хайду. И поскольку Маккендлессу ничего больше не оставалось, он, пригнувшись, выбрался из канавы и побежал по склону вверх к конюшням в одиночестве.

Все так же, пригнувшись и втянув голову в плечи, он незамеченным добрался до фронтона низкой постройки, прижался спиной к шероховатой каменной кладке и первым делом посмотрел назад, в ту сторону, откуда пришел, но Демпстера по-прежнему нигде не было видно. Живот скрутило от страха, что с напарником что-то случилось. Что, если дозорный вернулся от ворот к дому и наткнулся на детектива? Но если так, подумал Маккендлесс, он наверняка что-нибудь да услышал бы.

Главной задачей, впрочем, сейчас оставалась помощь капитану Хайду, который уже должен был занять свою позицию, а от Маккендлесса требовалось приблизиться к дому одновременно с ним, не привлекая внимания. Поэтому он осторожно высунулся из-за угла конюшни и проводил взглядом низкорослого кучера, который, бросив карету с лошадьми на попечение кого-то другого, спешил к особняку. Маккендлесс опять спрятался за угол. Человек у кареты стоял как раз между ним и «Круннахом». Надо было решить эту проблему, и тихо, как велел Хайд.

Маккендлесс снова оглядел укутанные ночной тьмой окрестности в поисках Демпстера, гадая, куда тот запропастился, и опять выглянул из-за угла. Человек уже переместился и стоял теперь с другой стороны, между каретой и конюшнями, оказавшись вне зоны видимости из окон особняка. Этот шанс нельзя было упустить, и Маккендлесс решил действовать без напарника.

Он просунул кисть в петлю короткой тяжелой дубинки из бакаута – «железного дерева» – и крепко взялся за рукоятку. Стараясь двигаться быстро и бесшумно, пересек конюшенный двор, приблизился к карете сзади, обошел ее сбоку и неслышно подступил к ничего не подозревавшему незнакомцу со спины.

На последнем шаге что-то – то ли гравий, то ли ветка – хрустнуло у Маккендлесса под ногой, и человек начал оборачиваться. Маккендлесс уже размахнулся, чтобы ударить его дубинкой по голове, но удар пришелся по касательной – дубинка скользнула по уху и врезалась в плечо. Незнакомец полностью развернулся к нему и, несмотря на неожиданное нападение, успел сориентироваться – бросился на детектива. Тот уже разглядел, с кем имеет дело, – с ним сражался тот самый армейский сержант с сабельным шрамом, о котором говорил Хайд. Маккендлесс понимал, что, если этот закаленный боец придет в себя от удара дубинкой, ему самому против бывшего солдата не выстоять.

Детектив взмахнул дубинкой еще раз, но человек со шрамом блокировал удар и собирался закричать, поднять тревогу, однако Маккендлесс ухитрился ткнуть его дубинкой в шею, прямо в выемку над грудиной. Пока противник пытался вдохнуть, детектив-сержант, воспользовавшись преимуществом, ударил его дважды изо всех сил – по уху и в висок. Человек со шрамом издал странный сдавленный полустон-полувсхлип и рухнул на колени. Маккендлесс ударил его дубинкой еще раз – по макушке. Раздался омерзительный хруст, и человек, потеряв сознание, повалился на землю.

Маккендлесс огляделся, замерев на месте, – нужно было удостовериться, что никто не слышал придушенного вскрика и не бежит на помощь сержанту-знамёнщику. Грудь у него ходила ходуном от тяжелого дыхания, сердце гулко колотилось. Вокруг стояла тишина. Тогда он перевел взгляд вниз, на поверженного противника, лежавшего у его ног без чувств в неестественной позе, и похолодел от страха, что убил человека.

Подхватив бойца под мышки, Маккендлесс потащил его к конюшне и положил на землю в пустом стойле. С облегчением услышав слабое дыхание, достал из кармана наручники, сковал безвольные запястья раненого, затем выругался, обнаружив, что не из чего сделать кляп – вдруг солдат очнется и начнет звать на помощь? – но рассудил, что тот проваляется в беспамятстве еще долго. Несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, чтобы успокоить нервы, он вышел из конюшни, постоял, проверяя, не идет ли кто от темнеющего в ночи особняка, и успел сделать всего пару шагов, когда кто-то, внезапно вынырнув из тени, сзади схватил его за плечо.

Маккендлесс резко развернулся, вскинув дубинку, но тотчас опустил руку, увидев, кто его остановил.

– Уилли! – сказал он Демпстеру. – Где ты, черт возьми, пропадал?

Глава 60

Келли казалось, что лицо Баллора, выбеленное смертью и подсвеченное тусклым, бледным светом керосиновой лампы, испускает сияние – на нее будто зловеще взирала полная луна, застрявшая во мраке погреба. Она пыталась осмыслить происходящее – и не могла. Мысли прыгали, кружились, отказываясь складываться в какой-либо логичной последовательности, как будто у нее в голове смешались кусочки мозаики для нескольких картин. Хайд считал Баллора Деканом, главой Темной гильдии. Но Баллор Деканом определенно не был.

Нужно сосредоточиться… Тот, кто нанес Баллору смертельную рану, непременно вернется в погреб – это лишь вопрос времени. Она знала, что нужна похитителю с определенной целью, она только сейчас догадалась, что ей отведена роль приманки для Хайда. Когда Хайд придет – а он придет непременно, – его задачей будет найти Декана, но Декан, по его мнению, – Баллор. Хайд будет искать не того врага, не зная, кто враг на самом деле, и это сделает его уязвимым. Она, Келли, должна его предупредить. Но сначала ей нужно сбежать из погреба.

Келли опустилась рядом с мертвым Баллором на колени и снова обыскала его карманы. Ничего полезного, кроме коробка спичек, при нем не было. Взяв керосиновую лампу, она внимательно осмотрела место своего заключения. Слева от нее была солидного вида дверь – единственный вход и выход. Поднеся свет к двери, Келли внимательно ее изучила. Створка была сколочена из дубовых досок, грубо оструганных, но прочных, и на ней не имелось ни ручки, ни замка, ни засова. Это Келли совсем не понравилось. Она оглядела дверные петли, затем присела на корточки и ощупала нижний край створки. Между дверью и полом была достаточно большая щель, чтобы можно было просунуть туда пальцы. Створка слишком толстая, такую плечом не высадишь. Она в отчаянии и гневе пнула дверь – и была вознаграждена металлическим лязгом, раздавшимся с другой стороны примерно на том уровне, где обычно бывает засов. Келли еще раз тряхнула створку. С другой стороны явно позвякивал дверной крючок. Стало быть, открыть дверь изнутри было невозможно, и она прокляла все на свете.

Внезапно ее осенило: шляпная булавка! Вытащив булавку из лацкана жакета и взявшись за декоративную головку с драгоценными камнями, просунула длинную иглу между деревянной створкой и каменным косяком ниже того места, откуда слышала звук, и повела рукой вверх. Игла уперлась в крючок, удерживавший дверь с той стороны. Келли толкнула крючок вверх, крепко взявшись за навершие иглы двумя руками. И еще раз – изо всех сил, вложив в это движение всю свою волю, так что пальцы заболели от напряжения. Но крючок остался на месте.

Келли воткнула шляпную булавку обратно в лацкан и, подняв лампу, еще раз осмотрела погреб в поисках чего-нибудь более подходящего, чтобы выбить крючок из скобы. Подошла поближе к ящикам в углу – это оказалась тара из-под винных бутылок, сколоченная из слишком толстых досок, которые не прошли бы в щель между дверью и каменной кладкой. Яростно отпихнув ящики, она увидела два небольших пустых поддона без крышек – легче, тоньше, чем винные. Такие обычно используют для фруктов и овощей. Схватила один из них, разбила о стену и подобрала с пола отколовшуюся дощечку.

Через несколько секунд она с облегчением вздохнула – дощечка легко прошла в щель, скользнула вверх, не застряв, и уперлась в крюк. Келли дернула ее вверх – безуспешно. Потянула сильнее, но крючок не хотел уступать. Сделав глубокий вдох, она попробовала еще раз, и теперь почувствовала, как за дверью крюк вроде бы слегка поддался. Тогда она, стиснув зубы, надавила на дощечку так, что побелели костяшки пальцев, – и почувствовала, как крюк выскочил из скобы. Келли навалилась плечом на дверь – и та распахнулась наружу.

Подняв керосиновую лампу в одной руке и сжимая шляпную булавку в другой, девушка шагнула в узкий коридор с низким потолком. Стены здесь тоже были каменные, но пол – полностью земляной. Воздух был сырой, затхлый; пахло землей и древностью. Келли с отвращением подумала, что так, наверное, пахнет в склепах. Коридор, к счастью, оказался коротким – дальше начинались каменные ступеньки, ведущие наверх. Она принялась подниматься, освещая путь керосиновой лампой. Последняя ступенька упиралась в другую дверь – не такую массивную и с маленькой круглой ручкой.

Дверь беспрепятственно открылась, когда Келли потянула за ручку, и девушка ступила в странное тесное помещение, высоты которого едва хватало, чтобы она могла выпрямиться во весь рост. Слева от нее было несколько выдвижных ящиков, справа – перекладина для вешалок, а впереди – еще одна, теперь уже двустворчатая, дверь. Келли открыла створки и шагнула в неосвещенный холл большого особняка. Теперь стало ясно, что она вышла из армуара, фальшивая задняя стенка которого скрывала вход в погреб. Тайная дверь, армуар в холле – все, как сказал ей Баллор перед смертью.

Она вспомнила и последние его слова, которые он произнес на последнем издыхании, собрав остатки сил: «Револьвер… в ящике».

Келли поставила лампу на пол и принялась открывать ящики. В верхнем лежала только большая книга в кожаном переплете с вытесненным названием на гэльском. Задвинув ящик обратно, девушка продолжила поиски. Искомое нашлось во втором ящике: короткоствольный револьвер и три коробки с патронами. За то недолгое время, что отец провел вместе с ней в Индии, он научил ее стрелять, и первым делом Келли выщелкнула барабан, чтобы проверить, заряжен ли. Он был заряжен полностью.

Защелкнув барабан на место, девушка взяла две коробки с патронами и сунула их за пазуху, проклиная отсутствие карманов в жакете. Постояла минутку, глубоко и размеренно дыша, – собиралась с мыслями и силами, а заодно старалась унять охватившую ее злость. Затем взяла в левую руку лампу, в правую – револьвер.

Лишь теперь она заметила, что входные двери особняка, который очевидно был тем самым «Круннахом», резиденцией Баллора, стоят распахнутыми, а за ними темнеет ночь. Это была открытая дорога к бегству, к свободе, шанс спастись.

Но Келли знала, что Эдвард должен прийти сюда, а может, уже пришел. И он не сумеет узнать свою смерть в лицо. Кроме того, «Круннах» находился вдали от всякого жилья, здесь ей все равно никто бы не помог, и она, совсем не знакомая с этой местностью, может забрести не в ту сторону, потеряться в диких землях.

Она заставила себя думать, хотя понимала, что, если будет долго топтаться здесь, в холле, может лишиться последнего шанса на бегство.

Первая мысль была: надо выйти из дома, найти какое-нибудь укрытие поблизости и перехватить Хайда на подступах. Так себе стратегия, но ничего больше она пока придумать не могла.

Келли уже поставила керосиновую лампу на стол и собиралась задуть фитиль, когда до нее с верхних этажей особняка донесся какой-то шум.

Она взвела курок револьвера и, оставив лампу гореть на столе, медленно пошла вверх по лестнице.

Глава 61

– И что, во имя всего святого, это такое? – осведомился Томсон. На его дебелом лице отразилась некоторая тревога, когда он рассматривал маниакальные узоры, покрывающие всю поверхность комнаты до последнего дюйма.

– Уж в этом-то ничего святого точно нет, – отозвался Поллок. – Прямо-таки наоборот. – Он достал из кармана пальто револьвер «Энфилд». – Надо обыскать другие помещения.

Тревожное чувство усиливалось у всех троих, пока они обходили ветхое здание. Когда калильная сетка освещала новую комнату в череде прочих на первом этаже, их взорам неизменно представали стены, потолки, полы, изрисованные с той же одержимостью теми же спиралями. Трискелионы были повсюду. Они неизменно повторялись на каждом этаже; все помещения там были пустыми, с голыми стенами, и на всех поверхностях теснились тройные спирали – все плотнее и убористее; казалось, они скручивались и плясали в мерцающем газовом свете. По мере того как полицейские поднимались, на каждом этаже в густой, кривой паутине узора было все больше маниакального, демонического. Словно их восхождение по лестнице было нисхождением в ад.

Самое большое пространство открылось им наверху – чердачный этаж представлял собой единое помещение площадью с весь доходный дом; над головой нависали просмоленные балки кровли. И освещение здесь было самое тусклое – дневной свет еле пробивался снаружи сквозь маленькие, смотревшие на порт окна; стекла в них были почти непрозрачными от сажи.

Поллок, едва ступив на чердак, мгновенно и доподлинно уверился в том, что, какова бы ни была страшная тайна, связанная с исчезновением Элспет Локвуд, разгадку они найдут именно здесь, в этом месте. Как и его спутники, он сразу почувствовал запах – безошибочно определяемую тошнотворную вонь, знакомую каждому полицейскому. Запах человеческой смерти.

– Господи Иисусе, – пробормотал Томсон и прижал к носу платок.

Здесь калильных сеток не было, но на тесной лестничной площадке в углу чердака Поллок увидел металлический поднос с шестью толстыми свечами, похожими на церковные. Всеми шестью уже пользовались – они слегка оплавились. Поллок зажег все свечи – три оставил на подносе, две раздал констеблям и одну взял себе.

Пятна света и тени заплясали по углам крыши, на треугольных стенах фронтонов, на полу. Даже после всего, что они уже увидели в этом здании, трое мужчин были не готовы к тому, что открылось их взорам на чердаке. Все поверхности здесь тоже были покрыты узорами, повсюду вихрились трискелионы, но здесь доминировал другой повторяющийся рисунок: полицейские оказались в перекрестье взглядов сотен глаз с черными спиралями вместо радужек и с кроваво-красными белками. На стене дальнего фронтона огромная фигура была намалевана черной краской, которую художник, судя по всему, зачерпывал руками, а не кистью. Почти все лицо у этого исполина занимал единственный красный глаз.

Но главное внимание полицейских притянул к себе, словно магнит, предмет в центре этого помещения. Они стали приближаться медленным, осторожным шагом, поначалу озадаченно разглядывая нечто небольшое – не крупнее человеческого кулака – и бесформенное, лежащее на старой, покрытой пылью высокой подставке для цветочного горшка. По мере приближения все трое рассмотрели, что предмет черно-багровый и как будто живой – его поверхность пульсировала неутихающей зыбью, словно на нем шевелилась странная клочковатая шерсть.

Поллок первым оказался ближе всех. Он сунул револьвер в карман и по примеру Томсона с Маккослендом прижал к носу платок. Предмет на подставке, определенно, и был источником вони. А когда Поллок протянул к нему свободную руку, черная шевелящаяся поверхность вдруг превратилась в облако из мух, которые до этого густо роились на куске гниющего мяса.

Поллок узнал очертания человеческого сердца.

Констебля из Лейта вырвало, но Поллок не обратил внимания на звуки за спиной. Он знал, что перед ними вырезанное сердце человека, повешенного над рекой, – частного сыщика Фаркарсона. На несколько мгновений полицейские безмолвно застыли под взором сотни кроваво-красных глаз и размалеванного одноглазого монстра. Затем Поллок бросил через плечо Маккосленду, который еще не до конца оправился:

– Идите скорее, позовите своих коллег.

Поллок смотрел на гниющее сердце, облепленное мухами, и слышал за спиной быстрые шаги констебля из Лейта вниз по ступенькам. Потом со стуком открылась входная дверь и раздался отчаянный сигнал полицейского свистка. Молодой сыщик направился к Томсону – тот стоял поодаль, таращась на мешанину из лихорадочных мазков, штрихов, пятен, которые складывались в безумные узоры на стенах, и, наверное, пытался примириться с тем фактом, что за все годы службы ничего подобного ему видеть не доводилось.

Пока Поллок шел по чердаку, одна половица качнулась у него под ногой. Он присел и, прощупав пальцами края рассохшихся досок, отыскал ту, которая была плохо закреплена. Достал перочинный ножик, просунул лезвие в щель и нажал – приподнялся целый квадрат из половиц.

– Несите сюда свечу, – велел он Томсону, и тот молча выполнил указание, по-видимому, решив больше не напоминать, кто тут самый старший по возрасту.

Свою свечу Поллок поставил рядом с открывшейся в полу дырой. В тайнике лежали три свертка, и молодой человек достал сначала самый большой. Это оказалась кожаная сумка-скрутка с двумя застежками на ремешках. Он раскатал сумку на полу. В свете свечей заблестели лезвия двух клинков. Поллок и Томсон переглянулись.

– Похоже, вы нашли орудия убийства, – сказал последний.

– Боюсь, что как раз орудия убийства здесь нет, – покачал головой Поллок. – Смотрите – вот пустое гнездо для третьего кинжала.

Он знал, что это такое. Короткий клинок – шотландский скин-ду, «черный нож». Его сосед той же формы, но с длинным лезвием – боевой дирк. У обоих кинжалов рукояти были из оленьего рога или из кости с резным кельтским орнаментом и плоскими круглыми навершиями, похожими на щит. Оружие горцев.

Оставив раскатанную сумку с кинжалами на полу, он достал из тайника три блокнота в черных кожаных переплетах, перевязанные красной лентой. Такие же были в квартире убитого частного сыщика Фаркарсона. В третьем свертке, тоже перевязанном красной лентой, была стопка листов бумаги – Поллок положил ее на пол, развязал ленту, поднес первый лист поближе к зыбкому пламени свечи. Вся страница была исписана синими чернилами, мелким, убористым, аккуратным почерком. Поллок принялся читать, пытаясь разобраться, что у него в руках. Страницы казались разрозненными, как будто не хватало целых фрагментов текста, и пестрели специальными терминами. Медицинскими.

Когда до Иэна Поллока дошло, что он читает, у него заломило затылок.

– Боже мой… – пробормотал он – скорее себе под нос, нежели обращаясь к Томсону. – Это же пропавшие страницы из дневника доктора Портеуса…

– Того самого, кому глаза вырезали? – спросил Томсон.

Поллок кивнул, продолжая читать, и брови у него сами собой сходились на переносице от напряжения, пока он пытался разобраться в записях психиатра. Он чувствовал себя вором, тайным соглядатаем, узнавая все больше о том, что доктор Портеус поверял своему дневнику о болезни капитана Хайда.

Когда Маккосленд взбежал на чердак по скрипучим деревянным ступенькам с толпой констеблей, молодой сыщик добрался до шестой страницы, и его осенило. Он резко вскочил, выронив стопку листов:

– Господи… Боже мой, нет…

– Что? – спросил Томсон. – В чем дело?

Поллок развернулся к нему:

– Надо спешить! Немедленно едем в «Круннах»!

Поллок бросился было к лестнице, но Томсон схватил его за рукав:

– Да что стряслось-то? Что вы прочитали?

– Психиатр все записал – все подробности лечения. Поверить не могу… Боже, в голове не укладывается… – Молодой человек уставился на Томсона расширенными бешеными глазами. – Я знаю, кто убил Фаркарсона и Портеуса. Это был Декан! Но Декан не Фредерик Баллор! – Он лихорадочно достал карманные часы. – Хайд уже в «Круннахе». Я должен его остановить. Надо остановить его, пока он не нашел Элспет Локвуд…

Глава 62

Хайд приготовился действовать. Шаги по гравию приближались, и он вжался спиной в стену особняка, подняв здоровую руку, в которой сжимал полицейскую дубинку.

Как только человек завернул за угол, капитан обрушил на него мощный удар, пришедшийся в область шеи, а когда тот начал падать, ударил в висок. Не прошло и пары секунд, и враг уже лежал у его ног ничком без сознания. Хайд перевернул его на спину и сразу узнал – на лице человека виднелись синяки от их недавней встречи, правая рука была перевязана. Это был тот самый преследователь, которого Хайд зверски избил в подворотне, тот, кто нанес ему ножевое ранение, тоже лишив на время возможности пользоваться правой рукой.

Левой Хайд оттащил бесчувственного противника в тень стены и вышел из-за угла. Луна, снова прорвавшая облачную завесу, залила сиянием окружающий ландшафт, выстроив четкую геометрию теней и света. Хайду нужно было проникнуть в дом, пока его не застал очередной дозорный. Капитан, разумеется, не знал, сколько еще подручных Баллора ждут его внутри. Так или иначе, короткая дубинка отправилась обратно в карман – теперь все вопросы при столкновении с врагом будет решать револьвер.

Он двинулся было ко входу в чулан, но остановился – его снова охватило знакомое странное чувство. Опять все вокруг показалось ему ненастоящим, эфемерным и нездешним, словно заработали неумолимые механизмы сна. Он взглянул на небо и обнаружил, что луну теперь окружает множество концентрических ореолов, словно свет, как эхо, отражается от небосклона. Ночная тьма казалась ему не просто чернотой, а колышущимся океаном бархатисто-темных оттенков – глубоких изумрудно-зеленых и густо-синих, ультрамариновых и фиолетовых. Он запрокинул голову, обводя взглядом очертания темной громады «Круннаха», и у него перехватило дыхание от всепоглощающего чувства, что он уже стоял на этом месте в этот час бесчисленное множество раз и будет стоять здесь еще тысячи и тысячи ночей, что время свернулось спиралью и затянуло его в свои неисчислимые складки.

– Господи, умоляю, – прошептал он, – только не сейчас. Сейчас я не могу потерять память…

И вдруг мороз продрал его до костей – знакомый пронзительный, звенящий, неукротимый вопль разорвал ночь, как острый, зазубренный, дрожащий от напряжения клинок. Тот же вопль Хайд слышал у реки Лейт – скорбный крик банши.

«Это не по-настоящему, – сказал он себе. – Соберись. Это не по-настоящему».

И резко напрягся, различив в темноте какое-то движение. Выпроставшись из мрака, по усыпанной гравием дорожке, неслышно ступая, шла маленькая фигурка. Она остановилась в десятке футов от Хайда.

Девочка в лохмотьях подняла к нему перепачканное землей лицо. Мэри Пейтон, «дитя из ведьминой колыбели», прижала указательный пальчик к губам.

– Тсс-с… – услышал Хайд, хотя ее губы не шевелились. – Он идет. Он может нас услышать. Cù dubh ifrinn приближается.

Капитан зажмурился так крепко, что под веками вспыхнули зигзаги света. А когда он открыл глаза, видение изменило форму – теперь призрак был чуть выше, и лицо перестало быть безучастным: его искажал страх. Хайд узнал Нелл Маккроссан – девочку-подростка с мельницы, ту, что столкнулась с Хайдом в ту ночь, когда он нашел повешенного над рекой Лейт.

– Вы слышали это опять, сэр? – спросила она. – Слышали прачку? Слышали, как вас звала ban-sith?

– Не сейчас! – прошипел Хайд сквозь стиснутые зубы. Он еще раз закрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов, наполняя легкие стылым, очистительным ночным воздухом. А когда снова открыл их, видение исчезло, и окружающий мир теперь опять казался солидным и настоящим. Но Хайд знал, что это ненадолго.

Огромным усилием воли он заставил себя собраться с мыслями. Быстро дошел до двери в чулан и подергал ручку – было заперто. Но створка оказалась хлипкая и уступила под ударом левого плеча.

Капитан, достав из кармана револьвер, переступил порог и двинулся дальше, в глубь особняка.

По чулану Хайд пробирался быстро и бесшумно, насколько позволяли раны и сбивавшие разум с толку предвестья зарождавшегося приступа. Он знал, что медлить нельзя. Когда абсанс – припадок, сопровождающийся потерей памяти, – разыграется в полную силу, он окажется беззащитным перед Баллором и его людьми. Если это случится сейчас, верная смерть ждет не только его, но также Келли Бёрр и Элспет Локвуд.

Он отыскал дорогу в главный холл «Круннаха». Внутри дом, как и снаружи, казался необитаемым; лишь керосиновая лампа горела на столе, порождая своим тусклым светом длинные тени. Хайд заметил, что дверцы армуара широко распахнуты, и, прихватив керосиновую лампу, подошел ближе, чтобы его осмотреть. К удивлению капитана, задняя стенка шкафа оказалась фальшивой – она скрывала проход на лестницу, ведущую вниз, в темноту. Он выругался, вспомнив, что во время их с Поллоком недавнего визита Баллор на мгновение потерял свое надменное спокойствие, когда его попросили открыть армуар. Что, если все это время Элспет Локвуд была заперта там, внизу, и от спасения ее отделяли какие-то несколько футов? Хайд вошел в шкаф и шагнул на лестницу. Он спустился на несколько ступенек – керосиновая лампа неуверенно высветила внизу открытую настежь дверь.

Хайд понял, что, если в погребе кого-то и держали, сейчас там уже никого нет. Тем не менее он решил взглянуть, что там, за толстой дверью, но успел сделать всего один шаг, потому что откуда-то сверху, из дома, до него долетел приглушенный расстоянием женский крик.

Капитан развернулся и поспешил по лестнице обратно в холл.

Глава 63

Келли поднималась по лестнице осторожным, размеренным шагом, прижимаясь спиной к стене, глядя наверх и держа револьвер наизготовку перед собой. Освещение было тусклое – лишь кое-где горели свечи в настенных светильниках, и девушка всматривалась во все темные углы, ожидая скрытой опасности. Лестничная площадка на каждом этаже была пуста и темна, только на самом верху свет казался относительно ярким.

На мгновение Келли замерла – ей почудилось какое-то движение внизу, в холле. Она выглянула в лестничный колодец, но никого не было видно, а керосиновая лампа по-прежнему стояла на столе в ореоле анемичного света.

Келли продолжила путь наверх, к чердачному этажу. На ступеньках ей никто не встретился, никаких звуков больше не доносилось. Куда подевались ее похитители?

Что за игру они затеяли? В доме царила такая тишина, что девушка вздрогнула, когда вдруг раздался стук.

Она уже дошла до четвертого этажа дома. Шум явно доносился из какой-то комнаты у лестничной площадки. Как и на других площадках, а также на лестничных пролетах, кто-то и здесь зажег свечи в настенных канделябрах – их было недостаточно, чтобы осветить все пространство, но хватало для того, чтобы пространство не погрузилось в полную тьму. Кисть Келли дрожала под тяжестью револьвера, и она, усилив хватку второй рукой, теперь шла, держа оружие перед собой в двух вытянутых руках. Она определила верно – звук доносился из угловой комнаты. Девушка слегка подскочила на месте, услышав его снова, – это было что-то среднее между стуком и дребезжанием. Она подкралась к комнате и, увидев, что дверь приоткрыта, толкнула ее мыском туфли – не сильно, чтобы створка распахнулась пошире, но не врезалась бы при этом с грохотом в стену, выдав ее местонахождение.

В угловой комнате не горели ни лампы, ни свечи, зато в двух стенах были большие окна, и в лунном сиянии Келли увидела, что попала в большую ванную комнату, которой никто давно не пользовался. Пол, ванна, раковина и унитаз были покрыты слоем пыли. Она снова подскочила – теперь стук прозвучал громче, и промежуток между звуками был короче, – но тотчас с облегчением вздохнула, сказав себе, что это, наверное, воздух гудит в заброшенных трубах, пытаясь вырваться наружу и слегка их сотрясая.

Она подошла к окну. С этой высоты открывалась вся игра теней и света в низине. Напротив «Круннаха» проступало силуэтом могучее дерево на вершине холма; заросли папоротника и утесника черными струпьями топорщились по краю низины, а в ее центре, в чашеобразной впадине, все было залито мраком, словно сама ночь стекла туда, заполнив пространство густой чернотой.

Снова раздался шум – уже другой. Он доносился как будто бы с верхнего этажа, но звучал так слабо, почти неразличимо, что Келли подумала – это фантом, созданный ее воображением. Тем не менее она вышла из ванной комнаты на площадку и начала подниматься по последнему лестничному пролету.

Очевидно, чердачный этаж с коридором, обшитым нестругаными досками, предназначался для слуг. Здесь, как и на других лестничных площадках, горели свечи, но освещение было ярче благодаря зажженному масляному светильнику с плафоном на стене – его свет, догадалась Келли, она и видела из холла.

Означало ли это, что ее похитители затаились на чердаке? Келли покрепче сжала рукоятку револьвера и двинулась вперед по коридору, вздрагивая от каждого скрипа половицы у себя под ногой.

Первой у нее на пути была комната в угловой башне с конической крышей, и в ней явно кто-то жил – небольшая спальня оказалась чисто прибранной, скромное количество вещей и предметов было разложено в идеальном порядке. Однако владельца на месте не было.

В других комнатах Келли тоже никого не нашла, но те, в отличие от первой, пребывали в полнейшем запустении, и все там было покрыто пылью. Ей осталось осмотреть лишь одно помещение.

Последняя комната находилась в мансарде, венчавшей другую угловую башню, напротив единственной обитаемой спальни. Келли прикинула, что мансарда расположена как раз над запущенной ванной комнатой, которую она осматривала этажом ниже.

Подойдя ближе, девушка заметила, что дверь мансарды приоткрыта и в замке торчит ключ. Она бесшумно вытащила его левой рукой, оставив револьвер в правой, – Келли Бёрр не собиралась допустить, чтобы, когда она войдет в мансарду, дверь заперли у нее за спиной, снова превратив ее в пленницу «Круннаха».

Затем она переступила порог и оказалась в большом прямоугольном помещении на башне. Быстро огляделась – нет ли здесь кого, – обведя пространство перед собой стволом револьвера, который держала в вытянутых руках. Убедившись, что она здесь одна, Келли шагнула дальше.

Это действительно была мансарда с огромным окном, занимающим почти всю стену и часть крыши. Половина помещения была залита лунным светом, проникавшим через многочисленные стекла в решетчатом оконном переплете; другая половина тонула в темноте. Судя по вещам, которые Келли разглядела на хорошо освещенном длинном столе на козлах, это была мастерская художника. Дальнюю стену почти целиком скрывал прислоненный к ней огромный холст, но он не попадал в освещенную луной зону, и Келли не видела изображения на нем.

В мастерской никого не было, и задерживаться здесь не имело смысла. Келли уже почти уверилась, что дребезжащий стук, который заставил ее подняться под самую крышу особняка, действительно издавали трубы, пребывавшие в небрежении.

Хайда здесь не было, и ей необходимо было его найти до того, как он попадет в расставленную для него ловушку.

Она двинулась было к выходу из мансарды, но обернулась и бросила взгляд на огромный холст, занавешенный покровом тьмы. Почему-то ей захотелось рассмотреть, что там нарисовано. Как и во всем особняке, в мастерской не было калильных сеток, и она огляделась в поисках какого-нибудь источника света. На длинном столе нашелся канделябр с четырьмя свечами, и Келли зажгла их спичками Баллора.

Канделябр она поднесла к холсту и подняла повыше, но слабого света не хватало, чтобы увидеть всю картину, и пришлось перемещать его, чтобы разглядеть отдельные фрагменты. Обнаженная великанша шагала по горному ландшафту, приминая голыми ступнями лесные чащобы, как траву; шарф из облаков вился у нее вокруг шеи, а из кожаного мешка на плече падали целые скалы.

До лица исполинской женщины свет не доставал, и Келли, положив револьвер на пол, поднесла к картине стул, забралась на него и приблизила канделябр к холсту. Масляная краска на лице женщины заблестела в сиянии свечей, будто еще не успела просохнуть.

– О господи… – прошептала Келли при виде лица, которое было ей знакомо, и попыталась осмыслить, что все это могло значить.

Тут она вдруг услышала какое-то движение за спиной, но у нее не было времени спрыгнуть со стула и схватить с пола револьвер.

Глава 64

– Неужели это правда? – проговорил Ринтул, крепко держась за поручень в карете, которую лошади галопом несли в ночной тьме; позади грохотали колесами два фургона с констеблями Эдинбургской полиции и полиции бурга Лейта. – Поверить не могу…

Иэн Поллок сидел рядом с главным констеблем, пристроив на коленях стопку бумаг, найденных в тайнике на чердаке заброшенного доходного дома в Лейте.

– Мне тоже до сих пор с трудом в это верится, сэр. Но все убедительно изложено здесь, в записях доктора Портеуса. Один пациент, две личности: первая благородна и добра, вторая – чудовище, каких свет не видывал. Поэтому вторую Портеус называл Зверем. Согласно его предположению, основой вымышленного мира, где замыкается Зверь, когда телом управляет доминирующая личность, стали кельтские легенды, которые пациент слышал в детстве. Зверь построил для себя собственное иномирье в расщепленном сознании и уверовал в то, что он пребывает там со времен появления народа скоттов. Это порождение кельтской мифологии порой прорывается в наш мир и ходит среди живых людей.

– Cù dubh ifrinn… – пробормотал Ринтул.

– Что, сэр?

– Ничего. Что еще вы нашли в лейтских трущобах?

– Пропавшие блокноты Фаркарсона. Насколько я успел разобраться, Фаркарсона убили, потому что во время слежки за Элспет Локвуд и расследования ее отношений с Фредериком Баллором он раскрыл махинации Баллора, связанные с шантажом. Баллор устраивал свои оккультные сеансы, которые на самом деле были оргиями, где творились всякие непотребства, а Генри Данлоп, фотограф, снимал их участников обнаженными в компрометирующих позах, пока те ничего не соображали, одурманенные наркотическим зельем, которым их опаивал Баллор. Фаркарсон собрал достаточно доказательств, чтобы раскрыть эту преступную деятельность, обратившись в полицию, и разоблачить Баллора как организатора.

– Только Баллор таковым не был. – В тусклом свете от фонаря на козлах Ринтул казался бесконечно усталым.

– Разумеется, нет, – кивнул Поллок. – Как только Фаркарсон догадался, кто на самом деле является Деканом и какое безумие породило Темную гильдию, его участь была предрешена.

Ринтул перевел взгляд во тьму за окном кареты, но увидел там лишь отражение своего измученного лица.

– Нам еще долго ехать? – спросил он.

Поллок взглянул на карманные часы:

– Не меньше часа, сэр…

Глава 65

Хайд неподвижно стоял в холле «Круннаха», затаив дыхание и прислушиваясь – не раздастся ли снова тот женский крик. Неужели ему почудилось? Быть может, это был очередной призрак, созданный подступающим припадком?

Капитан, прихватив по пути керосиновую лампу, направился к гостиной, где они с Поллоком недавно беседовали с Баллором. Перед тем как войти, он вспомнил, что высокие окна гостиной смотрят на холм с Древом Скорбей и на Темного Человека. Если враги скрываются снаружи, во впадине, то свет керосиновой лампы в гостиной выдаст его. Хайд оставил лампу на полу в холле, у самой двери. В любом случае, решил он, здоровая рука ему понадобится, чтобы держать револьвер.

Он пересек гостиную, разрисованную луной пятнами тени и света, замедлил шаг, когда ему послышался слабый шум где-то наверху, но шум не повторился, и он продолжил поиски Келли, гадая, где ее могли спрятать и почему в доме нет ни души.

Хайд перешел в следующую гостиную, из которой, как он помнил по своему первому визиту в «Круннах», вторая дверь вела в коридор для слуг. Но и эта комната тоже оказалась пустой, неосвещенной, безмолвной. И опять капитану почудился слабый шум – на сей раз в коридоре. Он проворно пересек комнату, занял позицию у второй двери, прижавшись спиной к стене и подняв руку с револьвером стволом вверх. Дверь приоткрылась, в гостиную проскользнул темный силуэт. Хайд уже замахнулся, чтобы ударить вошедшего рукояткой револьвера по голове, но тот резко повернулся к нему лицом.

– Уильям?.. – Хайд опустил оружие.

– Вы меня напугали, сэр, – выдохнул Демпстер.

– Ты видел по пути людей Баллора? – спросил капитан.

– Один дозорный стоит у разрушенных ворот, Питер разобрался со вторым – тот сейчас валяется связанный в конюшне.

– А где сам Питер?

– Где-то за домом. Мы разделились, чтобы найти вас.

– Где Баллор?

– Вот этого я не знаю. Видел только его странного кучера, который теперь где-то прячется.

– А доктор Бёрр? Нашли хоть какие-то следы?

– Мне жаль, сэр, но нет. Боюсь, ее похищение было просто-напросто отвлекающим маневром.

Хайд вздохнул.

– Питер предположил, – снова заговорил Демпстер, – что люди Баллора могут скрываться снаружи, во впадине за Темным Человеком. Это единственное место поблизости от «Круннаха», где можно затаиться. Если их нет в доме, значит…

– Но я пришел с той стороны, – сказал Хайд, – и сам некоторое время прятался за менгиром. Там никого не было.

– Может, теперь есть. Я других вариантов не вижу. Думаю, нам надо… Что с вами, сэр?

Хайд снова прислонился к стене – у него слегка дрожали колени. Он знал, что приступ вот-вот начнется. Сверхъестественная реальность уже начала проникать в окружающий мир, вскоре истинное перемешается с ложным до неузнаваемости, и приступ заберет его память.

– Со мной все нормально, – солгал он детектив-сержанту. – Голова только болит… из-за сотрясения мозга. Послушайте, если со мной что-то случится, если я… перестану отзываться, найдите доктора Бёрр и отведите ее в безопасное место. Вам ясна задача?

– Да, сэр. Можете на меня положиться, – кивнул Демпстер.

– Здесь есть погреб, – продолжил Хайд, заставляя себя сосредоточиться, – вход через потайную дверь в армуаре, который стоит в холле. Может, они все там, внизу. Идите за мной.

В холле капитан поднял с пола керосиновую лампу и поднес ее к армуару. Дверцы шкафа были закрыты.

– Что-то не так, капитан Хайд? – спросил Демпстер.

– Это вы закрыли дверцы?

– Нет, сэр. Я пришел с другой стороны. – Детектив-сержант подошел к шкафу и распахнул дверцы. – Вы сказали, тут есть вход в погреб?

– Да, – кивнул Хайд. – Там ложная стенка.

Демпстер вошел внутрь армуара и толкнул руками заднюю деревянную панель, затем ощупал ее в поисках ручки или рычага, даже постучал.

– Здесь нет двери, капитан Хайд. Вы уверены, что видели вход? Может, ошиблись?

Хайд хотел возразить, но вдруг забыл, против чего и по какой причине. Он обвел взглядом холл и остановился на картине, которую должен был узнать – история этой картины ему определенно была когда-то известна, ее написал художник… имя которого выпало из памяти. Обнаженный мужчина завис в воздухе, а вокруг вьются зловещие женские фигуры в высоких конических колпаках. Хайд смотрел на картину, и женщины на ней вдруг пришли в движение, гримасы стали сменяться на сведенных злобой лицах, а плывущий в воздухе мужчина начал извиваться и дергаться.

– Капитан Хайд! – пробился голос издалека.

Хайд должен был узнать этот голос, но не мог, и никак не удавалось связать голос с именем, которое он тоже вроде бы знал.

Припадок, словно разряд молнии, прошил насквозь его сознание – Хайд забыл, кто он такой, где находится и зачем сюда пришел.

Иномирье Эдварда Хайда вновь призвало его к себе.

Глава 66

Келли мгновенно узнала в низкорослом коренастом человечке, вошедшем в мастерскую на чердачном этаже, того самого кучера, который был одним из ее похитителей. Раньше, в тот час, когда коротышка появился на пороге дома Хайда, она ждала кэб и даже не вспомнила о каготе, диковинном слуге Баллора, про которого Хайд ей рассказывал, да к тому же никак не ожидала, что за ней явится вовсе не настоящий кэбмен.

Зато сейчас Келли точно знала, кто перед ней.

Девушка посмотрела вниз, на револьвер, лежавший на полу рядом со стулом, на котором она стояла, и кагот, проследив за взглядом, понял ее намерения. Келли с рычанием запустила в него канделябр, спрыгнула со стула и нагнулась за оружием. Однако Саласар уже мчался к ней, по пути ловко увернувшись от летящего канделябра.

Келли не успела схватить револьвер – миниатюрное, но крепкое и пружинистое тело кагота с размаху врезалось в нее и отбросило на холсты. Пламя свечей погасло, когда девушка швырнула канделябр изо всех сил, и теперь на этой половине мастерской было темно – лунный свет сюда не добирался. Саласар в темноте шарил по полу в поисках револьвера, но Келли уже поднялась и пнула кагота ногой, целясь по ребрам. Она попала, хотя зауженная юбка не позволила ей хорошенько размахнуться и удар оказался слабым. Слуга Баллора тем не менее покатился по темному полу. Он, впрочем, оказался на удивление шустрым – почти сразу вскочил на ноги. Келли бросилась на него из темноты – и резко остановилась, увидев в руке кагота револьвер, дуло которого смотрело прямо на нее. Она выругалась вслух – скорее от злости, нежели от страха, что ее жизнь сейчас оборвется таким постыдным образом. Еще она была в бешенстве от того, что придется бросить Хайда на произвол судьбы – ей ведь не удалось предупредить капитана о ловушке, в которую он неминуемо попадет, когда явится в «Круннах», если еще не явился.

Пару мгновений Келли рассматривала возможность обезоружить маленького человека, совершив отчаянный бросок, но потом Саласар сделал нечто странное и весьма неожиданное.

Он прижал палец к губам, предупреждая Келли, что нужно хранить молчание. Затем указал револьвером на погруженный во тьму большой холст у стены и медленно качнул в ту же сторону головой.

После этого кагот так же медленно и спокойно развернул револьвер в своей руке и протянул его Келли рукояткой вперед.

Схватив оружие, она тотчас прицелилась в Саласара, но тот поднял руки вверх и еще раз кивнул в сторону картины и скрытого в темноте лица великанши. Затем сделал знак следовать за ним, подвел Келли к окну и указал на впадину в открывшейся перед ними низине. Келли увидела, что менгир Темный Человек освещен пламенем установленных вокруг него факелов. Менгир находился далеко, но она все же разглядела группу людей, суетившихся рядом с ним, исчезавших и появлявшихся снова в мерцающих пятнах света. Келли повернулась к каготу, и тот принялся нетерпеливо жестикулировать.

Таким образом он без слов вполне доходчиво объяснил, что, если они с Келли не примут меры прямо сейчас, случится нечто ужасное.

Глава 67

От холодного воздуха стыло лицо – таково было первое ощущение, после того как он очнулся. Какое-то время холодный воздух оставался единственной характеристикой его мира.

Иной мир медлил с исчезновением; декорации, в которых Хайд находился раньше, выцветали медленно и постепенно. Там была широкая горная долина, обрамленная горами, а земля тряслась так, будто по ней шагал какой-то исполин. Хайд поднял голову и увидел лицо исполина. Он помнил, что узнал это лицо, помнил, что прошептал имя и что это напугало его до смерти. Воспоминание подразнило его смутными образами, недостижимыми, недосягаемыми, и совсем изгладилось из памяти.

Один мир уступил место другому, и другой принес забвение.

Некоторое время Хайду понадобилось, чтобы понять, где он находится. Лицо стыло от холодного воздуха, потому что он был где-то под открытым небом. Над ним нависала какая-то черная громадина. Присмотревшись, Хайд понял, что это вертикально установленный камень – менгир под названием Темный Человек. Было светло – Темный Человек стоял в кольце из горящих факелов. Хайд лежал за пределами кольца, и рядом с ним никого не было.

Как он здесь оказался? Капитан помнил, как доехал до «Круннаха» в полицейской карете с Маккендлессом и Демпстером, сидевшими на полу, чтобы их не было видно в окна. Он приехал спасать Келли. Спас или нет?

Это было единственное, что выдала ему покалеченная припадком память.

Хайд сел, глядя на Темного Человека. Посередине менгира была выемка, и капитан почувствовал, что в груди, как снежный ком, растет паника – он увидел на этом «подносе» в руках Темного Человека некий поблескивающий в свете пламени предмет, от которого разбегались в стороны и стекали по черному камню ручейки крови.

Человеческое сердце.

«Келли…» – мелькнула у Хайда мысль.

Он опустил взгляд на свои руки. Перевязи, державшей раненую, правую, уже не было, и обе кисти покрывали пятна крови. Чужой крови.

– О господи, нет… – выдохнул Хайд. – Боже, что я наделал?..

Он огляделся в отчаянии и увидел друмлин, на котором росло Древо Стенаний. Холм тоже был окружен кольцом из факелов. Чуть не задохнувшись от ужаса, Хайд смотрел на скрюченную, заскорузлую, толстую ветку тиса, простертую в сторону, как искореженный артритом палец. На ветке что-то висело. Человеческое тело. Теперь стало ясно, откуда взялось сердце.

– Господи, прости… – прошептал Хайд. – О Господи, прости меня…

Он с трудом поднялся на ноги и, шатаясь, как слепой или пьяный, побрел к древу. Мысли бешено вихрились в голове, он думал обо всех своих провалах в памяти, кратковременных эпизодах забытья, черных пятнах, которые все вместе складывались в монументальную тьму. В этой тьме – теперь у него не было сомнений – он был Зверем. Он убил Портеуса, своего друга, и, возможно, еще бессчетное множество людей. Он был Зверем, таившимся в монументальной тьме даже от самого себя. Он был cù dubh ifrinn.

Хайд почти добрел до кольца из факелов вокруг Древа Стенаний, когда на свет вышел человек. Это был Демпстер.

– Уилли, – с отчаянием шагнул к нему Хайд, – слава богу. Ты должен меня остановить.

– Именно это я и собираюсь сделать, – сказал Демпстер, и Хайд увидел у детектив-сержанта в руке служебный револьвер, нацеленный на него.

Глава 68

Демпстер качнул револьвером, указывая, куда Хайду идти – к Древу Стенаний. Капитан повиновался, ступил в кольцо из факелов. Теперь он смог рассмотреть тело, висевшее вниз головой на ветке. Оно было привязано за лодыжки; в груди зияла разверстая рана.

– О нет, – промолвил Хайд. – Питер…

Он узнал в мертвом человеке Маккендлесса и устыдился, почувствовав облегчение от того, что это не Келли Бёрр висит там. «Это сделал я, – подумал Хайд. – Другая часть меня это сделала». Но было ясно, что в одиночку с раненой рукой он бы не справился. Поэтому Хайд обернулся к Демпстеру:

– Нужно быть осторожными, Уилли. Здесь есть кто-то еще.

– Я знаю, – отозвался Демпстер со странно безразличным выражением и снова указал ему на дерево.

– Аллан? – растерялся Хайд, увидев на вершине холма своего друга Аллана Лоусона, вышедшего из-за ствола тиса. За спиной у коменданта гарнизона стояли еще двое. Один из них оказался тем самым сержантом-знамёнщиком с сабельным рубцом. Другая темная фигура безучастно взирала вдаль поверх голов.

– Мисс Локвуд! – воскликнул Хайд. – С вами все в порядке, Элспет?

– Она не может ответить тебе в данный момент, – сказал Лоусон. – Она временно не здесь.

– Так это ты? – недоверчиво спросил Хайд. – Ты Декан?

– Помнишь времена, когда я был твоим командиром, Эдвард? Помнишь, что мы делали с людьми, желавшими вернуть свою землю, которую мы у них отобрали? Как они называли меня?

– Они называли тебя Jaanavar, – промолвил Хайд, – что означало «Зверь».

– Точно. И я заслужил это прозвище. То, что я делал… мы делали, было чудовищно. Мы были чудовищами в Индии, а потом вернулись домой, в Шотландию, попивать, как прежде, чай с песочным печеньем. Но истинным чудовищем была идея, которой мы служили. Ты видел, что там творилось, Эдвард. Ты был частью того, что творилось во имя империи.

– Не понимаю, Аллан, – сказал Хайд. – Ты всегда искренне верил в принципы, на которых зиждется империя.

Лоусон кивнул с серьезным видом, затем повернулся к Элспет Локвуд, словно оцепеневшей в трансе, пару мгновений смотрел на ее застывший профиль и перевел взгляд на Хайда:

– Мне открыли всю фальшь того союза, ради которого пожертвовала собой Шотландия, лживость и ложность всего того, что мы отстаивали. Я вижу пропасть между ничтожно малыми атлантическими островами и монстром под названием Британская империя, в которого они превратились. Этот монстр разграбил и растлил четверть мира. Он обкрадывает народы, которые не имеют понятия о богатствах своих земель, и уничтожает тех, кто выражает сомнение в необходимости ему подчиняться. – Лоусон тряхнул головой. – Точно так же монстр обошелся и с нашими предками, с кельтами, только империя, которой он тогда был, называлась по-другому. Но римлянам, по крайней мере, хватило совести попросту перебить нас, а Британская империя купила наши души за побрякушки и обещание делиться награбленным. В Индии я видел имперские принципы в действии, видел, на чем основано ее процветание: начиная покорять какой-то народ, империя заставляет его сотрудничать, участвовать в покорении самого себя. Так было и с нами, с шотландцами. Тогда, в Индии, мне и открылась эта истина.

– Значит, все это, – Хайд махнул окровавленной рукой в сторону висевшего на тисе трупа Маккендлесса, – политическая акция?

– Нет, не политическая, – возразил Лоусон, – духовная. Все, что мы делаем сейчас, преисполнено смысла. У нас есть цель. Я возглавляю людей, которые служили в армии вместе со мной и узнали правду о самих себе, свою истинную идентичность.

Хайд обернулся к Демпстеру – тот стоял позади, все еще держа его на мушке револьвера:

– Ты тоже, Уильям? Ты с ними?

Демпстер кивнул. Не опуская руку с оружием, он свободной рукой поддернул на ней обшлаг пиджака, завернул манжету рубашки, и Хайд увидел у него на предплечье татуировку – тройную спираль, трискели-он. Капитан снова повернулся к Лоусону:

– Стало быть, это герб Темной гильдии, – с горечью констатировал он. – А ты ее декан.

– Нет, – сказал Лоусон. – Неужели ты так до сих пор и не понял? Я не Декан. Декан замкнут в сознании другого человека, разве ты не догадался? Я-то думал, ты уже прозрел. Декана нужно призывать, просить явиться в наш мир.

Хайд снова опустил взгляд на свои окровавленные руки. Он собирался что-то сказать, но вдруг услышал глубокий вздох, и вслед за тем прозвучал голос:

– Нет, капитан Хайд, не бойтесь, мой носитель не вы.

Он, не веря своим ушам, воззрился на источник голоса.

– Это я пригласила вас сюда, – добавила Элспет Локвуд.

Глава 69

Угольно-черное подобие Эдинбурга застыло под каменным небом без единой звезды. Свет исходил лишь от горящего дегтя во рвах. Она знала, что здесь прошел Балор, Разящий Взором, ибо это был тот самый город, который мелькнул в ее видениях и был сожжен в один миг пламенеющим оком демона. Значит, тогда это была не галлюцинация, а предчувствие, секундное прозрение, открывшее более глубокий уровень преисподней, предназначенный специально для нее.

Элспет Локвуд обвела взглядом простершийся вокруг нее адский Эдинбург и устремила его на женщину в мужской одежде и с ее, Элспет, лицом.

– Что это за место? – решилась спросить она. – Где мы?

– В нашей голове, – ответила другая Элспет. – Это наша версия иного мира – ад, который мы создали сами для себя. Ад, в котором ты пыталась меня замуровать. Ты держала меня здесь, во тьме, но когда тебе нужна была моя помощь… о, когда тебе от меня что-то требовалось, ты выпускала меня на волю. Но теперь я навсегда останусь в мире яви, а ты пребудешь здесь. Мой черед жить на свету.

– Не понимаю, – всхлипнула Элспет, – как нас может быть… две?

– Так было всегда, – отозвалась другая Элспет. – И ты знала обо мне не меньше, чем я о тебе. Только ты не позволяла себе в это поверить, заталкивала меня поглубже в адскую пропасть. Но когда я была тебе нужна, ты меня выпускала. Как в тот раз, из-за Джозефа.

– При чем тут Джозеф?

– Сама знаешь. Ты ведь знаешь, что мы сделали – вернее, что я сделала ради тебя, ради нас обеих. Ты помнишь, я не сомневаюсь. Ты до сих пор видишь растерянность на лице нашего брата, когда мы столкнули его с крыши универмага. Он упал на мостовую, чтобы компания Локвудов могла упасть тебе в руки.

– Нет! – отчаянно всхлипнула Элспет, рухнув на колени. – Это неправда! – запротестовала она, но воспоминание уже постепенно проявлялось у нее в голове, обретало четкие очертания: лицо Джозефа, его широко открытые глаза, в которых испуг, смятение и столько неизбывной печали… Он падал на мостовую молча, раскинув руки. – Это сделала ты! Ты сделала, а не я! Ты не я!

– Ты – это я, я – это ты. Мы едины, и вместе с тем разделены. Мы части целого, но неравные – я превосхожу тебя во всем. Это я обладаю всей твоей волей, честолюбием, отвагой и силой. Но что самое главное – только я буду существовать вечно. Ибо я глубоко погрузилась в твое сознание, прошла по бесконечным спиралям нашей памяти и несу теперь в себе воспоминания наших предков, всего нашего народа, с начала времен. Твои сны и амбиции – малая малость. Мои сны – это сны целого народа. И несмотря на все мое величие, могущество и древнюю мудрость, ты была моей тюремщицей, ты держала меня здесь, во тьме. Но теперь мы поменяемся местами. Это место… – Другая Элспет обвела рукой угольно-черное подобие Эдинбурга, – это место станет твоим домом. Ты будешь узницей, я – надзирательницей.

И снова под каменным небосводом, аркой нависшим над ними, эхом заметался пронзительный вопль банши, когда закричала Элспет.

Глава 70

Хайд сразу заметил, как изменилось отношение Лоусона к Элспет, едва она вышла из оцепенения. Теперь уже не было сомнений в том, кто на самом деле носит прозвище Декана Темной гильдии.

– Где доктор Бёрр? – спросил Хайд. – Что вы с ней сделали?

– Скоро она к нам присоединится, – пообещала Элспет. – И мы закончим ритуал.

– А Баллор? Где он?

– Фредерик мертв. Я поцеловала его в уста, пронзила артерию и позволила истечь кровью, потому что он хотел обескровить меня. Фредерик стал слишком жадным. Возомнил, что, если он организует наши церемонии и поставляет материал для шантажа, ему полагается постоянная прибавка к вознаграждению за труды. Да и честолюбие у него проснулось. Он манипулировал Элспет – я имею в виду, другой Элспет, – ибо знал, что мое присутствие в реальном мире ограничено во времени. Но я становилась сильнее, дольше удерживала контроль над телом, вытесняя другую, слабую Элспет в темные бездны нашего общего разума. Она и сейчас там, во тьме, напуганная и потерянная. И я намерена оставить ее там навечно.

Хайд расхохотался:

– Сама себя послушай! Ты безумна. Есть только одна Элспет Локвуд, единственная. Ты просто придумала Зверя и убедила себя, что он существует.

– Да неужели? Еще минуту назад ты искренне считал Зверем самого себя. Ты боялся, что во время своих ночных приступов превращаешься в другого Хайда, в чудовище. Ты что, тоже безумен?

– В отличие от тебя, я никогда не считал себя чем-то вроде бессмертного духа своего народа. И я не веду себя как полубог из потустороннего мира.

– Ля? Разве я такая? – Она посмотрела на своих адептов. – Вернее, могу ли я быть иной, если провела в темных безднах человеческого разума столько времени, что успела найти и впитать в себя память целого народа – не индивидуальную, а коллективную? Сэмюэл Портеус верил в то, что это возможно. Он полагал, что две Элспет заключены в одном теле, в одном мозге.

– Потому ты и убила Сэмюэла Портеуса?

– Портеуса убила самонадеянность, капитан Хайд. Моя, а не его. Сеансы терапии он проводил в большинстве случаев с той Элспет, но постоянно норовил выманить меня на поверхность. Как говорится, чтобы пленить дьявола, надо сперва встретиться с ним. Так вот однажды я, проявив беспечность, поведала ему о своем брате Джозефе – о том, как я столкнула его с крыши, чтобы завладеть универмагом Локвудов. Я рассказала, что Джозеф, падая, был охвачен ужасом и одновременно безмерной печалью. Знаете, я думаю, он тогда не закричал, потому что не хотел, чтобы люди посмотрели вверх и увидели меня. Последним деянием Джозефа стало спасение от виселицы любимой сестры, которая его убила. Портеус, выслушав меня, заявил, что именно тогда мое сознание и раскололось – я, дескать, отделила часть своей личности от того события, чтобы чувствовать себя невиновной. Но я ему на это самонадеянно ответила, что существовала отдельно от другой Элспет гораздо дольше и целую вечность строила собственный мир в темных безднах ее разума, где меня держали в заточении. Глупо было говорить с ним о Джозефе. Портеус меня спровоцировал и выведал то, что я должна была скрывать. Заглянул туда, куда не следовало, и увидел слишком много. Поэтому я забрала его глаза.

– А Фаркарсон?

– С Фаркарсоном разобрались мы, – вмешался Лоусон. – Он следил за Элспет и Баллором, а в результате раскопал историю о шантаже. Но главной причиной, по которой ему пришлось расстаться с жизнью, было то, что он узнал в Данлопе полкового фотографа, служившего в Афганистане. А через Данлопа вышел на меня.

– Но сердце Фаркарсона вырезала я. – Элспет заулыбалась. – Хотела оставить себе сувенир. Он теперь хранится в одном особенном месте.

– А вы, Демпстер? – взглянул Хайд на детектив-сержанта. – Давно вы с ними связаны?

– С самого начала.

– Стало быть, вот почему сержант-знамёнщик, – Хайд кивнул на бойца со шрамом, – так и не нашелся в гарнизоне, когда вы просматривали там списки дежурных. Я послал в замок не того человека.

– Или как раз того, – сказал Лоусон. – Иначе для нас все осложнилось бы.

– Вы все безумцы. – Хайд покачал головой. – Но этот факт не спасет вас от виселицы. Вы будете болтаться в петле. Все до единого.

– Ничего подобного, – отозвалась Элспет. – Никого тут не повесят. Когда все закончится, Демпстер окажется единственным уцелевшим из маленького отряда спасателей доктора Бёрр. Он сообщит, что, как только вы сюда приехали, капитан Хайд превратился в Зверя, явил свое альтер эго, оказавшееся Деканом. Демпстер скажет, что они с Маккендлессом пытались вас задержать, но вы со своими подручными из Темной гильдии убили Маккендлесса, а он, Демпстер, чудом уцелел. К тому времени как сюда доберутся другие полицейские, капитан Хайд, вас уже здесь не будет, останутся только ваши жертвы. Ваши коллеги легко сложат два и два – вспомнят и о ваших провалах в памяти, описанных в дневнике Портеуса, и о том, что по удивительному совпадению именно вы обнаружили тело Фаркарсона, добавят сюда трупы доктора Бёрр, сержанта Маккендлесса и Фредерика Баллора, а также ваше таинственное исчезновение в ночи в тот самый момент, когда все улики указывают на вас… – Элспет рассмеялась. – Легенда о Темной гильдии и лже-Декане будет жить в веках, передаваясь от поколения к поколению, а фамилию Хайд навсегда свяжут с двойственностью человеческой природы. Вы станете знаменитым, капитан, возможно, даже превзойдете самого декана Броуди. Вы станете новым Деканом, новым демоном нового века. А мы позаботимся о том, чтобы никто и никогда не нашел ваши останки, – таким образом слава ваша не иссякнет, ибо вы обретете бессмертие. – Элспет многозначительно взглянула на Лоусона. – Они скоро будут здесь. Пора.

Аллан Лоусон с сожалением посмотрел на Хайда, затем кивнул Демпстеру.

Хайд услышал за спиной лязг взведенного курка револьвера.

Глава 71

Капитан Хайд резко развернулся, чтобы атаковать Демпстера, прежде чем тот успеет выстрелить, но в этот же миг увидел, что предатель поднял обе руки, а его оружие направлено в небо. Прямо за детектив-сержантом стояла Келли Бёрр, дуло ее короткоствольного револьвера уткнулось ему в затылок.

И еще Хайд увидел Саласара, кагота, который шагнул к Демпстеру, чтобы завладеть оружием сержанта. Капитан бросился было на перехват, но Келли сказала:

– Все в порядке, Эдвард. Саласар с нами. Забери у Демпстера пушку.

Хайд сделал, как она просила. Келли подтолкнула Демпстера к остальным, и теперь они с Хайдом вдвоем держали их на мушке.

– Здесь есть еще их люди? – спросил капитан.

– Я больше никого не видела, – отозвалась Келли, – но это не означает, что нет. Предлагаю запереть их пока. Я знаю тут один маленький погребок…

– Руки вверх, – приказал Хайд, но мужчины не шелохнулись, а Элспет Локвуд смотрела на него с нарастающей яростью. – Я повторять не буду, – рявкнул он.

Пронзительный, звенящий крик заставил его вздрогнуть. Элспет Локвуд бросилась к ним, издавая нечеловеческий, душераздирающий вопль, и на секунду Хайд усомнился, действительно ли он в ту ночь у берегов реки Лейт слышал скорбные причитания горских женщин. Он замешкался – инстинкты не позволяли ему выстрелить в безоружную девушку, – и в следующий миг она уже накинулась на него, вереща, кусаясь и царапая ногтями. Загремели выстрелы – он понял, что Келли отстреливается, отшвырнул Элспет, и ее схватил Саласар. Хайд развернулся, вскинув револьвер, но Лоусон и его люди исчезли.

Уильям Демпстер лежал на траве, уставившись в темное небо невидящим взором. Черная, бескровная точка на бледном лбу обозначила место, где вошла смертоносная пуля.

– В укрытие! – крикнул Хайд Келли.

Теперь бой был бы неравным – Саласар пытался справиться с Элспет, а Хайд и Келли остались вдвоем против двух вооруженных профессиональных военных. Капитан переложил револьвер в раненую руку и помог Саласару вытащить Элспет из кольца факелов.

– Надо укрыться за менгиром, – сказал Хайд. – И погасить факелы. Тогда мы будем в темноте, и тем двоим придется подойти ближе.

Они бросились бежать. Элспет вдруг перестала сопротивляться, и капитан подумал, что контроль над ее телом снова взяла другая ее личность. Возле Темного Человека Хайд с Саласаром раскидали торчавшие из земли факелы и затоптали пламя. Все вокруг погрузилось во тьму, лишь луна выглядывала в прореху облачного покрова, проливая тусклый свет.

Элспет внезапно опять разразилась диким воплем, и Хайд увидел, как в лунном свете сверкнуло лезвие кинжала. Саласар издал короткий стон, и лезвие сверкнуло снова. Келли была к ним ближе, чем Хайд, – она ударила Элспет рукояткой револьвера. Заваливаясь на бок, та ударилась головой о выступ посередине менгира, упала к подножию камня и затихла.

Келли наклонилась над ней осмотреть голову, насколько это было возможно в темноте.

– Она… – начал Хайд.

– Жива, – отозвалась Келли, – но травма серьезная. – И переключила внимание на Саласара.

Тот показал ей руку – лезвие кинжала насквозь пронзило бицепс. Хайд услышал треск – девушка оторвала от подола юбки полоску ткани для перевязки.

– Саласар в порядке. Крови потерял совсем немного – похоже, плечевая артерия не задета. Я наложу ему повязку, но обоих надо будет отвезти в больницу, как только выберемся отсюда.

– Если выберемся, – уточнил Хайд. – Лоусон и его подручный свое дело знают.

В тот же миг раздался выстрел, и пуля взрыхлила землю слева от него.

– Ложитесь! – прошипел капитан. – Они будут стрелять только прицельно. Элспет Локвуд для них что-то вроде верховной жрицы, они не станут рисковать из страха случайно попасть в нее. Надеюсь, эти двое все-таки решат подойти поближе…

Шли минуты в ночной темноте. Выстрелов больше не было. Хайд не спускал глаз с кромки впадины, в которой они затаились. Вокруг древа скорбей на друмлине еще горели факелы, и белое тело Питера Маккендлесса неподвижно свисало с ветки. Над холмом, стоявшим с другой стороны низины, точно напротив, рваной тенью врезался в небо «Круннах».

Хайд не видел ни одного врага.

– Думаете, они сбежали? – прошептала Келли.

– Сомневаюсь. Наверняка ждут, что мы попытаемся отступить в дом или прорваться к главной дороге.

Элспет Локвуд, лежавшая возле менгира, слабо застонала.

– Нужно отвезти ее в больницу, – напомнила Келли. – И Саласара тоже.

Хайд некоторое время размышлял, проклиная их скверное положение.

– Ладно, давайте продвигаться к конюшням. Будем надеяться, карета Баллора еще там. Идти сможете? – спросил он Саласара, и кагот кивнул в темноте. – Следуйте за мной, только пригнитесь. – Хайд засунул револьвер за брючный ремень и подхватил на руки бесчувственную Элспет. Боль тотчас прошила раненую руку, но девушка оказалась даже легче, чем он предполагал. Странно было, как такая концентрация зла могла таиться в столь хрупком теле. – Ждите здесь, – тихо приказал он, когда они добрались до кромки впадины, за которой была усыпанная гравием подъездная дорога. – Я пойду вперед. Если кого-то, кроме меня, увидите поблизости, стреляйте. – Элспет он положил на землю.

Карета стояла на том же месте у конюшни. Хайд прокрался мимо нее, перемещаясь из одной густой тени в другую и держа револьвер здоровой рукой. Миновал фронтон конюшни, свернул за угол, прошел вдоль фасада и проскользнул внутрь. Стойла были пусты, но он заметил на полу какой-то блеск и поднял с пола пару наручников. На одном было выгравировано: «д-с П. Мак.». Детектив-сержант Питер Маккендлесс, который сейчас с вырванным сердцем висел вниз головой на ветке тиса, успел, должно быть, разобраться с одним из членов Темной гильдии, перед тем как нежданно-негаданно оказался жертвой предательства своего друга и напарника Уилли Демпстера.

Хайд удостоверился, что с каретой и лошадьми все в порядке. Теперь можно было вернуться за Келли с Саласаром и перенести в карету Элспет Локвуд.

И тут появились они, двигаясь стремительно и бесшумно, как призраки. Один вынырнул из-за левого угла фронтона конюшни, второй – из-за правого. Хайд столкнулся с первым прямо на повороте. Долю секунды Хайд и человек со шрамом удивленно смотрели друг на друга, затем одновременно ринулись в атаку – ни у кого из них не было шанса взвести курок и выстрелить. Хайд схватил сержанта поперек запястья так, что оружие задралось стволом вверх. В ответ сержант впечатал раненую руку Хайда с револьвером в стену конюшни. Из-за раны долго сопротивляться капитан не мог – пальцы сами разжались, и револьвер выпал на камни.

Победоносно зарычав, знамёнщик вывернулся из хватки Хайда, отступил на шаг и нацелил на него свой револьвер.

Хайд услышал два выстрела подряд. Он ждал, что сейчас тело взорвется где-нибудь вспышкой боли, но этого не произошло. Знамёнщик неуверенно шагнул обратно к нему и, обдав его щеку горячим дыханием, рухнул на брусчатку двора. Капитан, оглядевшись, увидел стоявшую поодаль Келли – вполоборота, с оружием в вытянутой руке, как будто она участвовала в профессиональных соревнованиях по стрельбе. Девушка медленно опустила руку.

Вдалеке раздался дробный стук копыт и стал приближаться, нарастая. По подъездной дороге к «Круннаху» мчалась полицейская карета, а за ней – два фургона.

– Где Лоусон? – спросила Келли.

Хайд пожал плечами. Она подошла к нему, встала рядом, тоже прислонившись спиной к стене конюшне, и они вместе смотрели на светлеющее небо, ожидая прибытия полицейских.

Глава 72

Снег в тот день собирался пойти, да передумал, как это часто бывает в Эдинбурге, – темное, сонно ворочающее волнами море выразило протест, и вместо снега зарядил холодный серо-стальной дождь.

Келли Бёрр уже ждала Хайда, когда он подъехал к «Крейгу» – частному приюту для умалишенных. Доктор Гэлстон, директор заведения – сурового вида мужчина лет пятидесяти, – встретил их с выражением лица, вполне соответствовавшим погоде. Судя по всему, он решил вести разговор исключительно с Хайдом, а когда Келли задавала ему вопрос напрямую, многозначительно обращался к ней «мисс Бёрр».

– Надеюсь, у вас имеется письменное дозволение от мистера Локвуда? – осведомился он в самом начале.

Хайд кивнул и протянул ему документ, подписанный Джеймсом Локвудом, который разрешал им навестить в приюте его дочь.

– Что ж, хорошо, – сказал Гэлстон. – Но толку от этого визита не ждите. Мисс Локвуд пребывает в кататоническом ступоре – она не реагирует на внешние раздражители и, вероятно, не отдает себе отчета о своем состоянии и местонахождении.

– Кататония стала следствием ее прежнего психического расстройства или вызвана травмой головы? – спросила Келли.

– У нас нет возможности это выяснить. – Гэлстон, отвечая на вопрос Келли, смотрел на Хайда. – Но я бы сказал, что ее кататонический синдром имеет духовную, а не физическую природу.

– Если причина кататонии – травма головы, – сказала Келли, тоже демонстративно обращаясь к Хайду, – тогда это неизлечимо. Если дело в психике, она еще может восстановиться.

– Право слово, я не вижу, какую пользу вы можете извлечь из этого визита, – проворчал Гэлстон; Келли с Хайдом не снизошли до объяснений, и психиатр пожал узкими плечами: – Хорошо, идемте. Я велел привести мисс Локвуд в комнату отдыха…

Хайд подсознательно ожидал увидеть Элспет простоволосой, лохматой и в какой-нибудь больничной робе, но, когда они вошли в комнату отдыха, девушка сидела у панорамного окна, аккуратно причесанная, одетая в дорогую белую блузку с рукавами, пышными у плеч и зауженными на предплечьях, и в черную атласную юбку. Для всех, кто бы ни посмотрел на нее сейчас, она выглядела, как скучающая у окна благородная дама, и Хайду почудилось, что она сейчас встанет, подойдет к ним и поздоровается.

Но Элспет этого не сделала. Она сидела и смотрела в окно пустым, рассеянным взглядом.

– Мы пришли вас навестить, Элспет, – сказала Келли, осторожно прикоснувшись пальцами к подбородку девушки и повернув ее голову; глаза безумицы по-прежнему были пусты и безучастны.

Перед визитом в дом умалишенных Келли и Хайд договорились не рассказывать Элспет о том, что случилось за прошедший год, который она провела здесь. Ей не нужно было знать, что Аллана Лоусона выследили и поймали, уволили из армии, лишив чинов и наград, и предстал он в итоге не перед военным трибуналом, а перед гражданским судом. Месяц назад приговор был приведен в исполнение: Аллан Лоусон ненадолго вошел в ту самую безрадостно светлую белую комнату, и невысокий деловитый человек, похожий на клерка, помог ему отправиться оттуда прямиком в иномирье. И о том, как история дочери подорвала здоровье отца, и без того страдавшего долгие годы, ей тоже не нужно было знать.

Вместо этого они полчаса сидели рядом с Элспет, задавая вопросы без надежды на ответы и пытаясь извлечь осколки ее личности, затерявшиеся в бесконечных лабиринтах больного разума. Никаких ответов у нее больше не было, понял Хайд. Ничего не осталось от чудовища, убившего Сэмюэла Портеуса и повинного в смерти Дональда Фаркарсона и Генри Данлопа. С великой печалью он понял и то, что другая часть ее сознания, невинная и глубоко скорбящая, тоже исчезла.

Duo in unum occultatum. «Двое сокрыты в одном». Так было, но теперь Элспет Локвуд превратилась в пустой сосуд.

– Она долго может прожить так? – спросил Хайд у Келли, когда старшая медсестра вела их обратно в холл по тусклым коридорам дома умалишенных. – В смысле в состоянии кататонии?

– Она молодая, физически здоровая женщина. Ей отмерен такой же срок, как всем нам.

– Боже, это уму непостижимо, – пробормотал Хайд. – Страшно представить себе такое существование.

– Насколько нам известно, ее мозг лишен нормальных интеллектуальных функций, – сказала Келли. – Вероятно, у нее нет ни мыслительного процесса, ни эмоций. Элспет не осознаёт свое состояние.

– А если осознаёт? – Хайд покачал головой. – Что, если ее разум попал в ловушку собственного тела? Бедная женщина…

– Ты жалеешь убийцу своего друга?

– Нет. Я жалею несчастную, измученную душу, которая заключена в одном сознании с убийцей.

Когда они вышли из дома умалишенных, дождь уже прекратился. Маккинли ждал их с полицейской каретой.

– Подвезти вас куда-нибудь? – спросил Хайд.

Келли с улыбкой взяла его под руку:

– Лучше отведите меня куда-нибудь выпить чаю, капитан Хайд.

Он улыбнулся ей в ответ:

– С превеликим удовольствием, доктор Бёрр.

Элспет огляделась. Исполинская темная пещера с каменным небосводом и черным, гибнущим во мраке подобием Эдинбурга исчезла, даже воспоминания о ней рассеялись. Чудовище с лицом Элспет, которое водило ее по лабиринтам мрака и ужаса, тоже исчезло, и Элспет откуда-то знала, что оно ушло навсегда.

Сама Элспет осталась на том же месте, но оно полностью преобразилось. Теперь все вокруг заливал золотистый солнечный свет с прояснившегося, очищенного от туч, яркого неба. Эдинбургский замок обрел свои привычные очертания, грязь пропала с улиц и зданий, деревья и трава ожили и зазеленели.

Оттуда, где она стояла, Элспет видела универмаг Локвудов на улице Принцев и диву давалась, как мало он теперь для нее значит, какими никчемными и пустыми кажутся ей теперь былые чаяния и устремления. Ее амбиции, поняла вдруг она, унесла с собой та, другая Элспет. Еще она поняла, что прежний мир был нереальным, Эдинбург, в котором она жила всю свою жизнь, – ненастоящим. Но и эта мысль истаяла, испарилась.

Нахмурившись, Элспет взглянула в небо – ей почудились голоса там, далеко, будто кто-то звал ее печально и едва слышно.

– Что такое, дитя мое? – раздался другой голос, на сей раз где-то рядом.

Элспет обернулась и всхлипнула от радости, увидев мать – молодую и прекрасную. Подле матери стоял ее брат Джозеф, и на лице брата не было тревог и печали, омрачавших его в прежней жизни.

– Мне показалось, я слышала голоса, – сказала Элспет. – Будто кто-то говорил, обращаясь ко мне.

– Голоса? С неба? – Мать засмеялась – словно речная вода зажурчала-зазвенела, вихрясь на камешках. И Элспет засмеялась тоже.

Она снова огляделась, впитывая в себя яркие краски и свет, потом закрыла глаза и склонила голову, упиваясь ощущением солнечного тепла и прохладного ветерка на своей коже.

– Идем, Элспет. – Мать протянула ей руку. – Нам пора.

– Это и есть иномирье? – спросила Элспет.

– Нет, дитя, – ласково отозвалась мать. – А может, да. Это всего лишь мгновение и целая вечность перед смертью. Но тебе не надо бояться.

Элспет обвела взглядом город, возродившийся в ее памяти к свету под бескрайним искристо-ярким небом.

– Знаю, мама. Я не боюсь.

– Идем, дитя, – повторила мать. – Пора.

С безбрежной радостью в сердце Элспет Локвуд взяла за руки мать и брата, а затем ступила в ослепительное зарево нового мира.

Глава 73

Это был другой мир, иная страна. Ее обитатели не так одевались, говорили на своем языке, держались наособицу, смотрели на него, будто он чужеземец. Здесь проходил еще один раскол в идентичности Шотландии, и парадоксальным образом в этой инакости чувствовалось что-то родное. Для Хайда, который значительную часть своей жизни провел в рукотворной топографии города из гранита и песчаника, это место больше походило на мир из его сновидений, вызванных ночными абсансами, чем на мир яви. Может, старуха рассказала ему об этой земле? Та, к кому он сюда приехал, заронила образ своей Шотландии ему в голову, и этот образ проник в его сны?

Путешествие по железной дороге с тремя пересадками завело Хайда в лабиринт узких горных долин. Стоянки для кэбов у дальней станции на Северо-Шотландском нагорье не было, но румяный рассыльный согласился довезти его за шиллинг на телеге по проезжей дороге и высадить как можно ближе к месту назначения. Оттуда Хайду пришлось долго шагать на своих двоих по проселку, напоминавшему заиндевевшую тропу.

День был солнечный, но холод пробирал до костей – зима уже притаилась за широко расправленными плечами гор, и все четыре мили пути собственное дыхание вилось за Хайдом облачками пара.

Он ожидал увидеть поселок, на худой конец деревеньку, исходя из того, что в адресе значилось название. Но это оказалась горстка фермерских подворий, разбросанных по восточному склону долины.

И опять его повергла в смятение инакость этого места – инакость, в которой, опять же, было что-то родное. Эта долина была совсем не похожа на просторные страты из его сновидений и все же напоминала о них.

Ферма Моррисонов оказалась третьей из тех, куда Хайд заглядывал в поисках Флоры. Мать Хью Моррисона сидела во дворе, на стуле у двери дома, и равнодушно смотрела, как он приближается. Встала она, лишь когда капитан был уже в двух шагах.

– Я Эдвард Хайд, – сказал он.

– Да уж вижу, эдинбургский полицейский, – отозвалась старая женщина с хрипловатым выговором западных высокогорий. – Помню я вас.

– Я больше не полицейский, – покачал головой Хайд, – но продолжаю работать с полицией в качестве консультанта. Я не оставил надежды доказать невиновность Хью.

– Зачем вам это? – спросила Флора.

Хайд нахмурился. Он хотел что-то сказать, но как будто передумал и сказал следующее:

– Послушайте, миссис Моррисон, я знаю, мы с вами уже говорили о Хью, но я страдаю особой формой эпилепсии, болезни, которую в народе называют падучей, и она играет злые шутки с моей памятью. Я проделал долгий путь, чтобы услышать от вас еще раз то, что вы рассказали мне той ночью.

Флора Моррисон бесстрастно смотрела на него пару мгновений, затем сказала:

– Тогда идемте в дом.

Когда они уселись, старая женщина некоторое время молча глядела в маленькое квадратное оконце из толстого стекла с пузырьками воздуха, и Хайд подумал, что она видит там места и времена, недоступные его взору.

– Стало быть, вы всё позабыли, да? – спросила она наконец. – Не помните наш разговор той ночью в Эдинбурге, когда я оплакивала сына?

– Я… – Хайд замолчал, подбирая простые слова, чтобы объяснить свое клиническое состояние, безумные ночные кошмары, дневные галлюцинации и амнезию. Но, взглянув на старую женщину, в ее светлые умные глаза на волевом обветренном лице, он понял, что в этом нет необходимости. – У меня бывают провалы в памяти, – лаконично ответил он. – Я правда не помню тот вечер.

Женщина медленно кивнула и продолжила:

– Вы знаете, кто такой cù dubh ifrirm?

– Хью говорил о нем. Сказал, cù dubh ifrinn убил Мэри Пейтон.

– Это местная легенда, – поведала Флора Моррисон. – Миф, как вы это называете. Он гласит, что в давние времена была великая битва в нашем глене между богами и демонами иномирья. Гора треснула пополам, и из раскола в долину хлынули полчища, одно из которых возглавлял Кром Ду со сворой своих боевых псов. И учинили они страшное побоище. После этого, чтобы не оставлять следов в мире людей, уцелевшие вычистили поле битвы и вернулись в гору, которая захлопнулась за ними. Но, согласно легенде, один из черных псов Кром Ду застрял в мире людей и бродит тут до сих пор, одержимый неутолимой жаждой крови. Его и называют cù dubh ifrinn — «черный пес из преисподней». Некоторые считают, что Кром Ду оставил здесь это чудовище нарочно, чтобы с его помощью получать человеческие жертвы и утолять свою жажду крови. Но в саму легенду мало кто верит, только старики. Многие думают, ее сочинили для того, чтобы объяснить присутствие в здешних краях настоящего волка, последнего из рода шотландских волков, который охотился и убивал людей в нашем глене. Говорят, последний волк, о котором есть письменные свидетельства, был убит около сотни лет назад знаменитым охотником на оленей Маккуином из Палл-а-Крокана, и волк тот был черен, как ночь. Есть такие, кто считает, что cù dubh ifrinn — потомок того зверя, не иначе.

– Прошу прощения, миссис Моррисон, но я не понимаю, как это связано с…

Старая женщина вдруг повернула голову к Хайду.

– Я отослала его отсюда, – перебила она. – Ради него самого и безопасности всех остальных.

– О ком вы говорите?

– О Хью, моем сыне. Вот тайна, которую вы знали, но забыли. Я рассказала вам об этом той ночью.

– Почему? – нахмурился Хайд. – В смысле почему вы его отослали?

– Я покажу вам, почему. Идемте. – Флора Моррисон встала и вышла из дома.

Хайд последовал за ней. Небо было все такое же ясное, и ветер ледяным клинком пронзал одежду. Женщина указала на гору. Высоко на склоне притулилась роща – группка деревьев, ивы и заросли кустарника собрались сплоченной компанией на пурпурно-розово-белом ковре из вереска.

– Вам надо увидеть это своими глазами. – Женщина повела Хайда по тропе, плавно уходящей в гору.

Он дивился, как проворно и легко шагает миссис Моррисон. Остановился и обернулся на полпути – ее ферма и соседские домики, разбросанные по долине, теперь казались ничтожно малыми скорлупками, оброненными на просторах пустоши. Там были и призраки, до сих пор населявшие долину: заброшенные дома с просевшими крышами потихоньку врастали в землю, покрываясь мхом, – горы забирали свои камни. Хайд задумался о целых поколениях шотландцев, затерянных сейчас где-то в Америках и в Новой Зеландии.

– Уже недалеко, – сказала миссис Моррисон, и это были единственные слова за время их восхождения.

Она привела Хайда к густой роще. Дневной свет остался где-то позади, когда они нырнули в зеленые сумерки. Здесь тропа оборвалась, под ногами захрустели камушки и ветки. В самой середине плотной купы деревьев и кустарника стволы были толще, кроны – ветвистее. Старая женщина указала на неглубокий овраг.

Хайд посмотрел вниз и начал понимать.

– Хью вел себя как дитя неразумное, – заговорила миссис Моррисон. – У него было невинное, открытое лицо. Но ребенком он никогда не был, и душа его не знала невинности. Мальчишкой он любил играть здесь, среди деревьев. Убегал от меня сюда. В первый раз я поймала его и отшлепала – боялась, что с ним здесь что-нибудь дурное приключится, негоже ведь отпускать малого ребенка одного так далеко, он мог пораниться или мало ли что еще. Думала, его подстерегает здесь какое-нибудь зло. Но он все равно убегал, вопреки запретам и трепкам, его словно тянула к этим деревьям какая-то темная сила. И вот однажды, вместо того чтобы снова его отшлепать, я незаметно последовала за ним. Зло не подстерегало Хью в этой роще – он сам был злом, подстерегавшим других. Видите? – Женщина указала вниз. – Это он соорудил.

Хайд пригляделся. На дне оврага темнело скопление веток – нечто похожее на гнездо, лежанку зверя или корзину из ивовых прутьев, но такое огромное, что было ясно – потребовалось безмерное терпение и сила воли, чтобы это сплести. Исполинское гнездо лежало в густой тени древесных крон. Можно было пройти мимо и не заметить его.

Хайд тотчас узнал эту причудливую конструкцию. Она была крупнее и совсем старой, разоренной непогодой и временем, но в ней безошибочно узнавалась та самая «ведьмина колыбель», в которой нашли мертвую девочку на Цыганском откосе в Грантоне.

– Это нельзя было назвать забавами десятилетнего мальчишки, – продолжила миссис Моррисон. – Это были дьявольские забавы. Когда я застала его здесь, он просто сидел и смотрел на меня огромными невинными детскими глазами. Наверное, он и на вас точно так же смотрел. Но логово в овраге было обустроено не для детской игры. – Она вела рассказ бесстрастно, словно все чувства давным-давно выгорели в ней. – Здесь, в нашем тихом глене, он создал маленький ад. Должно быть, он переплетал прутья часами и не один день, а потом, с тем же терпением и усердием, украшал то, что получилось. Там были головы всех созданий, которые бегают, ползают, летают в этих краях. Не только головы – и другие части птиц и зверьков, разорванных в клочья живьем. Тогда я поняла, что мой мальчик – пропащая душа. Всякий раз, когда я дома пыталась заговаривать с ним об этом месте, оказывалось, что он ничего не помнит о своих отлучках, и это была чистая правда. Я разрушила то, что Хью построил в овраге, но через несколько месяцев он все восстановил. Я опять разметала его логово, потом делала это снова и снова, но всякий раз он отстраивал свой ад заново с величайшим терпением и всякий раз ничего не мог вспомнить, когда я обращалась к нему с расспросами. Пока он подрастал, я убеждала себя, что мой сынок – тот простой, безобидный мальчик Хью, которого я вижу дома, и старалась не думать о каком-то другом Хью, который порой занимает его место, лелея дурные замыслы.

– Вы потому и заподозрили, что это он убил девочку в Грантоне? – спросил Хайд. – Потому что ее нашли в «ведьминой колыбели», похожей на логово в овраге?

– Я вам еще не все рассказала об этом овраге, – проговорила миссис Моррисон, глядя на переплетение веток. – Я отослала Хью в город после того, как с одной из соседских ферм исчезла девочка. Она была двоюродной сестрой Хью, племянницей моего покойного мужа, и мой сын проводил с ней много времени, хотя был намного старше. В поисках бедняжки помогали все мужчины с нашей округи. И нашли они ее здесь. В этом овраге. Точнее сказать, ее нашел Хью, тоже принимавший участие в поисках. Девочка лежала в гнезде из веток, и казалось, что она просто заснула.

– Как на Цыганском откосе… – пробормотал Хайд. – Хью кто-нибудь заподозрил?

– Нет. – Миссис Моррисон горько усмехнулась. – В том-то и дело. Ведь это он ее нашел, да еще был так потрясен своей находкой, так убит горем, что на него никто и не подумал. Большинство были уверены, что ребенка задрал дикий зверь и что в овраге его логово. В каком-то смысле, конечно, они были правы.

– Значит, никого не привлекли к ответу? – спросил Хайд.

– Все порешили на том, что это был зверь. Как я говорила, у нас тут многие верят, что по глену до сих пор бродят волки, последние в Шотландии. И понятное дело, быстро пошли разговоры о cù dubh ifrinn — черном псе Кром Ду. Порой удобнее держать в голове суеверия, чем мысль о том, что убийца жил рядом с тобой.

– Стало быть, никто не знает правды об этом месте? О том, что делал здесь Хью?

– Только я знаю. А теперь и вы.

– Почему вы привели меня сюда?

– Чтобы дать вам успокоение. Чтобы вы не сомневались больше, что суд над Хью был справедливым.

Хайд еще раз посмотрел на колыбель – точно такая же держала его прутьями-пальцами во сне, когда челюсти демонического черного пса смыкались на призраке Мэри Пейтон. Значит, истина, которую ему давно открыла Флора Моррисон, но которую не помнил его бодрствующий разум, нашла воплощение в кошмарных снах.

Сэмюэл Портеус был прав изначально: все ответы таились в его снах о ином мире.

– Быть может, сейчас Хью стал совсем другим, – промолвила Флора Моррисон с певучим горским выговором. – Сейчас он освободился от зла, и осталась только добрая, невинная его часть.

– Сейчас? – спросил Хайд.

– Сейчас. Там, куда он отправился. В иномирье.

Эпилог

После того как Хайд окончил свой рассказ, они посидели некоторое время, глядя на волны пролива, искрившиеся в солнечном свете. Оба молчали. Наконец Стивенсон повернулся к другу.

– А как ваши припадки? – спросил он. – Не прекратились?

– Теперь они случаются гораздо реже, – отозвался Хайд. – У меня все еще бывают провалы в памяти, но теперь это вопрос пары минут, не более. Кошмары, вызванные ночными абсансами, тоже порой посещают, но опять же нечасто.

– Весьма примечательная история, – сказал Стивенсон. – Право слово, весьма. И бьюсь об заклад, вы были рады счастливой развязке.

– Еще бы, – хмыкнул Хайд. – Жаль только, что провалился их план обвинить во всех убийствах меня.

Заинтригованный Стивенсон взглянул на него с улыбкой:

– Жаль?

Хайд рассмеялся:

– Мне пришлась по душе их идея сделать мое имя вечным символом двойственности человеческой природы. Перспектива затмить славу декана Броуди раздразнила мое честолюбие.

Стивенсон пару мгновений задумчиво смотрел на друга, затем сказал:

– Пожалуй, тут я могу кое-что сделать, Эдвард…

От автора

Как всегда, я безмерно благодарен своей жене Венди за ее поддержку и за советы, которые сделали эту книгу лучше.

Хочу сказать спасибо за энтузиазм и деятельное участие моему издателю Кристине Грин, дизайнеру обложки Шону Гаррехи, а еще Брайони Фенлон, Кларе Диас и Аманде Китс из «Литтл, Браун Бук Труп». Благодарю своих литературных агентов в Великобритании и США – Эндрю Гордона и Эсмонда Нармсуорта; Алису Хоуи и сотрудников ее отдела по международному авторскому праву в агентстве ДХА; Джорджину Раффхед и Джоэла Готлера, моих агентов по кино- и телеэкранизациям.

Огромное спасибо моему литературному редактору Джейн Селли, а также Мартину Флетчеру.

Примечания

1

Борнмут – курортный город в Великобритании, в графстве Дорсет, на берегу Ла-Манша, куда шотландский писатель Роберт Льюис Стивенсон (1850–1894) переехал с семьей в 1884 году. Упоминавшийся выше «Скерривор» – дом, подаренный ему отцом в тех краях. Декан Уильям Броуди (1741–1788) – реальный исторический персонаж, ставший героем легенд; этот человек, глава (декан) Плотницкой гильдии и член городского совета Эдинбурга, был повешен за тяжкие преступления, которые ему долго удавалось скрывать, и стал прототипом главного героя повести Стивенсона «Странная история доктора Джекилла и мистера Хайда». – Здесь и далее примеч. пер.

2

Маунд – искусственный холм, сооруженный в Эдинбурге в XVIII веке между историческим центром, так называемым Старым городом, и строившимся тогда Новым.

3

Шелки и келпи – персонажи шотландской мифологии. Шелки – морские люди-тюлени, способные в определенное время выходить на берег и принимать человеческий облик. Келпи – речной и озерный дух, умеющий превращаться в коня или в молодого мужчину и заманивать путников в воду.

4

Дин (Дин-Виллидж) – деревня у реки Лейт на северо-западе Эдинбурга, ставшая одним из районов города.

5

Суперинтендент – офицерский чин в полиции Великобритании и некоторых других государств; по статусу выше старшего инспектора, в данном случае начальник отдела.

6

Банши (англ. banshee, шотл. гэльск. ban-sith) – в мифологии Британских островов существа из потустороннего мира, способные принимать облик птицы, девушки, женщины или старухи. Они предчувствуют кончину человека и появляются поблизости, чтобы его оплакать.

7

Эпилептический статус, или эпистатус (лат) – состояние, при котором припадки повторяются один за другим через короткие паузы. Эпистатус абсансов может длиться несколько часов – без судорог, но с нарушениями или полным отключением сознания.

8

Букв.: изменения намерений (ит.) В живописи так обозначают авторские правки, отклонения от конечного рисунка, которые видны на рентгенограммах картин или при шелушении краски.

9

Брауни – домашние духи, домовые в шотландском фольклоре.

10

Грантон – северный портовый район Эдинбурга.

11

Индийская армия – официальное название армии Британской Индии, принятое в конце XIX – 1-й половине XX века.

12

После смерти (лят.)

13

Главный констебль – в Великобритании начальник полиции.

14

Центральный пояс Шотландии – наиболее густонаселенная территория этой части Великобритании, включающая города Эдинбург, Глазго, Фолкерк с окрестностями, историческую область Лотиан, графства Айршир и Файф.

15

Эдвард Кардвелл (1813–1886) – английский адвокат и государственный деятель, статс-секретарь по военным вопросам в кабинете премьер-министра Уильяма Гладстона, автор законопроекта о реорганизации Британской армии 1871 года.

16

Акт об унии – договор между Англией и Шотландией о создании единого Королевства Великобритания, заключенный в 1706–1707 годах.

17

«Фенианское братство» – тайное общество ирландских революционеров-республиканцев, основанное в США в 1858 году Джоном О’Махони и Майклом Доэни; американская ветвь «Ирландского республиканского братства» (ИРБ), имевшего целью свержение британского владычества. В 1870-х годах переродилось в организацию «Клан-на-Гэль». Изначально названо было в честь легендарной дружины воинов-фениев под предводительством Финна Маккула, героя кельтских мифов III века. Фениями также называли себя члены ИРБ и «Клан-на-Гэль».

18

Имеется в виду теракт 6 мая 1882 года, совершенный членами радикальной группировки «Ирландского республиканского братства» под названием «Непобедимые». В тот день террористы зарезали в дублинском общественном парке «Феникс» Томаса Генри Берка, постоянного секретаря ирландского правительства, и Фредерика Кавендиша, главного секретаря лорд-лейтенанта Ирландии.

19

Хирургический зал (Сёрдженс-Холл) – штаб-квартира Королевского колледжа хирургов Эдинбурга.

20

«Гражданин мира, или Письма китайского философа, проживающего в Лондоне, своим друзьям на Востоке» – социально-бытовые сатирические очерки, написанные в 1762 году Оливером Голдсмитом (1728–1774), недоучившимся врачом, позднее ставшим известным британским прозаиком, поэтом и драматургом.

21

Викторианская сказочная живопись – художественное направление в живописи Великобритании 2-й половины XIX века, основанное на изображении персонажей и сюжетов из легенд Британских островов.

22

Лотиан – историческая область в Шотландской низменности, где находится город Эдинбург.

23

Друмлин – низкий холм или насыпь овальной формы.

24

Войны трех королевств – череда военных конфликтов и восстаний в Англии, Шотландии и Ирландии с 1639-го по 1651-й или, согласно некоторым источникам, по 1660 год.

25

Брум – четырехколесный кэб, конный экипаж с крышей и двухместным сиденьем, спроектированный в 1-й половине XIX века по эскизу британского лорд-канцлера Генри Брума.

26

Бург – административная единица в Шотландии, изначально укрепленное поселение, обладавшее определенными правами; Лейт – порт на севере Эдинбурга, ставший одним из районов этого города.

27

Сеансы (фр).

28

Тартан – шотландский клетчатый орнамент.

29

Бригадир – первичное генеральское звание, между полковником и генерал-майором.

30

Провост – офицер военной полиции, надзирающий за дисциплиной.

31

Уоррент-офицер – промежуточное звание между сержантским и младшим офицерским составами, соответствует зауряд-офицеру в армии Российской империи или прапорщику в Советской армии.

32

Хэнсом – легкий двухколесный и двухместный кэб с местом для кучера позади салона, наверху.

33

Огамическим письмом пользовались кельты и пикты на территории Британских островов в раннем Средневековье.

34

Самайн – древний кельтский праздник сбора урожая, начала «темной» половины года и нового земледельческого сезона, отмечавшийся в конце октября. На Британских островах имел мистическую связь с мертвыми и сверхъестественным.

35

Пей! (Гэльск.)

36

Балор – в древнеирландской мифологии предводитель фоморов, одноглазых демонов, обитающих в потустороннем мире; противник бога Луга, одного из покровителей другого мифического народа – Туата Де Дананн, племен богини Дану.

37

Фирболги (народ Фир Болг) – одно из мифических племен, правивших Ирландией. По легенде, фирболги потерпели поражение при Маг Туиред в войне с племенами богини Дану (Туата Де Дананн), к которым после этого перешла власть над островом.

38

Морриган – богиня войны, раздора, а также плодовитости в мифологии ирландских кельтов; предстает в легендах и как отдельное божество, и как божество с тремя ипостасями.

39

Гипнопомпическим называют сон, продолжающийся во время пробуждения.

40

Холодный, безжизненный (шотл.).

41

Арбротская декларация – послание папе Иоанну XXII от шотландской знати и духовенства, написанное на латыни в 1320 году, во время Первой войны за независимость Шотландии, после отлучения от Церкви избранного шотландцами короля Роберта Брюса и его сторонников. По сути, манифест об исконной независимости Шотландии, утверждающий принцип народного суверенитета. Автором послания считается Бернард из Линтона – аббат монастыря Святого Фомы в городе Арброте и канцлер Королевства скоттов.

42

Стиль шотландских баронов – архитектурный стиль с характерными средневековыми элементами, появившийся в XVI веке.

43

Сизигия – в буквальном переводе с древнегреческого «вместе запряженные»; в астрономии этот термин означает выравнивание трех или более небесных тел на одной прямой, в частности моменты полнолуния и новолуния, когда в линию выстраиваются Солнце, Земля и Луна.

44

Двое сокрыты в одном (лат.).

45

Эстетизм – движение в культуре Великобритании 1870-1880-х годах, в том числе в декоративно-прикладном творчестве, основанное на культе прекрасного и французской концепции «искусства ради искусства».

46

Источник постоянного беспокойства; букв, «черный зверь» (фр.)

47

Западными островами называют Внешние Гебриды, северо-западную часть архипелага Гебридских островов у побережья Шотландии.

48

После смерти (лат.)

49

Гуджарати – самоназвание одного из народов Индии, составляющего основное население штата Гуджарат у побережья Аравийского моря.

50

Шериф в Шотландии – главный судья графства.

51

Страта и тлен – шотландские горные долины; первая – широкая, с текущей по ней рекой; вторая – узкая, без реки.

52

Эдинбургшир – с 1921 года называется Мидлотиан, одно из графств Шотландии, частью которого исторически является Эдинбург.

53

Южный Куинсферри – бург недалеко от Эдинбурга, на берегу залива Ферт-оф-Форт.

54

«Британский льняной банк» – коммерческий банк, основанный в Эдинбурге в XVIII веке.

55

Роберт I Брюс (1274–1329) – король Шотландии и основатель шотландской королевской династии, герой войны за независимость от Англии.

56

Уильям Уоллес (1270–1305) – рыцарь, народный герой Шотландии, один из предводителей шотландцев в войне за независимость от Англии.

57

Чарльз Эдвард Стюарт (1720–1788) – наследник шотландского королевского дома Стюартов, внук Якова II и народный герой Шотландии, возглавивший в 1745 году восстание против Ганноверов и власти англичан.

58

Психопомп – в переводе с греческого «душеводитель»; в разных религиях тот, кто провожает души умерших в иной мир.

59

Званый вечер (фр).

60

Лэрды – помещики Северо-Шотландского нагорья, крупные наследственные землевладельцы, составлявшие низший, нетитулованный слой шотландского дворянства, а также вожди мелких кланов.

61

В Шотландии так называли «огораживания» – насильственную ликвидацию общинных земель и выселение крестьян в города во многих странах Европы. В Шотландии это началось во 2-й половине XVIII века – лэрды изгоняли своих арендаторов, разрушались клановая система и традиционный уклад жизни горцев.

62

Картофельный голод, или Великий голод в Ирландии в 1845–1849 годах, изначально был вызван массовым заражением картофельных посевов паразитами, потом к этому добавились последствия «очистки имений». Тогда в стране погибли около миллиона человек и столько же эмигрировали.

63

Гэлтахт – общее обозначение на гэльском земель, населенных носителями этого языка и кельтской культуры, в данном случае речь идет о Северо-Шотландском нагорье и Гебридских островах.

64

Имеется в виду эпизод Второй англо-афганской войны 1878–1880 годов, в котором участвовали британско-индийские войска под командованием генерал-майора Фредерика Робертса.

65

Шотландский пехотный полк Британской армии, получивший название в честь клана Гордон и существовавший с 1794 года.

66

Гододдин – одно из бриттских королевств, существовавших на территории северных земель бывшей римской провинции Британия в V – начале VII века. В валлийской культуре территория называлась Древним Севером, сейчас это Лотиан.

Content

Крейг Рассел
Хайд

Пролог

Часть первая Повешенный

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть вторая Время видений

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Часть третья Черный пес из преисподней

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Хаиба 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Часть четвертая В тени Темного Человека

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Эпилог

От автора

Примечания