Сергей Снегов

Люди как боги. Книга вторая. Вторжение в Персей

Вестник беззвучный восстал и войну многозвучную будит.

С башенной брови, о Кирн, вспыхнул дозорный костер…

Что же, мужайся! Взнуздать торопись ветровеющих коней!

Грудью о грудь на коне встретить хочу я врагов.

Близится пыль их копыт. До ворот они быстро доскачут,

Если очей моих бог не обуял слепотой…

Феогнит из Мегары (VI век до н. э.)

© Т.С. Ленская

© Е.С. Ленский

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

Часть первая

В звёздных теснинах

1

Всё повторилось – всё стало другим.

В прошлый раз я летел на Ору с чувством первооткрывателя. Звездный мир на полусферах стереоэкрана был первозданно ярок. Сейчас мы мчались проторенной дорогой, десятки кораблей впереди, десятки позади. Хорошо известные звезды неслись навстречу и гасли в отдалении – нового не было. Я торопился. Я больше не хотел быть звездным туристом. Воин величайшей армии, когда-либо собранной человечеством, – я опаздывал на призывной пункт!

– Не понимаю тебя, – сказала Мери, хмуря широкие брови. – Без тебя в Персей не уйдут – зачем нервничать? И неужели красота мира становится меньше, если ты уже любовался ею?

– Она перестает быть неожиданной, – пробормотал я, мрачно взирая на Альдебаран, который все увеличивался.

В Мери есть что-то общее с Верой, хотя внешне они не похожи. Та прямолинейная, сухая логика, что зовется женской, у них, во всяком случае, одинакова.

– Красота – это совершенство, то есть максимум того, что всегда ожидается и всегда желается. Желаемая ожиданная неожиданность – согласись, это нелепо, Эли.

– Согласись и ты, Вера… – начал я запальчиво и запнулся.

Мери засмеялась.

– Я видела твою сестру лишь на стереоэкранах. Но ты уже не первый раз называешь меня Верой. И ошибаешься, лишь когда не прав и собираешься оправдываться. Разве не так?

Я поцеловал Мери. Поцелуи, кажется, единственное, что не требует ни обоснований, ни оправданий. Мери все же пожаловалась:

– Я думала, ты будешь мне гидом на первой моей звездной дороге. Когда-то поездки молодоженов назывались свадебными путешествиями. У меня впечатление, что наше свадебное путешествие тебе наскучило.

Я стал вспоминать, что знаю о светилах, рассказал о полете в Плеяды и Персей.

– Звездная бездна со всех сторон, и мы в нее падаем, – сказал я с волнением. – Это нужно почувствовать, Мери: звездная бездна – и ты в нее все падаешь, падаешь, падаешь…

– Звездная бездна, и ты в нее падаешь, падаешь, – повторила Мери тихо. Она опустила голову, я не видел ее глаз.

2

На Оре нас встретило так много друзей, что я устал обниматься, хлопать по плечу и жать руки. Рядом с Верой стоял Ромеро – как обычно, изящный и холодно-подтянутый. Он ограничился тем, что крепко пожал мне руку.

А у Мери спросил с нескрываемой иронией:

– Вас можно поздравить, дорогая Мери? Насколько я понимаю, осуществились ваши заветные мечты?

Если раньше я опасался, что Мери влюблена в Ромеро, то сейчас мне показалось, что она его ненавидит – так раздраженно заблестели ее глаза.

– Вы угадали, Павел. Самые заветные из моих мечтаний!

Он почтительно развел руками, церемонно склонил голову, – так, наверное, в древности изображали поздравления.

– Что это значит? – Вера с недоумением переводила взгляд с меня на Мери и с Мери на Ромеро. – Случилось что-нибудь важное, брат?

– Для меня – важное! – Я взял Мери за руку. – Познакомься с моей женой, Вера.

Я всегда удивлялся тому, как быстро могут подружиться женщины.

У мужчин мгновенное взаимопонимание не развито: мы раньше обмениваемся приветствиями, долго присматриваемся и принюхиваемся, прежде чем начинаем соображать, чего нам друг от друга надо. Условности поведения у нас сильнее – мужчины и доныне жертвы этикета. Я бы на месте Веры часок потолковал с Мери, потом дружески взял ее под руку. Вера же просто шагнула к Мери, а та бросилась к ней в объятия.

– Наконец-то, Эли! – возгласила Вера, отпуская Мери. – И ты, кажется, сделал удачный выбор, брат.

– Не очень удачный! Справочная предрекла нам развод на третьем месяце брачной жизни. Правда, уже идет четвертый…

Вера увела Мери, а я поступил в безраздельное распоряжение приятелей. Пополневшая Ольга пожелала мне счастья, Леонид поздравил, Аллан похвастался, что никогда не изменит корпорации холостяков, а Лусин, глядя на меня с нежностью, словно я был выведенным в его институте крылатым человекобыком, вдруг промямлил:

– Хочешь – подарю? Дракон! Изумительный. Летай с Мери. Райское счастье.

– На огнедышащих драконах летать только в ад, а это я погожу, – сказал я.

Прилетевший Труб увеличил общую сумятицу. Я выбрался из его крылатых объятий основательно помятым. Прошло не меньше часа, прежде чем смех и выкрики сменились упорядоченным разговором.

– Вы не сердитесь на меня, Павел? – спросил я Ромеро. – Я имею в виду совет насчет Оры…

– Я благодарен вам, Эли, – сказал он без обычной напыщенности. – Я был слепым, должен это с прискорбием признать. Наше примирение с Верой было таким неожиданно быстрым…

Я не удержался от насмешки.

– Не верю в неожиданности, особенно счастливые. Хорошая неожиданность требует солидной подготовки. Этой, как вы помните, предшествовала наша ссора в лесу.

– Неожиданности у вас будут, – предрек он. – И очень скоро, любезный друг.

Вера с Мери подошли к нам. Вера сказала:

– Нам нужно наедине поговорить о походе в Персей. Может быть, сделаем это не откладывая?

Я не понял, почему о походе в Персей нужно беседовать наедине.

– Я должен быть гидом, Вера. Мери впервые на Оре.

– Тогда приходи после прогулки в мой номер.

Лусин объявил, что не успокоится, пока не продемонстрирует мне с Мери, какой зверинец он вывез с Земли. Мы не стали огорчать Лусина и пошли к его питомцам. Одних пегасов было не меньше сотни: черные, оранжевые, желтые, зеленые, красные с белыми искрами, белые с искрами красными – в общем, всех поэтических расцветок, воинственно ржущие, непрерывно взлетающие, непрерывно садящиеся…

Труб, скрестив крылья на груди, насмешливо и неприязненно следил за сутолокой.

– Неразумный народец, – проворчал он. – Не умеют ни читать, ни писать. Я уже не упоминаю о том, что не говорят по-человечески.

В первый год пребывания на Земле Труб справился с азбукой, а перед отлетом на Ору сдал экзамен за начальную школу, а там интегральное исчисление и ряды Нгоро. На Оре Труб устроил для своих сородичей училища. У ангелов обнаружились недюжинные способности к технике. Особенно они увлекаются электрическими аппаратами.

– Это же только лошади, хотя и с крыльями, – сказал я.

– Тем непростительней их тупость.

Было забавно, что один из любимцев Лусина поносит других его любимцев. От ангела, однако, Лусин легко сносил то, чего не потерпел бы от человека.

– Расист, – сказал он и так ухмыльнулся, будто ангел не ругал, а превозносил пегасов. – Культ высших существ. Детская болезнь развития.

За конюшней пегасов мы увидели крылатого огнедышащего дракона. Он был такой огромный, что походил скорее на кита. Он лежал, пламенно-рыжий, в толстенной броне, из ноздрей клубился дым, а когда он выдыхал пламя, проносился гул. Полуприкрыв тяжелыми веками зеленые глаза, крылатое чудовище надменно посматривало на нас. Казалось невероятным, что эта махина может парить в воздухе.

– У него корона! – воскликнула Мери.

– Разрядник! – с гордостью объяснил Лусин. – Испепеляет молниями. Хорош, а?

На голове дракона возвышалась корона – три золоченых рога. С рогов срывались искры, красноватое сияние озаряло ящера. На молнии, испепеляющие врага, искорки похожи не были.

– Проверь, – предложил Лусин. – Кинь камень. Или другое.

На прибранной Оре найти камушек непросто. Я метнул карманный нож. Дракон рывком повернул голову, глаза его остро блеснули, туловище хищно изогнулось, а молния, вырвавшаяся с короны, ударила в ножик, когда тот еще летел, – и ножик бурно вспыхнул, превращаясь в плазму. И тотчас вторая молния, только еще мощней, разрядилась прямо мне в грудь. Если бы жители Оры не защищались индивидуальными полями, все мы, безусловно, были бы ослеплены вспышкой, а сам я, так же безусловно, разлетелся бы плазменным облачком.

– Может сразу три молнии, – восторженно пояснил Лусин. – И по трем направлениям. Имя – Громовержец.

– Не хотел бы я схватиться с Громовержцем в воздухе, – сказал потрясенный ангел.

Дракон успокаивался – приподнявшееся тело опадало, над короной плясали синеватые огни Эльма, тяжелые веки прикрыли гаснущие зеленые глаза.

– Громовержец так Громовержец, – сказал я. – Существо эффектное. Но зачем нам в Персее громовержцы с пегасами?

– Пригодятся, Эли.

Я тогда и понятия не имел, как жестоко Лусин будет прав!

Мы с Мери вышли наружу, оставив Лусина с его созданиями и с Трубом. Был вечер, искусственное солнце погасло.

– Одни! – воскликнул я. – На Оре – и одни, Мери!

– До сих пор ты больше стремился к своим друзьям, чем к одиночеству со мной, – упрекнула Мери.

Я засмеялся. Нигде мне не бывает так хорошо, как на Оре!

– Ты, кажется, приревновала меня к Лусину и Трубу? Пойдем, я покажу тебе Ору.

Мы долго гуляли по проспектам планеты, заходили в опустевшие звездные гостиницы. Я рассказывал, как познакомился с альтаирцами, вегажителями, ангелами. Прошедшее нахлынуло на меня, призраки, как во плоти, двигались рядом. Я вспомнил и об Андре. Здесь он совершал великие открытия, а я зубоскалил, придирался к мелким ошибкам. Пока он жил среди нас, мы недооценивали его, я грешил этим больше других. Внезапно я увидел слезы в глазах Мери.

– Я чем-то тебя расстроил?

Она быстро взглянула на меня и почти враждебно спросила:

– Ты не замечаешь во мне перемен?

– Каких?

– Разных… Ты не находишь, что я подурнела?

Я смотрел на нее во все глаза. Никогда еще она не была так красива. Она отвернулась, когда я сказал об этом. Погасшее было солнце разгорелось в луну – по графику на Оре было полнолуние.

– Ты странный человек. Эли, – сказала она потом. – Почему, собственно, ты в меня влюбился?

– Это просто. Ты – Мери. Единственная и неповторимая.

– Каждый человек единствен и неповторим, двойников нет. По-настоящему ты любишь в мире только двоих. У тебя дрожит голос и блестят глаза, когда ты вспоминаешь о них.

– Ты говоришь об Андре?

– И о Фиоле!

– Не надо, Мери! – Я взял ее под руку. – Они очень мне близки, Андре и Фиола, правильно, я волнуюсь, когда говорю о них. Но если бы мы с тобой были в разлуке, как бы я волновался, вспоминая о тебе! Я вот сейчас подумал, что мы могли бы расстаться, и у меня задрожали коленки.

– Но голос у тебя не дрожит, – возразила она печально. – Ты говоришь о дрожи в коленках с улыбкой, Эли. Ладно, тебе пора к Вере. Отнесись серьезно к тому, что она сообщит.

– Ты знаешь, о чем она собирается говорить?

– Вера скажет об этом лучше, чем я.

– Везде загадки! Ромеро грозит неожиданностями, Вера может беседовать только наедине, ты тоже на что-то намекаешь. Сказала бы уж прямо!

– Вера скажет, – повторила Мери.

3

– Ты удивлен, что мы разговариваем наедине? – так начала Вера. – Дело в том, что речь пойдет о личностях. По решению Большого Совета я должна обсудить с тобой, кого назначим адмиралом нашего флота. Требований к нему больше, чем к командирам кораблей.

Я пожал плечами:

– Раньше я должен услышать, что это за требования.

– Во-первых, общечеловеческие – смелость, решительность, твердость, целеустремленность, быстрота соображения… Надеюсь, подробней не нужно? Во-вторых, специальные – умение командовать кораблем и людьми, хорошая ориентировка в галактических просторах, знание противника и его приемов борьбы. И, наконец, особенные – широкий ум, ощущение нового, а также живое, доброе, отзывчивое сердце, глубокое понимание наших исторических задач… Ибо этот человек, наш адмирал, будет верховным представителем человечества перед пока малознакомыми, но, несомненно, мощными галактическими цивилизациями.

Я расхохотался:

– Ты нарисовала образ не человека, а божества. Сусальный лик, а не лицо. К несчастью, люди не боги.

– Нужен лишь такой командир. Другому нельзя поручить верховное командование.

Мы стали перебирать кандидатуры. Ни Ольга, ни Леонид, ни Осима, ни Аллан не годились – это было ясно. Я упомянул Веру. Она отвела себя. Я сказал, что если бы Андре не был в плену, он подошел бы всех лучше. Вера отвела и его: она считала, что у Андре ум остер, но не широк.

Эта игра в кандидатуры начала мне надоедать. Мне все равно, кто будет командовать. Пусть обратятся к Большой – бесстрастная машина даст точный ответ.

– Мы обращались к Большой.

– Что-то не слышал.

– Это держалось в секрете. Мы предложили машине проверить правильность кандидатуры, принятой единогласно Большим Советом. Машина подтвердила наш выбор.

Я был удивлен, и даже очень. Что-что, а решение Большого Совета могли от меня не скрывать, я тоже кое-что смыслю в делах Персея.

– Кто же этот удивительный человек, так совершенно наделенный прописными достоинствами, что вы единогласно прочите его в свои руководители?

Она сказала спокойно:

– Этот человек – ты, Эли.

Я был так ошеломлен, что даже не возмутился. Потом я стал доказывать, что их решение – вздор, ералаш, чепуха, ерунда, нелепость и недомыслие, она может выбирать любое из этих определений. Себя-то я знаю отлично. Ни с какой стороны я не вписываюсь в нарисованный ею силуэт идеального политика и удачливого военачальника.

– Ты, кажется, вообще отрицаешь у себя какие-либо достоинства?

– Кое-какие хорошие человеческие недостатки у меня есть.

– Не очень основательно, хотя и хлестко, Эли.

– Уж каков есть.

– Если ты будешь упорствовать, твое сопротивление вызовет недоумение и обиду. Зачем оскорблять поверивших в тебя?

Подавленный, я молчал. Как и в детстве, когда она меня распекала, а я не находил защиты от ее слов. Но радости не было. Я вспомнил, как меня возмутило спокойствие Ольги, когда ее назначили командующей эскадрой. Былая наивность основательно повыветрилась из меня – я не ликовал, а страшился огромной ответственности.

– И долго ты будешь молчать? – иронически спросила Вера.

– Рассмотрим еще разок другие кандидатуры.

– Большой Совет рассматривал их. Государственная машина придирчиво исследовала каждого человека на годность в командующие. Капитаны кораблей пришли в восторг, узнав о решении Большого Совета. Тебе мало этого?

Я понял, что выхода мне не оставили.

– Согласен, – сказал я.

Она хладнокровно кивнула головой. Иного она и не ждала.

– Теперь о других назначениях. У тебя будут два заместителя и три помощника. Заместитель по государственным делам – я, по астронавигации – Аллан Круз. Помощники, командующие тремя отдельными эскадрами, – Леонид, Осима и Ольга. Возражений нет?

– Нет, конечно.

Еще один пункт. Ты когда-то был моим секретарем, правда, не очень удачным. Теперь тебе самому нужно иметь секретаря. В секретари предлагают…

– Надеюсь, не тебя! – сказал я с испугом.

– Я твой заместитель, а это выше, чем секретарь.

– Извини, я не силен в рангах. Так кого прочат мне в секретари?

– Павла Ромеро. На него возложены также функции историографа похода. Но, если ты возражаешь, мы подберем другого.

Я задумался. Взаимоотношения с Павлом были слишком сложны, чтобы ответить простыми «да» или «нет». Я не знал другого человека, столь резко отличавшегося от меня. Но, может быть, несходство характеров – это как раз то, что требуется для удачной совместной работы?

Вера спокойно, слишком спокойно, ожидала моего решения. Я улыбнулся. Я видел ее насквозь.

– Разреши задать один личный вопрос, Вера?

– Если о моих отношениях с Ромеро, то они сюда не относятся. Действуй так, словно Ромеро мне незнаком.

– Павел, вероятно, будет лучшим секретарем, чем я командующим. Я принимаю его с охотой. Теперь можно задавать щекотливые вопросы? Я никогда не вмешивался в твою жизнь, Вера, но один раз позволил себе это. Должен ли я извиниться?

– Скорее я должна благодарить тебя за вмешательство!

Оставлять что-либо недосказанным мне не хотелось.

– Павел рассказывал тебе, при каких обстоятельствах произошла наша последняя встреча?

– Чуть не превратившаяся в драку? Я знаю обо всем: как он почти влюбился в Мери, и как ты встал на его дороге, и как Мери перед тем праздником в лесу призналась Павлу, что любит тебя – и любит давно, с какой-то вашей встречи в Каире. И если бы не опьянение, Павел поздравил бы тебя там же, у костра, а не полез в драку.

– Я этого не знал… В Каире Мери меня обругала, словно возненавидела с первого взгляда.

– А мне сегодня сказала, что у тебя было такое беспомощное лицо, когда она обозвала тебя грубияном, что у нее застучало сердце. Тебе повезло, Эли, и я хочу, чтоб ты знал: я очень люблю твою жену.

– Я тоже, Вера. Мы с тобой нечасто сходились во мнениях. Можно уйти?

– Теперь ты должен мне разрешать или не разрешать, – педантично напомнила она.

– В таком случае, я разрешаю себе уйти, а тебе разрешаю остаться.

4

Я и не представлял себе раньше, как трудно командовать. Если бы предстояло выбирать снова, я стал бы подчиненным, а не командующим. Я отвечал за все, а сведущ был лишь в ничтожной частице этого «всего». Но вскоре мне стало ясно: флот к походу не готов. Так мы и доложили Земле по сверхсветовым каналам: для подготовки требуется по крайней мере год.

Однажды Ромеро обратился ко мне с просьбой:

– Дорогой адмирал, – он и Осима теперь называли меня только так, Осима – серьезно, а Ромеро – не без иронии, – я хочу предложить вам внести в свой распорядок новый пункт: писать мемуары.

– Мемуары? Не понимаю, Павел. В древности что-то такое было – воспоминания, кажется… Но писать воспоминания в наше время?..

Ромеро разъяснил, что можно и не диктовать, а вспоминать мысленно, остальное сделает МУМ. Но фиксировать прожитое нужно – так поступали все исторические фигуры прошлого, а я теперь, несомненно, историческая фигура. Историограф похода, конечно, и без меня опишет все важные события. А мне надо рассказать о своей жизни. Она внезапно стала значительным историческим фактом, а кто ее лучше знает, чем я сам?

– А Охранительница на что? Обратитесь к ней – она такого насообщит, чего я и сам о себе не знаю.

– Верно! Вы и сами не знаете, что она хранит в своих ячейках. Нас же интересует, что вы сами считаете в себе важным, а что – пустяком. И еще одно. Охранительница – на Земле, а ваша внеземная жизнь, неизвестная ей, как раз всего интересней.

– Вы не секретарь, а диктатор, Павел. Отдаете ли вы себе отчет, что в мемуарах мне придется часто упоминать вас? И мои оценки не всегда будут лестными…

Ответ прозвучал двусмысленно:

– Человеку Ромеро они, возможно, покажутся неприятными, но историограф Ромеро ухватится за них с восторгом, ибо они важны для понимания вашего отношения к людям.

В этот же день я стал диктовать воспоминания. В детстве моем не было ничего интересного, я начал рассказ с первых известий о галактах. Случилось так, что в эту минуту мимо окна пролетал Лусин на Громовержце, и я вспомнил другого дракона, поскромнее, на нем Лусин тоже любил кататься… С тех пор прошло много лет. Я давно забыл те мемуары, ту первую книгу, как называет ее Ромеро. Я диктую сейчас вторую – наши мытарства в Персее.

Передо мной – кристалл с записью, рядом с ним та же запись – пять изданных по-старинному книг, пять толстых томов в тяжеленных переплетах – официальный отчет Ромеро об экспедиции в Персей, там много говорится и обо мне, много больше, чем о любом другом. И, если я пожелаю, вся эта бездна слов зазвучит в моих ушах голосом Охранительницы, живыми образами засветится на экране.

Я хочу поспорить с Ромеро. Я не был тем властным, уверенным, бесстрашным руководителем, каким он меня изображает. Я страдал и радовался, впадал в панику и снова брал себя в руки, временами я казался самому себе жалким и потерянным, но я искал, я постоянно искал правильный путь в положениях почти безысходных – так это было. Я продиктую книгу не о наших просчетах и конечной победе – такую книгу уже создал Ромеро, другой не надо. Нет, я хочу рассказать о муках моего сердца, о терзаниях моей души, о крови близких, мутившей мою голову… Нелегким он был, наш путь в Персее.

5

Доклад о том, что эскадры не готовы в дальний поход, вызвал на Земле тревогу. Веру и меня вызвали на Большой Совет. Я пошел к Мери, чтобы попросить сопровождать нас на Землю. Мы с Мери теперь не виделись неделями: я пропадал на кораблях, она нашла себе занятие в лабораториях Оры. Мне показалось, что она больна. На Оре, как и на Земле, болезни невозможны – но у Мери был такой грустный вид, глаза так блестели, а припухшие губы были такими сухими, что я забеспокоился.

– Ах, со мной все в порядке, здорова за двоих, – сказала она нетерпеливо. – Когда улетаете?

– Может, все-таки – улетаем? Зачем тебе оставаться?

– А зачем мне лететь на Землю? Тебе надо, ты и лети.

– Такая долгая разлука, Мери…

– А здесь не разлука? За месяц я видела тебя три раза. Если это не разлука, то радуюсь твоему удивительному чувству близости.

– На корабле мы будем все время вместе.

– Ты и там найдешь повод оставлять меня одну. Не уговаривай меня, Эли! Кстати, дам тебе поручение – список материалов для моей лаборатории. Привези, пожалуйста, все.

Сгоряча я ухватился за первую попавшуюся идею.

– На Вегу идет галактический курьер «Змееносец». Ты не хотела бы прогуляться туда? Экскурсия займет три месяца, и на Ору мы вернемся почти одновременно.

У Мери вспыхнули щеки, грозно изогнулись брови. В гневе она хорошела. При размолвках я иногда любовался ею, вместо того чтоб успокаивать, это еще больше сердило ее.

– Ты не мог бы сказать, Эли, что я потеряла на Веге?

– На Веге ты ничего не потеряла, но многое можешь найти.

– Под находкой ты, по-видимому, подразумеваешь Фиолу?

– Поскольку ты хотела стать ее подругой…

– Этого хотел ты, а не я. Вот уж никогда не собиралась выбирать в подруги змей, даже божественно прекрасных! И особенно – возлюбленную змею моего мужа!

Я сокрушенно покачал головой.

– Ах, какая пылкая ревность! Но как же быть мне? Надо распространять благородные человеческие порядки среди остальных звездожителей, а моя собственная жена вся в тисках зловредных пережитков. Какими глазами мне теперь смотреть на галактов и разрушителей? Какие евангелия им проповедовать?

– Когда ты так ухмыляешься, мне хочется плакать, Эли!

– Тебе это не удастся! Через минуту ты будешь хохотать, вижу по твоим глазам.

Хохотать она не стала, но плохо начатый разговор закончился мирно. Мери проводила меня на «Волопас». В салоне Вера сказала:

– Мери хорошо выглядит. И здоровье у нее, кажется, крепкое?

– Здорова за двоих, так она сама сказала.

Вера внимательно посмотрела меня и промолчала.

Все дни в полете были заполнены совещаниями. Сотрудников у Веры добрая сотня, и все они – а в придачу и корабельная МУМ – разрабатывали вселенскую человеческую политику. На одном из их симпозиумов о природе галактического добра и зла я, почти обалдев, выпалил:

– Что толку копаться в частностях? Мне бы встретиться с разрушителями, а там я соображу, как действовать.

– В тебе нет жилки политика, – упрекнула Вера.

– Сухожилия, а не жилки, Вера. Ибо ваши ученые речи так сухи, что мне хочется буянить и ниспровергать добро.

С того дня я не ходил на совещания у Веры, а перед прибытием на Землю прочитал ее доклад Большому Совету – длинный список политических предписаний на все случаи похода. Все их можно было свести к нехитрой формуле: к разумным существам Вселенной относись по-человечески, по-человечески поддерживай добро, по-человечески борись со злом. Мне кажется, не стоило так много трудиться, чтобы в результате выработать такой бесспорный катехизис.

– Очень рада, что ты не нашел ничего нового в моем докладе, – заявила Вера.

– Что же тебя радует?

– А вот именно то, что наша галактическая политика тебе кажется бесспорной. Согласись, было бы печально, если бы руководитель величайшего похода человечества усомнился в его целях и задачах.

Какой-то резон в ее словах был. Во всяком случае, Большой Совет с энтузиазмом воспринял ее доклад «Принципы галактической политики человечества». После заседания члены Совета разъехались торопить отстающие космические заводы, а мы с Верой стали собираться на Ору. Я забежал к Ольге – она незадолго до нашего отлета на Землю улетела сюда рожать и теперь возилась с прехорошенькой дочкой Иринкой. Она возвращалась на Ору вслед за нами.

За четыре месяца разлуки Мери очень пополнела, порывистая ее походка превратилась в неуклюже осторожную.

Я сперва изумленно присвистнул, потом схватил Мери на руки.

– Осторожней! – сказала она. – В прогнозе беременности таскания на руках не предусмотрены.

– Отшлепать тебя, Мери! Хоть бы словечко… И Вера хороша: она-то, наверное, знала!

– Она знала, а ты должен был догадаться! – весело возразила Мери. – Я же сказала тебе, что здорова за двоих – простой человек, не адмирал, сообразил бы, в чем дело. А с Верой мы условились молчать: на Земле тебе хватало забот и без тревоги о моем состоянии.

Я засыпал Мери вопросами: кого она ждет, когда роды, как они пройдут. Мери умоляюще подняла руки. Давно я не видел ее такой довольной.

– Не все сразу, Эли! Через месяц ты получишь сына, придумывай имя. Скажи теперь, как с моими поручениями?

– Сто тяжеленных ящиков! Старинные ядерные бомбы в музеях легче твоих грузов. Я чуть не надорвался, когда поднимал один.

Мери засмеялась:

– В ящиках тоже бомбы, только распространяют они жизнь, а не смерть.

– Жизнь, ты сказала?

– Да, жизнь. Что тебя удивляет? Наша женская судьба – порождать жизнь. Разрушение – древняя привилегия мужчин. Что – не так?

– Не надо меня агитировать, Мери. На матриархат я не соглашусь. Максимум моих уступок – равноправие. Тебе привет от еще одной распространительницы жизни. У Ольги дочь Иринка. Прогнозы сбылись блестяще, роды прошли хорошо.

– Рада за Ольгу. Но, кажется, состояние других женщин тебя интересовало больше, чем состояние жены?

– Другие женщины не так скрытны, тем более их мужья. Когда один командир эскадры срочно просится на Землю, а второй чуть не ежедневно прибегает на станцию сверхсветовой связи, командующий должен поинтересоваться, что с его помощниками. С ближайшим курьером и тебя отправим рожать на Землю, как велит традиция.

– Положим начало новой традиции – я буду рожать на Оре. Не делай огорченного лица, здесь мне будет не хуже, чем на Земле.

– Тогда назовем сына Астром, – сказал я торжественно. – Раз он будет первым человеком, рожденным на иных звездах, то и имя у него должно быть звездное.

6

МУМ пообещала, что роды будут нелегкими, и они были нелегкими. В эти дни я часто вспоминал Андре: он тревожился за Жанну, а я посмеивался, ибо знал, что новый человек появится на свет в предсказанный срок и все будет благополучно. Сейчас я тоже знал, что Астру гарантировано удачное рождение, но волновался не меньше Андре.

Он был, конечно, отличный паренек, наш Астр, пять килограммов мускулов и обаяния, он засмеялся, чуть раскрыв глаза, радостно задрыгал ножками – ему показалось хорошо на свете!

– Он ударил меня ножкой в грудь, и, знаешь, было больно, – с восторгом утверждала Вера. – Скоро мы покажем его тебе, посмотришь, какого родил озорника.

– Он похож на тебя, Эли, – добавила Ольга. Она, прилетев, сразу пошла к Мери. – Он хохочет, как ты, у него твое умное лицо, а когда ему что-то не понравилось, он нахмурился не хуже тебя.

А потом посыпались послания с Земли, и первое от Альберта. Этот мальчишка поздравил нас с Мери по-своему. Он предложил Большой просчитать, какие космологические проблемы будут волновать нарождающееся поколение, и Большая выделила два вопроса: проникновение в загадочное ядро Галактики, скрытое от нас темными туманностями, и выпадение Гиад из нашего мироздания – теперь уже не подлежало сомнению, что их звезды рушатся в какую-то яму в космосе, разверзшуюся словно специально для них.

Астру надлежит первому из людей броситься в эту пропасть, пророчествовал Альберт, он первый исследует, вправду ли она бездонна.

Я не мистик и не ясновидец, я не мог догадаться в то время о судьбе, уготованной Астру, но хорошо помню, каким зловещим холодом повеяло на меня от астрологической шутки Альберта!

Мери, когда меня пустили к ней, выглядела такой веселой и красивой, словно вернулась с прогулки, а не выкарабкалась из болезни.

– Я знала, что Астр будет похож на тебя, – сказала она. – Уже на третьем месяце беременности у меня были его гороскопические фотографии, но тебе я не показала, я была тобой недовольна. Не оправдывайся. Лучше скажи, когда старт.

– Уже скоро. Ты хочешь присутствовать при нашем отлете или возвратишься на Землю раньше?

– Я хочу лететь с тобой!

– Чепуха, – сказал я великодушно. – Я знаю: у молодых матерей бывают странные причуды.

– О всех моих причудах ты даже не догадываешься! Придется тебе взять нас с Астром с собой.

Я пытался переубедить ее. Я привел в пример Ольгу. Ольга – известнейший галактический капитан, кому-кому, а ей нужно идти в экспедицию. А она попросилась в резервную третью эскадру, стартующую с Оры года через три, – так ей хочется побыть со своей Ириночкой подольше. О том же, чтобы тащить девочку в опасный поход, ни она, ни Леонид и не помышляют. Материнство, сказал я, – это древнейшая из человеческих профессий, все мы должны считаться со священными обязанностями матери – даже в наше время, когда детишкам в яслях куда удобнее, чем у подола родительницы.

– По-моему, я не хуже тебя знаю профессию матери, – возразила Мери, хмурясь. – Уговоры бесполезны, мы летим с тобой.

– Но почему? Объясни по-человечески: для чего тебе подвергать себя и Астра опасности?

На это она ответила так:

– Где ты, Кай, там и я, Кая.

Я не понял, почему она назвала меня Каем, а навести справку у МУМ как-то не удосужился.

– Ты, кажется, хочешь, чтобы я внес Астра в списки экипажа?

– Не иронизируй. Я хочу именно этого.

Я прошел к Астру. Малыш дрыгал ногами и пускал пузыри. Он невнятно проговорил: «Бы!» Он вовсе не спал, отрешенный от окружающего, как любят проделывать другие человечки его возраста, он отнюдь не был некой «вещью в себе», он уже жил, уже энергично барахтался в этом новом для него мире.

И когда я схватил его под мышки и поставил ножками на перину, он не сжал безвольно коленки, не повис беспомощно в воздухе, а энергично ударил пятками в одеяльце. Он отталкивался от постели, уминал ее ножками, бил меня в грудь, порывался идти. Он беззвучно хохотал, ловил пухлыми ручками воздух— нет, повторяю, он не покоился в этом мире, сонно набираясь сил, а действовал в нем, упругий, звонкий, всем своим существом радующийся тому, что существует.

– Астр, собирайся в поход! – сказал я, ликуя. – Надевай доспехи и собирайся в поход, маленький человек Астр!

И он сказал гораздо отчетливее и громче прежнего: «Бы!»

…У меня сжимается сердце, когда я вспоминаю тот день и все, что произошло потом. Даже случайные обстоятельства складывались так, что все они, как лучи, отраженные от вогнутого зеркала, собирались в одном зловещем фокусе, и в фокусе том была неизбежность.

7

Мы шли двумя эскадрами, по сто звездолетов в каждой.

Я поднял свою адмиральскую антенну на «Волопасе» – флагманском крейсере Осимы. Со мной были Вера и Лусин. На «Скорпионе», командирском корабле Леонида, разместился Аллан со своим штабом.

Сверхсветовые локаторы Альберта не обнаруживали перемен в звездных теснинах Персея. Земля, превращенная в величайшее ухо и глаз Вселенной, напрасно всматривалась и вслушивалась в два звездных кулака, столкнувшихся в гигантском космическом ударе, – из Персея не доносилось новых звуков, в нем не вспыхивало новых картин.

Лишь одно загадочное явление произошло незадолго до старта, но в тот момент мы не придали ему значения.

Альберт сообщил, что внезапно пропала одна из звезд скопления Хи, светило с единственной планетой, населенной разрушителями, – «зловредное» светило, по нашей терминологии.

– Взяло и пропало, было и не стало, – докладывал Альберт по СВП. – А звездочка неплохая – гигант класса К, абсолютная светимость около минус пяти – в десять тысяч раз ярче Солнца! И внезапно – нету. Не тускнела, не гасла – просто исчезла из этого мира за считаные секунды. Провалилась как в люк – иначе не скажешь.

– Может, аннигиляция? – Меня встревожило сообщение Альберта. Если разрушители овладели искусством превращения вещества в пространство, то главное наше военное преимущество перед ними было утрачено. – Вы не проверили, не расширяется ли скопление?

– Вы плохо относитесь ко мне, Эли, если думаете, что я немедленно не исследовал именно это – не появились ли каверны новых пустот? Никакого дополнительного пространства в Персее нет! Говорю вам: звезда просто пропала – и все.

– Наблюдения велись при помощи СВП?

– В оптике эта звездочка – мы ее назвали Оранжевой – будет мирно светить еще по крайней мере пять тысяч лет. Она исчезла в сверхсветовой области.

Станции волн пространства и на звездолетах, и на Оре были слишком слабы, чтобы зафиксировать пропажу и появление Оранжевой, зато мы хорошо рассмотрели ее в оптике. Звезда была эффектна: ярко-оранжевая, она затмевала своих соседок мятежным сиянием. Я и раньше замечал, что разрушители выбирают для жизни именно такие звезды-гиганты поздних спектральных классов.

– Родная сестра Угрожающей, – сказал я Осиме. Прошлые наши сражения еще были свежи в памяти.

Через три дня Альберт передал, что Оранжевая появилась на прежнем месте и светит так же мощно и мирно.

История с пропажей звезды занимала нас недолго и никого не встревожила. Сейчас ясно, что мы были очень поверхностны в суждениях. Никто не знает своего будущего. Не знал его и я. Нельзя требовать от человека больше того, что ему свойственно.

Я не буду описывать движения к звездным скоплениям Персея, – об этом рассказал Ромеро. Упомяну лишь, что каждый из кораблей был быстроходней «Пожирателя пространства», но флот в целом двигался медленнее, чем одинокий галактический разведчик. Мы понимали, что такая армада не может подобраться незамеченной к крепостям разрушителей, – поэтому нужно было принять меры, чтобы нас не застали врасплох в пути.

Астру пошел шестой год, когда перед нами – на все звездное небо – раскинулись гигантские скопления Персея.

8

Мы подошли к поясу космической пустоты, разделявшей оба скопления: ближнее Аш и дальнее Хи. Расстояние между ними – около сотни парсеков – пустяк по масштабам Галактики, но весьма существенно для наших кораблей. Некоторые капитаны настаивали на обследовании ближнего – Аш, но я повернул на Хи, где мы однажды уже побывали: там нас поджидали не только готовые к встрече враги, но и несомненные друзья.

Каждая эскадра двигалась самостоятельно – тараном в восемь слоев. В эскадре Осимы острием был «Волопас», за ним шел «Гончий пес», вокруг которого по кольцу располагались двенадцать звездолетов. Этот слой из тринадцати кораблей (один в центре и двенадцать по окружности), повторялся семь раз с одним изменением – диаметр кольца от слоя к слою увеличивался.

Колоссальный конус из ста пяти звездолетов штурмовал тенёта неевклидовости, в которых чуть не запутался когда-то «Пожиратель пространства».

А на отдалении в несколько световых недель точно такой же отряд под командованием Аллана и Леонида прокладывал собственный туннель в неевклидовости.

Первые депеши Аллана говорили, что все идет хорошо.

Я хорошо помню день, когда уверенность в легкой победе рухнула. В тот вечер мы сидели вчетвером в командирском зале – Осима, Вера, Ромеро и я. Эскадра неслась на желто-красное светило с одной планетой. Это была Оранжевая – звезда, внезапно исчезнувшая перед нашим выступлением с Оры и потом так же внезапно появившаяся. Альберт назвал ее мирной. Мне она мирной не показалась: ее исступленное сияние тревожило, а не успокаивало.

Это, конечно, были эмоции, а не расчеты, тем более – не факты, но о фактах рассказал Ромеро, я же описываю свои ощущения, и тут ничего не поделаешь: Оранжевая меня беспокоила…

– Пока, кажется, все удачно? – прервала молчание Вера.

Ей ответил Ромеро. В те первые дни он выглядел оптимистом.

– Думаю, разрушителям на этот раз не удадутся нехитрые приемы, которыми они чуть не запутали Ольгу с Леонидом.

– И меня, – коротко напомнил Осима.

– И вас, уважаемый капитан Осима. Я хорошо помню, что вы были в числе трех командиров, сломя голову бежавших из Персея. И очень рад, что именно вы командуете победоносным возвращением.

Я смотрел на Оранжевую. Волны пространства, сканировавшие странную звезду, преобразовались в приборе в обычный оптический спектр – я видел ее не той, какой она была месяцы и годы назад, а сиюмитной, нынешней. И я ждал от нее неожиданностей, как ни странно это звучит: ждал неожиданностей, – вспышек, гигантских протуберанцев, бешено разлетающихся туманностей. Если бы она на моих глазах превратилась в сверхновую, я бы тоже не удивился.

– Почему ты так впился глазами в Оранжевую, Эли? – поинтересовалась Вера.

– Что-то должно произойти, – ответил я. – Это ведь не просто светило, а звездное оружие… Как бы оно не грянуло в нас ошеломляющим залпом разрушительных частиц и испепеляющих полей.

– Пусть попробует, адмирал, – отозвался Осима. – Наши средства защиты от частиц и полей вполне надежны.

И, словно накарканные мною, вскоре начались неожиданности – но не те, каких мы ожидали. Оранжевая не вспыхнула, исполинский взрыв не превратил ее в сверхновую – она стала тускнеть, просто тускнеть. И в этом угасании было что-то нехорошее.

– Сообщение от Аллана! – сказал Ромеро. – Кажется, рапорт о полной победе!

Но это был рапорт о полной неудаче. Впоследствии я получал много таких сообщений и сам отправлял на Землю такие же – и понемногу мы к ним привыкли. Но в тот день слова депеши звучали похоронными колоколами. Попытка ворваться в глубь скопления не удалась. Когда-то «Пожирателя пространства» не выпускали оттуда, сейчас нас туда не впустили.

И хотя теперь в звездную ограду врубались больше ста сверхмощных кораблей, а некогда в лабиринте Хи метался лишь один неосторожный галактический разведчик, дела это не меняло.

Так же стремительно, как Леонид ударил тараном в звездные стены противника, эскадру выворачивало назад: последние группы звездолетов еще штурмовали окраинные звезды скопления, а острие – флагманский корабль «Скорпион» уже вылетел наружу, в свободный от светил космос. Проходы в скопление Хи были закрыты.

– Вчера отсюда не было выхода, сегодня сюда нет входа, – невесело сформулировал я.

– Но мы пока двигаемся вперед, адмирал! – воскликнул Осима. – И что не удалось эсЛеониду, может удаться мне!

Оранжевая все больше тускнела. Я уже понимал, что это как-то связано с искривлением пространства. Скоро, очень скоро и мы вслед за Алланом должны были, как шар под гору, покатиться наружу по предписанной кривой.

МУМ вскоре информировала о нарастающей кривизне пространства. Нас выбрасывало наружу.

– Разрушители действуют по шаблону, – заметил Ромеро. – Не противоборствуя нашему движению, спокойно меняют его направление. Вы не собираетесь поискать новых вариантов, дорогой адмирал?

– Уже ищу…

– Ну, и?..

– Если они воспроизводят удавшийся им прием, то почему и нам не повторить удар Ольги по планетке? Аннигилируем подходящий объект на окраине скопления и ворвемся через созданную нами пустоту.

Осима передал командование автоматам. На полусферах засветились карты скопления Хи. Оно не было компактным. Здесь имелись и одинокие звезды с планетками, и темные космические шатуны, уныло странствующие на окраинах.

Нужно было подобрать объект так, чтоб искривляющие механизмы разрушителей не успели ввести новосотворенную пустоту в свои пространственные поля. В том районе, куда подошли обе эскадры, имелись несколько одиноких звезд с десятком планет и примерно столько же галактических шатунов с массой покрупней планетной, но значительно меньше звездной. Каждый из них мог быть использован для прорыва.

– Атака в лоб не удалась. И не удастся, сколько бы мы ее ни повторяли, – подвел я итоги обсуждения. Я говорил так резко для упрямого Осимы. – Но если прямые пути перекрыты, можно пойти в обход.

9

Я прошел в лабораторию к Мери. Она занималась выведением простейших жизненных форм для разных условий – всевозможных видов питательной среды, гравитации, температур и давления.

В колбах плескалось что-то мутное.

– Неинтересно, правда? – Мери засмеялась.

– Неинтересно. Жиденькая грязца.

– А если я скажу, что одной капли этой грязцы, пролей ее случайно из колбы, достаточно, чтобы уничтожить весь наш звездолет, – тоже неинтересно?

Я посмотрел колбу на свет. Это, несомненно, была колония бактерий. Но о бактериях, уничтожающих корабли, я еще не слышал. Я попросил разъяснить, как могли попасть на звездолет такие опасные препараты.

– Они занесены в списки корабельного имущества в соответствии с требованиями закона, – успокоила меня Мери.

– Но они грозят разрушениями. Руководителю экспедиции полагается знать, для каких целей на корабле появляются предметы, таящие в себе гибель.

– Разве мало у нас потенциально опасных предметов? В сравнении с аннигиляторами, уничтожающими планеты, мои микробы – стая ос рядом с тигром.

Из объяснений Мери я понял, что недавно были синтезированы удивительные тельца – микроскопические атомные заводы. При достаточном притоке энергии извне, а иногда и за счет энергии самого процесса, они перестраивают ядра атомов, входящих в состав их пищи.

– Вот эти крохотульки питаются железом, – сказала Мери, любуясь колбой. – И после их работы железа уже нет, а есть кислород и водород, кремний и углерод… Если мы где-нибудь натолкнемся на планету из чистого железа, я заражу ее этими бактериями, и через несколько тысячелетий на безжизненном металле появится разрыхленный слой, вполне пригодный для растений.

Я успокоился.

– Можешь возиться со своими крохотными страшилами, звездолету они не опасны. Железо для постройки кораблей давно не применяется.

Мери лукаво посмотрела на меня.

– У меня еще десятка два похожих на эту колб, и в каждой точно такая же грязь… Но она разъедает уже не железо, а другие элементы.

К нашей беседе прислушивался Астр. Куда Мери ни идет, он бежит за ней.

Сейчас он сидел на полу и возился с игрушечным драконом.

– Папа, почини гравитатор, – попросил Астр. – Я уже два раза плюхался на пол.

У дракона были плохо подогнаны гравитационные контакты – обычная беда этих игрушек. Я почистил щеточкой излучатели, и Астр стал носиться по лаборатории, то взлетая под потолок, то гремя крыльями у моего уха.

– И тебе не страшно, что он разобьется? – упрекнула меня Мери. – Я обрадовалась, когда этот противный ящер отказал. Хотя бы день прошел без царапин и синяков.

– Мальчик без царапин и синяков немногого стоит, – отозвался я, искоса наблюдая, не нужно ли спешить Астру на помощь.

– Если маме не нравится мой зверь, я попрошу Лусина покатать меня на Громовержце! – крикнул с потолка Астр.

Он уцепился руками за плафон, а коленями удерживал рвавшегося вперед дракона. Если бы игрушка проскользнула между ног, Астру оставалось бы только падать. Я прикрикнул на него. Он спустился на пол.

Мери вскоре догадалась, что меня что-то гнетет.

– Есть кое-что новое, – сказал я. – Дороги внутрь скопления закрыты основательно. Будем применять метод, которым Ольга воспользовалась при бегстве из Персея.

Я говорил тихо, но у Астра был отличный слух.

– Вы хотите аннигилировать звезды?

Дальше секретничать не имело смысла.

– Ну уж – звезды! Ограничимся планетоподобными шатунами. Зрелище будет красочное, тебе понравится, Астр.

Он гордо объявил:

– Я видел на стереоэкране, как ты с капитаном Ольгой Трондайк аннигилировал зловредную Золотую планету. Отличный был удар, такого до вас никто не наносил!

– Нам тоже досталось, сын. Но ты прав – аннигиляция удалась, выход пустого пространства был максимальным.

Мери и раньше без одобрения прислушивалась к нашим разговорам с Астром, а сейчас что-то вывело ее из себя.

– Иди к себе, Астр, – сказала она резко.

Когда Мери говорила таким тоном, спорить с ней не следовало. Астр покорно ушел.

– Сейчас мне за что-то достанется, – сказал я, посмеиваясь.

Ты не знаешь меры в своем обожании сына! – с негодованием воскликнула Мери. – Как ты с ним разговариваешь?

– Нормально. Как с тобой или Ромеро.

– Именно. Но мы с Павлом взрослые люди, а он ребенок.

– Сюсюкать, как древние няньки?

– Не сюсюкать, нет! Но и не объясняться с малышом, словно перед тобой Ньютон или Эйнштейн.

– С Ньютоном или Эйнштейном я бы не объяснялся, как с Астром, – парировал я хладнокровно. – Они бы не поняли меня. Эти люди были научными великанами, но многое знали хуже Астра. Наш шестилетний малыш куда образованней Ньютона или Эйнштейна!

Раздражение Мери перешло в смех. Такое с ней часто бывало.

– Я устала от твоих парадоксов! – объявила она.

– Где здесь парадоксы? Все тривиально. Ньютон был гениален, но ничего не знал об электричестве. Астра же окружают электрические машины, он бредит стереоэкранами, передачами, сигналами, электричество его согревает и освещает, он способен сам привести в движение и остановить механизмы. Ньютон отшатнулся бы в ужасе, если бы перед ним оказалось какое-нибудь электронное страшилище, на котором раскатывает наш Астр! Теперь поговорим об Эйнштейне.

– Эли, довольно! Тебя не переспорить.

– Нет уж, поговорим! Эйнштейн разрабатывал современную теорию гравитации, но что он знал о переходе отрицательной энергии полей тяготения в положительную энергию отталкивающих полей? А ведь это та операция, которую Астр совершает простым поворотом рычага! Постой, я не закончил. Скажи по-честному: сумел бы великий Эйнштейн одним нажатием кнопки взлететь в воздух и мотаться где-то под потолком? Сумел бы он рухнуть с высоты, не повредив ни единой косточки? А наш малыш проделывает это запросто! Не говори мне после этого, что с Астром нельзя говорить серьезно!

10

Проклятые разрушители были умнее, чем нам того хотелось.

Ни к окраинным звездам, ни к планетоподобным шатунам прохода не было. Мы нацеливались на них, но пролетали мимо. Неевклидова сеть сперва прогибалась, потом, пружиня, выбрасывала нас обратно.

Гигантское скопление, мощно пылавшее прожекторами звезд, было по ту сторону досягаемости.

Альберт с Земли насчитал шесть светил, подобных Оранжевой, наша старая знакомая Угрожающая тоже принадлежала к этой грозной группе звездных крепостей. Каждая защищала свой участок, а все вместе они были расположены так умело, что закрывали скопление как стеной.

Если бы я диктовал роман в манере моих предков, у меня нашлось бы много захватывающе интересного материала.

Одного описания погонь за одинокими небесными телами, пропадавшими в ту секунду, как мы направляли на них аннигиляторы, хватило бы на авантюрную повесть. А наши разочарования, которыми неизменно заканчивались кратковременные надежды на успех! А тающие запасы активного вещества, сжигаемого без норм и меры!

И, быть может, самое непонятное и тяжелое: ни одна из неактивных звезд, населенных галактами, не откликнулась на наши призывы, ни одна не пообещала и не оказала помощи! Если на подходе к Персею мы как-то улавливали их передачи, то сейчас их не было, никаких передач от галактов не было!

Прошло три года по земному счету, как мы подошли к теснинам Персея, а мы все толкались у звездной околицы. И тогда у меня возник проект, так по-разному потом оцененный историками. Я не хочу ни хвалить, ни обвинять себя. Недавно я слышал лекцию, передававшуюся по системе Звездного Содружества, в ней с моего предложения датируется поворот во взаимоотношениях звездных народов.

Трудно не усмехнуться. Потомки иногда презрительно отвергают твои достижения и увлеченно возвеличивают твои провалы: издалека твое время видится иным, чем оно было для тебя.

Так вот, я утверждаю, что большей катастрофы, чем та, что обрушилась на нас в результате моего плана, нельзя было и придумать. А если итог вышел иной, чем рассчитывали разрушители, то это была не их вина и не моя заслуга. Ибо в нашу взаимную отчаянную борьбу непредвиденно вмешалась третья сила.

Буду рассказывать по порядку.

На «Волопас» прибыли Аллан, Леонид и другие командиры – вести межкорабельный совет на пространственных волнах я не решился.

Вкратце мое предложение сводилось к следующему. Обе эскадры соединенной армадой атакуют неевклидовость неподалеку от Оранжевой. Отразить удар такой силы разрушители смогут, лишь форсировав защитные механизмы звезды. А в это время три корабля во главе с «Волопасом» ударяют с другой стороны, где в момент атаки основных сил флота защита, несомненно, будет ослаблена. Они врываются внутрь, а по открытому ими пути туда же устремляется флот.

Я ожидал возражений – и возражения посыпались. Аллан сказал:

– Резервная эскадра Ольги наконец заполнила трюмы активным веществом. Не лучше ли подождать подхода Ольги?

– Третья эскадра добавит мощи, но МУМ не дает гарантии, что этой добавки хватит, – возразил я. – Разрушителей надо взять не силой, а обманом. Обмануть их можно и без крейсеров Ольги. Риск поражения, конечно, есть. Всякая война – риск. Я не требую немедленного согласия – подумайте, посовещайтесь с экипажами.

Пока командиры совещались, я поговорил с Леонидом и Алланом. Леонид был мрачен, Аллан весел. Он был идеальным руководителем для экспедиций, попадающих в беду. Я сказал им:

– Командовать кораблями, идущими на прорыв, буду я. Руководство объединенным флотом примет Аллан. Не вешай носа, Леонид. У нас с тобой бывали положения и похуже.

У Леонида раздраженно побелели синие белки глаз.

– Хуже, чем сегодня, – да. Но я не уверен, что через неделю «Волопас» не запутается в треклятой неевклидовой улитке. Риск неизвестности – самый страшный риск. Как бы наш обман не натолкнулся на встречный.

– А есть другой риск, кроме риска неизвестности? Пусть тогда Павел разъяснит нам философскую природу понятия «риск».

Ромеро припомнил смешную историю. Когда древние греки поднялись на таких же древних персов, божественный оракул на просьбу дать прогноз войны вдохновенно изрек: «Большое царство будет разрушено», – не уточнив, однако, какое царство: греческое или персидское.

Ловкий ответ оракула привел Аллана в восторг.

– Не возражаю, чтоб и нам дали такой же результативный прогноз. Царство будет разрушено – значит, никаких ничьих. А наше дело – чтобы разрушалось царство врага, а не свое!

Я пошел к Вере, у нее сидела Мери.

– Тебе придется разлучиться с Павлом, – обратился я к сестре. – Операция «Волопаса» – военный маневр, незачем рисковать судьбой политического руководителя экспедиции. Павел будет со мной, а ты переберешься к Аллану.

– Если надо, значит – надо, – ответила она.

– Ты и Астр полетите с Верой, – сказал я Мери. Мери наотрез отказалась.

– Ладно, оставайся на «Волопасе», – сдался я. – Но зачем брать малыша? Поручим Астра заботам Веры. Если с ним что-либо случится, мы же себе этого не простим, Мери!

Когда Мери что-нибудь задевало, она становилась невероятно упрямой. Мне нужно было отложить этот разговор. Потом, остыв, она решила бы по-иному. Это был мой просчет – я стремился сразу поставить точку над «i», а надо было маневрировать.

– Что может случиться с ним – из того, что не случилось бы с нами? – опять, как перед отлетом с Оры, спросила она. – Я жена твоя, он твой сын – мы разделим твою судьбу, какой бы она ни была.

Я больше не спорил.

Со всех кораблей сообщали: «да». Ни один экипаж не постановил «нет», ни один не воздержался. Санкция на обманный маневр была единогласной.

11

«Волопас» сопровождали «Гончий пес» и «Возничий». Мы ждали известий от Аллана, что атака всем флотом начата. Аллан сообщил, что и новая попытка прорваться развивается неудачно. Неевклидова улитка один за другим выворачивала назад все звездолеты.

– Пора! – сказал я, и три корабля ринулись вперед.

Мы сидели втроем – Осима, Ромеро и я. Осима командовал, мы с Ромеро наблюдали. На оси полета сверкала Оранжевая, в умножителе был виден и шарик ее планеты. Если там обитали враги, они должны были принять какие-то защитные меры, пусть неэффективные, но немедленные. Мы летели, все убыстряя ход, противодействия не было – ничто не показывало, что нас обнаружили. Три звездолета врывались в скопление, как в открытые ворота.

– Слишком хорошо, чтобы было хорошо, – прервал молчание Ромеро. – Оранжевая как бы распахивает нам объятия. Если бы у меня была хоть капля суеверия наших добрых предков, я бы сказал, что она коварно улыбается.

Мы продолжали лететь в ненарушенном пространстве.

– Среди прочих вариантов мы рассматривали и тот, что разрушители будут нас заманивать, – сказал Осима. – Не кажется ли вам, адмирал, что осуществляется именно этот вариант?

Аллан передал, что Оранжевая действует очень энергично. Только на направлении прорыва не было признаков активности – похоже, нас действительно заманивали. Но я не мог в это поверить. Нужно было обладать мощью, несравненно превосходящей нашу, смелостью, граничащей с безрассудством, чтоб без спокойно пропустить в скопление три звездолета – после того, что наделал у них один «Пожиратель пространства».

– Разрушители захвачены врасплох, – сказал я Осиме.

Мы пронеслись мимо окраинных одиноких звезд. Уже не только впереди, но и по бокам густо засверкали светила. Мы наконец были внутри Персея.

Корабли Леонида рванулись в район прорыва. Они приближались, количество их умножалось, а в пространство по-прежнему оставалось невозмущенным.

– Кажется, разрушители растерялись и упускают последний шанс на действенное сопротивление, – оценил положение Ромеро, и мы с ним согласились: я – с торжеством, Осима – с удивлением.

Усталый, я задремал в кресле и увидел бредовый сон – первый из серии удивительных снов, так часто посещавших меня впоследствии.

Я был в огромном круглом зале, на темном куполе сияли звезды – но то был экран, а не небо, и я хорошо знал, что вижу проекцию, а не сами светила. Я бежал вдоль стены – круг за кругом, радиусы этих кругов уменьшались, меня по спирали выносило в центр зала. Я туда не хотел – там между полом и потолком реял полупрозрачный шар, я почему-то боялся этого шара, а меня неотвратимо толкало к нему. Я с тоской вглядывался в потолок, чтобы только не смотреть на страшный шар, а на потолке, среди ярких естественных звезд, беспокойно сновали звезды еще ярче, искусственные, – я знал, что это не звезды, а наши эскадры. Аллан упрямо штурмовал скопление, а его так же упрямо вышвыривало назад…

– Кажется, во сне я попал в наблюдательную рубку разрушителей, – проснувшись, сообщил я Ромеро и Осиме. – Павел, вам, историографу экспедиции, надо бы заинтересоваться дурацкими видениями, которые временами появляются в мозгу.

– Действительность фантастичней бреда, адмирал, – мрачно отозвался Осима. – Послушайте депешу Аллана.

Корабли Леонида, следовавшие по проложенному нами пути, натолкнулись на неевклидову метрику и возвратились обратно. Ворота, пропустившие три звездолета, захлопнулись для остальных.

– Посмотрите теперь на экран, дорогой друг, – сказал Ромеро.

У меня сжалось сердце. Несколько минут назад, во сне, я видел примерно такую же картину: множество подвижных светил среди неподвижных. Но тогда эти подвижные огни были нашими собственными кораблями, здесь же нас по всем осям окружали крейсеры врага

– Около двухсот кораблей против трех, – сказал Осима. – Боятся они нас основательно, адмирал!

– И мы докажем им еще раз, что нас надо бояться. Приготовьте корабли к бою, Осима.

Мы понеслись навстречу эскадрам противника.

12

– Скучная история, – проговорил Ромеро, зевнув. Прошло уже несколько дней с момента, когда мы ринулись на противника, а столкновения все не происходило. Преследуемые корабли разрушителей бросались наутек, зато нас настигали те, от кого мы в это время удалялись. Когда же мы поворачивали на них, удирали и они, а недавние беглецы превращались в преследователей. Тактика была проста: нас не выпускали, но сражения не завязывали.

– Хоть бы одна неактивная звезда отозвалась! Неужели в скоплении не осталось ни одной системы, населенной галактами?

Ромеро промолчал, но я понял, о чем он думает: мы явились сюда не как туристы, мы освобождали родственные народы, попавшие в беду. Они могли бы отозваться! Разница между тем, что происходило во время полета «Пожирателя пространства», и тем, что случилось сейчас, была тягостной.

Тогда неактивные звезды, не умевшие менять метрики, отчаянно взывали к нам, предупреждали об опасностях, восхищались нашим успехом.

А враги с энергией подавляли их передачи – межзвездные просторы были полны сигналов и шумов, волны боролись с волнами. Сейчас пространство было мертво. Мы вслепую пробивались к друзьям, а друзья не хотели даже сообщить, где их искать.

– За сферой вражеских звездолетов виден темный шатун, – сказал Осима. – Если оседлаем его, получим свободу действий.

– Созовите командиров кораблей, – сказал я. Осима приказал кораблям выброситься в Эйнштейново пространство. Вскоре «Возничий» и «Гончий пес» появились в оптике. Мы остановили сверхсветовой бег, в отдалении замерли крейсеры разрушителей.

К «Волопасу» понеслись планетолеты. «Возничим» командовал Камагин, второго капитана, Артура Петри, я знал меньше. Аллан говорил, что после Спыхальского Петри налетал больше всех в Галактике.

– Нужны неожиданные решения, – сказал я на совещании командиров. – Вам не меньше моего надоело бесцельное мотание вокруг Оранжевой.

– У меня возражение против нового плана, – объявил Камагин, когда я закончил сообщение. – Наших запасов активного вещества недостаточно, чтобы настичь и разметать неприятельский флот. И выйти к какой-нибудь дружественной звезде мы не сумеем, ибо попросту не знаем, где ее искать. Но захватить шатун надо.

– А для чего он нам тогда?

– Чтобы бежать к своим, – холодно сказал Камагин.

– Вы отказываетесь развить успех удачного вторжения? – неприязненно спросил Осима. Он был настроен воинственней всех.

Камагин живо повернулся к Осиме.

– Я отказываюсь считать вторжение удачным. Оно похоже скорее на провал, чем на успех. В чем был смысл плана? В том, что вначале прорываются три звездолета, а за ними весь флот. А что получилось реально? Флот отброшен назад, а мы мечемся, как затравленные зверьки, в этой звездной крысоловке. Пора, пора убегать! Именно поэтому я голосую за захват шатуна.

Пока Осима спорил с Камагиным, я молча рассматривал маленького капитана. И то, о чем я думал, имело мало отношения к теме дискуссии. Я размышлял о Камагине и восхищался им. Характер и ум иной эпохи, он вписался в наше время, словно родился в нем. Он часто подчеркивал, вежливо и холодно, что не ему нас учить: он пять веков отстал от нынешнего человека – и хладнокровно учил. Он чертовски быстро, за несколько лет, преодолел разделявшие нас столетия. В старинных журналах писали, что он человек выдающегося ума и воли, один из крупных деятелей своей эпохи. Среди нас, опередивших его на полтысячелетия, он был человеком не менее выдающимся.

Это не значит, конечно, что я был готов принять любое его предложение, но я прислушивался к ним, это я признаю.

Ромеро обратился ко мне:

– О чем так напряженно думает наш уважаемый командующий?

Я ответил в тон:

– Ваш уважаемый командующий согласен с капитаном Камагиным. У нас мало сил, чтобы хозяйничать в скоплении. Вторжение не удалось, пора возвращаться.

Ромеро пишет, что приказ о бегстве был в общем стиле моих приказов – неожиданных, круто поворачивающих ход событий.

13

Я и не думал конечно, что разрушители легко отдадут неприкаянную планетку. Она мчалась среди их кораблей как привязанная. В отчете Ромеро вы найдете описание нашего обманного маневра. Там подробно рассказано, как три звездолета, мчавшиеся до того компактной группой, вдруг ринулись в разные стороны, смяли стройные ряды вражеских крейсеров, а когда вновь пошли на сближение, между ними, по осям их движения, оказались добрый десяток кораблей противника вместе с темным шатуном, и деться им было некуда.

Зрелище панического бегства врага было красочно. Корабли разрушителей мчались кто куда, лишь бы поскорее удрать. Ни Осима, ни Петри не преследовали беглецов, но Камагин отомстил за нападение на звездолет «Менделеев» в Плеядах. Один из крейсеров попал в прицельный конус «Возничего», и Камагин не медлил ни секунды.

Зажженное им солнце пылало недолго, но, не сомневаюсь, зловещий блеск нового светила нагнал еще больше страха в души наших противников. А затем три звездолета повисли над темной планеткой. Это был типичный шатун – каменистый шарик, раза в три побольше Земли, без атмосферы, без воды, без каких-либо признаков жизни. Его не жалко было уничтожать – и мы его спокойно уничтожили.

Планета таяла, источая пространство, как пар, она газила пространством, по удачному выражению Ромеро. Все происходило, как было задумано. Мы стали независимы от нарушений метрики, создаваемых врагами. Возмущения метрики – это перемена структуры уже существующего пространства, а тут оно еще было в акте творения, его еще предстояло ввести в ту или иную структуру.

И оно росло, расширялось, мы мчались в этом непрерывно генерируемом защитном пространстве, как в беспрестанно возобновляемой скорлупке, – какой бы ад ни кипел снаружи, какие бы мощные поля метрики ни формировали создаваемую нами пустоту, до нас эти внешние бури не доходили.

Я сказал: все происходило, как было задумано. Теперь добавлю – кроме одного. Выбраться не удалось.

Колыбелька автономного пространства была не больше чем колыбелькой. Мы лишь немного расширили объем скопления Хи, в одной его части появилась крохотная опухоль, а надо было взорвать исполинскую сферу, замкнувшуюся вокруг Оранжевой, теперь мы хорошо это знаем. Люди крепки задним умом, ничего не поделаешь.

День за днем мы удалялись от Оранжевой, слой пространства, закрученного в неевклидову улитку, становился все тоньше, мы уже видели корабли Аллана по ту сторону неевклидова забора – еще один-два хороших удара, еще одно отчаянное напряжение генераторов – и мы вырвемся на свободу, так мы тогда думали.

И когда стали таять последние мегатонны планетного вещества, я отдал приказ готовить к уничтожению «Возничего» и «Гончего пса».

– Лучше пожертвовать двумя звездолетами, чем успехом кампании! – оборвал я запротестовавшего Осиму. – Прикажите капитанам эвакуировать на «Волопас» свои экипажи. Пусть корабельные машины просчитают, каковы наши шансы.

Все три МУМ подтвердили, что дополнительного вещества хватит на разрыв последнего слоя неевклидовости. Мы еще не знали, что сверхмудрые МУМ тоже способны ошибаться…

14

Планетолеты перебрасывали с обреченных звездолетов людей и аппаратуру. Командиры совещались в салоне, а я сидел с Мери и Астром. Древние капитаны, отказывавшиеся брать в походы свои семьи, были мудрыми людьми, сейчас я понимал это особенно ясно.

Астр все свободное время проводил в обсервационном зале. Когда мы встречались, он давал мне пылкие советы – они были не хуже моих собственных решений. Пусть меня не поймут превратно: я не хочу сказать, что мой сын был гениален, нет, напротив, все мы, участники экспедиции, были средними людьми, о чем сейчас стали забывать, изображая нас чуть ли не титанами, – дорасти до нашего уровня было несложно.

– Ты напрасно взрываешь два звездолета, отец, – убеждал меня Астр. – Так себя ослаблять… Три корабля или один!

– Три корабля больше, чем один, но у нас нет другого выхода.

– Есть! Захватите корабли врага. Пусть они, а не мы, увеличивают собой мировое пространство.

Я любовался им. Стройный и сильный, он уже доставал головой мне до уха – веселый и живой, сообразительный мальчишка. И просто удивительно, как он походил на меня. Я иногда раскладываю на столе фотографии – его и свои в том же возрасте, и сам затрудняюсь сказать, где он и где я. Отличие лишь в том, что он меня красивее.

– Корабли противника не дают приблизиться к себе, – сказал я со вздохом. – Погуляй, сын, нам с мамой нужно поговорить.

– Не скрывай ничего! – потребовала Мери, когда Астр убежал. – Дело идет к гибели, да?

– Кризис, Мери. После кризиса или спасаются, или погибают. Паниковать не следует, но быть ко всему готовым – надо.

Она обняла меня, прижалась ко мне.

– А если что случится… Ты не простишь, что я взяла Астра?

– Астр такой же человек, как и мы. И если придется умирать, он умрет не раньше нас с тобою.

Она оттолкнула меня. У нее опять изменилось настроение, я предчувствовал бурю. Но она сдержалась.

– Удивительный вы народ, мужчины, – сказала она только. – Для вас все – повод для хлесткой формулировки. Умрет не раньше нас с тобою – это так утешительно, Эли!

– Если я скажу по-другому, ты мне не поверишь…

– Скажи – может, и поверю!

– Тоскуешь по неправде? Жаждешь обмана?

– Какие напыщенные слова – тоскуешь, жаждешь! Ничего я не жажду, ни о чем не тоскую. Я боюсь, можешь ты это понять?

Я не стал продолжать этого разговора и пошел на совещание командиров.

На улице внутри корабельного городка ко мне подошел Ромеро.

– Дорогой Эли, не завидуете ли вы нашим предкам, воевавшим без семей? – спросил он.

– Может быть, – ответил я сдержанно. Ромеро продолжал со странной для него настойчивостью:

– Я хотел бы поспорить с вами, любезный адмирал. Мы иногда говорим о предках общими формулами, а не конкретно. Им часто приходилось сражаться, защищая своих детей и жен, и они тогда дрались не хуже, а лучше – яростно и самозабвенно, жестоко и до конца, Эли!

Я посмотрел на него. Вера была в эскадре Леонида. И детей у Ромеро не было, он не мог говорить о своих детях.

Он шагал рядом со мной, подчеркнуто собранный, жесткий, до краев наполненный ледяной страстью, он с чем-то яростно боролся во мне, а не просто разговаривал. Таким я видел его лишь однажды – когда он пытался завязать драку из-за Мери.

Я сухо сказал:

– К сожалению, должен ответить вам общей формулой. Мы будем сражаться яростно и самозабвенно, жестоко и до конца, Павел. Но не за своих детей и жен, даже не за одно человечество – за всех разумных существ, нуждающихся в нашей помощи.

Я был уверен, что он обидится на такую бесцеремонную отповедь, но он вдруг успокоился. Если и был среди моих друзей непостижимый человек, то его звали Ромеро.

Звездные полусферы в салоне пылали так, что глазам становилось больно. Красные, голубые, фиолетовые гиганты заходились в неистовом сиянии, а среди этих небесных огней сверкали искусственные, их было больше двухсот – зловещие зеленые точки, пылающие узлы сплетенной для нас паутины. Оранжевая была в неделях светового пути, она казалась горошиной среди точек. Я хмуро любовался ею.

– Начинаем! – сказал я.

– Начинаем! – отозвались Осима и Петри. Маленький космонавт молчал. Я уловил его скорбный взгляд: он смотрел на два звездолета, неподвижно висевшие в черной пустоте неподалеку от «Волопаса». Я до спазма в сердце понимал боль Камагина – она была иной, чем у его товарищей.

Этот человек, наш предок, наш современник и друг, командовал фантастически совершенным кораблем – в самых несбыточных своих мечтах он и представить такого не мог. Мы были, в конце концов, в своем времени, а он перешел границы, определенные обыкновенному человеку. И сейчас он собственным приказом должен был уничтожить изумительное творение, которое ему вручили.

Наши взгляды встретились. Камагин опустил голову.

– Начинаем, – сказал и он. Голос его был нетверд.

Теперь медлил я. Оставалось отдать последнее распоряжение: «Приступайте к аннигиляции!» Я не мог подвети черту так просто, двумя невыразительными словами. И не потому, что внезапно засомневался. Другого решения не было: только уничтожение двух кораблей еще могло спасти нас. Я бы солгал, если бы сказал, что в тот момент меня тревожила собственная наша судьба: мы свободным решением избрали этот рискованный путь, неудачи, даже катастрофы, были на нем возможностями не менее реальными, чем успех. Я думал о том, что будет после того, как нас, запертых по эту сторону скопления, не станет. Ответственность за судьбы находившихся вне Персея звездолетов с меня никто не снимал – хоть формально, но я еще командовал флотом.

– Насколько я понимаю, вы собираетесь объявить миру ваше завещание? – уточнил Ромеро, когда я рассказал, о чем думал. – Не рановато ли, адмирал?

– Завещание – рановато. Но подвести итог нашим блужданиям в Персее – самое время.

Мысль моя сводилась к следующему. Вражеский флот не подпускал нас к одинокой планетке и, удирая, утаскивал ее с собой. Почему они так страховались? Вероятно, боялись, что вещества планеты хватит на разрыв кривизны. Опыт врага нужно использовать для победы над ним. Стратегию вторжения пора менять.

– Я кое-что набросал, послушайте, – сказал Ромеро.

Я привожу здесь текст отправленной нами депеши – в варианте Ромеро ничего не пришлось менять.

«Человечеству.

Вере Гамазиной, Аллану Крузу, Леониду Мраве, Ольге Трондайк.

Адмирал Большого Галактического флота Эли Гамазин.

Вторжение трех звездолетов в скопление Хи Персея, возможно, окончится неудачей. Два корабля будут уничтожены нами самими, судьба третьего со всеми экипажами еще неясна. Вы должны считаться с тем, что нам, возможно, не удастся вырваться на свободу. Рассматривайте это сообщение как мой последний приказ по флоту.

Прямое вторжение в Персей отменяю как недостижимое. В скопление надо проникать не тараном, а исподволь – разрушать, а не пробивать неевклидовость. Попытки захвата одиноких звезд и планет на периферии скопления, в зоне меняющейся метрики, успехом пока не завершились и вряд ли завершатся. Советую овладеть одинокими космическими телами вдали от скопления, где искривляющие механизмы не действуют, и постепенно их подтягивать, не выпуская из сферы влияния звездолетов.

Лишь сконцентрировав достаточно крупную массу таких опорных тел у неевклидова барьера, переходите к следующему этапу – аннигиляции. При такой подготовке, время которой, возможно, исчисляется многими земными десятилетиями, можно рассчитывать, что откроются космические ворота, неподконтрольные противнику.

Подтвердите получение».

Сверхсветовые волны трижды уносили наше послание из звездных бездн Персея в мировой космос. Мы не сомневались, что разрушители перехватят нашу передачу, но не считали нужным таиться, даже если бы могли сохранить секрет: новая стратегия держалась не на скрытности, а на могуществе.

Третья передача еще не кончилась, когда мы приняли ответ Аллана: «Приказ адмирала получен. Всей душой с вами. С волнением ожидаем результатов прорыва».

– Можно взрывать звездолеты, – сказал я.

15

План уничтожения звездолетов был итогом холодной работы ума, а не плодом вольного желания. Мы сделали чувству только одну уступку— не было никаких внешних эффектов: ни шаров испепеляющего пламени, ни снопов убийственной радиации, ни газовых туманностей, ни потоков элементарных частиц…

Звездолеты, почти невидимые, просто таяли, истекая пространством, сперва один, потом другой, – и в этом темном новосотворенном «ничто» мощно несся «Волопас», снова превращая его в «нечто» – шлейф горячей, быстро остывающей пыли тянулся за ним, как за кометой.

Чтобы скорее привести Камагина в себя, я приказал первым аннигилировать «Возничего»: в нервах Петри я был уверен больше.

В командирском зале распоряжался один Осима, обсервационный был забит эвакуированными с гибнущих звездолетов. В салоне сидели Ромеро, Петри и Камагин. Здесь обзор был хуже, чем в обоих залах, но я пришел сюда, чтоб в эту трудную минуту не расставаться с капитанами. Я сел рядом с Камагиным и тронул его за локоть. Он повернул ко мне насупленное лицо.

– Как идет разрыв неевклидовости? – спросил я. Он холодно ответил:

– В три раза слабее, чем нужно для успеха.

Ромеро показал на экран:

– Флотилия врага закатывается в невидимость.

Я закрыл глаза. Мысленно я видел картину совершающегося яснее, чем физически. Гигантская буря бушевала снаружи, особая буря – таких еще не знали ни под нашими родными звездами, ни даже здесь, во враждебном Персее.

Вещество уничтожается и тут же заново создается, гигантские объемы нарождающегося аморфного пространства – мы сейчас неистово несемся в нем – мгновенно приобретают структуру, губительную для нас метрику, а мы все снова и снова оттесняем эту организованную пустоту своей неорганизованной, хаотичной, первобытно аморфной… Корабли врага исчезли, даже сверхсветовые локаторы их не улавливали— так жестко было скручено пространство, в котором они двигались…

– Идите в командирский зал, Эли, – посоветовал Ромеро.

В последнее время он почти не называл меня по имени.

Вместе со мной поднялся Камагин.

В коридоре он остановил меня. Он пошатывался. Пожалуй, это было единственное, в чем он не мог сравниться с людьми нашей эпохи: чувства, одолевавшие его, проявлялись слишком бурно. Он заговорил хрипло, быстро, страстно:

– Адмирал, я не хочу оспаривать ваши решения. Нас в далекие наши времена приучали к дисциплине, вам непонятной…

Я прервал его, чтобы не дать разыграться истерике:

– Вы исполнительный командир, я знаю. И претензий с этой стороны у меня к вам нет.

Он продолжал еще громче:

– Я больше не могу, адмирал, вы обязаны меня понять… «Возничий» уничтожен, очень хорошо, но «Гончий пес» еще существует, он еще может сражаться. Неужели вы не видите сами, что жертва напрасна? Нам не уйти из скопления, но мы ослабляем себя, мы сами ослабляем себя, пойми же, Эли!

Я взял его под руку, и мы вместе вошли в командирский зал.

– Поймите и вы меня. Три звездолета или один, итог – гибель. А здесь хоть и сомнительный, но шанс. Неужели вы не хотите испробовать все отпущенные нам возможности?

– Сейчас я хочу лишь одного: подороже продать наши жизни!

Мы уселись рядом с молчаливым Осимой, я слышал в темноте, как тяжело дышит Камагин. На экране, отчетливый, распадался последний осколок «Возничего». Я всматривался в тающий звездолет. Последний шанс, думал я, последний шанс! У меня путались мысли.

Голос Осимы резко разорвал тишину:

– «Возничий» прикончен начисто, адмирал! МУМ сообщает, что преодолено не больше четверти пути. Ваше решение – продолжаем аннигиляцию?

Пока он говорил, я очнулся. Среди растерянности, постепенно становившейся всеобщей, я был обязан сохранять спокойствие духа.

– Да, конечно, теперь очередь «Гончего пса». Не понимаю вашего вопроса, Осима!

Осима справлялся со своими чувствами лучше Камагина.

– МУМ рекомендует ускорить аннигиляцию второго звездолета. Последуем ее расчету?

– Расчеты МУМ не безошибочны, но иных у нас нет.

На этот раз вспышки избежать не удалось: багровый шар забесновался на месте взорванного звездолета, и мы устремились в центр взрыва. Впоследствии, когда мы наконец вернулись из Персея, на стереоэкранах мира часто показывали аннигиляцию темного шатуна, постепенный распад «Возничего», быстрое уничтожение «Гончего пса». Каждый мог увидеть все, что видели тогда наши глаза, – пожалуй, даже с большими подробностями, ведь мы не могли взглянуть на это зрелище повторно.

Но сомневаюсь, чтобы кому-нибудь удалось хотя бы отдаленно испытать чувство, с каким мы смотрели на тающее плазменное облачко – это был не просто гибнущий крейсер, а гибнущая последняя надежда, единственный оставшийся нам шанс на свободу.

– Все, адмирал! – сказал Осима. – Прорвать барьер не удалось.

Мы долго молчали, сидя в командирских креслах: командовать было нечем и незачем. На экране, замутненном взрывом «Гончего пса», постепенно высветлялось пространство. Сперва блеснула Оранжевая, затем появились другие звезды, потом засверкали зеленые огоньки неприятельского флота.

– Противник идет на сближение, – сообщил Осима. – Ваше распоряжение, адмирал?

– Готовиться к бою, – сказал я и вышел из зала.

16

За дверью я остановился, в изнеможении прислонился к стене.

У входа в командирский зал люди не прогуливались, здесь можно было побыть одному. Я боялся лишь встречи с Ромеро и Петри: с ними надо было обсуждать положение, а я не был способен на это. Не мог я оставаться и с Осимой и Камагиным: я весь сжимался при взгляде на страдальческое лицо и враждебные глаза маленького космонавта. А мысль, что попадется Астр или Мери, приводила меня в ужас – такая встреча была всего невыносимей. Я не мог быть ни с кем, перенапряжение последних дней сломало меня.

– Нет, нет, нет! – бормотал я лихорадочно. Я не знал, к кому обращаюсь, я словно отстранился этими словами от неуслышанных упреков, от невысказанных обвинений. – Нет, нет, нет! – повторял я все громче и, когда не выговорил, а выкрикнул последнее «нет», вдруг очнулся. Я вытер со лба пот и быстро отошел от двери: мне почудились шаги выходящего Камагина. «Нет!» – сказал я себе, и это «нет» было осмысленным: я приказал себе не торопиться. Никто не должен видеть, что я бегу.

Я шел по извилистым коридорам, передо мной бесшумно раздвигались двери: все охранные механизмы здесь были настроены на мое индивидуальное поле, я еще был адмиралом Большого Галактического флота – для адмиралов на их кораблях не существует секретов. Адмирал! Ты еще адмирал, Эли! Я снова прислонился плечом к стене, перед глазами прыгали глумливые огоньки, издевательски подмигивала Оранжевая, наливались зловещим блеском пятна вражеских крейсеров.

«Ты еще адмирал, Эли! – сказал я себе с гневом. – Борьба не кончена, нет!» Я дышал часто и глубоко, мне не хватало воздуха. Надо было успокоиться, пока меня никто не увидел.

Я прошел в помещение МУМ, там никого не могло быть, лишь я один имел право входить сюда без разрешения командира корабля. Свет зажегся, едва я ступил на порог, посреди комнаты стояло кресло. Я сел в него, закрыл глаза. Я задыхался.

– Надо успокоиться! – сказал я вслух. – Слышишь, надо успокоиться.

Я повторял это до тех пор, пока не сумел взять себя в руки.

Передо мной на столике с ножками, в которые были вмонтированы тысячи проводов к датчикам и анализаторам, возвышался ящик, за полированными стенками его были собраны редчайшей чистоты кристаллы, уникальные химические образования, в равной степени творения мастеров и трофеи космонавтов-геологов. Я вспоминал зеленый камень с Меркурия, красовавшийся на платье Веры: он достался ей лишь потому, что его забраковали создатели этой машины, нашей корабельной МУМ, одной из многих сотен однотипных машин, рассеянных по планетам, смонтированных на галактических судах, тот удивительно красивый, самосветящийся камень был недостаточно хорош для МУМ, он годился лишь на украшения, а не на вычисления, мог стать элементом брошки, но не уголком всепонимающего мозга.

– Ты, сверхмудрая и безошибочная! – сказал я горько. – Ты, рассчитывающая миллиарды комбинаций в секунду, может, поделишься со мной итогом одной комбинации, что реально совершается снаружи: двести кораблей против одного?

«Поражение! – засветился в моем мозгу холодный ответ МУМ. Через секунду она уточнила: – Гибель “Волопаса” после гибели многих атакующих судов врага».

Я зло усмехнулся. Я ненавидел черствую машину.

– Подороже продадим наши жизни, как это называется на языке Камагина. А если без категорий купли и продажи? Согласись, всезнающая, та эпоха, когда всё продавалось и покупалось, в том числе и человеческие жизни, давно завершилась.

«Вы воюете, а война древнее торговли. Раз явление древнее, термины, описывающие его, тоже не новы».

– Значит иного выхода нет?

«Нет. Гибель.»

– И твоя, стало быть, гибель, всепонимающая?

«Моя – в первую очередь. Если я попаду в руки врага, человечеству будет нанесен больший урон, чем в случае, если им достанется живым кто-либо из вас или все вы разом. Для гарантии успеха вы должны демонтировать меня, не дожидаясь общей гибели».

– Дура ты! – сказал я. – Надменное и тупое вещество, имитирующее живой разум! Гарантия успеха… Ты будешь, конечно, демонтирована, это я тебе обещаю!

Я быстро вышел из помещения МУМ и прошел в отделение аннигиляторов Танева. Я блуждал по узким коридорам, пролезал в щели, поднимался на лесенки, задерживался на площадках – всюду вспыхивал свет, когда я приближался. И всюду были машины, гигантские, огромней городских домов, механизмы, сотни, может быть, тысячи автономных машин, при всей своей величине не более чем крохотные элементы созидательного и разрушительного начала галактического корабля.

Я дотрагивался до них, прислонялся к ним, любовался ими, печалился о них.

Может быть, только в мечтах о божественном всемогуществе человек мог создавать когда-то нечто подобное, умеющее творить вещество из «ничего» и превращать его снова в «ничто». Но это создание было продуктом фантастичеси разыгравшегося воображения, фантомом, химерой, сном разума, а здесь меня окружало материальное воплощение этой человеческой мечты – реальные механизмы творения и уничтожения. И теперь я сам должен был их уничтожить, чтоб они не достались врагу. И это было много тяжелее, чем решиться на собственное уничтожение.

«Сентиментальный дурак! – сказал я себе с отвращением. – Ты, не колеблясь, приказал взорвать точно такие же механизмы вместе с “Возничим” и “Гончим псом”. И сурово осуждал сомнения Камагина, а теперь сам раскис! Погибнешь только ты и твой корабль – человечество останется. Риск, на который ты согласился, не вышел из границ расчета, наша гибель была одним из вариантов – разве не так?»

Из отделения аннигиляторов я завернул в общежитие ангелов. У них шли занятия: ангелы обучались человеческому языку и наукам. Мое появление прервало урок, ангелы шумно сгрудились вокруг. Обрадованный Труб сжал меня крыльями.

Я извинился, что внес беспорядок, и увел Труба.

– Наши дела плохи, друг мой, – сказал я.

– Хуже, чем были в Плеядах, когда напали зловреды? – спросил он. События тех дней были для него эталоном отличного поведения.

– Много хуже. Речь идет о наших жизнях – и прогноз МУМ отрицательный.

– Ты хочешь сказать, что мы погибнем?

– Именно это.

Он слушал, грозно хмурясь. Он уже не был тем первобытным наивным храбрецом, каким когда-то явился к нам. И он уже не считал реально существующим только то, что видели его глаза и до чего он мог дотянуться когтями – он знал теперь, что невидимое временами страшнее предметного.

Он громко всхлипнул и утер глаза.

– Тебе не хочется умирать, Труб? – Это был глупый вопрос, но ничего умнее не пришло мне в голову.

– Не то, Эли. Я был уверен, что мы высадимся на зловредной планете и совершим там революцию.

– Революцию, Труб?

– Разве я неправильно произнес это слово? Мы изучаем человеческую историю, – объявил он с гордостью. – И нам нравится, что люди, когда становилось невтерпеж, совершали революцию. Хорошо бы сделать революцию у зловредов, освободив всех, кого они угнетают. Теперь этим мечтам – конец.

– История на нас не заканчивается. Нам не удалось – удастся другим людям и их друзьям.

От ангелов я пошел к Лусину. Для его конюшен был отведен поселок на окраине городка. Лусин обучал Громовержца приемам воздушного боя. На дракона налетал отряд пегасов, крылатый ящер отбивался от воинственных лошадей. Меня удивило, что он не мечет молний, но Лусин объяснил, что разряд даже малой интенсивности заживо сшибает самого дюжего пегаса.

– Как снаружи? – спросил он. – Нас преследуют? Опасно? Очень? Нет?

Я и ему все рассказал. Лусин с отчаянием посмотрел на своих драконов и пегасов.

– Все погибнут? Эли, скажи – все?

– Неужели ты надеялся, что кто-то из твоих тварей уцелеет в таком катаклизме?

– Не говори так, не твари. Разумные. Жалко до смерти.

И сейчас он думал не о себе, а о своих синтезированных чудовищах – три четверти его помыслов сводились к заботе о них. Умом я понимал такое отношение, но чувство мое протестовало. Что-то от прежнего Ромеро, боровшегося против помощи звездожителям и превозносившего человека, сохранялось, видимо, и во мне.

Лусин с мольбой тронул меня за плечо:

– Сохранить, Эли! Нас много. Громовержец – один. Уникальный. Пегасы – тоже редкие. Высадить на планете. Пусть размножаются. Пойми, Эли! А?

– Ты произнес большую и горячую речь, впервые слышу от тебя такую, Лусин, – сказал я. – Если бы можно было где-нибудь высадить пегасов, я и Астра к ним добавил бы, пусть уж и он спасется. Надежды нет, Лусин!

Я ушел, не дожидаясь, какую еще нелепость он сморозит. Я вдруг успокоился. Отчаяние, терзавшее меня перед МУМ, пропало, словно я передал его Трубу и Лусину. Я понимал уже, чего хочу, и знал, что отстоять свой новый план перед помощниками и экипажами трех звездолетов легко не удастся, и был готов страстно всех переубеждать и делать это быстро: нам было отпущено совсем мало времени.

В командирском зале Осима встретил меня словами:

– Наконец-то вы появились, адмирал. Командующий вражеским флотом обратился с наглым посланием.

17

Прежде чем ознакомиться с депешей разрушителей, я посмотрел на стереоэкран. Зеленые огоньки собирались в кучки, пылали раздражающе ярко. Что-то произошло: корабли противника пренебрегли дистанцией безопасности, недавно так строго ими соблюдаемой.

«Почему они перестали нас бояться?» – подумал я и повторил это вслух.

– Оставшийся звездолет ровно в три раза слабее, чем три прежних, – отозвался Камагин хмуро. – И враги соответственно чувствуют себя по крайней мере в три раза храбрее.

Арифметического соответствия тут быть не могло, но я не хотел спорить.

– Доложите послание противника, – приказал я МУМ.

Она громко заговорила:

«Галактическому кораблю, вторгшемуся в наше звездное скопление. Попытка выброситься наружу вам не удалась. Подвергнуть распаду какой-нибудь из наших кораблей вы не сможете. Вы обречены на гибель. Предлагаем капитуляцию. Гарантируем жизнь. Орлан, разрушитель Первой Имперской категории».

Я обвел глазами помощников. Ромеро отвернулся, Петри угрюмо глядел на вражеские корабли, Осима спокойно ждал приказа, чтобы тут же, не оспаривая, энергично его исполнить. Зато Камагин с вызовом глядел прямо на меня. Я знал, что он скажет.

– Ваше решение, адмирал! – потребовал Осима.

– Хочу сначала выслушать вас. Начинайте вы, Павел.

Ромеро часто хвалился своей мужской доблестью и в драках держался отлично, но стратегическим мышлением одарен не был. Современный бой на сверхсветовых скоростях с применением аннигиляторов был ему противен: в нем побеждал математический расчет, а не личная храбрость. Рыцарское представление о сражениях прозвучало в его ответе:

– Ждать нападения, а затем обороняться, пока хватит сил.

– Петри?

– Сражаться, не отвечая на послание.

– Камагин?

Напасть! Посмотрите, Эли, они все приближаются, будто мы уже обессилели, скоро, очень скоро они попадут в конус удара аннигиляторов. Если вы разрешите мне занять одно из командирских кресел, я выброшу на тот свет треть неприятельского флота, прежде чем они откроют дорогу туда нам самим.

– Ясно. Вы, Осима?

– Атаковать, потом погибнуть, – повторил он мысль Камагина. Вглядевшись в меня, он поинтересовался: – У вас другое решение, адмирал?

– Да, другое, – сказал я. – Мое предложение – капитулировать.

Все четверо разом вскрикнули. Громче других прозвучал возмущенный выкрик Камагина:

– Сдаться в плен?

Я ответил не Камагину, а всем:

– Да, сдаться в плен! Именно это я и хочу предложить.

Они с возмущением глядели на меня. Первым успокоился Осима:

– Адмирал, уточните. Речь не только о наших жизнях. Придется сдать в сохранности звездолет – боевые аннигиляторы, МУМ.

– Сдать – да. Но не в сохранности, Осима. МУМ должна быть уничтожена, схемы аннигиляторов демонтированы. Это я поручу Камагину и вам, Осима. Враг может любоваться видом наших механизмов, но не должен разобраться в их действии.

Камагин не выдержал. Сомневаюсь, чтобы его поведение соответствовало даже современным мягким правилам, не говоря уже о дисциплине древней, приверженностью к которой он гордился.

Он вскочил и гневно закричал:

– Безумец! Вы думаете, неприятель не выбьет из пленных объяснения работы механизмов?

Вежливостью ответа я подчеркнул, что не принимаю такого тона:

– Знание всех схем аннигиляторов не является достоянием отдельных людей. Им обладает лишь все человечество в целом. Но человечество сегодня в плен не сдается, только экипажи трех звездолетов.

Теперь я знал, что время эмоций прошло, они будут не кричать на меня, а задавать осмысленные вопросы. «Половина дела сделана», – сказал я себе с облегчением.

После нового молчания заговорил Ромеро:

– Я вижу, у вас все продумано, проницательный Эли. Не откажитесь сообщить, зачем вам потребовалось сдавать нас в плен вместе со звездолетом? Неужели жизнь в плену приемлемей почетной смерти?

Его вопрос воспламенил угасшего было Камагина.

– И пусть адмирал ответит еще на один вопрос! Не влияет ли на него то обстоятельство, что на борту звездолета находится семья адмирала?

Именно этого вопроса я и ждал.

– Да, влияет. Если бы на борту звездолета не было моей семьи, я принял бы решение о капитуляции значительно раньше и без тех колебаний, которые меня одолевали.

– Вы сказали – решение? – спокойно поинтересовался Петри. – Разве это уже решение, а не свободная пока дискуссия?

– Выслушайте меня, – попросил я. – Только об одном прошу – выслушайте, а там решайте, прав я или не прав. И пусть вместе с вами слушают через МУМ все на «Волопасе».

Я заговорил с волнением, я убеждал не только слушателей, но и себя, многое во мне самом протестовало против позорного плена.

Если говорить лишь о нас, сказал я, то честная гибель в неравном бою лучше рабского существования у разрушителей.

Но мы не имеем права думать лишь о себе. Мы – первые представители человечества, попавшие в логово разрушителей, мы должны быть достойны самих себя. Умереть всякий может. Жить в тяжких условиях – подвиг. Я забочусь не о наших жизнях, даже не о том, чтобы мы познакомились с противником изнутри, хотя и это может пригодиться, если нас выручат.

Разрушители должны познакомиться с нами – вот главная задача. Наши противники должны узнать, чего мы хотим. Одни станут еще враждебней, другие задумаются, третьи начнут колебаться, а некоторые, пусть их вначале будет немного, примкнут к нам: ведь разрушители не только свирепый, но и разумный народ, никто их разума не отрицает… Нет, борьба с ними не заканчивается с нашим поражением, она продолжается, но в иной форме, без аннигиляторов и взрыва планет. Гибель в бою – легкий путь прекращения борьбы. Я уверен, что нам по плечу и более суровый жребий, я верю в себя, я верю в нас!

– А теперь решайте, – закончил я и закрыл глаза.

Несколько секунд была тишина, потом ее прервал резкий звук. Я открыл глаза. Маленький космонавт порывисто вскочил и, не удержавшись, едва не упал. Он хрипло сказал:

– Пойдемте, Осима, здесь больше нечего делать… Вы не забыли, что нам приказали демонтировать МУМ?

Осима стал медленно приподниматься. Я хотел посоветовать им не торопиться, ведь МУМ еще не объявила коллективного решения, но мне не дал заговорить вопль Петри:

– Смотрите на экран! Смотрите на экран!

Создавалось впечатление, что звездолет попал в фокус взрыва. «Испепелены!» – услышал я потрясенный шепот Ромеро.

В пространстве бушевала световая буря, корабли противника ошалело метались между звезд. Оранжевая расширялась на всю сферу – это было уже не далекое светило, а исполинский космический крейсер.

– Адмирал, разрушители гибнут! – радостно закричал Осима.

– Совместная гибель – наша и противников, дорогой капитан, так вернее, – отозвался Ромеро.

Даже в этот страшный момент он не потерял способности иронизировать. А затем неистовая вспышка озарила полутемный зал, и мы, одновременно все, потеряли сознание.

18

Пришли в себя мы тоже разом.

Командирский зал был ярко освещен, изображения звезд на стереоэкранах погасли. Я приподнял голову, посмотрел на товарищей – все они были живы, потом перевел взгляд на вход в зал. Там стояли три диковинных существа, одно впереди, два чуть сзади.

Они были похожи на людей. Было у них сходство и с захваченным невидимкой, но там выпирала голая конструкция, изготовленная по расчету, эти же были существами: туловище, две ноги, две руки, одна голова – все то же, что у человека, но только не человеческое.

Стоявший впереди проговорил на отличном земном языке:

– Адмирал Эли, прикажи открыть вход в свой корабль. Я – Орлан. Командовать на «Волопасе» буду я.

Осима подскочил к Орлану и сильно толкнул его в грудь.

Рука Осимы свободно прошла сквозь тело разрушителя, словно на этом месте ничего не было.

Часть вторая

Великий разрушитель

Славьте меня! Я великим не чета.

Я над всем, что сделано, ставлю «nihil»…

В.Маяковский

Христос сказал: «Убогие блаженны,

Завиден рок слепцов, калек и нищих,

Я их возьму в надзвёздные селенья,

Я сделаю их рыцарями неба

И назову славнейшими из славных…»

Пусть! Я приму! Но как же те, другие,

Чьей мыслью мы теперь живём и дышим,

Чьи имена звучат нам, как призывы?

Искупят чем они своё величье,

Как им заплатит воля равновесья?

Иль Беатриче стала проституткой,

Глухонемым – великий Вольфганг Гёте

И Байрон – площадным шутом… О ужас!

Н.Гумилев

1

– Призрак! – закричал Осима. – Адмирал, это фантом!

Он снова ударил кулаком диковинное существо, возникшее у входа, и, охнув от боли, отскочил: на разбитых пальцах выступила кровь. Камагин и Петри, собиравшиеся кинуться вслед за Осимой, медленно опустились в кресла.

Ромеро переглянулся со мной, взгляд его сказал больше, чем любые слова. Я молчал, не двигаясь. В голове у меня молотом била мысль: «МУМ будет захвачена». Я лихорадочно пытался связаться с ней: она не откликалась. Коммуникации, вероятно, были повреждены. Но звездолет был цел, входы в него задраены, сами мы живы – очевидно, и МУМ оставалась невредимой. Ужас в глазах Ромеро показывал, что и он понимал непоправимость случившегося. В плен попадали не одни наши маленькие жизни, но и сокровеннейшие секреты человечества.

Никогда я так отчаянно не напрягал свой мозг в поисках хотя выхода, и никогда еще не были так пусты мои мозговые извилины!

– Откройте входы, или мы вас уничтожим, – повторил Орлан.

– Вас не задержали закрытые входы, – сказал я.

– Меня – нет, но мои солдаты не могут проникать сквозь вещественные барьеры.

Я повернулся к Камагину.

– Эдуард, хоть и без сражения, но мы еще можем погибнуть, как вы нас призывали. – Я с ненавистью посмотрел на Орлана. – Убирайтесь и можете уничтожить звездолет.

Ни один из разрушителей не пошевелился. Заговорил Ромеро:

– Ваш приказ не может быть выполнен, завоеватель, уже по одному тому, что мы утратили командование механизмами корабля. Восстановите нашу связь с аппаратами.

– Чтобы вы попытались взорвать корабль? – В голосе разрушителя зазвучала вполне человеческая ирония. – Ваши аннигиляторы блокированы нашими полями.

– Тогда чего вам бояться? Другого пути открыть входы не существует – для нас, по крайней мере.

– Хорошо. Через три минуты по вашему счету обретете утраченную связь.

Я взглядом попросил у друзей совета, забыв, что при пропаже связи с МУМ могу прибегнуть к помощи наручного дешифратора, последнего творения Андре.

Мои помощники раньше обрели ясность сознания. Я расслышал внутренний, одними мыслями, шепот Осимы: «Адмирал, я помню ваш приказ о МУМ!» И сейчас же во мне зазвучал голос Камагина: «Будьте покойны, Эли, мы с Осимой постараемся!»

Связь с МУМ восстанавливалась медленно, МУМ словно просыпалась – не сбросив полностью дремоты, делала первые неуверенные шаги в яви.

И когда я почувствовал что порванные было связи с мозгом корабля восстановлены, я судорожно, одной резкой мыслью, попытался связаться с аннигиляторами, но ничего не вышло: аннгиляторы были прочно блокированы. Я не сомневался, что такие же попытки совершили мои друзья: у Камагина вдруг вырвался стон, Петри чертыхнулся.

– Почему так долго? – спросил Орлан.

– Плохое соединение, – ответил я.

У Осимы было сонное лицо, Камагин раскрыл рот от напряжения, глаза его, вдруг ослепшие, полубезумные, установились в какую-то точку на экране. «Хорошо!» – подумал я с надеждой.

Из миллиардов возможных сочетаний элементов, составляющих МУМ, только одно делало ее работоспособной— теперь сама МУМ, под диктовку Осимы и Камагина, создавала схему своей перекомпоновки. Когда кто-то из них скажет: «Все. Действуй», – эта единственная комбинация будет заменена другой, случайной, бессмысленной, одним из многих миллиардов бессмысленных сочетаний.

– Все! – воскликнул Осима, энергично поворачиваясь в кресле.

– Все! – эхом откликнулся Камагин и радостно вскочил.

Я испытал болезненный удар, по нервам промчался электрический разряд. Прежней разумной МУМ, хранительницы знаний человечества, больше не существовало.

– Адмирал! – торжественно проговорил Осима. – Приказ выполнен.

– Петри, откройте вход, – распорядился я. – Ручное управление помните?

– Справлюсь, – проворчал Петри, направляясь к двери. – Призраки, пойдет кто-нибудь за мной? – Разрушители стояли неподвижно.

Ромеро в восторге хлопнул себя ладонями по коленям. За нашу многолетнюю дружбу я не помнил у него такой несдержанности.

– Как дурачков! – лепетал он. – Нет, как дурачков!..

– Радости мало, Павел! – возразил я печально. – Плен остается, звездолет захвачен. Да и нет комбинации, которую нельзя было бы восстановить…

– Дорогой Эли, теоретически возможное на практике чаще всего неисполнимо. Древний мыслитель Руссо говорил: «Случайно могут выпадать любые комбинации, это бесспорно, но если мне скажут, что типографский шрифт, рассыпанный по улице, сложился при падении в “Энеиду”, я и ногой не пошевелю, чтобы пойти проверить». Я думаю, этого мыслителя можно взять в качестве примера для подражания.

– Валом валят, твари, – сумрачно сказал возвратившийся Петри.

Разрушители потеснились, словно пропуская кого-то в командирский зал, однако новых фигур не появилось. Вместе с тем я явственно ощущал, что свободного пространства стало меньше.

– Невидимки! – предупреждающее сказал Ромеро.

До нас донесся бесстрастный голос Орлана:

– Вам разрешается идти к своим товарищам.

2

Ромеро направился в парк, мы четверо шли за ним. Головоглазы сгоняли людей. Бронированные опухоли с перископами вместо голов неуклюже шествовали от причальной площади, захватывая одно помещение за другим. На площадке стояли легкие корабли, похожие на наши планетолеты, из люков сыпались все новые головоглазы.

– Настройте дешифраторы! – посоветовал Ромеро и, когда мы проверили свои наручные ДН-2, продолжал уже одной мыслью: «Если у невидимок и нет тела, то уши, вероятно, имеются, а разобраться в индивидуальных излучениях им будет непросто».

И каждому, кого встречал, он говорил: «Настройте дешифратор».

В аллеях парка было полно народу. Я сел на скамью с Мери и Астром, с другой стороны поместился Ромеро.

В парке по земному графику шла осень, в деревьях шумел несильный ветер, на людей сыпались желтеющие листья.

– Нас будут убивать, отец? – Астр пристально смотрел на меня.

Я с усилием усмехнулся и отвел глаза.

– Зачем? Разрушителям наши жизни сейчас нужнее, чем нам.

Астр нахмурился, размышляя. Над толпой появился Труб с Лусином на спине. Ангел приземлился около нашей скамейки, и Лусин соскочил на грунт. Перья на крыльях ангела топорщились. Он поглядел на меня как на изменника.

– Вы же люди, Эли! – В его голосе громыхали металлические раскаты. – Покориться без сопротивления!.. Эли, ангелы в плен не сдаются, нет, Эли!

– Все, что я мог сказать, я уже сказал через МУМ, – ответил я. – Рассматривайте себя не как пленников, а как передовой отряд внутри вражеского лагеря.

– Мы-то можем себя так рассматривать, но согласятся ли наши враги видеть в нас не жертв их произвола, а действующий вражеский отряд, – возразил Лусин, и я поразился, до чего же ясно он может говорить через дешифратор.

Со временем я привык, что косноязычный Лусин становится красноречивым, если ограничивается мыслями. Сейчас, когда мы встречаемся с ним на Земле, мы надеваем дешифраторы, словно по-прежнему в дальних странствиях: одними мыслями нам объясняться легче.

– Поживем – увидим, – сказал Ромеро. Мери молча прижималась ко мне плечом. Лусин, печальный, тихо разговаривал с Павлом, Астр и Труб присоединились к кучке, обступившей Камагина.

Листья падали все гуще, и я вспомнил тот осенний день на недостижимо далекой Земле, когда на аллее Зеленого проспекта повстречал Мери. Сейчас она была рядом, измученная, терпеливая, бесконечно близкая, тесно прижавшаяся ко мне, а я с нежностью думал о той, холодной, отстраненной, презрительно отвечавшей на мои вопросы…

– Не надо! – умоляюще прошептала Мери: дешифратор передал ей мои мысли.

– Не надо, конечно! – повторил я со вздохом и увидел Орлана, его сопровождали все те же два призрачных разрушителя.

Впоследствии мы разглядели, что они не призрачны, а только очень уж нечеловечны.

Непохожесть на людей становилась заметней, когда разрушители двигались – неподвижных, особенно издали, легко было спутать с человеком. Но движение выдавало их: они не шагали, а, скорее, порхали, не сгибали колени при ходьбе, а выбрасывали вперед, как костыли, то одну, то другую прямую ногу. И при этом у них изгибалось все тело – как у древних спортсменов, которые занимались спортивной ходьбой. Зато и передвигались они много быстрее нас.

Еще меньше человеческого было в их лицах. Нет, у них были и глаза – тоже два, – и рот, и подбородок, но вместо носа зияло круглое отверстие, прикрытое клапаном, похожим на хобот, – при дыхании клапан то вздымался, то опадал. «Шевелят носами», – сказал Ромеро.

Лица их светились в зависимости от настроения, то разгорались, то гасли, были то белыми, то желтыми, то синими. Изменение цвета не было похоже на удивительный язык вегажителей, скорее – они просто краснели и бледнели, как люди, только это было усилено до зловещести.

Орлан поднял голову – именно поднял: шея вдруг вытянулась, и голова пошла вверх – сантиметров на тридцать. Потом мы узнали, что разрушители так здороваются: они учтиво вздымают головы, как наши предки поднимали шляпы.

– Ни один из ходовых механизмов корабля не действует. Что вы сделали с ними? – спросил Орлан.

– Виноваты в этом вы, ведь вы их заблокировали, – сказал я.

Мы разблокировали их, но не знаем схем ваших механизмов. Объясни, как обращаться с ними.

– Этого не будет, – объявил я, – Командующий ими корабельный мозг поврежден. Но если бы мы и знали, как обращаться с аннигиляторами, мы все равно не раскрыли бы наших секретов.

Голова Орлана упала. Это было так неожиданно, что я вздрогнул, а Мери вскрикнула. Шея разрушителя исчезла, а голова наполовину провалилась в грудную клетку – при этом раздался звук, как при ударе хлопушкой. Над плечами Орлана теперь торчали лишь лоб и два глаза, и эти неисчезнувшие остатки лица синевато пылали. Так мы впервые увидели, как разрушители выражают свое неодобрение и негодование.

– Я сообщу об этом Великому разрушителю, – донесся из недр Орлана, словно из ящика, измененный голос.

– Пожалуйста. Могу ли я задать несколько вопросов?

Задавай, – голова его возвратилась на место.

– Что вы собираетесь с нами делать? Кто такой Великий разрушитель? Откуда вы знаете, как меня зовут и кто я? Как выучили наш язык? Каким образом проникли в наш звездолет?

– Ни на один из этих вопросов ответа пока не будет. А ответят ли тебе потом, решит Великий.

– Тогда хоть скажите, что мы можем делать и чего – не можем.

– Можете делать все, что делали прежде, за одним исключением: доступ к механизмам корабля запрещен.

– Раскройте экраны в обсервационном зале. Надеюсь, вам не повредит, если мы полюбуемся вашими красочными светилами?

– Светилами любоваться можно, – бросил он, упархивая.

3

В отчете Ромеро описаны те первые дни плена, когда мы еще находились в звездолете, – и наши тревоги и недоумения, и овладевшее многими отчаяние, и бешенство, клокотавшее в других, и знакомство с суровыми стражами, и столкновения, возникавшие между ими и нами. А я из тех дней всего яснее запомнил, что меня непрерывно грызли жестокие вопросы, я непрестанно искал на них ответа и ответов не находил, а на некоторые и сегодня, по прошествии многих лет, ответить не могу. И самым мучительным было то, что я пытался определить степень моей вины в том, что случилось, – и ни на кого не мог переложить ответственности. Везде было одно: моя вина. Временами от этих мыслей сохла голова!

Я рассказывал об этом только двум людям – Мери и Ромеро, и оба спорили со мной. Мери считала, что это лишь катастрофическое сочетание несчастных обстоятельств, Ромеро твердил, что психологию нужно оставить историкам, а мое дело – анализировать положение.

– Я понимаю, как странно, что именно я обращаюсь с призывом забыть о психологии. Друг мой, копается много в прошлом тот, кто пасует перед будущим, а ваша область – будущее, уж таков вы. Давайте лучше распутывать загадки, поставленные появлением разрушителей.

Маленький космонавт с Астром лучше, чем Мери с Ромеро, разобрались в моем состоянии. Камагин остановил меня возле обсервационного зала.

– Адмирал, – сказал он, волнуясь, – у вас есть все основания быть недовольным мною…

– У вас еще больше оснований быть недовольным мною, Эдуард.

– Нет! Тысячу раз – нет! – воскликнул он. – Даже МУМ не предвидела того, что свершилось, а человек, вы или я, всегда не больше, чем человек. Я давно собирался извиниться, Эли…

Астр в тот же день сказал мне:

– Мне очень жалко тебя, отец!

Он сидел в моей комнате и смотрел стереопейзажи незнакомой ему Земли – Гималаи, Сахару, стоэтажные здания Столицы.

– Почему? – спросил я рассеянно.

Мне показалось, что он говорит о том, что видит.

– Я подумал, что не ты, а я адмирал и что я сжег два своих корабля, а третий сдал в плен… И мне не захотелось жить, а ведь тебе хуже, ты – не играешь в адмирала…

– Играй, пожалуйста, в игры не выше солдата, – посоветовал я и вышел из комнаты. Я страшно разнервничался.

В обсервационном зале изо дня в день мы видели одно и то же: яркие звезды, зеленые огни эскадры.

То ли разрушители не хотели, чтобы мы разобрались в астрографии их полета, то ли механизмы корабля разладились, но трудно было понять, куда и с какой скоростью движется вражеская эскадра. Ясно было только, что мы несемся в центре флота и чужие корабли своими полями тащат наш замерший звездолет.

Оранжевая понемногу отклонялась от оси полета. В зените появилась другая звезда, горячей, почти синяя, но неяркая.

Со временем и она осталась в стороне, а приборы показали, что звездолеты выбрасываются в Эйнштейново пространство. Мы снова увидели – уже в оптике – малоприметное белое светило и темную планетку, ее спутника.

– Если здесь их база, то она хорошо укрыта, – сказал Камагин. – В этом переплетении гигантов и сверхгигантов непросто отыскать белого карлика, а затерянный в темноте спутник просто незаметен.

4

Звездолеты уносились в черноту, их пронзительные огни тускнели. Когда «Волопас» пошел на посадку, осталось около десятка кораблей.

Этот день я запомнил навсегда. Наши галактические суда не умеют причаливать к планетам. А гигантские корабли разрушителей опускались на поверхность легко, словно авиетки. На плоской равнине в считаные часы возникла своеобразная горная страна.

И на одной из долинок между звездолетами врага плавно опустился «Волопас».

– Выходить, – приказал Орлан.

Он появился в обсервационном зале с двумя телохранителями, бесстрастный, похожий на призрак, хотя теперь мы твердо знали, что и он, и его охрана вполне вещественны – уже не один Осима дотрагивался до них и сталкивался с ними.

Я распорядился надевать скафандры. Орлан отменил мой приказ:

– Излишне, адмирал Эли. На базе все условия, в которых вы нуждаетесь: атмосфера с азотом и кислородом, вода, привычные вам гравитация и температура, даже ваш любимый зеленый цвет.

Из «Волопаса» выкатили причальную площадку. Я вышел с Мери и Астром. Астр радостно сказал:

– Отец, правда, эта планета напоминает Землю? Мама говорит, что нет, а по-моему – похожа!

Если планета и походила на Землю, то так же, как сами разрушители копировали людей, – призрачным, а не реальным сходством. Объяснять это Астру было напрасно: он видел Землю лишь на стереоэкране. Крохотное белое солнце, висевшее над планетой, света давало ровно столько, чтобы видеть, но тепла от него не было. Местный полдень больше напоминал земные лунные ночи— над головой сумрачно поблескивали звезды. Планета была зеленой, но зеленью холодной, поблескивающей металлическим блеском. На белесом небе, затмевая звезды, висели облачка – они тоже были едко-зеленые.

– Металлическая! – грустно сказал Лусин. – Незнакомый металл.

– Отлично известный: никель, – поправил его Камагин, – В мое время никель являлся конструкционным материалом. Ручаюсь, что вся эта зелень – соли и окислы никеля.

По зеленой поверхности струились зеленые реки, реки впадали в зеленые озера, над озерами нависали зеленые холмы. Я потрогал рукой одно из зеленых растений – оно было неживое, просто гроздья кристаллов, мутноватых, скользких. Я зачерпнул ладонями жидкость из речки – это тоже были никелевые растворы. Неприятно и остро пахнущие, они окрасили мою руку в зеленый цвет, такой равномерно прочный, что казалось: я надел зеленую перчатку.

Потом мы шли по аллее металлических деревьев – стволы блестели синевато-бело, а кроны, тоже металлические, покрывали зеленые капли. Металлические ветки качались, ветер, то усиливаясь, то спадая, рвал металлическую листву – на почву глухо рушились созревшие зеленые кристаллы.

– Тоска зеленая, дорогой Эли! – со вздохом проговорил Ромеро. – Выть по-волчьи…

Во время высадки мы увидели своих стражей-головоглазов. На звездолете они охраняли служебные помещения и на глаза старались не попадаться. Здесь они были везде: на причальной площадке, у гравитационного эскалатора, перебрасывающего нас с корабля на планету. И прежде чем мы попали в металлический лес и на берега солевых речек, нам пришлось пройти через молчаливые аллеи стражей, бдительно наблюдавших, чтобы мы не приблизились к их кораблям: если пленник слишком отклонялся, его возвращали увесистыми гравитационными оплеухами. Мне первому досталась такая пощечина – и я уже не повторял своих попыток.

Так держали себя и другие люди, но с ангелами головоглазам пришлось повозиться.

Труба с его крылатыми сородичами высосало на планету по тому же силовому транспортеру, что и нас, но на почве ангелы вели себя по-другому. Труб взлетел, а за ним с гамом устремились остальные. Головоглазы заметались, их перископы страшно засверкали, но сила гравитационных ударов квадратично уменьшалась с отдалением, и ангелы быстро усвоили эту нехитрую истину: они взлетали повыше и там, недоступные для кары, дико резвились.

Вскоре в их пеструю толпу шумно ворвались пегасы, а за пегасами, огромный и величественный, вынесся Громовержец с Лусиным на спине и круг за кругом стал уходить все выше. Драконы поменьше бросились за своим вождем, и образовалась трехэтажная суматоха.

Выше всех, полностью недоступные для головоглазов, реяли крылатые драконы, пониже сновали ангелы, а под ним бесновались летающие лошади, ошалевшие от вольного воздуха после тесных конюшен звездолета. Кое-кого из пегасов удалось сшибить, но и эти, побегав по грунту, вновь с радостным ржанием уносились к своим.

Стоявшие возле меня Камагин и Осима обменялись взглядами.

– Только без слов, – предупредил я мысленно. – Мы не знаем, какая на базе техника подслушивания. И не жестикулируйте, пожалуйста.

Они продолжали обмениваться взглядами, выразительно кривили лица, но рук из карманов не вынимали, чтобы не привлечь к себе внимания резким движением. К ним присоединились Ромеро и Петри, и разговор безруких глухонемых стал таким оживленным, что я встревожился.

Развязка затянувшейся неразберихи была жесткой. В одном из звездолетов засверкало желтым огнем пятно, и пляска в воздухе оборвалась. И лошади, и ангелы, и драконы, и Лусин верхом на Громовержце покатились вниз. Ангелы и пегасы с прежней энергией махали крыльями, но рушились, как лыжники с трамплина.

Ромеро вскинул бровь – мимика его была предельно выразительна.

– Ну что ж – звездолеты! – пробормотал Камагин. – Не везде же будут эти чертовы машины!

Передние ряды нашей колонны углубились в лес. К нам, обгоняя отставших, подобрались Труб и Лусин. Труб был сконфужен неудачным весельем в воздухе, а Лусин сиял. Громовержец показал свои летные способности – и это почти примиряло Лусина с пленом.

– Хорошо, а? – похвастался он вслух.

Я промолчал, а Камагин ответил через дешифратор:

– Отлично! Крылатые друзья облегчат нам заключение.

Я обратился к Трубу, уныло поджавшему крылья:

– Как летается на высоте? Отвечай через прибор.

В отличие от Лусина, который, разговаривая через дешифратор, становился красноречивым, Труб начинал мекать, чуть переходил на прямую мысль. Он был из тех, кого Ромеро называет косномысленными.

– Леталось… видишь ли, Эли… вроде на Земле! Лучше Оры. Выше – труднее… Быстрое разряжение – вверх.

– Падалось легче, чем поднималось, – добавил Лусин.

Из объяснений Труба я уяснил, что тяготеющее поле планеты сконструировано не по Ньютону.

За поворотом металлической аллеи открылось металлическое сооружение в зеленой чешуе окислов и оползнях солей. Внутрь него вел туннель. Я остановился и оглянулся. Позади шли все три экипажа звездолета, за ними, то шагом, то короткими взлетами, то отставая, то обгоняя, двигались ангелы, шествие завершали пегасы и драконы. Немыслимо было втиснуть в приземистое помещение такую ораву!

– Нас приглашают, и пока вроде вежливо. – Ромеро кивнул на охранников, усиленно мотавших мерцающими перископами.

– Подождем Орлана, – решил я.

Пока мы ждали, зеленая тучка, закрывшая солнце, пролилась зеленым дождем из солей никеля. Сперва падали отдельные капли, быстро запятнавшие нас, потом хлынул ливень. В потемневшем небе засверкали молнии, темно-красные, тусклые. Я отыскал Мери и Астра и укрыл их своим плащом. Мери дрожала, а сын с обидой доказывал, что способен вынести все, что выносят другие мужчины.

– Безусловно, – утешил я его. – И если бы этот ливень требовал духовных и физических усилий, я сам потребовал бы от тебя: ну, поборись! Но он только пачкает, а грязи добавлять не обязательно.

Ливень оборвался внезапно, в небе засветился тот же невыразительный белый карлик, медленно клонившийся к горизонту. Мы были мокры и перепачканы, люди превратились в зеленые статуи, ангелы топорщили намокшие зеленые крылья, Труб встряхивался, как пес, выбравшийся из воды, я выжимал отяжелевший плащ.

За этим занятием нас застал Орлан.

– У нас под душ идут, чтоб очиститься, у вас – чтоб запачкаться, – сказал я сердито.

– Никелевая планета! – пояснил он снисходительно и бесстрастно. – Среди наших баз имеются марганцевые, железные, свинцовые, кобальтовые, натриевые, золотые, ртутные… Для вас выбрана никелевая, потому что она – зеленая.

– Я предпочел бы золотую, они нам знакомы, – сказал я, намекая на то, что одну золотую планетку мы уничтожили.

Он пропустил намек мимо ушей.

– Вы не вынесли бы там хлорных соединений золота. Великий хочет сохранить вам жизни.

– Если вы заботитесь о наших жизнях, зачем загонять нас в эту тесную берлогу?

– Места хватит всем.

Туннель вел во вместительный вестибюль, откуда отпочковывались широкие коридоры с самосветящимися стенами. Под маской невзрачного домика скрывался обширный комплекс. Все здесь, как и снаружи, было никелевое, но соединения никеля потеряли мертвенную зеленую однообразность, металлически чистый, он уже синевато поблескивал.

– Направо – людям, прямо и налево – вашим союзникам, – сказал Орлан.

Ангелы повалили прямо, пегасы и драконы понеслись налево, мы с Орланом повернули направо. Самосветящийся коридор вел в огромный четырехугольный зал, стены и потолок его тоже светились. Вдоль стен тянулись похожие на желоба сооружения. В такой тюрьме можно было разместить команды целого флота галактических кораблей, а не только три экипажа.

– Нары! – показал Ромеро на желоба.

– Размещайтесь! – сказал Орлан. – Ты пойдешь со мной, адмирал.

Ко мне подошли Осима и Камагин, сзади встал Ромеро.

– Мы не пустим адмирала одного, – сказал Осима.

Ничто не изменилось на бесстрастном лице Орлана.

– Адмирал пойдет один. Вы не нужны.

Ромеро кивнул на телохранителей Орлана.

– Разрешите заметить, что вас тоже сопровождают адъютанты. Охрана по рангу положена каждому адмиралу.

– Он пойдет один, – холодно повторил Орлан.

– Не волнуйтесь, – сказал я друзьям. – Один я пойду или нас будет трое, все равно мы в полной их власти.

5

Я еле поспевал за моими проводниками: их плавные прыжки, напоминавшие танец, а не ходьбу, были даже быстрее моего бега. Временами они останавливались и поджидали, не оборачиваясь, точно видели спиной так же хорошо, как глазами.

В новом помещении, маленьком и скудно освещенном, Орлан приказал мне остановиться. Я стоял посреди комнаты. Орлан с телохранителями подошел к двери напротив, и она открылась им навстречу.

В помещение вприпрыжку вбежал человек, и я сразу узнал его. Это был Андре. Он двигался не как Андре, у него была старческая сгорбленная фигура, он уныло, не как Андре, склонял голову, нелепо размахивая руками, нелепо, скрипучим голосом что-то бормотал. Ничего не было у него от Андре, все было иное, незнакомое, неожиданное, непредставимое!.. Но это мог быть только Андре!

– Андре! – закричал я, кидаясь к нему.

Он поднял голову, и я увидел его лицо, постаревшее, изможденное, до того непонятное, что восторг мой мгновенно превратился в страх. Я прижал Андре к груди, застонал от ликования и боли, но в ту же минуту понял, что не одну радость принесет воскрешение Андре из небытия, и, может быть, меньше всего – радость.

Андре оттолкнул меня. Он меня не узнал.

– Андре, – молил я. – Взгляни же, это я, Эли, твой друг Эли, вспомни, я же Эли, я – Эли, Андре! Андре!

Он с тоской отворачивался. Я рванул его к себе. Он смотрел на меня и не видел: зрячий, он был слеп. Такие глаза я иногда замечал у людей, которые тяжело задумались. Только здесь все было безмерно, нечеловечески жестоко усилено.

Я снова обрел Андре, но он не вышел ко мне, он был в каком-то своем далеком мире. Он лишь внешне присутствовал здесь – его не было!

– Андре! – кричал я в отчаянии. – Это же я, Эли! Андре!

Он сумел вырваться и побежал. Я догнал его, еще сильнее рванул к себе. В исступлении я был готов бить его, рвать ногтями, кусать, целовать, обливать слезами – только бы это вернуло его в сознание. Он должен узнать меня, должен вспомнить себя и друзей – лишь это одно я отчетливо понимал, когда, хрипя от ярости, тряс его.

Андре, страдальчески закрыв глаза, бессильно мотался в моих руках. Он вдруг побледнел, а длинные огненные кудри – единственное, что сохранилось от прежнего Андре, – то закрывали, то освобождали его лицо, вспышками пламени проносились перед моими затуманившимися зрачками, это одно я видел с ясностью: кудри Андре вспыхивали.

Орлан и два телохранителя бесстрастно стояли в стороне. Я оставил Андре и подскочил к Орлану.

– Уроды, что вы сделали с Андре? Зачем его лишили разума?

Ответ Орлана прозвучал так торжественно и скорбно, что, вероятно, только это удержало меня от рукопашной схватки:

– Великий не хотел лишать его разума.

В бешенстве я прикусил свою руку, чтобы внешней болью перебить внутреннюю. Еще лучше было бы заплакать в голос, проклиная судьбу, и врагов, и себя, ибо я сам больше всех людей был виноват в нынешнем состоянии друга. Но на слезы мне не хватило сил. И я кусал руку, чтоб хоть так перебороть себя. Андре, сгорбленный, жалко качающий головой, уже не старался убежать, хотя я его больше не держал.

А неподалеку равнодушно-неподвижно возвышались три призрачно похожих на людей нечеловека.

Внезапно до меня донесся тихий голос, Андре монотонно пел, покачиваясь в такт мелодии:

– Жил-был у бабушки серенький козлик,

Ах, серенький козлик, ах, серенький козлик…

Пел он тоненько и жалобно, никогда прежде я не слыхал у Андре такого голоса.

Я повернулся к Орлану:

– Чего вы хотите от меня?

– Человек Андре поступает в твое распоряжение, адмирал Эли.

– Идем, Андре, – сказал я и потянул его за рукав. Я снова шел за Орланом, а позади покорно плелся Андре.

6

К нам кинулся Камагин и в ужасе отпрянул. Он мало общался с Андре, но узнал его сразу. Ромеро, побелев, подскочил к Андре. Среди наступившей тишины со стуком упала на пол его трость – он даже в плену не расставался с нею.

– Андре! – прервал молчание страшный шепот Ромеро. – Эли!.. Вы понимаете?

– Да, – сказал я горько. – Оболочка осталась, духа нет.

Ромеро взял Андре за руку. Теперь он говорил так спокойно, будто они встретились после недолгой разлуки и ничего не произошло.

– Здравствуй, Андре. У нас тебе будет хорошо, мы твои старые друзья. Идем, идем!

Он тихонько тянул и подталкивал Андре, тот, покачивая багрово-красными локонами, медленно шел – без охоты, без сопротивления, без понимания… Мой взгляд встретился с отчаянным взглядом Мери. Я хотел вздохнуть, но не хватило силы. Надо было напрячь мускулы, раскрыть рот – я не сумел ни того, ни другого. Мери положила руку мне на плечо – я судорожно глотнул воздуха.

– Забавно, – только и проговорил я, силясь улыбнуться. – Вроде кратковременного паралича.

– Присядь, – сказала Мери.

Я примостился к сыну. Похожие на желоба нары неожиданно оказались удобными, на них можно было покачаться, как в гамаке. Астр со страхом смотрел на меня. Мне наконец удалось улыбнуться.

– Наши постели, кажется, покоятся на силовых опорах, – сказал я, только сейчас разглядев, что они висят в воздухе. – Почему ты не играешь, Астр? Я видел, как ангелы помогали тебе нести игрушки, а одного пегаса, хитрец, ты навьючил, как верблюда.

– Мне не до игр, отец, – сказал он грустно.

Астр был еще мал, чтобы узнать, что такое настоящая человеческая свобода, но с несвободой он столкнулся рано. Я не буду забегать вперед, черные главы в моем рассказе найдутся и без того, чтоб непрерывно вспоминать одно плохое.

– Играй! – сказал я настойчиво. – Играй, веселись, проказничай. Плюнь им в лицо весельем, разгневай их беззаботностью – ведь для них нет ничего приятней, чем наша скорбь. Лиши их этой радости.

Похоже, об этом он еще не думал.

– Я буду играть, – пообещал он. – Ты будешь доволен, отец.

Не знаю, сколько я сидел, молчаливый, рядом с молчащей Мери, пока не почувствовал, что мне опять стало тесно – словно вокруг снова начало исчезать пространство. Подняв голову, я встретил холодный взгляд немигающих глаз Орлана. «Машина с гляделками!» – с омерзением подумал я.

– Великий зовет тебя, адмирал Эли.

– Зачем я понадобился твоему повелителю?

– Он скажет сам.

– Такая тайна, что о ней нельзя рассказать?

– Тайны нет. Великий предлагает человечеству братский союз.

Если бы Орлан сообщил, что разрушители собираются нас освободить, я был бы поражен меньше. Все, что мы успели узнать, делало мысль о союзе с ними противоестественной.

До меня донеслось возмущенное восклицание Камагина.

Я сказал Орлану:

– У вас, похоже, решения единолично принимает властитель, а у нас они коллективны. Отойди, пока мы посовещаемся. Не исключено, что товарищи не разрешат мне идти к твоему хозяину.

– Не идти ты не можешь.

– Не идти я всегда могу. Другой вопрос, что вы способны доставить меня силой. Но насилие – неудачное начало для проектируемого вами братства…

Разрушители отошли. Для живых машин они держали себя в общем прилично. Я попросил настроить дешифраторы на мое излучение – совещаться будем мысленно.

Непосвященному наше собрание показалось бы странным: молчаливые люди уставились глазами в пол – и словно прислушивалися к чему-то, совершавшемуся у каждого внутри.

Лишь Камагин временами импульсивно дергался и нарушал гармонию оцепенения, да из-за спин сидевших ближе ко мне доносилось унылое бормотание Андре – он все вспоминал дряхлого козлика и качал головой.

Я начал с того, что титул властителя – Великий разрушитель – не свидетельствует ни о его доброте, ни о широком разуме. Впрочем, о «доброте» разрушителей мы знаем еще с Сигмы. Он обратился с предложением о братстве не к адмиралу Большого Галактического флота, штурмующего его звездные заграждения, хотя ничто не мешало ему начать переговоры еще тогда, – нет, он предлагает союз своему пленнику, жизнью которого распоряжается, и это вызывает серьезные сомнения в честности его намерений.

И на каких принципах можно основать союз человека с разрушителем? Совместно покорять еще свободные народы? Рука об руку истреблять еще не истребленное, разрушать еще не разрушенное? Обратить в своих врагов всех звездных друзей человечества, высокомерно объявив их недочеловеками и античеловеками? Отказаться от союза с пока неведомыми нам галактами, так разительно похожими на нас самих?

Не лучше ли игнорировать обращение Великого разрушителя и, возможно заплатив за такую дерзость нашими жизнями, дать ему ясное представление о воле и намерениях человека?

– Никаких переговоров с преступниками! Всем оставшимся оружием!.. – донеслась до меня мысль Камагина.

– Единственное, чем мы владеем, – наши маленькие жизни, – сказал Ромеро.

– Значит, отдать наши маленькие жизни! – Камагину лишь с трудом удалось не прокричать об этом вслух.

– Я за переговоры! – сообщил Осима. – Умереть всегда успеется. Но раз адмирал будет говорить от имени человечества, пусть не забывает, что за ним стоит вся человеческая мощь. Мы в плену, но человечество свободно!

– Пусть освободит нас и вернет захваченный звездолет, – добавила Мери.

– Короче, разрушители должны капитулировать, – хладнокровно подвел итоги Ромеро. – И этот результат, которого мы не сумели добиться объединенной мощью человечества, должен быть получен с помощью речи адмирала. Неплохая программа, и я поддерживаю ее, хотя сомневаюсь, что она исполнима.

Я не стал говорить, что думаю, только заметил:

– Принципы, вызвавшие войну с разрушителями, остаются обязательными для нас и в плену. Лишь на их основе возможно соглашение.

После этого я сообщил Орлану, что согласен на встречу.

У выхода мне встретился Лусин, возвращавшийся от крылатых. Лусин еще не знал об Андре и сразу не обратил внимания на старческую фигурку, скорчившуюся на наре, но до меня донеслось тоскливое бормотание: «Серенький козлик, серенький козлик…»

7

Великий разрушитель был еще больше похож на человека, чем Орлан, и еще менее человечен, чем тот.

Прежде всего, он был огромен, почти четырех метров роста. Непропорционально маленькая голова гнездилась на непропорционально длинной шее. На голове сверкали огромные глаза, жадно распахивался и прикрывался громадный рот. И оттого, что лицо властителя тоже было безносо, оно казалось скорее змеиной мордой. «Не образ человека, а образина», – сформулировал я первое впечатление.

Он смотрел на меня светящимися глазами. Это не метафора – из глазниц бил трассирующий свет. Цвет кожи Орлана показывал его настроение, а властитель старался напугать собеседников – для этого сверкание глаз подходило больше, чем озаренность лица.

Он тяжело восседал на помосте вроде трона. Для меня сиденья приготовлено не было. Я опустился на пол и скрестил ноги. В обширном зале мы были вдвоем.

– Ты знаешь, что я хочу предложить вам союз? – не то спросил, не то установил Великий разрушитель. Он разговаривал на сносном человеческом языке.

– Знаю, – ответил я, – но, прежде чем говорить о союзе, я должен задать несколько вопросов.

– Задавай. – Он, как и Орлан, не признавал нашего вежливого обращения на «вы».

– Вы похожи на человека и говорите по-человечески. Но мы даже отдаленно не родня.

Я могу принять любой облик, лишь бы он был биологически возможен. Я облекся в человекоподобие, чтобы тебе было удобнее.

– Я бы предпочел ваш естественный вид. Мне было бы приятней, если бы вы меньше походили на меня.

Он разъяснил, что смена образа – дело хитрое. Изготовление новой оболочки требует немалого времени. И вообще он не злоупотребляет своей свободой трансформации. Про себя я порадовался: если смена облика непроста даже для властителя, то в ближайшее время нам не грозит появление псевдолюдей.

Было несколько мелочей, смущавших меня, и раньше, чем переходить к основному, я коснулся их:

– Наш звездолет был задраен, но Орлан появился в нем. Как он это сумел?

– Появился не он, а его изображение, сфокусированное в звездолет. Разве вы не применяете передачу изображений?

– Применяем. Но у нас силуэты-картинки… Осима же разбил пальцы об изображение Орлана.

– Вы, очевидно, передаете только оптические характеристики, а мы и другие свойства – твердость, теплоту, даже электрическую напряженность. Все очень просто. Еще вопросы?

Я сообщил, что облечен властью для войны, но не для союза. Если он собирается затрагивать проблемы, интересующие все человечество, то во всяком случае та часть человечества, что находится неподалеку, то есть все мои товарищи, должна участвовать в обсуждении. Он возразил: если транслировать нашу передачу, то его подданные тоже услышат ее. Мне это безразлично, сказал я. Он отметил, что я разговариваю тоном победителя, а не побежденного. Я ответил, что нужно различать разговоры и переговоры: разговаривает он со своими пленными, но в переговоры вступает со всем человечеством – стало быть, ему нужно привыкнуть к тону, которое свободное человечество для них изберет. Он объявил, что для начала удовольствуется соглашением со мной, а не со всем человечеством. Я поинтересовался, имеет ли он в виду меня одного или с товарищами. Он имел в виду всех нас. В таком случае без информации, передаваемой всем, не обойтись, стоял я на своем. Ему внове был такой дерзкий тон. Неплохо приучиться к любому тону, повторил я, и можно начать с меня. Уже не один пленник представал перед ним – и у всех тряслись поджилки, ибо он волен в их жизни и смерти. У меня, возможно, поджилки тоже трясутся, но волен он лишь в физическом моем существовании, а не в помыслах и желаниях. К тому же он добивается того, чтобы мы захотели с ним дружить – трясущиеся поджилки вряд ли способствуют такому желанию. И вообще: мучить пленников он может в соответствии со своими обычаями и на своем языке, но завоевывать их дружбу надо на их языке и согласно их обычаям.

После этого я замолчал, вызывающе глядя на него. Он тоже молчал – и достаточно долго. Я убедился, что старинное выражение «глаза метали молнии» – отнюдь не гипербола. Складывалось впечатление, что меня ослепляют прожекторами.

– Хорошо, пусть наша беседа транслируется, – сказал он потом. – Но если мы не договоримся, я должен буду показать своим подданным, как расправляюсь с упрямцами.

– Я это понимаю, – сказал я спокойно. Я очень волновался.

В ту же минуту дешифратор донес до меня возбужденные голоса друзей. Они, позабыв об осторожности, не мыслями, а словами обсуждали мое положение. Я прервал их разноголосый хор и пригласил послушать разговор с Великим разрушителем. Наступило удивленное молчание, потом Ромеро торжественно произнес одну из своих любимых напыщенных фраз: «Начинайте, адмирал, мы все превратились в слух».

Еще я услышал смятенное восклицание Лусина: «Какой ужас, Эли! Какой ужас!» – и понял, что оно относится к Андре.

– Приступим? – предложил Великий разрушитель.

Голос его угрожающе загремел. Приняв человеческий облик, он не усвоил человеческого обхождения. Для дружеских переговоров такой зычный рев был по меньшей мере нетактичен.

8

Он признавал наши успехи. Внешне мы похожи на старых его противников, галактов. Война с галактами, длившаяся бездну времени, близка к завершению. Они блокированы на оставшихся у них планетах. Вся их надежда ныне на то, что их оставят в покое, – напрасная надежда, он это объявляет твердо.

Но люди оказались неожиданно иными. Они сумели рассеять в Плеядах флот разрушителей, а в Персее взорвали одну из планет. Ему, Великому разрушителю, пришлось запретить своим кораблям выход на галактические дороги, захваченные людьми.

Зато тем прочнее он укрепился в звездном скоплении. Здесь его мощь опирается на шесть первоклассных крепостных планет со сверхмощными механизмами для искривления внутреннего звездного пространства. Нет в мире силы, способной прорвать такую ограду.

– Три наших корабля ее, однако, прорвали!

– Вам повезло: в момент вторжения вдруг ослабели защитные механизмы Третьей планеты. Больше это не повторится.

– Если вы не хотели нашего вторжения, то почему не выпустили нас обратно? – немедленно поинтересовался я.

– К переговорам это отношения не имеет, – прогремел он. – Важно, что вы захвачены нами, а не наоборот.

Что мы захвачены, я отрицать не мог.

Он повторил, что кое в чем мы превзошли разрушителей, зато многое у нас несовершенно, словно мы на заре цивилизации. Если мы объединимся, ничто не сможет нам противостоять.

– Так уж ничто? Зловреды… виноват, разрушители контролируют маленький район Галактики, звездные владения людей и того меньше. Не смело ли говорить о всеобщем владычестве?

Ответ Великого разрушителя был так неожидан, что я не сразу оценил его важность:

– Понимаю твой намек. Могущество рамиров, естественно, несравнимо с вашим и нашим. Но рамиры давно покинули скопление Персея и занялись перестройкой ядра Галактики: им не до людей и разрушителей, тем более не интересуют их трусливые галакты.

Я выслушал властителя так, словно знал о рамирах куда больше его. Мои друзья были более несдержанны: дешифратор донес до меня гул удивленных голосов.

– Оставим рамиров, у них хватает своих забот. Поговорим о принципах предлагаемого вами братства людей и разрушителей.

– Принцип элементарен: объединить в один кулак наше разрозненное могущество.

– Слишком элементарно для принципа. То, что вы назвали, – средство осуществления цели, а не цель.

– Я могу рассказать и о цели.

– Да, расскажите, пожалуйста.

Ничего нового о своих целях он не сообщил – те же подлые принципы угнетения слабого сильным, космическое варварство и разбой. Он предлагал не содружество, а совражество – ненависть ко всему, что будет не «мы». Он был безмерно упоен собой, если всерьез предлагал это людям. К тому же ему не хватало проницательности, этому Великому разрушителю с голосом водопада.

Я в ответ прочитал наизусть Конституцию Межзвездного Союза.

Великий разрушитель разгневался.

– Ты забыл, где находишься! – прогремел он.

– Хорошо помню! Я нахожусь у своих врагов.

– И ты осмеливаешься предлагать мне освободить покоренные народы и завести отвратительную взаимопомощь?

– Без этого немыслимо созидательное существование. Хотите вы или нет, с вами или против вас, но эти принципы пробьют себе дорогу.

Ему показалось, что он нащупал мое слабое место. Логика у него была доктринерского склада, в ней отсутствовала широта мысли. Наш спор был неравным – но не тем неравенством, на какое он рассчитывал.

– Ты сказал – созидательное существование? Чепуха! В мире существует один реальный процесс – разрушение, нивелирование, стирание высот. И мы своей разумной деятельностью способствуем ускорению этого стихийного процесса.

– Разумная деятельность людей иная.

– Значит, она неразумна. Вселенная стремится к хаосу. Разумно одно – помогать его распространению. Только в хаосе полное освобождение от неравенства и несвободы.

– Но ведь вы, разрушители, создали самую могущественную организацию в мире. Ваш жестокий порядок, ваша чудовищная несвобода для всех…

– Организация создана для увеличения дезорганизации, порядок служит для насаждения беспорядка, а всеобщая несвобода – лишь временный этап для абсолютного освобождения всех от всего… Мы содействуем глубинным стремлениям самой природы.

Он вел спор с самонадеянностью мещанина, уверенного, что мир исчерпан в его непосредственном окружении. Он был недоучкой, объявившим свое невежество философской системой, софистом, ловко сыплющим парадоксы. Разбить его было легко. Я сомневался лишь в одном: поймет ли он, что его разбили.

В голосе его грохотало торжество:

– Ты молчишь – значит, признаешь себя побежденным!

– Вы опровергаете самого себя.

– Это надо доказать.

– Разумеется. Начинайте обосновывать свое мировоззрение, а я покажу, что из каждой вашей посылки следует вывод, противоположный тому, какой делаете вы.

– Можно и так, – согласился он. – Моим подданным будет полезно лишний раз утвердиться в основах нашей философии, хотя она и без того прочна.

– И людям тоже полезно послушать курс вашей философии, – сказал я, но до него не дошла скрытая угроза этих слов.

Начал он, впрочем, оригинально. Вселенная возникла когда-то как бездна чудовищных различий. Пустое пространство – и звездные сверхгиганты, усложненная биологическая жизнь – и аморфная плазма; на этом полюсе – торчащий, как пик, всегда индивидуализированный мыслящий разум, на том – скудость разобщенных тупых атомов.

Неравномерность и неодинаковость, отвратительное своеобразие всего и во всем, варварство организованных сообществ, тирания порядка, несвобода иерархических структур – таким предстается нам начало мира, таким в значительной мере он выглядит и доныне.

– Но все только начинается со сложности, а идет к простоте, – грохотал он. – Разве, решая задачи, ты не переступаешь от сложного к простому? И разве нахождение внутренней простоты не является высшей целью познания? Что может быть благородней обогащения мира простотой? А какая простота выше всех? Простота примитива, не так ли? Значит, нужно обогащать мир примитивом, все снова и снова порождать примитив! А теперь я спрошу тебя: какой примитив проще и благородней? Хаос – надеюсь, ты не будешь отрицать этого. Вот мы с тобой и пришли к выводу, что у разумного существа есть единственная вдохновляющая задача – сеять повсюду хаос! И в хаосе освобождать себя от всех связей и подчинений, достигать совершенного единения с собой, ибо лишь в нем ты опираешься на самого себя, а на все остальное тебе наплевать!

В пространстве, продолжал он, дано шесть направлений, во времени – одно: вперед! Только вперед! Вперед к высшей форме существования – стиранию всех различий, растворению всех разнообразий. Таково направление развития в природе – такую цель поставили перед собой разрушители. Ломать неравномерности и разрушать неодинаковости! Уничтожать пустое пространство, чтобы звезды сбегались!

А главное – обрывать высокомерную жизнь, самое древнее из космических своеобразий и несвобод, самую тираническую из всех иерархий порядка, обрывать надменную жизнь, отчаянно сопротивляющуюся всеобщему радостному обезличиванию!

Обязательная для всех примитивизация – и распад сложных структур как лучшая ее форма. Всюду, всегда заменять биологическую естественность искусственностью автоматов, ибо нет ничего сложнее и запутаннее естественности, примитивней, проще и свободнее хорошего автомата! Галакты обреченно цепляются за отжившую неодинаковость, вымирающие своеобразия. Поставить их на пользу истребляющей деятельности разрушителей – или покончить с ними со всеми!

– Насколько я понял, вы ратуете за искусственность против естественности?

– Ты правильно понял. Ибо естественность противоречит разуму! Ибо естественность оскорбляет эстетическое чувство омерзительным нарушением равенства! Любой организм считает себя центром мира: он самостоятелен, он своеобразен, он в себе, для себя! Беспардонная, безмерная, возмутительная индивидуализация – вот что породила в мире биологическая жизнь. Этот чувствует одно, тот – другое, один мыслит так, другой – эдак, кто любит, кто ненавидит, кто равнодушен – как, я спрашиваю, снести такую разноликость? Мы объявили истребительную войну любому своеобразию – и прежде всего любой форме биологичности. В этих серьезнейших философских разногласиях – корень нашей вражды с галактами, отсюда наша война.

Должен сказать, что парадоксальность Великого разрушителя была неожиданна для меня. Он не был глупцом, разумеется, но мышление его было уродливо, как видения параноика. Я молчал, обдумывая возражения.

– О, мы знаем, что поставили себе не только вдохновенную, но и трудную цель! – гремел он. – Но мы осилим все трудности, сметем все преграды. Нет сейчас в мире таких искусных и трудолюбивых работников, как мы, это я тебе скажу не хвастаясь. Мы переоборудуем планеты, строим тысячи городов и заводов! И нам вечно не хватает рабочих рук и мозгов, мы их ищем и захватываем везде, где находим. И вся эта бездна знаний и умений, руки и механизмы, заводы и мозги поставлены на великую космическую вахту – службу расширяющемуся хаосу, освобождению мира от диктатуры порядка!

– Теперь я понимаю, почему вы именуете себя разрушителями…

– Да, поэтому! – Он с гордостью добавил: – Я ничего не создал, но способен все уничтожить! Надеюсь, я убедил тебя, человек, в исторической справедливости миссии разрушителей во Вселенной?

Тогда заговорил я.

Властелин разрушителей утверждает, что ничего не создал, но может все уничтожить. Если бы это было правдой, то в глазах человека выглядело бы очень непривлекательно. К счастью, это неправда. Он далеко не всемогущ в деле уничтожения, и сама его свирепая деятельность несет в себе клеточки созидания – достаточно упомянуть о возводимых им городах, заводах, звездных крепостях…

Ему кажется, что он уравнивает неодинаковости, а если покопаться, он громоздит новые неравномерности. Своеобразие объектов есть сущность мировой гармонии.

Создавая тепловую смерть на материальных телах, разрушители перенасыщают энергией пространство, и начинается обратный процесс – нарождение новых масс вещества, концентрация в них накопленной пространственной энергии. Вымывание горных вершин своеобразия – лишь одна сторона развития, другая его сторона – непрерывное горообразование. Вселенная порождает высоты различий так же постоянно, как и стирает их в серой равнинности одинаковостей.

Он утверждает, что Вселенная начала со сложности и идет к простоте. Я утверждаю, что Вселенная идет от сложного к простому и одновременно от простого к сложному. Эти два процесса совершаются рядом. И разрушители помогают обоим, а не одному. В этом единственном месте владыка прервал мою речь. Разрушители к возникновению различий отношения не имеют. Новые неравномерности – исключение, стихийно возникшее уродство в гармоническом процессе.

Я ухватился за неловкий поворот его мысли. Если исключения возникают стихийно, то, значит, правилом является возникновение исключений. Сами разрушители – одно из таких гипертрофированных исключений среди звездных народов. Порождение жизни, они уничтожают жизнь, но тем и самих себя. Совершенствуя искусственность, они превращают ее в естественность. Ибо естественность – окончательный результат всякой совершенствующейся искусственности.

– Так утверждают наши враги галакты. Но их софистика ненавистна разрушителям, отвергающим парадоксы.

– Я не заметил, чтобы вы отвергали парадоксы. А что до галактов, то мы и раньше были уверены, что они – естественные союзники людей.

– А мы – естественные враги, так?

– По-моему, да.

Он помолчал. Он еще не был убежден, что переговоры не удались.

– Не ты ли утверждал, что гармония мира требует единства разрушения и созидания?

– Да, я. Но то единство противников, а не друзей, взаимосвязь борьбы, а не дружеского союза.

Я помнил, что меня слушает не только кучка товарищей, но и масса неизвестных сегодняшних противников, – я взывал к их разуму: не все же были безумны, как их повелитель!

– Вы сами признаете, что мы сильнее галактов. Сегодня лишь передовой отряд человечества штурмует ваши звездные форты, завтра все человечество выстроится перед неевклидовой оградой Персея. Ваша философия разрушения восторжествует над вами самими – разрушители будут разрушены! От имени всех звездных народов объявляю вам войну. Отныне и непрестанно! Здесь и везде!

Властитель долго молчал, озаряя меня сумрачным сияньем глаз.

Молчание было заполнено взволнованным дыханием моих друзей, потом в него вплелись посторонние шумы. Мне хотелось верить, что это голоса подданных властителя, но холодной мыслью я понимал, что, вероятней всего, это помехи передачи.

Спустя некоторое время Великий разрушитель заговорил:

– Люди и их друзья – живые существа?

– Да, конечно.

– Самосохранение – важнейшая черта живого. Страх смерти объединяет всех живущих. Ты согласен?

Я понял, что он приговаривает нас к смерти. Эта надменная скотина жаждала смятения и отчаяния. Я знал, что никто из нас не доставит ему такой радости.

– Страх смерти велик, он объединяет всех живущих. Но людей еще больше объединяет гордость своей честью и правотой. Многое, очень многое для нас важнее, чем существование.

– Но вы не жаждете смерти, как радости?

Он расставил мне западню, но я не знал, как избежать ее.

– Разумеется, смерть – не радость…

Теперь его голос не гремел, а звучал бесстрастно, как голос Орлана, – это был вердикт машины, а не приговор властителя:

– Ты обречен на то, чтоб желать недостижимой смерти как радости. Ты будешь мечтать о смерти, в глупом человеческом неистовстве призывать ее. И не будет тебе смерти!

После этого он пропал.

Я остался один в огромном зале.

9

Орлан увел меня назад. Петри пожал мне руку, Камагин кинулся на шею. Я переходил из объятий в объятия, выслушивал поздравления.

– Вы всыпали этому державному подонку, будь здоров! – шумно ликовал Камагин.

Я не понял странного выражения «будь здоров», но восторг Камагина тронул меня.

– Будут репрессии, надо готовиться! – сказал Осима.

Он был энергичен и деловит, словно собирался немедленно отражать посыпавшиеся кары. А Ромеро печально сказал:

– Вы держались правильно. Но одно дело – декларации, другое – поступки. И поскольку жизнь ваша объявлена неприкосновенной…

– То будут мучить. Покажем, что муками человека не сломить.

Он смотрел на меня ласково и скорбно.

– Мне кажется, Эли, вы ожидаете грядущих мук с нетерпением, как недавно ждали боя. Вы – удивительный человек, друг мой. Впрочем, если бы вы были другим, вас не сделали бы адмиралом…

– Не будем об этом. Как вам нравится известие о рамирах?

Ромеро согласился, что главным в моей дискуссии с верховным зловредом является новость о существовании еще одной высокоразвитой цивилизации. К сожалению, рамиры слишком далеки от нас и на помощь против разрушителей их не позвать.

– Отдохните, Эли, – посоветовал Павел. – Неизвестно, что нас ждет уже через час.

Я опустился возле Мери, рядом присел Лусин. Бедного Лусина терзали противоположные чувства: восхищение моим мужественным поведением – так он выразился, и страх, что я навлек на себя наказание. Но главным все-таки было отчаяние: Лусин все не мог прийти в себя после встречи с Андре. Притихший Астр глядел на меня такими восторженными и испуганными глазами, что я попросил Мери отвлечь его. Она отослала Астра, а мне с упреком сказала:

– Ты преувеличиваешь разум и знания своего сына, но недооцениваешь его человеческие чувства. Когда ты спорил с владыкой разрушителей, у тебя не было лучшего слушателя, чем Астр.

Лусин сказал со вздохом:

– Андре, Эли. Дешифратор тоже.

– Говори мыслями, их я разбираю легче, чем слова.

Он объяснил, что Ромеро надел на Андре дешифратор, но мысли Андре тоже не радуют. Я настроился на излучение Андре, он сидел в стороне от всех, качая головой. Мысли его были тоскливым повторением все той же фразы: «Жил-был у бабушки серенький козлик, ах, серенький козлик, ах, серенький козлик…»

– Как же должны были его мучить, чтобы весь мир сузился до какого-то паршивого козла, – сказал я.

К Андре подошел Астр. Андре встрепенулся, поднял голову – мне показалось, что на его тупом лице появился отблеск мысли. Астр о чем-то его спросил. Андре не ответил, но и не отшатнулся в испуге – он вслушивался.

Я вскочил. Лусин задержал меня.

– Не надо к ним подходить, – посоветовал он через дешифратор. – Астра, единственного, он не боится, пусть Астр с ним повозится. Поверь мне, я разбираюсь в поведении Андре.

– Да, конечно, Андре низвели до состояния животного, а животных ты изучил лучше нас.

Мери молчала, до меня не доносилось ее мыслей, но и без слов и мыслей я понимал, что мучает ее. Я сказал:

– Над обстоятельствами мы не властны, Мери. Немного первобытного фатализма нам теперь не помешает – будет то, что будет.

Она грустно улыбнулась и так растерянно кивнула, что мне показалось, будто она лишь притворяется внимательной, чтобы не обидеть. В дни перед пленом я редко встречал ее, а сейчас видел, что она изменилась. И не уже сомневался, что изменение будет неожиданным. Я не раз убеждался, что жду от Мери одного, а реально происходит совсем другое.

Она сказала, отвернувшись:

– Не то, Эли. Разве мы не считались с возможностью неудач, когда начинался поход? Я вижу сейчас, что была слишком эгоистична.

– Не понял, Мери…

– Сейчас объясню. Я хотела разделить твою судьбу, какая бы она ни была. Где ты, Кай, там и я, Кая, – так я думала. Но я не просто разделила твою судьбу, я меняю ее, и в плохую сторону: тебе сегодня было бы проще, если бы не было меня и Астра.

– Ты преувеличиваешь, Мери.

– Ты сказал Эдуарду: «Если бы не было рядом семьи, я принял бы решение о плене гораздо раньше». Не перебивай меня, мне нелегко будет снова… Я не облегчила, а отягчила твою участь. Мне надо исправить свою ошибку. Пока я в плену, я тебе не жена, а такая же пленница, рядовой член экипажа. Я не хочу занимать твоего времени больше других, не хочу особого отношения… И Астр тебе теперь не сын, он не обязан значить для тебя больше, чем любой наш товарищ! Ты должен быть полностью свободен в своих решениях!

Я молчал. Ничего нельзя было изменить, события вышли из-под контроля. И еще я с отчаянием думал, что взвалил на себя непосильную ношу.

– Слова, слова! – сказал я потом. – Разве из клеток мозга вытравить живую душу?.. И разве от того, что я объявлю тебя такой же, как все, ты уже не будешь для меня особой? И если Астр скажет мне: «Адмирал Эли!», а не «Отец!», он перестанет быть моим сыном?

Но Мери слушала только себя.

– Поцелуй меня, Эли! И пусть это будет наш последний поцелуй. Я освобождаю тебя от нас.

Я поцеловал ее. Она минуту обнимала меня, потом оттолкнула.

У меня разошлись нервы, я пошел поговорить с кем-нибудь, кто поспокойней. Я искал Осиму и Ромеро, но натолкнулся на Андре с Астром. Астр тянул Андре за руку, тот покорно ковылял за ним.

– Я говорю с ним, а он не понимает, – сказал Астр печально, – Слушает и не понимает.

Я схватил руку Андре – лицо его жалко исказилось, он отшатнулся. Он поглядел на меня слепыми глазами, в них не было ни намека на сознание. Я снова подумал: как должны были мучить его, чтобы довести до такого состояния, – и бешенство захлестнуло меня, ярость на разрушителей, на себя, на самого Андре.

– Узнай меня! – крикнул я. – Я приказываю: узнай!

Андре стал вырываться, я не пускал, впивался взглядом в его потухшие зрачки.

– Узнай меня! Не выпущу, пока не узнаешь!

Андре вырвался и кинулся прочь. Я, вероятно, бросился бы вдогонку, если бы Астр не загородил дороги. В его глазах были слезы.

– Так с друзьями не поступают, отец! – сказал он с негодованием. – Ты сильный, а он больной.

Мощная сила вдруг отшвырнула меня от Астра. Все вокруг сперва завертелось, потом помутилось. Я падал в мутной бездне, падал долго, падал отвесно, шли годы, бессчетное число лет, а я все падал – так мне казалось. Я состарился и умер за время падения, падал мой высохший труп, он сморщился, испарил свои атомы, превратился в крохотный комочек – и лишь тогда я возродился. Я находился в том же зале, на том же месте. Вокруг меня были люди, мои друзья. Я видел страшное лицо Ромеро, помертвевшую Мери, полного ужаса Астра. Меня окликали, тянули ко мне руки, пытались пробиться ко мне.

Но я сейчас был недоступней, чем если бы унесся в другую Галактику. Великий разрушитель водворил меня в силовую клетку.

10

– Эли, что случилось? – кричала Мери. – Эли!

Она отчаянно пробивалась ко мне, другие тоже бились о неведомый барьер, как будто могли помочь, если бы очутились рядом. Осима, сохранивший спокойствие, приказал прекратить суету и вопли. Я отлично видел друзей, еще лучше слышал их – клетка, непроницаемая для тел, хорошо пропускала звуки и свет.

Осиме удалось наконец установить тишину. Он обратился ко мне так, словно испрашивал очередное распоряжение:

– Как чувствуете себя, адмирал? Повреждений нет?

– Все на высшем уровне, – отозвался я. Думаю, мне удалось говорить спокойно. Я попытался усмехнуться. – Меня изолировали от вас. И поскольку я лишен возможности свободно передвигаться, хочу передать власть, которой уже не способен нормально пользоваться. Назначаю своим преемником Осиму.

Ромеро размышлял вслух:

– Для чего разыгран этот спектакль, Эли? Вероятно, чтобы публично подвергнуть вас пыткам…

Пытки были навязчивой идеей Павла. Я потребовал, чтобы не меня не обращали внимания, что бы со мной ни случилось. Камагин молча сжимал кулаки, Мери плакала.

Больше всего я боялся, что разрыдается Астр, такое у него было перепуганное лицо, но ему удалось удержаться.

– Подходит время ужина. Ешьте и засыпайте, будто ничего не произошло, – сказал я. – Чем меньше вы станете смотреть на меня, тем легче будет мне и тяжелей разрушителям.

Вечером по эскалатору подали еду. В моей клетке ничего не появилось. Я усмехнулся. Фантазия Верховного разрушителя была скудна. Я растянулся на полу, как на постели. Никто больше не обращал на меня внимания, словно меня не было.

Когда половина людей заснула, к клетке подошел Ромеро.

– Итак, вас осудили на голод, дорогой друг. В древности голод считался один из самых мучительных наказаний.

– Пустяки. Старинная пытка голодом многократно усиливалась неизбежностью смерти, а мне эта опасность не грозит – я должен возжаждать смерти, но не обрести ее.

Когда Ромеро ушел, я притворился спящим. Мери и Астр еще долго не засыпали, Лусин что-то горестно шептал, ворочаясь на нарах. Мало-помалу мной начал овладевать полусонный бред, перед глазами замелькали светящиеся облака, их становилось все больше, свет разгорался ярче.

Вдруг я услышал чье-то бормотание. Я приподнялся.

По ту сторону прозрачного барьера, прижимаясь к нему щекой и хватая его руками, стоял Андре. Лицо его кривилось, что-то лукавое проступало в безумной улыбке, а глаза, днем тусклые, яростно горели. Я подошел поближе, но и вблизи не разобрал его быстрого бормотания.

– Знаю, – сказал я устало. – У бабушки серенький козлик. Иди спать.

Андре захихикал, до меня донеслись слова:

– Сойди с ума! Сойди с ума!

Мне показалось, что я наконец за что-то ухвачусь в ускользающем мозгу Андре.

– Андре, вглядись в меня, я – Эли! Вглядись в меня, ты приказываешь Эли сойти с ума, Эли, Андре!

Не было похоже, что он меня услышал. Я перевел дешифратор на излучение его мозга, но и там был только совет сойти с ума. Он не жил двойной жизнью, как иные безумцы, и в тайниках его сознания не таилось ничего, что не выражалось бы внешне.

– Нет, Андре, – сказал я не так для него, как для себя. – Я не буду сходить с ума, мой бедный друг, у меня иной путь, чем выпал тебе.

Он хихикал, всхлипывал, лицо его кривилось, боль и испуг мешались с насмешкой. Он бормотал все глуше, словно засыпая:

– Сойди с ума! Сойди с ума!

11

Не знаю, как мучились те, кого в древности обрекали на голод. Голодовку превратили в мерзкое зрелище – вот что бесило меня. Я не получал пищи, а у друзей еда не лезла в рот. Я слышал, как Мери кричала на Астра, чтоб он ел, но не видел, чтоб она сама брала еду.

Лишь Ромеро и Осима спокойно ели, и я испытывал к ним нежность, ибо это им было нелегко.

Однажды я гневно сказал подошедшей Мери:

– Разве мне легче от того, что ты истощаешь себя?

Глаза ее были сухи, но голос дрожал:

– Поверь мне, Эли…

– И слышать не хочу! Неизвестно, что ждет нас завтра. Истощенная мать – плохая защитница сына, неужели ты не понимаешь?

Она прислонилась головой к прозрачному барьеру, долго вглядывалась в меня, усталая и похудевшая. Ей наверняка было труднее, чем мне.

– Ты не выполняешь свои обещания, Эли…

– Ты о чем?

– Ты обещал относиться ко мне и Астру как ко всем другим.

– Я этого не обещал, Мери. Ты настаивала, но я не обещал. И ты сама нарушаешь собственные обещания, ты ведешь себя иначе, чем другие. Возьми пример с Осимы и Ромеро.

– А ты посмотри на Эдуарда. Он тоже не ест, Эли!

– Не мучайте меня хоть вы! – попросил я и лег, отвернувшись.

Она тихо отошла. Потом я видел, как она ела, Камагин тоже принялся за еду. Я сделал вид, что сплю, и так хорошо притворился, что и вправду заснул.

Вскоре я понял, что спать в часы общего бодрствования – это лучший способ. Вначале я делал усилие, чтобы задремать, но потом сон стал приходить, когда был нужен. Скорее всего это было забытье – я просто выключал сознание. На минуты, на часы – на сколько было нужно.

Я слышал, что голодающие представляют себе еду – и распаляются до исступления. Меня не влекли картины пиршеств и обжорства. И муки жажды тоже, по-моему, преувеличены бесчисленными рассказами, сохранившимися в человеческой памяти.

Зато меня посещали иные видения, и они становились все ярче.

Я опять увидел странный зал с куполом и полупрозрачным шаром и бегал вдоль его стен. На куполе разворачивались звездная панорама, и среди неподвижных светил снова мчались искусственные огни, и я знал, что каждый огонек – корабль нашего флота, штурмующего Персей. Я всматривался в огни звездолетов: вначале их движение было непонятно, потом до меня дошло, что они охотятся за темными космическими телами вне теснин Персея: Аллан подтягивал захваченные шатуны к скоплению, заканчивая подготовку к их аннигиляции у неевклидова барьера, чтобы ворваться внутрь вместе с новосотворенным пространством.

– Я еще раз побывал в галактической рубке разрушителей, – сказал я Ромеро.

Он печально и испытующе посмотрел на меня.

– В древности многие психологи считали сновидения исполнениями желаний, обуревающих людей в реальной жизни. Надо признать, друг мой, что ваши видения хорошо копируют ваши желания.

Боевая рубка приснилась мне один раз, зато Великого разрушителя я видел часто. Он появлялся, окруженный сановниками, среди них был и Орлан, докладывавший собранию, как ведут себя пленные.

Фантазия моя придавала разрушителям такой диковинный облик, они были так бредово фантасмагоричны, что ни до, ни после я не находил похожих среди реальных врагов.

Ромеро пишет в отчете, что своими видениями я иронизировал над врагами и вообще ирония – характерная форма моего отношения к действительности. Возможно, это и так, но сам Великий разрушитель и Орлан являлись ко мне в привычном нам виде, призрачно копирующем людей. Остальные, правда, были удивительны и разнообразны.

Одни были похожи на древние шкафы, у других, когда они начинали говорить, вместо голов распускались пышные кроны – и они становились чем-то вроде земных деревьев, третьи, когда к ним обращался властитель, растекались, их речь в полном смысле слова текла – то мутным, то красноватым, то голубым ручейком, клокочущим, извивающимся, и все вглядывались в их пенящиеся слова – а потом, замолчав, они спокойно стекались назад, снова становились телом, и тело, малоприметное, серенькое, скромно стиралось где-нибудь в уголке среди прочих сановников.

Но красочней всего были «взрывники» – так я назвал этих диковинных существ, разлетавшихся огненным веером, когда на них падал взгляд Великого разрушителя. Очевидно, сами по себе они были столь невыразительны, что глаз на них не задерживался. А речь их была так феерична, ответы сыпались такими пылающими комьями, что я сжимался в своей клетке, боясь, что меня опалит огненным словом.

И облик сановников Великого разрушителя, и способы их общения были так невероятны, что я все чаще думал: уж не схожу ли я с ума?

Однако было нечто, что удерживало от этого вывода. Тело мое слабело, но дух оставался ясным, все остальное, кроме бредовых видений, было реальным: я различал вещи и друзей, вещи не меняли своих естественных форм, друзья говорили со мной, я отвечал, ни один не засомневался в разумности моих ответов, беседы наши шли как обычно, только становились короче: мне все труднее было говорить.

И еще одно, тоже важное обстоятельство. Безумной была внешность сановников Великого разрушителя, но не сами дискуссии. Тут все было логично. Я и мои помощниками, попади мы в аналогичное положение, рассуждали бы похоже – говорю о фактах и логике, но не о способе передачи информации.

– Вы сказали, что сон некогда рассматривался как исполнение желания? – как-то сказал я Ромеро и даже, собрав все силы, тихо засмеялся. – Я все больше убеждаюсь, что это так. Во сне я неотвратимо одолеваю наших врагов.

С некоторых пор Ромеро стал иначе относиться к моему бреду: теперь не было дня, чтобы он не поинтересовался, что я видел во сне.

– Я попрошу вас, дорогой друг, и впредь рассказывать ваши видения в мельчайших подробностях, – сказал он.

– Ищите развлечений? – Не знаю, уловил ли он обиду: мой голос был так слаб, что стирались все интонации. – Или вам нужна дополнительные сведения о моем душевном состоянии?

Он покачал головой.

– Ваши видения больше похожи на информацию – фантастически, правда, искаженную, но о реальных событиях, – чем на порождение болезненного бреда.

– Они порождены ежедневными вопросами Орлана, Павел. Чем я еще могу отплатить врагам, если не повторяющимся бредом об их неизбежной гибели?

Я ненавидел Орлана. Он ежедневно обрисовывался около моей клетки. Он стоял, полупрозрачный, неподвижный, лишь шея неторопливо вытягивалась, унося голову вверх, и бесстрастно интересовался:

– Тебе еще не хочется смерти, человек? Надеюсь, тебе плохо?

Я смотрел на его безжизненное лицо и весь накалялся.

– Мне хорошо. Ты даже вообразить не можешь, остолоп, как мне хорошо, ибо я до своей кончины еще увижу твою гибель, гибель твоего властителя, гибель всех его прихлебателей. Передай своему верховному чурбану, что я бесконечно радуюсь жизни.

Орлан со стуком вхлопывал голову в плечи и исчезал.

12

А затем произошел перелом – я помню его во всех подробностях. Вечером, перед ужином, я приказал себе уснуть, а когда очнулся, была ночь и все спали. Я сел – встать и пройтись по клетке, как делал еще недавно, не было сил.

Не открывая глаз, я вслушивался в сонное всхлипывание, шуршание поворачивающихся тел, храп мужчин, развалившихся на спине, свист носов тех, кто разлегся на боку… В последнее время я стал хуже видеть, к тому же в ночные часы самосветящиеся стены тускнели. Зато обострился слух – до меня свободно доходили звуки, которых в нормальном состоянии я просто не слышал.

И я легко разобрал (еще до того, как шаги приблизились), что кто-то подкрадывается ко мне. Так же безошибочно, все не еще открывая глаз, я определил, откуда послышался шум. Я поднялся на ноги и минуту стоял, пересиливая головокружение.

Перед глазами замелькали глумливые огоньки, в изменяющейся их сетке пропал тусклый, спящий зал. Я терпеливо дождался, пока погаснет последняя искорка, и, ощупывая воздух руками, чтоб не удариться о невидимые препятствия, медленно пошел к прозрачной стене. Я делал шаг и останавливался, от каждого шага в глазах вновь вспыхивали искры, нужно было не дать им разгореться до головокружения. Потом я долго всматривался в маленького человечка, который налег телом на невидимую стену.

– Астр, зачем ты пришел? Ты должен держаться, будто меня не существует.

Эту недлинную речь я произносил минут пять.

– Отец! – прошептал он, плача. – Может, хоть ночью я смогу передать тебе пищу?

Он тщетно старался просунуть сквозь прозрачное препятствие кусочки еды. Он вбивал их в силовой забор – они падали на пол, он поднимал их, снова пытался просунуть. Плач его становился все громче.

Я смотрел на него, вяло соображая, чего ему еще надо. Мне не хотелось есть, не хотелось разговаривать, я лишь одно понимал: рыдания могут разбудить Мери – и она не справится с приступом отчаяния.

– Астр, иди спать! – сказал я. – Даже атомные орудия наших предков не разнесут эти стены, а ты хочешь пробиться сквозь них слабыми кулачками.

На этот раз я говорил связной речью, а не словесными корпускулами. Астр бросил на пол принесенную еду, стал топтать ее ногами. Он все громче плакал. У него был слишком горячий характер.

– Перестань! – приказал я. – Стыд смотреть на тебя!

Ненавижу! – простонал он, сжимая кулаки. – Отец, я так ненавижу!

– Иди спать! – повторил я.

Он уходил, через каждые два-три шага оборачиваясь, а я смотрел на него и думал о нем. Он был сыном шестнадцатого мирного поколения человечества, даже слово это – ненависть – было вытравлено из словаря людей задолго до его рождения, он тоже его не знал. И он сам, опытом крохотной своей жизни, открыл в себе ненависть, ибо любил.

Наш тихий разговор привлек Андре. Безумец спал мало, и в часы, когда все отдыхали, неслышно прогуливался по залу, неизменно напевая «Жил-был у бабушки серенький козлик…»

Он подошел к месту, откуда Астр пытался пробиться ко мне, и оперся локтями о силовые стенки. Он лукаво посмеивался истощенным постаревшим лицом, он подмигивал. Сперва я не разобрал его шепота, мне показалось по движению губ, что повторяется все тот же унылый совет сойти с ума, но вскоре я разглядел, что рисунок слов иной, и стал прислушиваться. Фразу «Не надо» – я расслышал отчетливо.

– Ты даешь мне новый совет? – спросил я, удивленный. – Я правильно тебя понял, Андре?

Он забормотал еще торопливей и невнятней, лицо его задергалось – слова так быстро сменяли друг друга, что я опять ничего не понял.

– Уйди или говори ясно, я очень устал, Андре.

На этот раз я услышал фразу:

– Ты сходишь с ума! Ты сходишь с ума!

– Радуйся: я схожу с ума! – сказал я горько. – Все, как ты советовал, Андре. Я искал другого пути, кроме безумия, и не нашел его. Что же ты не радуешься?

– Не надо! Не надо!

Только теперь, когда он повторил эту фразу, я понял, к чему она относилась. У меня снова закружилась голова. Я привалился к стенке, простоял так несколько минут, опоминаясь. Когда я очнулся, Андре уже не было. В полумраке сонного зала я увидел торопливо удаляющуюся согнутую фигурку.

У меня не хватило сил добраться на тряпичных ногах до середины клетки, я опустился на пол, где стоял, и вскоре забылся, а еще через какое-то время увидел штурмующие Персей корабли Аллана.

Однако этот раз не было зала с подвешенным посредине полупрозрачным шаром – только звездная сфера.

Я несся среди звезд, я сам стал неким подобием космического тела.

Но я и в бреду сознавал, что я не космическое тело, а человек, и не лечу в космосе, а где-то покоюсь, и вокруг не реальные светила, а их изображения на экране, и бешеный мой полет – не настоящее движение, а лишь поворот телескопического анализатора: я не мчался, рассекая проходы между светилами, а прибором отыскивал эскадры Аллана.

И когда засверкали галактические корабли, я жадно, повторяя вслух цифры едва шевелящимися губами, считал их. Две светящиеся кучки, две растянувшиеся струи огней по сто искр (каждая искра была хорошо мне знакомой сверхсветовой крепостью) неслись клином – острие нацеливалось на Оранжевую, тусклую, постепенно гасшую; я уже хорошо знал, что означает ее зловещее исчезновение.

«Пробьются или не пробьются?» – думал я, трясясь слабой дрожью: у меня не хватало сил и на дрожь, лишь мысли пока не теряли ясности. «Пробьются или нет?» – думал я, выискивая темные тела в густо пылающей массе огней. Тел было не меньше десятка. Они неслись, покорные могучим механизмам кораблей, каждое в миллионы раз превосходило звездолет по объему и массе, а самое массивное составляло острие клина – вытянутая шея желтовато-белых огней кончалась черным клювом.

– Сейчас клюнет! – шептал я, меня все мучительней била дрожь, я плотнее закрывал глаза, чтобы отчетливее увидеть, что будет.

А затем темное тело взорвалось – и сотни звездолетов ринулись в фокус взрыва. В моем мозгу путались звезды и корабли: звезды ошалело неслись в стороны, расшвырнутые новым пространством, а корабли пожирали новосотворенный простор пастями аннигиляторов и рвались вперед, на исчезнувшую Оранжевую – к нам на помощь…

Потом я стал уноситься вверх. Я лежал на боку, скрючившись, меня по-прежнему била слабая дрожь, жизнь еле теплилась во мне, а в чадном бреду тело мое, могучее, как галактический корабль, вольно летело в пространстве. Я не знал, куда меня уносит, ликующее ощущение заполнило меня всего – свобода!

Я упал на пол в знакомом зале, на троне восседал властитель, обширное помещение заполняли странные лики и фигуры – образины, а не образы, я много раз видел их во сне…

Я попал на совещание у Великого разрушителя.

13

Я знал, что увидеть меня нельзя, но отполз в угол, откуда открывался хороший обзор. Властитель чего-то ждал, и все молчали. «Плохи у них дела, если они так подавлены», – злорадно подумал я.

Сановники внезапно зашевелились. Один, темная уродливая тумба, пышно разбросал крону – теперь был похож не то на орех, не то на платан, и все рос, ветви ползли вверх и на середину зала, листья наливались фиолетовым сияньем. Разрастается речью, подумал я огорченно; по опыту прежних снов я знал, что не пойму их языка. Они могли разражаться, разряжаться, взрываться, растекаться, разрастаться, вызваниваться словами – смысла я не понимал.

Но сейчас с удивлением сообразил, что отлично разбираюсь в произнесенном: сановник информировал собрание, что лишь неполадками на Третьей планете можно объяснить опасное вклинивание человеческого флота во внешние обводы неевклидовой улитки.

– Вторая и Четвертая планеты приняли на себя гравитационное напряжение Третьей, – шелестел платаноподобный сановник. – Флоту врага не проникнуть в нашу звездную ограду, Великий…

Владыка раздраженно сверкнул глазами – они вспыхнули как прожекторы. Пышная крона оратора стала морщиться и опадать, он превращался из дерева в прежнюю тумбу. Голос Великого разрушителя гулко гремел (в моих снах нормально разговаривали лишь он да Орлан).

– Удалось ли отбросить врага на исходные позиции?

Ему ответил один из тех, что превращались в ручьи, и я опять хорошо разобрал его льстивую, извилистую, журчащую и пенящуюся речь:

– Сделано много, очень много, о Великий, флотилии врага не проникнуть внутрь, им не удалось проникнуть, нет, не удалось, их выпирает назад крепчающая неевклидовость, их выпирает…

– Они выброшены за пределы скопления?

– Нет, пока нет, не выброшены, нет, – завертелся говорливый ручей, – но их оттесняют, их оттесняют, их оттесняют…

Великий разрушитель махнул рукой, и ручей мгновенно иссяк.

– Они аннигилировали одну планету, а тащат с собой больше десяти. Что произойдет, если они повторят аннигиляции?

Теперь разлетелся один из «взрывников». Его пылающие осколки еще парили над вельможами и властителем, а я уже знал, какие сведения передавал фейерверк.

– Каждая аннигиляция— прорыв около одной десятой неевклидовых препятствий. Если враги полностью превратят в пустоту захваченное космическое вещество, им удастся проникнуть в скопление.

– Что останется нам тогда?

В ответ зазмеился новый сановник. Он так переламывался, извивался и скручивался, что страшно было смотреть. Его информация была малоутешительна для разрушителей:

– Последний шанс тогда, последний шанс – сражение, флот против флота, флот против флота, собрать все корабли, все корабли отовсюду, и ударить, ударить, задушить, распасться, распасться!..

– Сам распадайся! – рявкнул Великий разрушитель. Оратор не распался, а опал и быстренько уполз на старое место. Владыка продолжал свой громогласный допрос:

– А если не сумеем нанести врагам поражение в бою? Каковы прогнозы на этот случай?

Очередной оратор, вспыхнув столбом пламени, так бешено завертелся у трона, что я чуть не ослеп от буйного информационного огневорота.

Этот стратег предлагал бежать на защищенные планеты и закольцеваться на них.

– Иначе говоря, покинуть межзвездные просторы, которыми столько поколений мы владеем безраздельно, – сумрачно сказал властитель. – Перейти на положение галактов, заблокированных в своих звездных логовах? Обороняться без шансов на победу? И все с этим согласны? Неужели нет другого решения?

Оказалось, что все, наоборот, не согласны с огненным пораженцем. Ораторы разрастались, рассыпались, растекались протестами, взрывались и змеились возражениями, пылали опровержениями, разряжались молниями критики. Для всех было ясно, что бегство на укрепленные планеты – лишь начало конца.

На меня особое впечатление произвело туманное слово одного из военачальников – туманное не потому, что мысль, заключенная в нем, была неясна, нет, высказывался он четко. Но, рассказывая о своих соображениях, он использовал еще никем не примененный способ – заклубился синеватым облачком и стал оседать на присутствующих.

– Наши противники и не будут атаковать защищенные планеты, – зловеще моросила холодная информация туманного стратега. – Они не станут подвергать опасности свои корабли, не надейтесь на это. Враги соединятся с разблокированными галактами, выпросят ужасные биологические орудия и расстреляют нас. Не забывайте, что переавтоматизация наших организмов на более надежную механическую основу не завершена!

Властитель задумался.

– Верно, все верно! – прогремел он. – Прогрессивный процесс примитивизации только начат. Философски мы давно определили свою историческую миссию как превращение организмов в механизмы. Я недавно подробно об этом рассказывал в споре с тем упрямым дурачком, которого мы захватили в плен. Но практически – сделали недостаточно. И если биологические орудия галактов появятся у наших планет, спасения не будет. Соединения людей с галактами допустить нельзя. Я хотел бы узнать: что на Третьей планете? Передачу информации разрешаю только для новостей.

Выступил новый оратор – и я понял, почему Великий разрушитель заранее ограничил его выступление. По залу поплыло зловоние.

Сановник – существо, похожее на головоглаза, но без сверкающего перископа – окутался желтым дымом, и я, задохнувшись, схватился за нос, и если не зажал его полностью, то лишь потому, что не хотел упускать интересной информации. Оратор просмердел, что новый Надсмотрщик Третьей планеты принял командование над Управляющим Мозгом, неполадки незначительны, хотя в сложившейся острой ситуации едва не вызвали катастрофических последствий. Ныне их исправили, и Третья планета, мощнейшее сооружение Персея, снова в строю.

И если в первой фазе прорыва она ослабила противодействие, – дышала на меня нестерпимой вонью речь оратора, – то сейчас ей удалось ввести в свои неевклидовы захваты новосозданные объемы пустоты. Помощь Второй и Четвертой планет значительна, но исход схватки решила Третья, я на этом настаиваю и, если будет дозволено…

– Хватит! – загрохотал властитель. – Для присущего тебе способа передачи мысли твоя речь излишне многословна. Пусть Орлан доложит, как чувствуют себя пленники и что с ними делать.

Я не услышал от Орлана чего-либо важного. Пленники подавлены испытаниями, выпавшими на долю адмирала, сам адмирал бодрится, хотя ослабел и уже не может передвигаться. Ничего, кроме того, что он восхищен такой жизнью, от него не добиться.

– Как поступить с пленниками, зависит от того, что собираемся делать мы сами, – сказал Орлан.

– Эвакуироваться! – прогремел властитель. – Никелевая планета в опасной близости от района штурма. Мы перебазируемся на Марганцевую или на Натриевую. Пленников прихватим с собой.

– Ни на Марганцевой, ни на Натриевой не удастся обеспечить их существование, Великий. Люди – биологически слабые объекты, у них трагически узок спектр жизненных условий.

– Это их дело – узок он или широк! Пусть знают, что с такими биологическими структурами не завоевать господства во Вселенной. Погрузить людей и всех, кто с ними, в захваченный звездолет и завтра же отправить на Марганцевую.

– Будет исполнено, Великий! Что до адмирала… Ты гарантировал ему жизнь, Великий.

– Я гарантировал лишь то, что не буду покушаться на его жизнь. А если этот чванливый неудачник подохнет благодаря собственным усилиям, не опечалюсь. Еще меньше буду страдать из-за гибели его друзей. Из всех звездных народов, которые мы покоряли, люди самые отвратительные: неудачное телосложение, отсталая философия, аристократического примитива ни на грош. Правда, мы их еще не покорили, но, когда это случится, пусть пеняют на себя!

Я расхохотался. Я катался по полу и задыхался от смеха. Я уже не боялся, что мое присутствие откроют обнаружат – мне было плевать на их месть: часы их сочтены, они сами это понимают.

И вдруг бред оборвался, я услышал словно со стороны то, что представлялось мне торжествующим хохотом, – слабое всхлипывание, жалкое бормотание. Я лежал у невидимой стены, ослабевший так, что уже не мог пошевелить рукой. И, вероятно, самым тяжким физическим усилием всей моей жизни было то, какое понадобилось, чтобы приподнять голову.

С другой стороны барьера на меня смотрел Ромеро. Он с надеждой сказал:

– Мне кажется, дорогой друг, вам привиделось новое сновидение?

Он так впился в меня глазами, такая внутренняя страсть была в его вопросе, что это подействовало на меня лучше лекарства. С каждым его словом ко мне возвращалось сознание.

14

Я поднялся на ноги.

– Замечательный сон! – прошептал я. – Вы посмеетесь, Павел.

К Ромеро присоединились Камагин и Лусин, за ними подошли Осима и Петри. Они слушали, но не смеялись. А я все не мог удержаться от смеха – при озаренных по-дневному стенах фантастические фигуры и лики ораторов, нелепый язык их речей казались еще забавней.

– Интересный сон! – неопределенно сказал Петри.

Осима молча пожал плечами, а Камагин воскликнул:

– Видения фантастичны, а действительность чудовищна! К сожалению, единственный отпор, который мы можем оказать этим мерзавцам, – поиздеваться над ними в воображении.

– Очень уж сложны эти сны, чтоб быть только снами, – с сомнением сказал Ромеро.

Как и все люди его эпохи, Камагин был последовательным рационалистом. Ромеро искал в суевериях зерно истины, Камагин начисто ее отвергал. Нас с Камагиным разделяло пятьсот лет человеческого развития, но во многом он был мне ближе Ромеро.

– Уж не хотите ли вы сказать, что какой-то неведомый друг снабжает адмирала секретной информацией, зашифровав ее в сны?

Ромеро раздраженно возразил:

– Я хочу сказать, что нисколько не был бы удивлен, если бы это было так. Во всяком случае, я запомнил и галактическую рубку, которую дважды посетил адмирал, и то, что Аллан штурмует Персей, вбивая между его светилами таран аннигилируемых планет, и то, что на Третьей планете, мощнейшей крепости разрушителей, неполадки, и, наконец, то, что наши друзья галакты обладают какими-то биологическими орудиями, приводящими в ужас разрушителей. Согласитесь, что до того, как Эли стали посещать его сны, ни о чем подобном мы не слышали. Стало быть, сновидения, несут в себе принципиально новую информацию. Другой вопрос – правдива ли она.

Маленький космонавт вспылил:

– Бредовые видения голодающего – вот что это такое! – Он с раскаянием повернулся ко мне. – Адмирал, я не хотел вас оскорбить.

Я через силу улыбнулся.

– Разве я не голодающий? И что все это бред – не отрицаю.

Ромеро холодно проговорил:

– Я выдвигаю такое утверждение: если хоть один из фактов, открытых нам в сновидениях адмирала, окажется реальным, то и все остальные также будут правдивы. Согласны?

– Согласен! – Камагин насмешливо добавил: – Вы забыли, Ромеро, одно известие из сна адмирала. Оно допускает непосредственную проверку: нас сегодня собираются эвакуировать на какую-то Марганцевую планету. Сегодня, Павел! И если день пройдет и эвакуации не будет…

Камагин еще не закончил, как Ромеро поднял трость.

– Принимается. Итак – сегодня!

– Стены посветлели, – сказал я со вздохом. – Сейчас появится наш мерзкий тюремщик и поинтересуется, не возжаждал ли я смерти.

Орлан появился, словно вызванный.

– Адмирал Эли, первое испытание закончено, – сказал он бесстрастно. – Тебе дадут поесть. После еды вы все должны собраться. Пленных эвакуируют с Никелевой планеты на Марганцевую.

Ромеро выронил трость, Осима, всегда сдержанный, вскрикнул. Камагин распахнутыми, полубезумными глазами смотрел на меня.

Орлан исчез так же внезапно, как и появился.

Часть третья

Мечтательный автомат на третьей планете

И на что мне язык, умевший слова

Ощущать, как плодовый сок?

И на что мне глаза, которым дано

Удивляться каждой звезде?

И на что мне божественный слух совы,

Различающий крови звон?

И на что мне сердце, стучащее в такт

Шагам и стихам моим?!

Лишь поет нищета у моих дверей,

Лишь в печурке юлит огонь,

Лишь иссякла свеча – и луна плывет

В замерзающем стекле…

Э.Багрицкий

1

Эвакуация походила на бегство.

В зал хлынули головоглазы. Нам не дали ни обсудить приказа, ни просто перекинуться соображениями. Человеческим языком головоглазы не владели, но зрение у них было зорче нашего, а гравитационные оплеухи впечатляли больше слов. Вновь появился Орлан, и мы впервые услышали его истошный крик, раздававшийся потом так часто, что он и поныне звучит в моих ушах:

– Скорей! Скорей! Скорей!

Я многого не помню в начальных минутах эвакуации, я потерял сознание до того, как исчезла силовая клетка. Пришел я в себя на нарах, рядом, сжимая мои руки в своих, сидела Мери, молча стояли молчаливые друзья. Я услышал ее счастливый голос:

– Очнулся! Он живой!

Я хотел сказать, что неживым я быть не могу, раз мне гарантирована жизнь, но сил не хватило даже на шепот. Зато я постарался глазами передать, что чувствую себя превосходно. Мери расплакалась, уткнувшись головой мне в грудь.

– Великолепно, адмирал, – объявил Осима. – Пока вы лежали без сознания, вас покормили.

– И ели вы с аппетитом, – добавил Ромеро, улыбаясь. – Но потом вдруг окаменели, и мы порядком перепугались.

– На какой корабль нас грузят? – спросил я, понемногу овладевая голосом.

– На «Волопас», – Осима иронически усмехнулся. – Побаиваются вселенские завоеватели показывать нам свои корабли.

С помощью Ромеро и Мери я приподнялся. В зал вполз Громовержец, на нем сидел Лусин. Мы с Мери и Петри примостились за его спиной.

– Включай мотор, – сказал Петри Лусину. Но Лусин так радовался моему освобождению, что не обратил внимания на поношение своего любимца.

Крылатый ящер быстро пополз по коридору, но в распределительном зале его затерли в угол пегасы. Летающие лошади с визгом и ржанием топотали в туннеле, стремясь поскорее вырваться на воздух. На одном из пегасов промчался Астр, он радостно помахал рукой.

– Не забудь: номер восьмой! – крикнула ему Мери.

– Неплохо ездит, – заметил Петри. Словечко «неплохо» у этого флегматичного человека было высшей формулой одобрения.

Мне тоже показалось, что Астр как влитой сидит на пегасе, он лихо пригибался к шее коня, ловко поджимал ноги, чтоб не мешать работе крыльев, – сам я так не сумел бы. Даже Лусин признавал, что ездить на пегасах посложней, чем на старых бескрылых лошадях.

Громовержец, выбравшись наружу, взмыл вверх.

Мы опять увидели в зените крохотное белое солнце, неприветливое, бессильное светило, не способное ни утеплить планету, ни затмить лихорадочное сверкание звезд. Внизу простиралась мертвенно зеленая равнина – никелевые поля, никелевые леса, озера и реки никелевых растворов. И везде, куда хватал глаз, громоздились шары звездолетов, огромные, угрюмые – горы рядом с холмиком «Волопаса», приткнувшегося в центре образованной ими долинки.

Громовержец не успел завершить витка над «Волопасом», как попал в гравитационный конус. Дракона так быстро швырнуло вниз, что Лусин закряхтел, Мери застонала, а у меня замерло сердце.

Еще быстрее нас засосало в недра «Волопаса» и здесь, на причальной площадке, веером поразбросало – дракона в одну сторону, Мери с Лусиным в другую, а меня с Петри в третью.

– Берегитесь! – закричал Петри, увлекая меня с площадки. На нее валились другие драконы, засосанные гравитационной трубой.

Я не сумел быстро отскочить, и на меня упал Ромеро, а на Ромеро – Камагин. К счастью, ни один из гигантских ящеров на нас не свалился – иначе все счеты с нами были бы покончены сразу.

– Дома! – сформулировал Осима наше общее чувство.

Мы шли вдоль знакомых зданий, еще недавно наших квартир; во Вселенной, вероятно, не было уголка более близкого нам, чем этот. И разрушители ничего не тронули в комнатах, то один, то другой из пленников выбегал на улицу и радостно сообщал, что все сохранено, как было до высадки на зеленую планету.

– Загляни, как у нас, – попросил я Мери у дверей в нашу квартиру. – А я пойду в обсервационный зал. Не беспокойся, мне хорошо.

Я не сделал и двух шагов, как мимо пробежал Астр со склянкой в руке. Я окликнул его, он не отозвался.

– Куда он умчался? – спросил я Мери. – В такое время разгуливать по звездолету небезопасно!

Она лукаво улыбнулась.

– Ничего с ним не будет. Подождем здесь его возвращения.

Астр возвратился минут через пять. Он сиял.

– Все исполнено, мама! – кричал он издали. – Я выплеснул склянку. Планета заражена.

Я ничего не понимал.

– Заражена? Может, все-таки объяснишь, Мери, что происходит?

Оказалось, Астр распылил на планете жизнедеятельных бактерий, питающихся никелем и его солями. Планета теперь заражена жизнью. Вначале процесс будет совершаться незаметно, потом убыстрится, пока на поверхности и в никелевых недрах не забушует эпидемия жизни. И тогда оборвать жадное ее разрастание будет возможно, лишь полностью уничтожив планету.

– Я теперь жизнетворец, отец! – с гордостью сказал Астр.

– Ты молодец! – сказал я и похлопал его по плечу.

На экранах разворачивалась звездная сфера. Мы находились где-то на окраине скопления. Я навел умножитель на Оранжевую. Это был сверхгигант такой неистовой светимости, что он представлялся скорее крохотной луной, чем звездой. Была хорошо видна и ее единственная планета: она сверкала то желтым, то синевато-белым, словно ее отражающая способность менялась при повороте вокруг оси.

После кратковременного оживления мне вновь стало плохо. Петри первый заметил, что я теряю сознание. Пришел в себя я на улице. Петри нес меня, рядом шли друзья. Я попросил опустить меня на землю, Петри отказался. В комнате я лег на диван. Друзья настроились на мое излучение, мыслями беседовать было не только безопасней, но и легче – мне, во всяком случае.

– Произошли удивительные события, надо в них разобраться, – сказал я. – Я хотел бы знать ваше мнение, Павел.

Ромеро не успел начать, как в комнату вошли Астр с Лусином и Андре. Андре был одет в новое, выбрит, причесан – все это проделали Лусин с Астром, когда добрались до квартиры Лусина. Он теперь больше напоминал прежнего Андре, постаревшего, похудевшего, – такими, вероятно, наши предки поднимались с постелей после болезни. Одно лишь лицо, отсутствующее, то подергивающееся в лукавой ухмылке, то испуганно кривящееся, да бессмысленно тусклые глаза говорили, что разум не вернулся.

– Можно побыть с вами? – спросил Астр за троих.

Против Астра я возразить не мог, но Андре меня смущал.

– Разве вы не заметили, что у Андре сумасшествие не болтливое? – успокоил меня Ромеро. – Когда-то утверждали, что каждый сходит с ума по своей системе. Система безумия нашего несчастного друга – замкнутость. Поговорим о ваших снах, Эли.

– Сны адмирала относятся, по древней терминологии, к вещим, сейчас против этого не восстает даже скептик Камагин, – сказал он дальше. – Сновидения Эли – своеобразная информация, переданная тайными нашими друзьями. И, похоже, они в непосредственном окружении Великого разрушителя. Откуда, в противном случае, могли бы вы узнать, что происходило на военном совете врагов? И если форма передачи фантасмагорична – вряд ли стратеги разрушителей разрастаются кронами, взрываются и разливаются ручьями, – то содержание подтверждено фактом эвакуации. Возможно даже, что на нашей стороне выступают не отдельные разрушители, но организация. Кроется ли за неполадками на Третьей планете сознательная диверсия? Если так, то где эта Третья планета? И кто из приближенных властителя причастен к ней?

Ромеро закончил так:

– Сегодня единственным достоверным источником информации являются сновидения адмирала. Я понимаю, что нелепо просить Эли видеть побольше снов. Но запоминать все, что вы увидите во сне, друг мой, я прошу – абсолютно все, до самого тихого звука, до самого бледного силуэта. А теперь отдохните. И пусть вам приснятся новые сны – удивительней прежних.

Они поднялись все сразу. Мери хотела остаться, но я отослал и ее. Я догадывался, что ей не терпится в лабораторию. Я отлично посплю, заверил я. Лусин с Астром тормошили Андре, тот отстранялся с таким испугом, что мне стало его жаль.

– Оставьте Андре, он будет тихонько сидеть, я буду тихонько дремать, мы превосходно поладим друг с другом.

Вначале я и вправду хотел поспать, но сон не шел.

Я стал присматриваться к Андре.

Он уныло сидел в уголке, монотонно раскачиваясь, голова его была опущена, локоны, причесанные и помытые, метались как живые. Уже десятки раз я наблюдал Андре в таком состоянии полного отрешения, разница была та, что до меня не доносился дребезжащий голос, тоскливо бубнящий о сером козлике.

– Что же ты не советуешь мне сойти с ума? – спросил я. – И разве глупая бабушка уже отыскала пропавшего козлика?

Он приподнял голову, вслушался, от напряжения у него отвисла нижняя челюсть. Посторонние голоса уже проникали в него. Но глухие заборы по-прежнему прикрывали те части мозга, где творилось понимание.

– Андре, возвращайся! – сказал я, волнуясь. – Прошу тебя, возвращайся, Андре!

И это он услышал, не только услышал, но и что-то понял, потому что испугался, отодвинулся еще дальше в угол и там боязливо замер. Было какое-то жуткое противоречие между его лицом, озаренным отблеском далекого понимания и смятения, и невидящими глазами идиота.

– Не бойся, не укушу! – устало проговорил я и закрыл глаза – сон сковал меня бурно и крепко. Во сне я видел Орлана, а рядом с ним ухмылялся и хихикал Андре – и так подмигивал, словно намекал на известную только нам двоим тайну.

Ромеро, когда я рассказал этот сон, со вздохом сказал, что информации в нем маловато.

2

Порой казалось, что наши тюремщики отсутствуют, – так свободно мы ходили по городу и парку. Зато чуть мы приближались к служебным помещениям, как невесть откуда появлялся сторожевой головоглаз.

В обсервационном зале и днем и ночью было полно наших.

Я часто ломал голову над тем, для чего разрушители пускают нас сюда, раскрывая тем самым тайны укреплений Персея. Петри считал, что это входит в план покорения людей.

– Демонстрируют могущество. Расчет такой: устрашимся и запросим мира на их условиях…

И вправду, им было чем похвастаться. Мы мчались в окружении вражеских кораблей, а за россыпью зеленых огней разворачивалась величественная панорама: наплывала одна, другая звезда, к ним теснились третья и четвертая, и на всех умножители фиксировали планеты, сотни планет, обжитых, индустриализированных, с городами и заводами…

Камагин, штурман старой закалки, заносил в корабельную книгу – имелась у него и такая – все, что открывалось на стереоэкране. Вскоре у него появилась схема пройденного пути, не столь детальная, как составила бы МУМ, но достаточная, чтобы понять, как размещены в пространстве звезды, сколько у каждой планет и что на них обнаружено…

– Нам, безоружным, эти сведения не понадобятся, – сказал я Камагину, очень гордившемуся своим творением. – А если эскадры Аллана прорвутся, корабельные МУМ оценят обстановку точнее.

Камагин посмотрел на меня чуть ли не с сожалением.

– Я составляю не пособие к бою, а основу для размышлений. Меня временами поражает, как беззаботно люди вашего поколения перепоручают машинам все виды умственного труда. Так недолго и способность к мышлению потерять!

Осима был единственным, на кого демонстрация мощи разрушителей не произвела впечатления. Он считал, что все эти дьявольски оснащенные планеты с искусственными лунами и армадами крейсеров – на три четверти мистификация. Нас обманно кружат в одном и том же районе, показывая его с разных сторон.

Меня Осима не убедил. Мы приближались к Оранжевой, а не петляли вокруг нее. Настал день, когда она переместилась на ось полета, нас выворачивало в лоб на нее.

В этот день перед нами появился Орлан, и я совершил неосторожность. На корабле мы почти не видели его, и отвращение при взгляде на его бесстрастную образину понемногу стерлось. К тому же он больше не спрашивал, не надоела ли мне жизнь, не возникал, словно из небытия, а нормально – порхая – приближался. Ромеро называл это так: не появляется, а проявляется.

– Послушай, тюремщик, – сказал я. – Кажется, вы направляетесь к этой звезде, Оранжевой, где расположена крупнейшая ваша стратегическая база?

Он холодно отвел мой вопрос:

– Баз у нас много, и все они могучи. А звезду, которую ты называешь Оранжевой, мы скоро оставим в стороне.

Мне досталось от Ромеро, когда Орлан скрылся.

– Дорогой адмирал, вы бы еще сообщили ему, что эту крупнейшую базу, по вашим предположениям, именуют Третьей и что на ней произошли загадочные неполадки. После этого он, естественно, поинтересовался бы источником вашей информации. Я не удивлюсь, если теперь начнут контролировать даже ваши сны.

– На корабле мне ни разу не снилось ничего путного, пусть контролируют, – отшутился я. Мне самому было неприятно, что я проболтался.

Вскоре Оранжевая сошла с оси полета. Мы двигались мимо нее в центр скопления.

В день катастрофы я находился в лаборатории у Мери.

Она с новым жаром продолжала исследования низших форм жизни. Ей помогал Астр. Теперь, когда все это в прошлом, я считаю, что она использововала наш плен продуктивней, чем все остальные.

– Мы оживим не одну Никелевую, а все эти металлические пустыни, если когда-нибудь они станут доступны для нас, – говорила в тот день Мери. – И наряду с кристаллическими псевдорастениями появятся растения живые. Полюбуйся, Эли, в этой пробирке нет ничего, кроме железа, но в ней уже кипит жизнь.

В этот момент звездолет свела судорогой. Я выбираю самые точные слова. Корабль жестоко сжало, вещи сорвались с мест. Мери выронила пробирку, я налетел на Мери. Одна стена надвинулась на другую, а пол понесся к падающему потолку.

– Мери, что с тобой? – закричал я и попытался поймать ее.

Мери сплющилась в блин, тут же распухла, потом опала до карлика. Тольно в кривых зеркалах можно увидеть подобные фигуры. Вероятно, мой вид был не лучше. Мери отшатнулась, когда я наконец схватил ее за руку.

Спустя минуту вещи обрели нормальные размеры, но «Волопас» продолжал содрогаться каждой переборкой, он весь был наполнен гулом потревоженных механизмов.

– В обсервационный зал! – крикнул я Мери. – Проклятые разрушители устроили новую подлость.

На улице я чуть не столкнулся с пробегавшим Орланом. На этот раз он был без эскорта, и по его виду было понятно, что подлость устроили не разрушители. Я схватил его за плечо.

– Что случилось? Вы задумали погубить корабль?

Орлан молча вырывался. Я с ликованием почувствовал, что у него не хватает сил отбросить меня. Когда у разрушителей отказывает чертовщина технических средств – все эти гравитационные поля, закрученные пространственные оболочки, электрические разряды и ослепляющий свет, – с каждым может справиться земной мальчишка.

– Пусти! – хрипел полузадушенный Орлан. – Мы все погибнем, если не пустишь!

Мери дернула меня за руку. На улицу высыпали тревожно пересвечивающиеся перископами головоглазы. Я выпустил разрушителя. Орлан унесся такими стремительными скачками, что казалось, будто по узкой улице в затылок друг другу скачут несколько разрушителей.

В обсервационном зале в меня ударил истошный крик Камагина:

– Адмирал, нас засасывает на Оранжевую!

3

Вокруг нас исчезала Вселенная.

Три четверти звезд скопления пропали, остальные на глазах тускнели. О внешних светилах, величественном нагромождении ядра Галактики, и говорить не приходилось: там, где недавно неясно, небесной пудрой, светились бесчисленные миры, не было ровным счетом ничего – черная пустота, и только.

– Забавное происшествие! – сказал Осима. Энергичный капитан, похоже, уже прикидывал, какую выгоду можно извлечь из этой ситуации.

Оранжевая не светилась, а пылала, жгуче-яркая, резкая, как вспышка – непрерывно длящаяся вспышка! Мы неслись в ее сторону, это было очевидно.

– Вам это зрелище ничего не напоминает, Осима? – спросил я, усмехаясь.

– Конечно, адмирал! Точно так же нас сносило и на Угрожающую.

– Скоро не будет ни одной звезды, – задумчиво сказал Ромеро. – Интересный мир! Вам не снилось чего-либо похожего, Эли?

Звезды продолжали тускнеть, а после них стали исчезать звездолеты. Снаружи бушевала удивительнейшая из бурь (еще недавно мы и вообразить не могли, что она возможна) – буря неевклидовости.

Сзади нас размыло полусферу зеленых огней, звездолет катился на звездолет, их сметало в кучу, выносило за пределы экрана, словно горстку сухих листьев. Они уже не подталкивали безжизненное тело «Волопаса» – их самих мощно вышвыривало наружу по кривым неевклидовым дорогам.

В эти последние перед исчезновением минуты сияние звездолетов усилилось так, будто их охватило внутренним огнем. Вероятно, все их энергетические ресурсы работали на сопротивление утаскивающей силе, а лихорадочное свечение было лишь попутным проявлением этой борьбы. Не успели мы присмотреться к схватке, разыгравшейся на задней полусфере, как последний зеленый огонек укатился – позади не было больше ни пространства, ни тел в пространстве.

Однако на передней полусфере продолжали сверкать огни эскадры. Пространство вокруг Оранжевой захлопывалось, а эти восемь огоньков светили так же пронзительно, расстояние между ними не менялось. Если Оранжевая засасывала нас, то их она засасывала вместе с нами.

– Адмирала Эли в командирский зал! – разнесся по звездолету резкий голос Орлана. – Немедленно в командирский зал!

Я колебался, Ромеро подтолкнул меня.

– Идите. Видимо, случай такой чрезвычайный, что понадобилась ваша помощь. И если вы откажетесь, вас доставят силой.

Командирский зал был освещен. Возле кресел стоял Орлан со своими охранниками. Он так высоко вытянул шею, что она, не сдержав тяжелой головы, перегнулась, как змеиная. Я ответил сдержанным поклоном.

– Надо запустить ходовые механизмы звездолета, адмирал! – распорядился Орлан, вхлопывая голову в плечи. – Речь идет о жизни – твоей и твоих друзей.

– И, вероятно, о ваших жизнях тоже, – сказал я насмешливо. – Я уже докладывал тебе: управляющая машина вышла из строя. И я не разбираюсь в таких сложных агрегатах.

– Кто из экипажа разбирается?

– Никто. Управляющие машины ремонтируют только на базах.

Орлан засветился всем лицом. Красный цвет у разрушителей, как и у людей, – признак гнева. Злятся они не больше нашего, но освещаются сильнее.

– Адмирал Эли, у вас, несомненно, имеются приспособления для ручного управления?

– Да. Для посадки, для движения в Эйнштейновом пространстве, но не для сверхсветовых рекордов, которые сейчас требуются. Может, скажешь, что произошло? Это облегчит решение – помочь или не помочь вам?

У Орлана был сосредоточенный вид, словно он прислушивался к чему-то. И у них, похоже, есть молчаливые передачи, подумал я.

– Я скажу, – заговорил он. – Механизмы метрики на звезде, мимо которой мы пролетали, разладились. Курс нарушен, корабли разбрасывает. Нас закрывает в пространственной улитке, а другие звездолеты выносит за ее пределы.

– Я бы хотел более подробных разъяснений.

Он несколько секунд колебался.

– Великий запретил выпускать «Волопас» из поля зрения. В момент, когда мы начнем исчезать, звездолеты нас атакуют. Если хоть один ударит из гравитационных орудий, «Волопасу» придет конец. Нужно удержаться около кораблей. Оживи механизмы, адмирал!

Свирепое злорадство опалило меня.

– Вот как, оживить механизмы, Орлан? Купить свою жизнь ценой передачи вам важнейших секретов? Не слишком ли дорогая цена? Слушай и запоминай: мы погибнем, но и вы все погибнете…

– Поздно! – страшно крикнул Орлан. – Нас обстреливают!

На погасшем небе зловеще лила красноватый свет Оранжевая, рядом сверкали три оставшиеся зеленые точки, три закатывающихся в иной мир звездолета. Я уже знал, что такое гравитационный обстрел, и невольно зажмурился, когда они в последний раз вспыхнули. Я вспомнил, как закричал в сражении возле Угрожающей, и до боли прикусил губу. Кругом были враги, ни один, даже перед собственной смертью, не услышит моего предсмертного вопля. «Слышишь, ты! – с бешенством подумал я. – Ты не проронишь ни звука! Ни звука ты не проронишь!»

– Нет! – выкрикнул задыхающийся Орлан. – Нет!

Я открыл глаза. На черном небе сияла одна Оранжевая. Звездолеты вынесло из нашего пространства, ухнули в иной мир и выпущенные ими разрушительные волны.

Я не знал, что нас ждет дальше, но растерянность Орлана была очевидна. Мне захотелось поиздеваться над ним.

– Обошлось без раскрытия секретов! Не кажется ли тебе, что на нашей стороне сражаются силы помогущественней ваших кораблей?

Моя насмешка привела его в себя. Он надменно втянул голову в плечи.

– На вашей стороне, человек? – Он ткнул рукой в Оранжевую. – Если бы ты знал, куда нас несет, ты предпочел бы гибель под гравитационным обстрелом. В Империи Великого разрушителя нет места грозней, чем Третья планета.

– Третья планета? – крикнул я. У меня заметалось сердце. – Третья планета, Орлан?

Он отвернулся. Невидимые гибкие руки схватили меня за плечи, повернули, подтолкнули к выходу. Взбешенный, я попытался вырваться. Но сейчас у меня не было индивидуального поля, которым я некогда убил напавшего невидимку. В коридоре я погрозил кулаком Орлану, оставшемуся в командирском зале.

– Третья планета! – повторил я, ликуя и тревожась. – Третья планета!

4

На полусферах экрана золотело небо.

Я сказал «небо» и почувствовал, до чего это слово мало соответствовало тому, что разворачивалось перед нами. Небо – нечто над головой, пространство со звездами, планетами, спутниками. Здесь небо было над головой и под ногами, оно казалось пологом, светло-золотым, пустым – одна исполинская Оранжевая и кружащаяся вокруг нее одинокая планета.

– Время поднимать восстание, – заявил Камагин, когда стало ясно, что «Волопас» идет к планете.

– Никаких восстаний! – возразил Осима. – Без древней романтики, Эдуард.

Камагин носился с мыслью о захвате корабля с момента, как исчезли вражеские крейсеры. Он доказывал – мысленно, конечно, – что конвой перебить легко. На планете мы, вне сомнения, найдем друзей. Все в этом отчаянно смелом плане мне не нравилось. Я не был уверен, что мы, практически безоружные, одолеем охрану: последнее столкновение с невидимкой показало, что врагов было больше, чем мы могли увидеть. И я не знал, что делать с бездействующим кораблем: он был теперь не больше чем крохотным небесным телом, плетущимся в пространстве по воле неведомых сил. И мы понятия не имели, что нас ждет на Третьей планете: предупреждение Орлана прозвучало грозно.

– Но разве вы не услышали во сне, что на Третьей планете какие-то неполадки? – спросил Камагин. – И разве до сих пор эти неполадки не шли нам на пользу? Разве механизмы планеты не погасили гравитационный залп по «Волопасу»?

– Я узнал во сне также и то, что новый Надсмотрщик навел на планете порядок, – возразил я. – Пока я командую, Эдуард, восстаний не будет. Выражаясь терминами вашего времени, мы играем слишком крупную игру, чтоб азартно рисковать.

Перед посадкой звездолета на планету состоялся новый разговор с Орланом. Он появился в парке, где я прогуливался с Астром.

– Адмирал Эли, корабль причаливает в неудачном месте. Тяготение на планете зависит от широты, мы высаживаемся в зоне большой гравитации. Нужно поскорее переместиться к Станции Мировой Метрики, там легче. На планете нет средств передвижения, ее запрещают посещать. Связаться со Станцией нам не удалось. Ты должен позаботиться, чтоб пленники двигались с максимальной быстротой.

– Как на планете с атмосферой и температурой? Нужно ли надевать скафандры? Есть ли вода и пища?

– Скафандры оставите на корабле. Атмосфера и температура – приемлемые. Воду и пищу возьмете с собой. Еще вопросы?

– Последний. Ты говорил сейчас так, Орлан, словно заботишься о нашем благополучии. Вместе с тем ты – враг, который хочет нас уничтожить. Как совместить эти противоречия?

– Противоречий нет. Мне не приказали хотеть вашего уничтожения. Я эвакуирую вас на Маргацевую планету. Если что-нибудь помешает этому, я должен вас всех ликвидировать, но на волю не выпускать.

Орлан уносился широкими скачками, я с тяжелым чувством смотрел ему вслед. Вокруг нас плелась невидимая паутина, и бились в ней как мухи.

Астр сказал сердито:

– Ты разговариваешь с этой образиной как с человеком. Я бы плюнул в него, а не улыбался ему, как ты.

Я обнял малыша. Он рос вдали от своего естественного окружения, и многие понятия, которые его ровесники принимали как данность, он должен был освоить на собственной шкуре.

– Знаешь, в чем главная сила людей? В технической мощи? В уровне материального благополучия? Нет, сынок, этим других не покорить. Завоевательная сила людей в том, что они даже к нечеловекам относятся по-человечески.

В нем шла борьба. Он хотел мне верить, но его маленький личный опыт вступал в противоречие с огромным опытом человечества, втиснутым в краткую формулу: «по-человечески».

– Ты сказал – покорить других, завоевательная сила… Разве люди – завоеватели и покорители? Такие слова я слышал лишь о зловредах.

Я засмеялся:

– Люди и покорители, и завоеватели, но в ином смысле, чем наши противники. Мы покоряем души, завоевываем сердца – такова миссия человечества во Вселенной.

5

Это была металлическая планета, голая металлическая пустыня, не закамуфлированная, как Никелевая, псевдорастениями и псевдореками. И в ее атмосфере не плавали псевдотучи, на ее блестящую поверхность (где сплав золота со свинцом, где просто чистое золото и чистый свинец) никогда не проливались не то что вода, но даже жидкие растворы солей. А над нестерпимо сверкающей равниной раскидывалось нестерпимо сияющее золотое небо, и в небе пылала красно-золотая звезда, раз в пять меньше – по видимому диаметру – нашего Солнца, столь же яркая и совсем не по-солнечному жестокая.

Я упал, когда спускался по трапу. Сила, многократно превышающая мое сопротивление, потащила меня, как крюком. На меня свалился Петри, на Петри – Осима. Я попытался приподняться и не сумел. Петри помог мне встать. К нам подобрался Ромеро. Он всегда был бледнее любого из нас, но сейчас природная бледность превратилась в синеву.

– Тройная перегрузка, – прохрипел он, силясь улыбнуться, – даже это было здесь трудно. – Боюсь, друг мой, предстоят непосильные испытания.

Легче других было Камагину. В его времена космонавтов тренировали при больших перегрузках, они не были избалованы гравитаторами. Камагин тоже побледнел, но дышал свободней; думаю, у него не так шумело в ушах и не с таким усилием билось сердце. Но и он сказал сумрачно:

– Мир, Эли, – повеситься!..

Ангелов и крылатое хозяйство Лусина выгрузили раньше людей – и всем было тяжело. Драконы превратились в ящеров и ползали, помогая себе крыльями (они шлепали ими по металлу, как веслами по воде). Даже могучий Громовержец примирился с судьбой пресмыкающегося, а не летающего. Пегасы отчаянно боролись с силой притяжения, некоторые взлетали, но тут же падали. Некоторым ангелам удалось подняться выше, но полет требовал таких усилий, что они вскоре свалились, совершенно измученные.

Труб с громом пронесся над нами, но после минут пять вытирал с лица пот и говорил словно ворочал гири языком. Меня терзал шум: визг пегасов, раздраженные крики ангелов, звон крови в ушах, тяжкий стук сердца.

Вдали я увидел Орлана и попросил Петри помочь добраться до него. Выгрузка продолжалась, и я со страхом подумал о Мери и Астре. Орлан вытянул голову не так высоко, как раньше, и опустил ниже обычного. Ему тоже было нелегко.

– Нельзя ли оставить самых слабых? – попросил я. – Там действуют гравитаторы…

– Все выгружаются! – отрезал он.

Я попробовал спорить, но он отошел. И порхание его лишилось обычной живости, и бесстрастное синеватое лицо стало еще синее. В это время на трапе появился Астр с рюкзаком на спине, за ним шла Мери. Петри криком предупредил малыша, чтоб он не бежал, но Астр слишком поздно услышал крик. Он камнем полетел на грунт, и если бы Петри не ухватил его в последнюю минуту, Астр расшибся бы насмерть. Мы с Мери подоспели к нему одновременно, Астр задыхался, из носа шла кровь, лицо было белее, чем у Ромеро.

Я поспешно снял с Астра рюкзак. В нем были склянки с жизнетворными бактериями, питающимися золотом и свинцом.

– Мужайся, сынок! – сказал я. – Бери пример с Эдуарда. Здесь страшная тяжесть, а наш космонавт ходит – как в корабельном парке.

– Я постараюсь, отец. – Голос не слушался Астра, глаза его были испуганными, но жаловаться он не стал.

Камагин, поддерживая Астра за плечи, увел его от трапа. Астр почти догнал в росте маленького космонавта, но силы их были неравны, сам он этого не понимал, но я знал.

– Какой ужас, Эли! – прошептала Мери.

У нее побелели глаза, не одни белки, но и радужная оболочка. Я и не подозревал раньше, что черные глаза могут белеть.

– Успокойся! Труднее всего первые минуты, а их Астр вынес. Понемногу привыкнем к тяжести.

– Я боюсь за тебя. После такой голодовки!..

У меня путались мысли, тяжело шумело в ушах.

Когда сошел последний человек, корабельные автоматы стали выгружать авиетки, припасы и какие-то длинные ящики с имуществом разрушителей. Ни одна авиетка не сумела взлететь. Форсируя мощности гравитаторов, они лишь ползли. Ящики разрушителей передвигались сами – низко летели на гравитационных подушках, как на катках.

– Наденьте защитные очки, друзья! – посоветовал Петри.

В защитных очках не так слепили скалы планеты и свирепая звезда, ее накалявшая. И нестерпимый золотой блеск неба смягчался, хотя и не становился приятным. Больше всего меня угнетало именно небо – яростно золотое, однотонное, непроницаемо сияющее.

Ко мне подошел Осима.

– Какие будут приказы, адмирал?

– Приказы отдает Орлан, разве вы не знаете, Осима? – сказал я с горечью. – Какой я адмирал! Не хочу больше слушать этого обращения! Не хочу!

Мери сжала мой локоть.

– Возьми себя в руки, Эли!

Ответ Ромеро прозвучал суровей.

– Не ожидал такого малодушия, мой друг. Мы свободно выбрали вас руководителем – и вы останетесь руководителем, куда нас ни бросит судьба. Итак, какие будут приказы, адмирал? Какие призывы?

У меня по-прежнему путались мысли и тяжело шумело в ушах. И хоть я уже не падал, ноги и руки были слишком тяжелыми для меня, голова камнем давила на плечи. Я всегда радовался своему телу, оно было – я, здесь оно превратилось в нечто внешнее, стало мне непомерно.

От меня ожидали приказа быть бодрыми, я не мог отдать такого приказа: во мне самом не было бодрости. Я обвел глазами товарищей. Камагин один не смотрел в мою сторону, остальные подбадривали меня взглядами. Эдуард, несомненно, и сейчас был убежден, что все пошло бы иначе, если бы мы подняли бунт и перебили охрану.

Труб опять шумно взлетел и опустился возле меня.

– Трудновато, Эли. Ничего, не погибнем.

Лусин помогал идти Андре. Астр пошел к ним, с трудом отрывая ноги от грунта – он пошатывался, но уже не падал.

– Хорошо, я обяжу вас приказом и обращусь к вам с призывом – и все в одном предложении, – сказал я. – Предложение такое: пусть каждый выполнит и вынесет то, что выполню и вынесу я сам.

К нам неуклюже подпорхнул Орлан с телохранителями.

– Кто пойдет первым в колонне?

Я пойду первым, – сказал я.

Мы двинулись в непонятную дорогу – цепочка головоглазов, окружившая кольцом колонну, Орлан с телохранителями внутри нее, за ними я, за мной другие пленники. Крылатые ящеры и авиетки с грузами замыкали шествие. Орлан временами оборачивался, нетерпеливый крик «Скорей! Скорей!» подхлестывал нас как плетью.

С тех пор прошло много лет, но крик этот – «Скорей!» – доносится ко мне не из глубины памяти, он возникает наяву – живой, властный, грубый, и я опять, как в те дни бесконечного пути к Станции, испытываю ярость и отчаяние. Тысячи новых событий и чувств рождаются ежесекундно – старые живут вечно!

– Скорей! – кричал Орлан, увеличивая размах прыжков.

Я старался не смотреть на угнетающий блеск пустыни со свинцовыми скалами, вспучившимися на золотой подстилке. Вначале я все же поднимал глаза, чтоб ориентироваться по Оранжевой, медленно катившейся по золотому небу, но небо было еще невыносимей, чем планета. Я шел, ощущая, что и стоять здесь тяжело, а двигаться десятикратно тяжелее: стокилограммовые тумбы ног почти не сгибались.

Петри открыл, что надо не ходить, а скользить, и вскоре все мы двигались словно на лыжах. Но и скользя по гладкому металлу, мы не могли угнаться за неутомимо ползущими головоглазами – на них одних тяжесть не действовала – и за неуклюже скачущим Орланом.

– Скорей! – кричал он, и каждый выкрик сопровождался гравитационными оплеухами охраны.

Нас подгоняли бесцеремонно и свирепо, а когда мы огрызались, подстегивания усиливались. За моей спиной постепенно гасли звуки: стоны и ругательства людей, шелест крыльев ангелов, охи драконов и злой визг пегасов. Огромное, ожесточенное, ненавидящее молчание простиралось позади – мы презирали врагов молчанием, молчанием восставали против них. И как это ни странно, с течением времени идти становилось не труднее, а легче: мы втягивались в движение…

Зато когда Орлан скомандовал первый привал, все повалились, где шли. Всех моих сил хватило лишь на то, чтоб приплестись к Мери. Она хрипло дышала, глаза ее запали. Она прошептала:

– Эли, я держусь. Но Астру плохо.

Астр подошел вместе с Трубом. Могучий ангел пытался нести моего сына, но тот не разрешил ему даже поддерживать себя.

– Я вынесу все, что вынесешь ты, – прошептал Астр на мои упреки и бессильно опустился рядом с Мери.

Он был так измучен, что говорил, не открывая глаз. Губы его почернели, щеки ввалились. Астр переоценивал свои силы. Я строго сказал:

– Ты не только мой сын, но и член экипажа «Волопаса». Ты обязан подчиняться моим приказам. На следующем переходе примешь помощь Труба.

– Я подчиняюсь, – прошептал он с трудом. У него были мутные глаза.

Все остальное время отдыха мы пролежали без движения и без разговоров, даже мыслями не обменивались.

В середине второго перехода закатилась Оранжевая.

Впоследствии мы часто наблюдали ее уход, и он перестал нас волновать, но в тот раз мрачная пышность заката нас потрясла.

Когда светило коснулось горизонта, в однотонно золотом небе вдруг забушевали краски. По небу, как побежалые цвета по раскаленному металлу, пронеслись все мыслимые тона. Из золотого оно стало слепяще оранжевым – звезда пропала на созданном ею фоне, – затем красным, темно-красным, зеленым и голубым, а под конец все проглотила сумрачная фиолетовость. И ни единой звезды не загорелось на менявшем краски, постепенно гаснувшем небе! Оно становилось черным, только черным, ни малейшая искорка не нарушала зловещей черноты.

И это было так удивительно и страшно, что, несмотря на истерзанность, мы возбужденно заговорили.

– Ни луча наружу, ни луча к нам – полностью выпали из Вселенной! – воскликнул не то голосом, не то мыслью Ромеро. – Даже в древних преисподних было больше проходов в мир.

Петри интересовали другие вопросы.

– Что происходит во внешнем мире, когда мирок Оранжевой превращается вот в этакую вещь в себе? Как по-вашему, адмирал?

– Не знаю, – ответил я. Все мои силы были сконцентрированы на том, чтоб не сбиться с шага. – Будем живы – узнаем.

В темноте разгорались перископы головоглазов.

Вскоре они одни освещали планету – цепочка сумрачных огней, то усиливающихся, то тускнеющих. Временами казалось, будто ветер раздувал и гасил факелы.

– Скорей! Скорей! – кричал Орлан.

Он назначил второй привал. От ряда к ряду поползли авиетки с припасами, мы подкрепились. После еды снова раздалась команда:

– Собираться! Скорей!

Мы опять шли, обессиленные, по черной холодной планете, под черным холодным небом, освещенные, как раздуваемыми ветром факелами, неровным светом перископов, и нас подгонял яростный, как удар бича, окрик: «Скорей!»

6

Ночь длилась бесконечно, и какую-то часть ночи мы спали, а остальное время двигались, озаряемые призрачным сиянием перископов.

Утро застало нас на привале. Небо из черного стало фиолетовым, потом голубым и зеленым – краски на восходе менялись так же пышно, как на закате. А когда выкатилось небольшое, с апельсин, злое светило, все вверху снова стало однотонно золотым, а все вокруг – до боли металлическим.

Астр лежал между мной и Мери. Я потряс его за плечо – он с усилием открыл глаза, попытался встать, но не сумел и опять закрыл глаза. Он посинел весь, уже не одним лицом, а грудью, руками, шеей. Он прошептал, и я скорее угадал, чем услышал:

– Мама, ты заразила планету жизнью?

Она поспешно сказала:

– Да, миленький. Пока ты спал, я привила жизнь планете.

Авиетка с припасами подползла к нам, я попытался покормить Астра, но он отказался от еды.

– Мы скоро потеряем сына, – сказал я Мери.

Я слышал свой голос словно со стороны – деревянный, безучастно спокойный. Мери ничего не сказала. Все эти ночные часы она мужественно шла за мной, я не слышал от нее ни слова жалобы, ни стона, теперь же, при свете встающей жестокой звезды, видел, во что обошлась ей ночь. Если Астр посинел, то она была вся черная.

Я позвал Ромеро. Мы несчастные существа, современные люди, сказал я. Мы победили болезни, нас опекают могущественнейшие машины. Но, лишенные механических помощников, мы беспомощны. В древности люди росли более цепкими. Вы один знаете древность. Вспомните какой-нибудь старинный рецепт спасения! Их было так много, восстанавливающих жизнь рецептов, – массажи, переливание крови, гипнотические внушения, какие-то штуки, называвшиеся лекарствами. Он печально покачал головой.

– Лекарств от перегрузок у древних не было. Если хотите знать мое искреннее мнение, есть лишь один способ спасти Астра – и осуществление его зависит от вас… – Он говорил очень настойчиво, но требовал того, что, может быть, было единственным, что от меня не зависело: – Вы должны увидеть новый вещий сон – и узнать из него, куда нас с такой поспешностью гонят, зачем, для чего… Поверьте моей интуиции, дорогой друг, только это.

К Астру подошли Лусин и Труб. Лусин вел под руку согнутого Андре. Труб взял Астра, мальчик лежал на одном крыле – другим ангел прикрывал его от палящей звезды, Астр посмотрел на Труба, но не узнал его, и лишь когда перевел взгляд на меня, к нему вернулось понимание. Он слабо улыбнулся.

– Я вынесу… – прошептал он.

Я отвернулся, а когда посмотрел снова, Астр был без сознания.

– Не беспокойся, Эли! – сказал Труб. – У меня хватит сил нести твоего сына.

– Труб, ты сам пошатываешься и задеваешь крыльями грунт. Астра надо положить на авиетку.

Я попросил у Орлана одну из авиеток для Астра и Мери. Взять авиетку Орлан разрешил, но поместить ее среди людей отказался: машины должны следовать позади пленников. Труб и Осима уговаривали меня не отдавать Астра разрушителям. Труб схватил моего сына и стал доказывать, что нести мальчика ему нетрудно.

– Сегодня меньше давит к грунту, Эли!

Гравитация ослабевает, – подтвердил Осима.

Труб с Астром занял место между Мери и Осимой.

Когда мы двинулись в путь, ко мне подобрался Лусин.

– По очереди будем, – сказал он. – Драконы. Один пегас. Очень сильный, Не беспокойся. Донесем.

– Куда донесем? Куда? – спросил я. Меня захлестнуло отчаяние. – Погляди вокруг, Лусин. Везде только золото и свинец, свинец и золото! Даже могилы не вырыть!

7

В тот переход я двигался, не видя ни планеты, ни неба, ни бешено пылающего светила, ни людей, ни врагов. Я был в своем собственном мирке, так глухо отгороженном от внешнего, как Оранжевая отгородила себя от Вселенной. И во мне кипела такая буря, что я шатался и сникал уже не от тяжести, а от того, что раздирало душу. Всеми мыслями, всеми ощущениями я призывал того неведомого друга или друзей, которые посылали мне пророческие сны. Я не знал, существуют ли они реально, не бред ли самая мысль об их существовании, но звал их, заклинал явиться, упрашивал просветить меня… Помогите, просил я с молчаливым рыданием, помогите, сейчас нужна ваша помощь!

– Как Астр? – спросил я у Мери, когда Орлан скомандовал очередной привал. Труба рядом с ней не было.

Мери молча подвела меня к дракону, ползущему среди людей, на спине его лежал неподвижный Астр. Я гладил сыну руки, разговаривал с ним – он не откликался, и я уже знал, что он не откликнется, он медленно уходил насовсем…

– Эли, тебе надо отдохнуть, – тихо сказала Мери. Я отошел, и место около Астра заняли Лусин и Андре. Я обернулся: Лусин что-то говорил Астру и гладил его руки, Андре стоял понурившись.

Ночь застала нас на третьем переходе этого дня. Когда звезда закатилась, Орлан скомандовал ночлег. Астр был все такой же – неподвижный, бесчувственый. Но хуже ему не стало – и это показалось мне хорошим предзнаменованием. Он по-прежнему лежал на спине дракона.

«Завтра гравитация станет меньше», – подумал я. Я постоял около Астра и вдруг почувствовал, что теряю сознание.

Я провалился в сон, как в люк. И еще не отрешенный полностью от яви, я уже весь был во сне. Я увидел как бы со стороны, что переношусь за охранную цепь головоглазов, в тот конец лагеря, где размещались враги. И сам я внезапно трансформировался из человека в разрушителя. Я шел по ночному лагерю рядом с Орланом – теперь я был одним из его стражей, одним из тех двоих, что всегда сопровождали его, второй куда-то отдалился, – и Орлан тихо шепнул мне:

– Запоминай каждое мнение – это важно, Крад…

– Да, – сказал я с угрозой, я ясно слышал в своем голосе угрозу: Орлан ведь не знал, что я вовсе не Крад. – Я все запомню!..

И скоро вместе со мной, человеком, обернувшимся разрушителем, началось совещание военачальников и охраны.

Глухая ночь простиралась над планетой, издалека доносились смутные шумы, пленные стонали, всхлипывали во сне, пегасы и драконы тяжело ворочались, а мы сидели в золотой ложбинке, прикрытые скалами из свинца, освещенные сумрачным сиянием головоглазов.

Я плохо видел тех, кто подавал голос из тьмы, но одного различил хорошо – огромного невидимку неподалеку, он был на добрую голову выше любого разрушителя. Около него разместились еще два невидимки поменьше.

– Положение осложняется, – открыл совещание Орлан. – Нужно принимать важные решения.

– Повтори, что ты знаешь, Орлан, – попросил огромный невидимка. – Действенные решения без точной информации не удадутся.

– Уничтожить всех пленных – вот единственное решение, – резко сказал второй охранник Орлана. Сейчас он держал себя скорее начальником, чем безмолвным телохранителем, каким я его знал.

– Понимаю твое желание, Гиг, – ответил Орлан рослому невидимке, – но вряд ли смогу добавить что-нибудь новое: связи со Станцией по-прежнему нет. Мы двигаемся вслепую, действуем вслепую.

– У нас есть программа священных идей Великого разрушителя, она освещает любую тьму, – еще резче сказал второй охранник.

– Да, конечно, идеи Великого освещают любую тьму, – согласился Орлан. – И они – единственный луч света в сгустившейся вокруг тьме. Может быть, не помешает, если я вкратце повторю, что мы знаем и чего не знаем.

Он начал с человеческого флота, штурмующего Персей. Люди аннигилировали второе космическое тело. Великий разрушитель перенес резиденцию на Натриевую планету, удаленную от района, где бушует война. Нынешнее убежище небезопасно, в просторах вокруг Натриевой немало поселений галактов – если эти извечные враги осмелятся покинуть свои крепости, положение станет грозным…

– Не пугай, Орлан! – прервал второй охранник. – Жалких людей ждет гибель, если они проникнут за наши космические ограды, галакты помощи им не окажут. Так решил Великий. Надеюсь, ты не берешь под сомнение прогнозы Великого?

– Ни в коем случае, – поспешно сказал Орлан.

– Тогда поговорим о нашем положении.

– Все непонятно на Третьей планете, – сказал Орлан. – Раньше к ней не мог приблизиться ни один корабль – теперь она сама засосала «Волопаса». Звездолет не уничтожен охранными полями, мы тоже пока живы – такого доброго приема еще никто не встречал.

Вместе с тем механизмы Станции действуют, гравитация меняется закономерно. Мы попали при высадке в опасную зону, часть ее прошли, но до мест более спокойных еще немалый путь. На Станции, видимо, снова неполадки. Когда ее биологические автоматы справятся с аварией, мы все будем уничтожены, если не преодолеем к тому времени опасную зону. В поясе живой охраны мы объясним солдатам Станции наше появление. Наша задача: добраться до Станции, чтобы сохранить свои жизни.

– И жизнь пленных, – добавил огромный невидимка.

– Это необязательно, – парировал второй охранник. – Директива Великого разрешает расправиться с пленными в момент, когда в том возникнет нужда. Я считаю, что такая нужда возникла – хотя бы по одному тому, что их нельзя подпускать к Станции.

– Нам тоже запрещено появляться в районе Станции, – заметил Орлан. – И если бы мы очутились здесь по своей воле, нам всем грозило бы одно наказание – смерть…

– Ты прав, Орлан: мы здесь не по своей воле. И мы друзья, а они – враги. Не вижу причин возиться с пленными дальше.

– Может, разделиться на два отряда? – предложил невидимка Гиг. – Один движется с пленными, а второй спешит на Станцию и договаривается с Надсмотрщиком о безопасности. Скажу по-солдатски: невидимкам не по душе приканчивать безоружных. Меня назначили в охрану, а не в палачи!..

– Я слышу в твоем голосе сомнение! – сказал телохранитель Орлана. – Ты, кажется, осуждаешь святейшую идею Великого: разрушение – высшая цель развития. И поэтому всеобщая война и истребление всего живого – идеальное воплощение могущества жизни.

– Я солдат, а не философ. Одно – уничтожить врага в бою…

– Я понял тебя, Гиг. Все ли невидимки разделяют сомнение своего начальника?

Оба невидимки одинаково сказали одинаковыми голосами:

– Мы исполним любой приказ. Пусть Орлан решает.

– Появилось ли сомнение у начальников головоглазов?

Один из головоглазов высветил перископом:

– Мы с негодованием отвергаем любое сомнение. Когда Орлан прикажет убить пленных, жизни их придет конец.

В разговор снова вмешался взволнованный Гиг.

– Меня превратно поняли. Я уничтожил бы себя самого, если бы заподозрил себя в сомнении. Моя преданность зловредным идеям Великого не знает границ.

– Я так и понял, Гиг, что твое послушание безгранично. По рангу решение принадлежит Орлану. Мы надеемся, Орлан, что твой приказ будет отвечать вдохновляющему духу разрушительных идей Великого, о которых так прекрасно говорил Гиг.

– Мое решение таково. Мы совершим еще два перехода по старой схеме, чтобы сохранить души пленных для последующего истребления в них всего человеческого. Такова одна из идей Великого – внести в мозг пленных бациллы духовного гниения…

– Пусть эта побочная вредоносная идея Великого не заслоняет других его..

– Да-да, пусть не заслоняет!.. Итак, если обстоятельства не изменятся, уничтожим пленных. Как совершить это практически? Я хотел бы послушать военных специалистов.

Перископ одного из головоглазов засветился.

– Отделить людей от крылатых. Без людей крылатые не опасны. Не забывайте, что с воздуха мы защищены хуже, а гравитация с каждым переходом падает, и скоро они смогут летать.

– Отделяем людей от крылатых, – решил Орлан. – После гибели людей ангелы и пегасы с ящерами не опасны. Мы запросто расправимся с ними.

– Великолепный план! – одобрил второй телохранитель. – Узнаю почерк Великого, недаром ты, Орлан, среди любимых вельмож!.. Будь спокоен, о твоей верности священным принципам зла оповестят все органы Охраны Злодейства и Насаждения Вероломства…

Я вскочил, каждая жилка во мне вибрировала.

Вокруг простиралась металлическая равнина: золотые поля, свинцовые холмы, вверху постепенно разгоралось золотое небо, глухое небо, не соединяющее нас со Вселенной, а отгораживающее от нее, на него медленно выкатывалось крохотное, зловещее солнце.

Около меня сидел Ромеро.

– Почему вы так вскочили, дорогой друг? Вам снился сон?

– Да, этот… как вы его называете? Информационный!

– Я предпочитаю старинное слово – вещий. Перейдем для осторожности на прямой обмен мыслями.

Я рассказал Ромеро, что видел во сне. Ромеро задумался.

– Гротескность беседы, вероятно, плод вашей иронической природы, друг мой. Но похоже, что в стане врагов разлад… Если разрешите, я поговорю с капитанами. Такое совещание лучше провести мне, ибо если за нами следят, то за вами – бдительнее всех.

– Действуйте.

Ромеро ушел. Возле безжизненного Астра сидели Андре и Мери. Она подняла на меня измученные глаза, и я понял, что сыну по-прежнему плохо. Я молча опустился в ногах у Астра.

– Ни разу не приходил в сознание, – сказала Мери.

Я не ответил. Любое мое слово могло подействовать нехорошо. Ей было хуже, чем мне. Подошел Лусин, и только тогда я заговорил:

– Потолкуй с Ромеро, Лусин, он тебе кое-что сообщит.

– Уже, Эли. Подготавливаемся. Все так перемешаются, люди и ангелы, что никакой черт их не рассортирует.

Я показал глазами на безучастно сидевшего Андре.

– Он о чем-то думает, не находишь? Такое впечатление, что ловит какую-то не дающуюся ему мысль. А в дешифраторах – одни шумы…

– Мозг не работает, – подтвердил Лусин. Вдали показался Орлан. Я встал. Лусин позвал ящера, но Труб объявил, что понесет Астра он. Лусин возразил, что ангел долго нес мальчика, надо отдохнуть. Они запальчиво заспорили. Я оборвал их спор:

– Понесу Астра я.

8

Астр не открыл глаза, когда я его брал на руки, но по лицу его что-то неуловимо пробежало. Дышал он быстро и часто, мелкими, не наполняющими легкие вздохами, но сердце стучало так сильно, что я ощущал его удары. В излучениях мозга было одно неясное бормотание: «ба, ба, ба…» Мозг повторял работу сердца, он переводил его стук на язык невысказанных слов.

Я занял место в голове колонны и, лишь пройдя сотню шагов, заметил, что не один, Справа от меня шагал Андре, слева – Мери. Я сказал Мери:

– Лучше бы тебе идти позади.

– Я буду с Астром, – ответила она.

Астр был тяжел, у меня немели руки. Я боялся, что не смогу его долго нести, и знал, что никому его не отдам, когда у него так нехорошо бьется сердце. За моей спиной встал Ромеро и тихо сказал:

– Не оборачивайтесь, адмирал, я ориентирую вас мысленно. Камагин опять настаивает на восстании, мы согласились с ним. В момент, когда Орлан подаст людям команду отделяться, мы набросимся на стражей и перебьем всех, кто не перейдет на нашу сторону.

Я засомневался. Безоружные люди не справятся и с одним головоглазом.

– Эли, вы ошибаетесь, мы не безоружны. Камагину удалось погрузить в авиетку ручные лазеры, гранаты, электрические разрядники. Их немного, конечно, и все-таки…

– Наше оружие против невидимок недейственно, Павел. Проклятые невидимки – вот что всего страшнее!

– Всего страшнее – бездействие, адмирал, надеюсь, вы согласитесь с этим. Кстати, вы обратили внимание на самодвижущиеся ящики? Осима утверждает, что в них запаковано боевое оружие. Не исключено, что содержимое ящиков, если их захватить, удастся использовать против невидимок.

– Кто поведет нас?

– Мы предлагаем Осиму, а в помощники – Петри и Камагина. Крылатыми будут командовать Лусин и Труб. Нападение произведем с воздуха – надо же использовать слабые стороны противника.

– Резон тут есть, конечно.

Ромеро отошел. Оранжевая поднималась все выше, и от поверхности планеты плыл жар. У меня путались мысли. Я слышал чей-то шепот, кто-то пытался заговорить со мной.

Блеск грунта и неба становился резче, а мне казалось, что надвигаются сумерки. Я раньше не понимал смысла старинного выражения «потемнело в глазах» – оказывается, оно вовсе не было словесной фиоритурой.

Я споткнулся, едва не выронил Астра. Мери схватила меня под руку.

– Ты очень побледнел, Эли, – сказала она. – Я позову Лусина.

– Не надо, – пробормотал я. – Справлюсь.

Мне, однако, становилось хуже. Я перестал ощущать Астра, на руках лежала тяжелая вещь, а не живое тело. Надо было остановиться, вслушаться в его дыхание, сообразить, чем можно помочь. Но впереди прыгал Орлан, оттуда слышалось повелительное: «Скорей! Скорей!» – и я шел, сжав зубы, задыхаясь от ненависти к Орлану, повторяя про себя одно: «Не упасть! Только не упасть!»

– Не смотри на него так – он живой! – сказала Мери.

– Не упасть! – повторил я вслух. Астр дышал мелко и часто, сердце билось тише, чем прежде, но отчетливей. И если бы не синева щек и рук, я подумал бы даже, что ему стало лучше. – Да, он живой, – сказал я Мери.

До моей руки дотронулся Андре. Я посмотрел на него и понял, что к нему возвращается разум. Глаза его были скорбны, но не безумны.

– Дай… мне… – с трудом сказал он и показал на Астра. Он мучительно искал забытые слова, лицо его страдальчески сморщилось от усилий. – Дай…

– Меня зовут Эли, – сказал я. – Вспомни: я твой друг Эли.

– Дай… – повторил он упавшим голосом. Он не вспомнил меня.

– Потом, Андре, – ответил я. – У меня еще есть силы нести сына.

Он больше не обращался ко мне и шел, опустив голову, рыже-красные локоны двигались, как живые, и закрывали лицо. Я знал, что сейчас Андре ищет слова, но они не шли на язык, странный шепот в моем мозгу исходил из глубин его черепной коробки. Я не обрадовался, так мне было тяжело, я лишь сказал Мери:

– Безумие его, кажется, постепенно проходит.

– Твой друг давно уже не безумен. И если ты дашь ему Астра, он его не уронит.

Отдать Астра я не мог даже Мери.

– Ладно, скоро привал.

На этот раз привал вышел длинный. Орлан куда-то исчез и долго не возвращался. Около меня присели капитаны и Ромеро. Осима с той же энергией и четкостью, с какими командовал кораблем, подготавливали мятеж.

Ручные лазеры были вручены во время раздачи еды, я тоже получил эту игрушку. Я говорю «игрушку», ибо против невидимок они неэффективны, хотя головоглазов поражали.

– Взять противника на абордаж, приставить пистолет к уху и хладнокровно спустить курок – так, кажется, воевали в ваши времена? – сказал я Камагину, усмехнувшись.

Он возразил, пожав плечами:

– В мое время уже сто лет не было войн. Мы сносили горы и осушали моря, колонизировали планеты и первые двинулись к звездам. У вас пробелы в истории, адмирал.

– Не сердитесь. Я не хотел вас задевать, Эдуард.

– Я иногда удивляюсь вам, но никогда не сержусь, Эли.

– Итак, две возможности: или сегодня ночью, или завтра утром, – сказал Осима. – У нас все готово, адмирал.

– Я бы на месте разрушителей выбрал ночь, а не утро, – заметил Петри. – Перещелкать нас во время сна этичней.

– Этичней? – удивленно спросил я.

Он разъяснил с обычной своей флегматичной обстоятельностью:

– Судя по всему, что мы знаем о них, и по информации из ваших снов, у них минус-этика и все, что мы считаем отвратительным, у них возведено в доблесть. Органы Охраны Зла и Насаждения Вероломства – разве вы не слышали это от них самих?

– Вы, кажется, думаете, что я реально присутствовал на их совещании? Даже правдивая информация может облекаться в фантастические одежды… Откровение совершалось в бреду, не забывайте этого.

Золотое небо превратилось в черное. Оранжевая укатилась за горизонт. Вокруг пленных замерцали огни сторожевых головоглазов.

Я оставил Астра на попечении Мери и прошелся по лагерю.

Люди были перемешаны с пегасами и ящерами – по сигналу они сразу могли вскочить на спины крылатых и мчаться в сражение.

Осиму и Петри я застал у драконов. Они прилаживали на спины ящеров ящики, набитые какими-то металлическими цилиндрами.

– Старинные ручные гранаты, – пояснил Осима. – Их было множество на звездолете «Менделеев», некоторое количество Эдуард прихватил на «Возничий», а оттуда переправил на «Волопас». Основная масса гранат сдана в земные музеи, но эти послужат нам. Пользоваться ими просто, Камагин нам показывал.

Самого Камагина я застал у ангелов. Труб распаковывал ящик с гранатами. Он радостно приветствовал меня. Ангел рвался в бой.

– Лазеры ангелам раздавать не будем, – сообщил Камагин. – Эта техника им не по душе, но ручные гранаты и разрядники, по-моему, просто созданы для них – так они ловко с ними обращаются. Попади-ка вон в то пятнышко, Труб.

Труб что-то метнул в золотой самородок, тускло поблескивающий в свинцовой скале. Я испугался, что разразится взрыв и на шум сбегутся разрушители. Но Труб использовал кусок золота, валявшийся под ногами. Все ангелы отличаются дьявольской зоркостью, а Труб и тут превосходил собратьев: один кусок золота вонзился в другой так прочно, словно они были приварены.

Труб гордо закутался в крылья.

– Врагам придется несладко, когда мы нападем с воздуха, – объявил Камагин, сияя.

Я прошелся по сектору ангелов и ни одного не увидел спящим: все упражнялись в метании. И, в отличие от обычного шума, царящего в любом сборище ангелов, на ночных учениях была мертвенная тишина – только влажные удары свинца о золото и золота о свинец нарушали кажущееся спокойствие.

– Люди шьют карманчики для ангелов, – информировал меня Камагин. – Каждый на пяток гранат, а привешивать карманчики будем под крылья, там они незаметны.

Во время ночной прогулки по лагерю я набрел на Орлана.

Он шел без телохранителей, лицо его призрачно фосфоресцировало, он, как и я, видимо, обходил лагерь, но только снаружи. Я поспешно отошел, не завязывая разговора. Светящийся силуэт быстро погас в темноте.

Мери спала, обняв рукой Астра. Астр дышал, но очень слабо.

«Завтра, – говорил я себе, засыпая. – Завтра утром… Гравитация уменьшается…»

9

Утром Астр умер.

Меня разбудил крик Мери. Вскочив, я выхватил из ее рук сына.

– Нет! – кричала Мери, хватаясь за голову. – Нет, нет!

Я качал Астра, звал, просил услышать меня. Последним усилием он открыл глаза, потом по телу его прошла судорога, и он вытянулся у меня на руках.

Он лежал, одеревенелый, холодеющий, всматривался в меня невидящими глазами, все эти дни и часы перед смертью он не открывал глаза, а сейчас, умирая, открыл их, чтоб в последний раз поглядеть на мир, – и не увидел мира…

На крик Мери сбежались люди, рядом тяжело опустился Труб. Я по-прежнему держал Астра на руках, но глядел на Мери. Она упала, захлебываясь слезами. А я думал о том, что мне природа почему-то отказала в этом скорбном умении – выплакать свое горе.

Мои предки горевали и утешались рыданием, ликовали и открывали душу слезами, гневались и сострадали плачем, слезы омывали их души над трупами близких, в минуты ярости, над чувствительной книгой, от трогательного слова, от страшного известия, от неожиданной радости… А мне, их потомку, этой отдушины не дано, глаза мои всегда сухи…

– Эли! Эли! – донесся до меня шепот Андре. – Эли, он умер!

По лицу его катились слезы.

– Он умер, Андре, – сказал я. – Он был на четыре года моложе твоего Олега.

– Он был на четыре года моложе моего Олега, – тихо повторил Андре. Он вслушивался в свои слова, будто их произносил кто-то другой. Потом он умоляюще протянул руки. – Дай мне его, Эли.

Я передал ему Астра и опустился на колени рядом с Мери, обнял ее плечи, молча гладил ее волосы. Я не утешал ее – утешения быть не могло. Вокруг нас стояли друзья – безмолвные и печальные. Мери перестала плакать, вытерла лицо и поднялась.

– Что мы с ним сделаем? Здесь хоронить негде.

– Будем нести, – ответил я. – Будем нести до места, где можно вырыть могилу или где мы с тобой сами умрем.

Труб ударил меня крылом. Кипевшая в нем ярость вдруг вырвалась диким клекотом:

– Если вы не отомстите, люди!.. Одно, Эли, – мстить, мстить!

Я посмотрел на Астра. Андре покачивал его на руках, как живого, что-то шептал ему, тихо плача. Я сказал:

– Еще многие из нас умрут, Труб, прежде чем люди сумеют отомстить. Когда эта возможность появится, им, я надеюсь, не захочется мести.

Я еще не видел вспыльчивого ангела в таком бешенстве. Он вздыбился надо мной, свирепо растопырив крылья.

– Ты не отец, Эли! Ты не отец своему детищу, Эли!

Мне стоило тяжелого труда сказать спокойно:

– Я уже больше не отец. Но я еще человек, Труб.

Только сейчас Ромеро и Лусин заметили, что Андре в сознании. Труб выхватил малыша из рук Андре. Лусин и Ромеро обнимали Андре, к ним присоединялись другие. Андре узнал Ромеро и Лусина сразу, а Осиму вспомнил, когда тот себя назвал.

Радость перемешалась с печалью, я видел счастливые улыбки и слезы горя, только сам не мог ни улыбаться, ни плакать.

Мне надо было подойти к Андре и поговорить с ним, он вправе был ждать поздравлений от меня от первого, но я не смог сделать над собой такого усилия и стоял в сторонке.

– Потом поговорите, – сказал Лусин, со слезами глядя на меня. – После восстания.

– Да, потом, – согласился я равнодушно. Нужно было собраться с мыслями, а мысли все не собирались. – Ты объясни Андре наше положение, но не пичкай сразу большим количеством новостей.

Я хотел забрать Астра, но Труб не дал. Когда Орлан подал команду выступать, он с Астром на скрещенных черных крыльях занял мое место впереди. Мы с Мери шли за ним, то я ее поддерживал, то она меня – дорога на этом переходе выпала трудная, мы с Мери часто спотыкались. Труб нес Астра до привала, а потом положил возле нас. Астр был как в жизни, лишь потемнел и похудел, и мускулы тела стали тверже: он постепенно окаменевал, ссыхаясь.

Мы с Мери лежали с одной стороны от Астра, с другой ворочался и вздыхал Труб. Мери касалась меня плечом, ни разу до того я не чувствовал так больно и сильно нашей близости. Друзья в этот привал не подошли к нам, и я был им благодарен: мне было бы трудно разговаривать.

До вечера Астра нес я, а когда звезда стала склоняться и золотое небо забушевало красками, Орлан приказал остановиться. Он позвал меня.

– Люди дальше будут двигаться отдельно от крылатых. Перестройку закончить до темноты.

– Будет исполнено! – ответил я и пошел к своим.

Тысячи глаз следили за мной: по ту сторону лагеря – перископы головоглазов, тайные глаза невидимок, разрушители-командиры, по эту – люди и крылатые друзья. Все движения вдруг оборвались, огромная горячая тишина навалилась на планету. Осима и Камагин стояли возле рослых пегасов, Труб на голову возвышался над своими ангелами. Лусин уже восседал на спине дракона.

Все было готово к наступлению.

– Приказано разделиться! Очевидно, для вашей же пользы, – сказал я. – Действуйте как условились!

– За мной! – крикнул Осима, прыгая на пегаса. Пегас взметнул крылья.

– За мной! – эхом откликнулся Камагин, взлетая вслед.

Он метнул гранату в разрушителей, грохнул первый взрыв.

10

Вспоминая события в Персее, я вижу, что если кто в стане противника и предвидел наше восстание, то лишь тайные друзья, а враги были захвачены врасплох.

Пегасы с людьми на спинах и ангелы Труба мощной армадой обрушились сверху на заметавшихся головоглазов. Дымная стена взрывов оконтурила лагерь, в столбы пламени врывались кинжальные лучи лазеров. А когда подоспели драконы и молнии Громовержца сумрачно осветили темнеющий воздух, битва стала всеобщей. Удар отряда пеших с Петри и Ромеро во главе, расчищавших себе дорогу гранатами и лазерами, сразу прорвал цепочку головоглазов: сбитые в кучу, они образовали каре и сражались в окружении.

Головоглазы, справившись с ошеломлением, защищались свирепо и самоотверженно, на грунт рушились пегасы и драконы, особенно досталось ангелам. Осатаневшие, они слишком быстро отделались от груза гранат и слишком понадеялись на силу крыльев: воздух, как туманом, заволокло белым и черным пухом.

Были ранены Труб и Лусин, Петри и Ромеро, легкие ранения получили Осима и Камагин, лишь Андре, сражавшийся в самой гуще схватки, не пострадал.

Я поднялся на свинцовую скалу, выпиравшую из золотых недр, чтобы осмотреть поле боя. Меня тревожили успехи: в них было много загадочного. Кругом нас сновали невидимки, грозные воины разрушителей, ни один пока не вмешался в бой ни на нашей стороне, ни против нас, – почему? Сражение было странным, я его не понимал.

Внезапно я услышал знакомый голос, раздававшийся на этот раз не внутри меня, а снаружи, тот голос, который много раз разговаривал со мной во сне, я не мог не узнать его. «Эли, помоги! – надрывался голос. – Эли, помоги!»

Я кинулся на крик и в страшном волнении уже ничего не видел, кроме места, откуда доносился призыв, и ничего не понимал, кроме того, что спешу на помощь другу, может быть, самому искреннему и самоотверженному из тех, которых мы обрели среди разрушителей.

– Эли, помоги! – все отчаянней взывал голос и вдруг оборвался.

И тут я увидел, что Труб с двумя бешеными ангелами атакует Орлана и его телохранителей. Телохранители были уже убиты, Орлан еще защищался. Кричал он! На миг меня охватила свирепая радость, когда я увидел жестокого предводителя разрушителей, отчаянно отбивавшегося от ангелов, – и это чувство, вспыхнувшее и погасшее, было последним отблеском старого моего отношения к Орлану. Под ударами крыльев Труба он упал. И в тот же миг, налетев вихрем, я рухнул на него и прикрыл своим телом. К нам с лазерами в руках бежали Ромеро и Петри.

– Эли, встань, я убью мерзавца! – зарычал Труб и так двинул меня крылом, что я вместе с Орланом отлетел на метр.

И сейчас не понимаю, откуда у меня взялись силы не выпустить его из рук. Ромеро схватил Труба за крыло. Петри встал между ангелом и мной.

– Угомонись, Труб! – крикнул Ромеро. – Ты едва не прикончил союзника.

Не знаю, что бы стал делать дальше Труб, если бы рядом не упал выявившийся невидимка. Это был такой же страшноватый скелет, как и тот, что мы захватили на Сигме, но еще живой. Невидимка стонал и корчился, грудная клетка его была страшно разворочена. Даже Труб понял, что сражение, завязанное нами, только часть широкого боя, кипевшего и в оптической яви, и в физической невидимости. Труб махнул крылом на кучу головоглазов и крикнул ангелам:

– За мной! Кончать с прохвостами!

Мы с Петри помогли Орлану подняться. Орлан пошатывался, глаза его были закрыты, синеватое лицо почернело. Он с трудом стоял на ногах, с усилием говорил. Ангелы здорово его помяли!

Ромеро переложил лазер в левую руку и церемонно протянул правую.

– Разрешите вас приветствовать, дорогой союзник, в лагере ваших новых друзей.

Орлан хотел вежливо вытянуть шею, но и шее досталось в схватке – голова едва поднялась.

– Не такие уж новые. Мы с Эли давние знакомые.

– Значит, это был ты! Ты, ты, Орлан!

– Это был я. Ты так ненавидел меня, Эли, что непрерывно думал обо мне. Это помогло настроить наши мозговые излучения в унисон.

Он с горечью показал на одного из телохранителей:

– Вот кто был вашим верным другом, но его уже нет. Но я не виню вас. – Волнение, звучавшее в его голосе, стихло – перед нами снова было то бесстрастное существо, которое мы так часто видели. – Мы виноваты сами. Мы хорошо подготовили сражение, но не позаботились о своей безопасности. Мы думали только о победе в бою.

– Хорошо подготовили сражение? – переспросил Ромеро. – Да, конечно… Но и мы, люди, кое-что сделали!

– Несомненно. Но нам пришлось поволноваться, пока вы не приняли внушенный вам план. Ваши мысленные переговоры, тайной которых вы так гордились, не были для меня секретом, а я делился ими с Гигом. Ему выпала самая трудная задача – удалось завоевать не всех невидимок. Но зато Гиг не дал тем, кто остался верен Великому, прийти на помощь головоглазам, – и это все решило.

Ромеро с сомнением оглянулся. В воздухе метались одни ангелы, всюду слышались их резкие боевые крики. Пегасы и драконы не смогли долго драться в вохдухе – они устали. Ромеро вежливо сказал, подняв лазер, как трость:

– Как жаль, уважаемый союзник, что мы лишены возможности познакомиться с воздушным… э-э… полем боя отважного Гига.

– Почему же? Сейчас я свяжусь с Гигом, и мы раскроем вам, что происходит в воздухе.

Я не заметил, чтобы Орлан что-нибудь сделал, – очевидно, он связался с Гигом мысленно, но картина сражения вскоре разительно переменилась. Битва в третьем измерении была внушительней и ожесточенней той, что совершалась на плоскости. Над нами невидимка схватывался с невидимкой. И сразу же стало видно, что одна группа, более многочисленная, одолевает вторую.

– Наши побеждают, – сказал Орлан. – Нет, сражение подготовлено отлично, Эли.

Ангелам и людям, теснившим одно из каре головоглазов, удалось расчленить его, и головоглазы рассыпались. Ползли они медленно, но сражались по-прежнему свирепо.

Два ангела атаковали одного головоглаза, но он сразил их метким гравитационным ударом. Ромеро и Петри бросились на помощь, но раньше подоспел невидимка из наших. Удар сверху поразил головоглаза насмерть, а невидимка, описав дугу, возвратился в район воздушного боя.

– Многие все-таки перешли к нам, – сказал я Орлану.

– Ваши сторонники есть на всех планетах Персея. Великий совершил великую ошибку, когда разрешил трансляцию спора с тобой.

Я показал на головоглазов.

– Эти и не думают изменять властителю.

– Головоглазы – охрана. Их воспитывают далеко от политики. Они прекрасные солдаты, но мощь Империи держится не на них.

Сражение шло к концу. Разрозненные кучки головоглазов, обреченно пересвечиваясь перископами, погибали под соединенными ударами людей, ангелов и невидимок. Несколько сдавшихся невидимок брели под конвоем ангелов в центр лагеря, где Осима приказал разместить пленных. Туда же отводили прекращавших сопротивление головоглазов.

В последнюю группу сражающихся отчаянно врубился Лусин на огнедышащем драконе. Андре, тоже верхом, но на пегасе, бился неподалеку. Петри и Ромеро во главе пехоты методически теснили обреченных головоглазов. А когда на тех обрушились с воздуха ангелы и невидимки, итог боя стал ясен.

Около Орлана и меня опустился усталый и довольный Гиг.

– Гравитаторы выдохлись, начальник, – сказал он Орлану. – На этой чертовой планете расход энергии в десять раз выше нормы. – Только после этого он обратился ко мне: – У людей, кажется, пожимают руки – давай руку, адмирал. – Он сжал мою ладонь со страшной силой и скорчил предовольную рожу, когда я охнул.

Сегодня невидимки никого не удивляют, они примелькались на стереоэкранах, туристы их породы не раз посещали Землю. Но в день, когда я впервые увидел эту радостно хохочущую абстракционистскую конструкцию, я еле справился с дрожью.

Гиг продолжал, весело гремя костями:

– Как мы тебе понравились в ратном деле, адмирал?

Я ответил сдержанно. Я не знал, как держать себя с этим грохочущим, улыбающимся, ликующим скелетом.

Прошло немало времени, пока я убедился, что невидимки – отличнейшие ребята, только вид у них очень уж страшен – и то по земным нормам, сами они довольны своим обликом, а людей, наоборот, считают конструктивно недоработанными. Я мог бы и не упоминать этих общеизвестных истин, но я веду рассказ о чувствах, испытанных во время, когда все в невидимках было ново.

– Я познакомился с тобой в моих снах, Гиг.

Он загрохотал всеми костями. Я не сразу понял, что так невидимки хохочут.

– Познакомился, говоришь? Познакомили – и ценой немалых усилий! Ты, надеюсь, соображаешь, адмирал, что мы проводим свои совещания отнюдь не на вашем языке. Я уже не говорю об облике. Орлан, например, чаще является в виде тени, чем в виде тела. Кстати, дружище Орлан, на Третьей тебя ни разу не видели в этой парадной форме.

– Аппараты для оптической трансформации остались на звездолетах.

– Правильно, они там. Как и запасные гравитаторы. Черт знает что такое! Благородному невидимке придется вскоре ползти, как презренному головоглазу! Так вот, адмирал, перевести наши замыслы на ваш язык, а потом транслировать их тебе в сны – нет, только Крад мог взяться за это! Где Крад, Орлан? Я не вижу Крада.

– Крад кинулся меня защищать и погиб, – сказал Орлан, до предела втягивая голову в плечи.

Гиг торжественно загремел костями. Звук сталкивающихся костей у невидимок очень выразителен, и я вскоре научился понимать, когда они смеются и когда – горюют.

– Что делать с пленными? – спросил я у новых друзей.

В центр лагеря вели последнюю кучку сдавшихся головоглазов.

– Всех истребить! – объявил Гиг.

Он был скор на радикальные решения. Я поморщился.

– Пленные пригодятся, – сказал Орлан. – Мы не знаем, что ждет нас у Станции. И если придется сражаться, головоглазы умножат наши силы.

– Поставьте их под мою команду, а уж я заставлю их пошевелиться! – предложил Гиг.

Он гулко захохотал всеми костями. Он быстро примирился с тем, что его предложение не принято. Впоследствии я убедился, что лучше ему приказывать, чем с ним советоваться: действовал он с воодушевлением, а размышлял без охоты. Впрочем, таковы все невидимки.

К нам шли Осима с Камагиным. Я представил им новых товарищей:

– Одного мы видели ежедневно и думали, что хорошо его знаем. О существовании другого могли лишь догадываться. А они опекали нас, заботились о нас. Знакомьтесь: Орлан и Гиг, наши друзья, я скажу сильнее – наши спасители.

11

У каждого были десятки вопросов к Орлану и Гигу. И когда пленных устроили под охраной, мы собрались побеседовать.

Звезда закатилась, черная ночь окутала планету. Мы сидели на быстро стынущих глыбах металла, дружески перемешанные – невидимки рядом с людьми, Орлан возле Труба, Гиг возле Андре…

Смешно датировать большие повороты истории какой-то датой, привязывать их к каким-то мелким событиям – повороты складываются из тысяч событий и дат. Но что-то значительное в ту ночь происходило – все мы ощущали это.

О флоте Аллана нового Орлан не сообщил: все, что было ему известно, он вместил в мои последние сны.

И что происходит на Станции, он не знал. Неполадки на ней пока спасительны для нас. Надеяться, что так будет продолжаться долго, нельзя – надо быстрее идти к Станции.

Камагин высказался за возвращение на звездолет. За броней корабля мы будем в большей безопасности, чем на металлической равнине. А если удастся восстановить МУМ, мы вырвемся в космос к своим.

– Все, что ты сказал, нереально, – объявил Орлан. – Если ты и восстановишь вашу разлаженную мыслящую машину, «Волопас» не вырвется за неевклидову сферу вокруг Оранжевой – мощи всего человеческого флота не хватит, чтоб прорвать заграждение. А если бы ты вырвался наружу, то там «Волопас» встретился бы не со своими, а со звездным флотом разрушителей, и конец был бы один.

– Как много «если», Орлан, и все неутешительные! – с досадой воскликнул Камагин. – Разреши напоследок еще одно «если». Не превратить ли звездолет в постоянное жилище, вместо того чтоб стремиться к новым неведомым опасностям? Разве мы не могли бы отсидеться в нем, пока положение не изменится к лучшему?

Орлан отверг и это. Положение меняется не к лучшему, а к худшему. Звезда продолжает излучать, и убийственные ее излучения не уносятся в просторы, а накапливаются внутри замкнутого объема. Скоро все будет насыщено сжигающей радиацией, и начнется распад: погибнет жизнь, звездолет превратится в плазму, плазмою станет и сама Станция, авария на которой породила такую катастрофу, а затем вся Третья планета, могущественнейшее из воинских сооружений разрушителей, растечется облачком новой туманности.

Губительный процесс на этом не закончится.

Выброшенная звездой энергия возвратится к ней снова, подбавляя жара в ее атомное пекло. Неминуемо произойдет чудовищный взрыв – и только тогда будут прорваны окостеневшие барьеры неевклидовости и накопленная энергия мощно вырвется наружу. Далекие наблюдатели зафиксируют взрыв сверхновой, а наблюдатели на соседних звездах ничего не оставят на память своему потомству: вряд ли кто из них уцелеет при такой катастрофе.

– Перспективочка! – пробормотал Петри. Даже этого спокойного человека проняло грозное предсказание Орлана.

После некоторого молчания заговорил Ромеро:

– Дорогой союзник, пророчество ваше ужасно. И, видимо, иного не остается, как неуклонно двигаться к цели, которую вы указываете. Но нельзя ли узнать, кто нас ждет на Станции – друзья или враги? Как нас встретят – с распростертыми объятиями или с оружием?

– Я сам хотел бы об этом знать.

– Но вы не можете не знать больше нашего! Мы вчера и понятия не имели, что существует какая-то Станция Метрики на какой-то Третьей планете, а для вас и планета и Станция – надежнейшие оплоты вашего могущества!.. Простите, бывшего могущества, ибо, надеюсь, вы и сами уже не считаете себя сановником Империи разрушителей.

– Никто не знает подробно о Станциях Метрики. Мои знания о них не намного превышают ваши.

– Расскажите хоть, чего надо опасаться, если не знаете, на что можно надеяться. Лично я из скудной информации о Станции делаю вывод, что, возможно, и там у нас появились друзья и что друзья эти захватили в руки управление. Чем иначе объяснить освобождение от конвойных звездолетов, а также то, что здесь, в опаснейшей зоне, с нами пока ничего не случилось?

– Нам пока не причинили вреда, но и помощи не оказали. Нас предоставили самим себе. Как развернутся события завтра, предсказать трудно.

– Сформулирую по-иному. Допустим, все дело в неполадках на Станции и неполадки завтра исправят. Что ждет нас тогда?

– Возможны переговоры с Надсмотрщиком. Возможно мгновенное уничтожение нас защитными механизмами Станции. Возможно нападение охранных автоматов в ее окрестностях.

– Вы сказали: охранные механизмы. Не роботы ли они – вроде древних человеческих?

Орлан никогда не видел стражей Станции, но он утверждает: ни одно из этих низших образований не доразвилось до высшей стадии – механизма.

– Крепко засела у них в мозгах дурацкая философия разрушения, – шепнул мне Ромеро. Он говорил тихо, чтобы Орлан не услышал.

– Они что-то среднее между организмами и комбинацией силовых полей. Телесный облик у них непостоянен. Обычно они принимают вид, наиболее подходящий для осуществления приказов Надсмотрщика.

– Кровавая рука, змеящаяся в тумане! – иронически пробормотал Камагин. – Ох уж эти мне привидения! Пятьсот лет назад на Земле никто не верил в этот вздор.

Я, однако, не мог без проверки объявить вздором умение менять телесный облик. Привидения и призраки, немыслимые на древней Земле с ее примитивной техникой, вполне могли оказаться рядовым явлением на планетах с высокой цивилизацией. Наш стереоэкран и видеостолбы, вероятно, показались бы сверхъестественными современнику Эйнштейна, но мы не боимся, когда рядом прогуливается призрачный эквивалент знакомого, находящегося далеко от нас.

– Призраки или тела, но что-то материально существующее, – сказал я Камагину. – И я хотел бы, не высмеивая заранее привидения, отыскать надежное средство защиты, если они нападут.

– Поручите это дело нашей тройке, адмирал, – сказал Осима, показывая на Камагина и Петри. – В обозе мы отыскали оружие, от которого не поздоровится даже призраку. Я говорю о самоходных ящиках. Просто редчайшая счастливая случайность, что они оказались далеко от места боя и враги ими не воспользовались.

Орлан так засветился синеватым лицом, что все вокруг озарилось, а Гиг оглушительно загрохотал костями.

– Вы слишком многого ждете от слепого случая, капитан Осима, – сказал Орлан, и даже бесстрастность голоса не скрыла иронии. – Обычно счастливые случайности требуют тщательной подготовки.

В заключение я попросил Гига больше не зашифровывать невидимок. Не знаю, как другим, а мне действовало на нервы, что надо мной носятся незримые существа, пусть даже дружественные.

Неожиданно Гиг обрадовался.

– Такой приказ нам по душе! Если бы вы знали, ребята, как тяжела служба невидимости. К тому же и генераторы кривизны ослабели, и нам грозит позорная участь превратиться в туманные силуэты из добротных невидимок. А если учесть, что и гравитаторы на издыхании, то можешь вообразить, Эли, этот кошмар: невидимка перестал бы реять и толкался бы среди головоглазов и пегасов, ангелов и людей, как простое тело, его пинали бы ногами, задевали плечом!.. Ужас, я тебе скажу, Эли!

Я поинтересовался, не оскорбляет ли невидимок перспектива превратиться в вещественные тела в оптическом пространстве.

– Что ты, адмирал! Невидимость – наша военная форма. И если мы ее носим плохо, страдает наша воинская честь. Когда мы становимся видимыми, мы как будто снимаем броню: и удобно, и не надо следить, чтоб к ней относились с уважением.

Ромеро потом сказал, что в древности люди тоже применяли бронирование доспехами и оно тоже делало тело воина невидимым, хотя оптически сама броня оставалась на виду.

Разумеется, оптическая невидимость – штука более совершенная, чем бронирование доспехами. И старинные рыцари, как и нынешние невидимки, предпочитали ходить без брони, они называли это «носить штатское». Но если приходилось напяливать доспехи, рыцари заботились уже не столько о собственной безопасности, сколько о том, чтоб внушить уважение к своей военной форме. И называлось это так: «защищать честь мундира».

Пленные головоглазы светили тускло, все остальное пропадало в черном небытии. Было лишь то, что рядом.

Я не знал, куда исчез Орлан, где Гиг, где разместились перешедшие на нашу сторону невидимки. Петри вскоре ушел, за ним исчезли Камагин и Осима. Тяжело махая крыльями – ему обязательно надо было пролететь над всем лагерем, – умчался к своим, на далекий шум голосов и перьев, Труб. Мы сидели кучкой на свинцовом пригорочке, Мери и мои друзья по Гималайской школе – Ромеро, Лусин, Андре. Андре попросил:

– Расскажите об Олеге и Жанне, друзья. – И добавил: – Вам покажется удивительным, но сходил с ума я не сразу, а стадийно. Сперва пропал внешний мир и память о Земле, потом стиралось окружающее. Долго держались Жанна и Олег. И последний образ, который сохранял мой мозг, погасая, был ты, Эли. По-моему, ты не заслуживаешь такой привилегии.

– По-моему, тоже. – Меня обрадовало, что вместе с разумом к Андре возвратилась его милая дружеская резкость. – Вероятно, это оттого, что я был последним, кого ты видел.

– Возможно. Начинайте же!

От семейных дел мы перешли к событиям на Земле и в космосе. Я описал сражение в Плеядах, первую экспедицию в Персей, работы на Станции Волн Пространства. Ромеро поделился воспоминаниями о спорах с Верой и о дискуссиях на Земле, с иронией отозвался о своем поражении, обрисовал размах перестроек в окрестностях Солнца.

– Вы не узнаете нашей звездной родины, дорогой Андре. Плутон вас потрясет, ручаюсь!

– Меня потрясает Эли! – воскликнул Андре. – Я помню тебя талантливым зубоскалом, ты был горазд на вздорные выходки, но не на ослепительные мысли и глубокие открытия. А встретил адмиралом Большого Галактического флота… И за твоей спиной исследование волн пространства.

– Приходилось заменять тебя, а это было непросто. А потом я, естественно, превратил необходимость в добродетель.

– Нет, и подумать странно: ты – мой верховный начальник! Придется привыкать, не сердись, если сразу не получится.

– Привыкай, привыкай! Другим было не легче твоего.

Мери вдруг запальчиво вмешалась в разговор:

– Сколько я помню Эли, он чаще краснел, чем иронизировал. А если случались вздорные выходки, вроде прогулок наперегонки с молниями, то их было немного. Меня даже дасадно было, что Эли такой серьезный, я предпочла бы мужа полегкомысленней.

– Вы просто не учились с Эли в Гималайской школе, – отозвался Андре. – К тому же он в вас влюбился – вероятно, такая встряска подействовала на него к лучшему. Серьезный, властно командующий Эли – поверьте, это звучит очередной шуткой!

Ромеро обратился к Андре:

– Милый друг, многие, в том числе, со стыдом признаюсь, и я, считали вас мертвым, ибо… ну что ж, раз ошиблись, надо каяться, – ибо не было похоже, чтоб разрушители знали человеческите тайны. Мне казалось невероятным, что такие злодеи не сумели у вас, живого, выпытать все, что вы знали. Но вам посчастливилось, если можно назвать счастьем такой печальный факт, как умопомешательство… Об этом выходе никто из нас не подумал.

– Я сам изобрел его! Я свел себя с ума сознательно и методично. Сейчас расскажу, как это происходило.

Он с ужасом ожидал пыток. Смерть была бы куда лучше, но он понимал, что за ним наблюдают, старинные способы самоумерщвления – ножи, петля, отказ от пищи, перегрызенные вены, – весь этот примитив здесь не действовал. И тогда он решил вывести из строя свой мозг.

– Нет, не разбить голову, а перепутать связи в мозгу, так сказать – перемонтироваться. Конечно, мозг – конструкция многообразная, нарушение его схемы на каком-то участке еще не вызывает общей потери сознания, но все-таки вариантов неразберихи несравненно больше, чем схем сознания, и на этом я построил свой план.

– Так появился серенький козлик?

– Именно так, Эли. Я выбрал козлика еще и потому, что разрушители наверняка не видели этого животного и понятия не имели о сказочке со старухой и волком. А я думал о козлике наяву и во сне, видел только его… Что бы ни происходило, на еду, на угрозы, на страх, на разговоры – на все я отвечал одной мыслью, одной картиной: козлик, серенький козлик… Я перевел весь мозг на козлика! И мало-помалу существо с рогами и копытцами угнездилось в каждой мозговой клетке, отменило все иные картины, кроме себя, всякую иную информацию, кроме того, что оно – серенький козлик. Я провалился в умственную пустоту, из которой вывели меня уже вы!

– Как ты мучился, Андре! – прошептал Лусин. В голосе его слышались слезы. – Такие страдания!..

– Какая сила воли, Андре! – сказал Ромеро. – Что вы изобретательны, мы знали, но, признаюсь, не ожидал, что вы способны так воздействовать на себя!

Я задумался. Андре сказал с упреком:

– Ты не слушаешь нас, Эли!

– Прости. Я размышлял об одной трудной проблеме.

– Какой проблеме?

– Видишь ли, у нас выведена из строя МУМ. И вывели ее примерно твоим способом – перепутали схемы внутренних связей.

– Свели машину с ума? Забавно! А схема запутывания схемы есть?

– Боюсь, что нет. Все совершалось аварийно. Возможно, кое-что из своих команд Осима и Камагин запомнили.

– Можно подумать, – сказал Андре, зевая. – МУМ, конечно, не сложнее человеческого мозга.

– Не вздремнуть ли? – предложил Ромеро. – Все мы устали, а завтрашний день обещает быть тоже нелегким.

Ромеро, Андре и Лусин расположились неподалеку, и скоро до нас донеслось их сонное дыхание.

Я лежал и думал об Астре. Все утро я нес его на руках, и он был со мной, а потом шел бой, после боя меня отвлекли разговоры с разрушителями и Андре – и я не вспоминал Астра. А сейчас он стоял передо мной, и я разговаривал с ним. Он жалел меня. Отец, говорил он, нам просто не повезло, вот почему я и умер. Да, нам не повезло, соглашался я, вот видишь, мы победили врагов, и гравитация ослабела, как сегодня лихо летали ангелы, что бы тебе стоило подождать день-другой – и ты бы остался жив! Я не сумел, оправдывался он, не сердись, отец, я не сумел – и это не поправишь! Это не поправишь, сынок, говорил я, это уже не поправишь!

Так я лежал, мысленно беседуя с сыном, пока меня вдруг не толкнула Мери. Я приподнялся. Она сидела рядом.

– Перестань! – сказала она с рыданием. – Нельзя так терзать себя.

– С чего ты взяла! Просто я думаю…

– Спи! Обними меня и спи! Это безжалостно так… пойми!.. Я ведь тоже ни о чем другом думать не могу…

Я обнял ее. Она прижалась ко мне, и вскоре я услышал, как она опять молча плачет. Я тихо гладил ее волосы. Она заснула внезапно, не то на полувсхлипе, не то на полустоне. Я подождал, пока сон не стал крепким, осторожно вытер мокрые щеки и положил ее голову себе на грудь – так ей было удобнее, чем на свинце.

Проснулся я, когда звезда выкатилась из-за горизонта.

– Колонны готовы к выступлению, адмирал, – доложил Осима.

– Пленные головоглазы по-прежнему видят во мне начальника, Эли, – сообщил Орлан. – Держать их под охраной не нужно, они пойдут отдельным отрядом.

А Гиг шумно захохотал всем туловищем. Жизнерадостности у этого скелета хватило бы на дюжину людей.

– У невидимок – торжество! Кто сражался вчера против, сегодня будет сражаться за. За меня, своего любимого вождя, пойдут в огонь. Но ты понимаешь, Эли, раз нам разрешено снять невидимость и спуститься на грунт… Идти третьей колонной, за людьми и ангелами, как велел Осима, – это не для невидимок, нет, это не для нас!

Я поставил отряд невидимок впереди всех. Гиг отправился строить своих в дорогу и так лихо гремел скелетом, что люди и ангелы вздрагивали, а пегасы злобно ржали. Только флегматичные драконы держались спокойно, когда Гиг шагал мимо.

– Я положила Астра в авиетку, – сказала Мери. – Больше не будем нести его на руках.

– Тебе тоже нужно бы сесть в авиетку.

Она с усилием улыбнулась:

– Разве ты забыл приказ адмирала? Я вынесу все, что вынесешь ты.

13

Уже не только в бинокль, но и невооруженным глазом была видна Станция – один не то купол, не то просто холм, а неподалеку три возвышения поменьше. Некоторые крепости на Земле, с их фортами, бойницами и орудиями, выглядели внушительнее.

Мы лежали на вершине свинцовой скалы, и я сказал об этом Ромеро, который приполз сюда вместе со мной.

– Я позволю себе сказать, любезный адмирал, – возразил он педантично, – что самая мощная из человеческих крепостей не разнесла бы и обыкновенной каменной горушки, а это невзрачное сооружение свивает в клубок мировое пространство.

Станцию открыл Лусин, вылетевший в разведку на Громовержце, У Лусина хватило осторожности повернуть назад, чуть он завидел невысокие купола.

Все мы понимали, что осторожность его примитивна. Сооружения такой сложности, как эти космические заводы, меняющие структуру пространства, не могли не иметь и совершеннейших методов защиты. Любой человеческий звездолет локирует в миллионе километров простую тарелку, посты наблюдения на Станции Метрики не могли быть хуже наших локаторов.

Мы вернулись в лагерь, раположенный в десяти километрах от Станции.

– Пустота! – сказал Осима. – Ни мы никого не увидели, ни нас никто не открыл.

– От нас не собирались защищаться, только поэтому мы не открыты. Значит ли это, что к нам относятся как к друзьям? Может, на Станции все давно погибло – нет ни живых существ, ни работоспособных автоматов?

– Впечатление такое, что Станция покинута, – подтвердил Камагин. – Я бы рискнул подобраться поближе.

Орлан втянул голову в плечи так глубоко, что она провалилась до глаз. Я заметил, что обо всем относящемся к Станции он говорил неохотно и кратко. В Империи разрушителей обсуждение дел на Станциях Метрики приравнивалось к преступлению. Орлан не мог отделаться от многолетней боязни запретных тем.

– Я бы не рискнул, – сказал он сдержанно.

Я ломал голову, но ничего не придумывалось. Предположение Камагина казалось мне естественным: если нас не уничтожили в десяти километрах, то не уничтожат и в десяти метрах. Вместе с тем, не считаться с сомнениями Орлана я не мог. Он единственный что-то знал о Станциях Метрики.

– Давайте устроим военный совет, – предложил я.

На совете Орлан повторил, что возражает против того, чтобы мы шли к куполам.

– Все может быть, – повторил он со зловещим бесстрастием.

– Еще одна разведка, адмирал? – спросил Осима. – Пошлем невидимок или ангелов?

– Ангелов! – воскликнул Труб. Он считал, что высота безраздельно принадлежит им, и страдал, когда кто-нибудь из невидимок взвивался в воздух. К пегасам и драконам Труб был терпимей.

– Только невидимок! – возразил Гиг. Я отдал предпочтение невидимкам.

– Им проще подобраться к Станции. В конце концов, это ваша военная функция, Гиг, – появляться незамеченным в любом месте.

– И сражаться в любом месте, – торжествующе добавил Гиг. – Невидимки – воины, адмирал!

– Не могли бы вы и мне создать временную невидимость? Я с охотой пошел бы, хоть пешком, с вами в разведку.

Гиг объяснил, что генераторы кривизны подбираются индивидуально. К тому же у людей неудачная телесная структура. Я не вынес бы мгновенного перемещения в кокон закрученного пространства: высокие неевклидовости не для людей.

– Нет так нет. Как у вас, Осима?

Осима нашел в самоходных ящиках два исправных электромагнитных орудия. Они создают электрические заряды, периодически выбрасываемые наружу. Трасса выстрела превращается в летящий ток, а вокруг него возникают могучие магнитные поля.

– После сборки мы испытали их на золотой скале, – доложил Осима. – Сделали всего один выстрел – пролегла выжженная траншея, в которой могла бы разместиться вся наша армия. А на месте скалы взвилось плазменное облачко, и долго еще сыпалась золотая пыль. Когда начнем обстрел Станции, ее сооружениям не поздоровится.

Я понемногу стал разбираться в том, что внешнее бесстрастие Орлана имеет различные оттенки.

– Вам, кажется, не понравилось сообщение Осимы, Орлан?

Он объяснил, что, если дойдет до сражения, главной боевой силой станут головоглазы. Их массированный гравитационный удар будет эффективней электромагнитного залп: орудий два, а головоглазов почти двести. Они, правда, ослабели, но на отдыхе быстро восстанавливают силы. Вскоре их организмы накопят полный запас боевой энергии.

– В сражение я поведу их сам, – сказал Орлан.

Дальнейший ход совета был прерван диким гамом и грохотом. Гиг с десятком отобранных невидимок выступил в разведку.

– Мы готовы, – сказал он, выстраивая свой отряд. – Все ребята с ощущалами выше средних. Прирожденные разведчики, можешь не сомневаться, адмирал! Разреши лететь, а?

Он гулко затрясся всеми сочленениями, и, словно десятикратно усиленным эхом, отряд невидимок повторил его грохотанье. Не знаю, как у них было с ощущалами, но концерт они задавали мастерски.

Ощущала у невидимок, кстати, чем-то похожи на наши органы чувств, а чем-то весьма серьезно отличаются. В оптическом пространстве ощущала почти не функционируют, зато в коконе неевклидовости невероятно обостряются.

В отчете Ромеро вы можете найти подробнейшие схемы ощущал – я их не привожу, потому что не понял главного: как вообще они могут действовать, когда сами невидимки так глухо запакованы в своем мирке, что их обтекает даже свет.

– Летите! – разрешил я.

Они исчезли мгновенно. В бою они, конечно, были хороши, но еще лучше подходили для парада. То, что наши предки называли «показухой», достигало у невидимок художественного совершенства.

Передав председательствование Осиме, я вместе с Ромеро и Андре отправился на вершину ближайшего холма.

По дороге мы задержались возле Мери. Единственная женщина в лагере, она подобрала себе исконно женское занятие – врачевание. Труб выделил ей пятнадцать ангелочков понежнее, из тех, что не годились для сражений, и Мери стала обучать их санитарному делу. Лекарств и бинтов в лагере не было, зато нашлись веревки, ангелы их расплетали и вязали бинты. Все ангелы – отличные кружевницы и ткачихи, а у этих, отобранных, дело прямо горело в крыльях.

– Невидимки сейчас около Станции, – объявил Андре, когда мы взобрались на холм. – Их пока не открыли.

Сегодня, когда мы хорошо знакомы с устройством Станций Метрики, подобные наивные рассуждения вызывают улыбку. Истинными невидимками были не воины Гига, а те, к кому они направлялись. Невидимок только подпустили к Станции – и на ту дистанцию, какую сочли приемлемой. А затем в отдалении вдруг вспыхнули десять факелов. Какое-то время факелы по инерции мчались к Станции, затем круто повернули к лагерю. Десять костров, то взлетая, то падая, неслись на наш холм, и мы, прильнувшие к биноклям, видели, что внутри факелов – пустота.

– Молодец Гиг, даже в такую минуту не раскрылся! – восхищенно пробормотал Андре. – Эли, вот настоящий воин – и в пламени не потерял самообладания!

– В старину говорили: испытан в огне сражений, – отозвался Ромеро. – О невидимках можно сказать по-иному: даже в огне сражений не открылись. Это единственное, что их спасает от гибели.

Раздраженный, я отошел от друзей. Невидимок от гибели спасало лишь то, что их гибели не хотели. Но им ясно показали, что никакое экранирование не поможет. Десять факелов пронеслись над холмом и рухнули посреди лагеря.

К горящим разведчикам неуклюже, но быстро двинулись головоглазы и стали проворно сбивать пламя гравитационными ударами. Они живо вращали наростами, вылетавший импульс легко гасил огонь. Для профессии пожарных эти создания подошли бы отлично.

Мери со своими ангелами поливала одного из воспламененных водой, но вода это пламя не брала.

– Никаких изменений на Станции, – сказал Андре. – Никто не преследует беглецов.

Мне показалось, что я знаю – почему.

– А зачем беглецов преследовать? Их отогнали – и хватит. Уничтожать нас не собираются, но и пускать на Станцию – тоже.

14

– Плохо работают ваши ощущала, – сказал я Гигу, когда он оправился от потрясения. – Пока вас не охватило пламенем, вы и не подозревали об опасности.

Этот удивительный народ, невидимки, легче примирятся с гибелью, чем с унижением. Гиг так затрясся, что мне показалось, будто залязгала тысячезубая челюсть.

– Отлично работали, отлично, адмирал! Мы почувствовали пульсацию незнакомых полей задолго до факелов, но не испугались. А возвратились не из страха, а потому, что обнаруженный разведчик уже не разведчик, а только солдат.

Логика в его оправданиях, конечно, имелась.

Ромеро в своем отчете рассказывает, что я колебался, и плохое настроение адмирала передавалось всем. Но колебаться можно между несколькими решениями, а у меня не было ни одного. Все кругом, как плохие игроки, говорили только о своих ходах, но понятия не имели об ответных ходах противника. Вести армию в бой наугад я отказывался.

То, что Ромеро называет моими колебаниями, было поисками выхода. К тому же Орлан потребовал неделю, чтобы головоглазы накопили гравитационную энергию.

И если теперь оценивать мои тогдашние действия, то я скажу иначе, чем Ромеро: я слишком мало колебался. Штурм Станции показал не так мою излишнюю осторожность, как опрометчивость.

Я не утверждаю, что подготовка полностью провалилась. Кое-что сделать удалось. Электромагнитные орудия Осимы действовали исправно, ангелов снабдили портативными разрядниками. И Андре изготовил четыре превосходных анализатора силовых полей.

– Если предварительно мы ничего не узнали о противнике, то в сражении будем иметь полное представление о нем – видимом и невидимом, – пообещал он.

Я должен сделать отступление об Андре. Все мы, естественно, присматривались к нему – испытанные им потрясения не могли на нем не сказаться. И он, естественно, был не тем импульсивным, нетерпеливым, резким и добрым человеком, какого мы некогда знали. Он стал сдержанней и молчаливей. Но мозг его, возвращенный к жизни, работал с прежней интенсивностью. Рядом со мной снова пылало горнило новых идей, генератор остроумных проектов – пусть простят мне эти выспренние слова, в данном случае они самые точные.

Расчет строился не на внезапности атаки, а на силе удара. План наступления вкратце сводился к следующему. В центре, на плоскости, двигаются головоглазы, сверху их поддерживают невидимки. С левого фланга атакуют ангелы Труба, с правого – пегасы Камагина и крылатые ящеры Лусина. Петри ведет людей. Человеческую пехоту бросят туда, где она будет нужна. Осима с ползущими орудиями размещался в колонне головоглазов – электромагнитные механизмы, как и сами разрушители, были оружием ближнего боя.

На вершине холма, где мы высматривали Станцию, я разместил командный пункт с анализаторами и Ромеро. В лощинке укрылось несколько штабных пегасов для адъютантской связи.

Приготовления к штурму были закончены вечером.

По древнему воинскому обычаю, битва началась на рассвете.

Первыми выступили головоглазы. Могучая колонна почти в две сотни неторопливо передвигающихся крепостей взметнула над собой красноватые огни перископов и выглядела очень внушительно. А два орудия Осимы были похожи на исполинских змей, прокладывающих ей дорогу. Над колонной реяли невидимки, я слышал по дешифратору команды Гига, но отряда его мы, естественно, не видели.

– Импозантно! – пробормотал Ромеро. Он любовался в бинокль наступающими головоглазами.

Осима дал залп, как только приблизился на дистанцию прямого попадания. Из орудий вырвались две огненные реки. Беснующееся пламя обрушилось на купола.

Начало было хорошее, но, к сожалению, все хорошее ограничилось началом. Множество пылающих смерчей закружились там, где наступал центральный отряд. С невольным уважением я наблюдал, как отважно действуют внешне неповоротливые головоглазы. К нам донеслось тяжелое содрогание наносимых ими ударов. Вскоре не оставалось ни одного несорванного факела, а несколько беспорядочно мечущихся смерчей были буквально разорваны. Ни Осимы, ни Орлана даже не коснулись летящие хлопья пламени, так хорошо защитили своих командиров головоглазы.

– Буря полей! – доложил Андре. – И гравитация, и электромагнетизм, и корпускулы. Готовится что-то сногсшибательно новое.

Новым было то, что повторилось усиленное старое. Орудия Осимы разразились вторым залпом, и поле битвы охватила вторая волна огня. Уже не разрозненные смерчи бесновались над продвигающимся отрядом – все превратилось в бушующий костер, и в его бешеной пляске пропали и головоглазы, и Осима со своими орудиями, и невидимые воины Гига.

Две-три минуты, подавленный, я ожидал полного уничтожения отряда. Но пламя опять стало спадать, вбиваемое в металл, и мы увидели яростно и методично сражающихся головоглазов. Теперь они быстро вертелись, выбрасывая гравитационные импульсы.

Короткое время я не терял надежды, что им и на этот раз удастся подавить контратаку пламенем. Но в битву вмешалась предсказанная Андре новая сила. Несколько головоглазов перевернулись, стройная колонна, словно стягиваемая цепью, постепенно сбивалась в небоеспособную кучу. На высоте, непроизвольно или сознательно, раскрылись два невидимки и рухнули вниз, за ними покатились еще три обнаруживших себя солдата.

Картина победоносной битвы внезапно превратилась в картину разгрома.

– Осима и Орлан требуют помощи! – крикнул Андре. – У Осимы больше не заряжаются орудия, у Орлана слабеют гравитаторы!

Я приказал выступать крылатым отрядам и человеческой пехоте.

Теперь, когда всем известно, как печально закончился наш первый штурм Станции, могу искренне признаться, что не видел зрелища красочнее и грознее, чем атака крылатых. Дело заранее было обречено, а я и в момент разгрома не сомневался, что мы побеждаем, – так стремительна была эта несущаяся воздушная масса.

Первыми слева вырвались ангелы с разрядниками и гранатами в боевых сумках. Их мгновенно охватило пламя, но холодное – иной природы, чем невидимок и головоглазов, – ослепляющее, а не сжигающее. Мы тогда понятия не имели, что для любого отряда зажигается свой огонь, и меня охватил ужас, когда я увидел, что каждый ангел несется в факеле, как в ореоле.

Ангелы летели в четком строю, шумно и стройно, тысячеголосый трубный вопль опережал их – они казались армией демонов, несущихся среди пожара. И все они с такой энергией рассекали воздух крыльями, что подняли уже не бурю силовых полей, а воздушную бурю.

Громовой голос Труба отчетливо выделялся среди грохота и гама, клекота и свиста. Труб первый бросил гранату и взметнул разрядник, и его движение повторил весь воздушный отряд. К общему шуму добавился треск молний, сотнями разрезающих воздух, вонзающихся в металл планеты и в золотое небо.

Армада ангелов летела прямо на Станцию, вся в молниях, как в перьях. Если эта атака с разрядниками оказалась в конечном итоге неэффективной, то, во всяком случае, она была эффектной. А затем в район боя вынеслась крылатая конница Камагина и Лусин во главе драконов.

Он далеко обогнал остальных ящеров и так остервенело врубился на своем Громовержце в гущу мечущихся по полю огней, что странные боевые факелы отшатнулись от него, как живые. С короны Громовержца били молнии – многопламенные, неотразимо испепеляющие, и при каждом выстреле у Громовержца вырывался крик, резкий, торжествующий. Это было странное сражение – битва молний против факелов. И побеждали молнии: там, куда устремлялся Громовержец, быстро гасли бушующие огни.

Вопль и клекот ангелов, дикий свист драконов, торжествующий визг Громовержца, свирепое ржание пегасов и боевые крики людей быстро преобразили молчаливое однообразие боя, закипевшего на подступах к Станции.

А когда подоспела пехота Петри и блистающие шпаги лазеров вплелись в метание факелов и молний, заколебавшиеся было головоглазы двинулись дальше. И хоть их гравитаторы нуждались в подзарядке, импульсы, выбрасываемые перископами, были еще мощнее, чем прежде, – так воодушевила головоглазов поддержка.

– Наша берет! – сказал я Ромеро. – Наконец-то наша берет!

– Эли! Эли! – закричал Андре. – Эли, посмотри, что делается!

То, что произошло, было более чем неожиданно.

Ни при каких раскладках нам и в голову не приходил такой оборот событий – это был немыслимый вариант, нечто из бреда!

Со стороны Станции неслись три крылатых отряда – ангелы, предводительствуемые Трубом, пегасы, которых возглавлял с Камагиным на белом коне, и крылатые ящеры с далеко обогнавшим их Громовержцем. А на шее второго Громовержца восседал второй Лусин.

И эти новые отряды тоже охватывало багровое холодное пламя, из них также рвались оранжевые молнии разрядов. Громовержец ощетинивался такими же молниями, Лусин и Камагин вонзали в противников те же лазерные острия, а впереди них несся такой же тысячеголосый вопль, свист и клекот.

Нас охватило оцепенение.

– Фантомы! – крикнул Андре. – Эли, надо предупредить наших, что выпущена банда фантомов!

К чести Осимы, Орлана и особенно Гига, они и без объяснения быстро разобрались, что за армия вступила в бой. Лусин, Камагин и Труб поначалу сгоряча перепутали своих с чужими, но повторные вызовы Андре и сумятица, которая возникла на поле, отрезвили их.

Осиме удалось сделать и третий залп. Огненные потоки обрушились на фантомов. Наши невидимки схватились с вражескими привидениями. Я по-прежнему не видел воинов Гига, но по тому, как взвивались призрачные крылатые кони, как в страхе увертывались искусственные ангелы и падали с предсмертным криком невзаправдашние люди, мог представить себе, что реально происходило в воздухе.

Какое-то время я еще надеялся, что не все потеряно.

– Пора кончать избиение наших, адмирал! – сурово сказал Ромеро.

Как раз в это время два Громовержца, настоящий и искусственный, страшно столкнулись телами, испепеляя один другого – багровая сеть молний оплела их головы. Один из драконов падал – издалека я не мог разобрать, Лусин сейчас погибает или псевдо-Лусин.

Я приказал Андре, откашлявшись, чтоб не дрожал голос:

– Приказываю общее отступление!

Командиры стали поворачивать свои отряды. Труб тоже услышал приказ, но, распаленный боем, пренебрег им. Реальные ангелы, подбадривая себя бесовскими воплями, с прежним ожесточением схватывались с ангелами призрачными. Борьба становилась неравной.

– Немедленно к Трубу, Павел! – приказал я Ромеро. – Выводить ангелов из боя!

Ромеро вскочил на штабного пегаса, и вскоре ангелы стали покидать поле сражения.

Я спустился с холма и пошел в лагерь.

У Мери на санитарном пункте кипела работа. Ангелицы-санитарки прилетали с ранеными. Истерзанные драконы приползали сами, а пегасов приходилось подгонять: они норовили взлететь даже с поврежденными крыльями.

Но боль они сносили спокойно, ни один не ржал со злобой, когда ангелы-хирурги неумело брали в когти скальпель.

– Мери, мне показалось, что Лусин падал! – сказал я. – Где он?

– У Лусина легкое ранение, но Громовержец плох.

У Лусина была забинтована голова, рука висела на перевязи. Он горестно поглядел на меня, по щекам его катились слезы.

Громовержец лежал на боку без сознания. Глаза его были закрыты, великолепная корона боевых антенн помята – с остриев еще стекали предсмертные синеватые огни Эльма. Я опустился на колени и прислушался к работе сердца. Сердце стучало неровно и глухо, то замирало, то часто и слабо билось. Я молча встал. Надежды не было.

– Такой друг! – шептал Лусин, плача. – Такой друг, Эли!

15

Нет худа без добра: мы потерпели поражение, но узнали, на чем основана оборона Станции. Пока шла битва, анализаторы определили физические параметры фантомов. Образования эти были воистину фантастической породы – почти без массы, однако оптически непроницаемы.

– Я предупредил, что автоматы не более чем силовые поля, способные принимать любой телесный облик, – мрачно напомнил Орлан.

Это был один из тех редких случаев, когда он изменил своему безразличию. Даже Труб был ошеломлен.

– Мы, ангелы, по природе своей – материалисты, – взволнованно сказал он на совете, – мы отважимся сражаться против любого вещественного противника. Но против призраков ангелы бессильны. Борьба с привидениями – не наша стихия!

Больше всего я боялся, что эта паническая философия заразит всех. В борьбе с фантомами мы потерпели не так физическое, как психологическое поражение. И, возражая запаниковавшим, я сделал все, чтобы уничтожить этот атавистический страх перед призраками.

– Чепуха, что противник нематериален. Эти фантомы составлены из энергетических полей, а разве силовое поле – не одна из форм материи? В наших изображениях на стереоэкранах еще меньше массы, чем в любом из фантомов, – почему же мы не впадаем в ступор при виде стереоэкрана? Удивительность фантомов не в их мнимой нематериальности, а в том, что им удалось блистательно скопировать нас самих. Вот где загадка! И ее нужно решить, чтобы двигаться дальше. Не трястись перед потусторонними силами, а разобраться в новой физической проблеме – вот чего я требую.

После моей отповеди обсуждение стало деловым.

– Загадка фантомов решается просто, – доказывал Андре. – Если у противника есть анализаторы высокого быстродействия, они легко могут отобразить особенности нашего строения, а после не составит никакого труда построить образы, оптически идентичные нашим.

– Просто, легко, не составит труда! – с досадой сказал Осима. – Но на наших стереоэкранах жалкие оптические изображения, а у них – силовые. Разница!

– У нас чего-либо подобного, к сожалению, нет и в помине, – со вздохом поддержал Осиму Ромеро. – Объяснения ваши я могу принять, проницательный Андре, но вряд ли от них станет легче.

По тому, как скромно Андре выслушал возражения, я чувствовал, что он готовит сюрприз. Во всяком случае, так держался бы прежний Андре. Его глаза лукаво поблескивали. Я снова верил в гений Андре.

– Не легче? – переспросил он. – А я как раз собирался выпустить против неприятельских фантомов наши собственные, может – попроще по структуре, но для глаз убедительные.

– А для других ощущал, употребляя это местное словечко? – спросил я. – Ты понимаешь, Андре, у зловредов… Простите, у защитников Станции анализаторы не ограничиваются визуальным рядом.

– Я и не собираюсь конкурировать с ними. Их фантомы воюют реально, мои лишь спутают противнику карты: пусть он дерется с призраками, а не на с нами. Истинные привидения, о которых говорил Труб, будут сражаться на нашей стороне.

Ромеро с сомнением покачал головой. Орлан вновь замкнулся в бесстрастии. Зато увлекающемуся Гигу очень понравилась идея Андре, Труб тоже восхитился, представив, что на воинственную шайку фантомов будет спущена кровожадная орда призраков.

– Война призраков против призраков, к сожалению, операция призрачная, а нам нужны реальные результаты, – сказал Ромеро.

– Призраки, конечно, не более чем призраки, но борьба их будет реальной. – И, все больше становясь похожим на себя прежнего, Андре рассказал о главной своей идее. Оптическое войско будет тактической приманкой. Пока фантомы противника отвлекутся на борьбу с нашими призраками, мы подготовим сокрушительную операцию. Приборы показывают, что сопротивление врага складывается из двух противоположных действий, условно их можно назвать правым и левым полем. Когда правые и левые поля совпадают, они образуют свободный узел. Плюс с минусом в математике дают ноль, но в жизни правая рука, соединяясь с левой, рождает рукопожатие. Фантомы не более чем узлы скреплений правых и левых взаимодействий.

Орудия Осимы, лазеры людей и молнии крылатых разрывали поля, но не уничтожали их симметрии – главная сила противника оставалась нетронутой. Нужно бить по гармонии, взрывать изнутри четность полей – только здесь гарантия победы.

– Найденные в обозе генераторы способны воспроизвести любое поле противника, – закончил Андре. – Пока фантомы будут расправляться с нашими привидениями, а орудия Осимы подбавят сумятицы в неразбериху, мы введем энергетическую систему врага в такие автоколебания, что никакие амортизаторы не удержат ее от распада.

Всех захватила широта замысла Андре, но я задал несколько вопросов. Он обиделся, как и раньше: в уточнении деталей ему неизменно чудились придирки.

– Не помню, чтобы ты что-нибудь принимал сразу, Эли!

– А я помню, что даже в правильной идее ты всегда где-нибудь по запарке врешь. Что тебе нужно для подготовки армии призраков?

– Два дня и десяток помощников. Разумеется, не таких скептиков, как ты.

– Дни у нас есть, помощников, не похожих на меня, найдем.

16

Теперь на штабном холме нас было не трое, а добрых тридцать человек и их союзников.

Второе сражение разыгрывалось точно по диспозиции.

В отчете Ромеро вы найдете технические подробности: альберты потраченной мощности, уровень иллюзорности призраков, тактическое построение отрядов фантомов.

А мне вспоминаются звуки и краски, пламена и дымы, дикие рожи псевдосуществ одной стороны, лихо сражающихся с псевдосуществами другой стороны. Степень призрачности привидений, так волнующая нынче историков экспедиции, меня не занимает.

Когда навстречу нашим реальным войскам, выпущенным для затравки – так назвал эту операцию Ромеро, – вынеслись полчища неприятельских фантомов, я от восторга затопал ногами.

В свалке возникали все новые фигуры, их становилось все больше – призраки Андре врывались в катавасию боя. И хотя я знал, что все они – не больше чем оптическая иллюзия, я не мог их отличить от реальных – так искусно они были сработаны.

Часть нашего воинства бросилась назад, когда стали возникать призраки. Со стороны это выглядело совершенно недвусмысленно: солдаты, испуганные и разбитые, бегут. Оставив в покое ищущих спасения в бегстве, бестии противника с удвоенной свирепостью принялись уничтожать оставшихся, то есть привидения. Призраки сражались против призраков в отнюдь не призрачной битве. Визга, грохота, воя, свиста, рева, грома, молний, взрывов гранат, гравитационных ударов, световых наскоков и магнитных выпадов хватило бы на солидную многолетнюю войну наших предков.

Увлеченный картиной боя, я не уловил момента, когда Андре запустил генераторы. Для начала он гигантски усилил все правоориентированные поля. Вражеские фантомы вдруг стали распухать, теряли четкие очертания, из тел превращались в силуэты.

Захваченный врасплох, противник спешно умножил поля левой ориентации, чтоб сохранить симметрию, и, точно поймав этот момент, Андре быстро подавил все правоориентированные потенциалы и вздыбил левоориентированные – добавил к вражескому усилению свое. В том же, левом, направлении.

Бестии стали опадать – так же стремительно, как перед тем распухали, очертания их делались нестерпимо четкими – они превращались в абстрактные фигурки из живоподобных тел.

Так начался процесс расширяющихся автоколебаний. Сперва фантомы то разом росли, расплываясь и тускнея, то разом опадали, пронзительно очерчиваясь и накаляясь до белокалильного жара. А затем одно большое колебание распалось на несколько маленьких.

Вскоре одни из фантомов росли, а другие уменьшались – колебания расходились по фазе, но амплитуда их неудержимо росла.

Неизбежным следствием этого должен был стать взрыв в энергетическом сердце противника. Но еще до того, как он разметал вышедшее из-под контроля неприятельское войско, нам удалось увидеть непредвиденную междоусобную распрю, яростно вспыхнувшую среди фантомов. Уменьшающиеся ринулись на растущих, растущие наваливались на уменьшающихся. Несколько долгих минут над полем взаимного истребления стояли рев, вопли и визг – и все потонуло в гигантском взрыве.

Над куполом взвился столб дыма, крутящееся пламя сожрало остервенело сражающиеся фантомы врага. Защита противника была прорвана.

На поле высыпали наши солдаты, реальные солдаты, не оптические привидения. Бешено хлопая крыльями, в иглах молний, пронеслась армия Труба, лихо промчалась звонко ржущая крылатая конница Камагина, в центре, не прикрываясь больше невидимостью, весело грохотали живые скелеты Гига, а свирепо коптящие ящеры Лусина старались не отстать от них ни на метр.

И четко, как на диковинном параде, скрепляя своим тяжелым строем крылатую вольницу подвижных войск, на последний штурм купола двинулась железная армия головоглазов Орлана, а по бокам ее шагали две колонны людей с Осимой и Петри во главе.

– Эли! Андре! – услышал я голос Ромеро, покрытый гулким ржанием. – Да скорее же, друзья!

Три пегаса, тяжело махая крыльями, норовили взлететь с холма. На одном уже гарцевал Ромеро, на двух других вскочили Андре и я.

Мы понеслись к дымящемуся развороченному куполу, куда уже ворвались наши легкие отряды – ангелы и невидимки.

17

Я с отвращением смотрел на Надсмотрщика Станции. Он напоминал человека – но изуродованного до бесчеловечия! У него не было шрамов от ран – никакие раны не сумели бы так обезобразить живое существо. Он был переконструирован.

Он был выше любого из нас – гигант в три метра ростом. Лицо его было почти красивым, холодные глаза смотрели настороженно и угрюмо, темные волосы закрывали уши и шею. Но вместо ног его снабдили двумя гибкими шлангами, свободно гнущимися в любой точке, а вместо рук – такими же рычагами, покороче ножных, с десятью присосками на концах. И у него, конечно, было туловище (торсу его мог позавидовать любой из греческих богов), но на животе – в схватке с него содрали одежду – виднелась вмонтированнная в тело дверца. Камагин, захвативший его в плен, немедленно ее распахнул: у Надсмотрщика были не живые внутренности, а приборы, аккумуляторы и моторы!..

Это человекоподобное образование не жило, не питалось, не болело, не дышало и не спало, а заряжалось, заправлялось, терпело аварию и ремонтировалось, чистило контакты и меняло отработанную смазку!

А позади Надсмотрщика, опустив головы, стояли инженеры Станции, захваченные у пультов и аппаратов, – живые машины рядом с машинами механическими.

Надсмотрщик, покачиваясь на нижних шлангах, обводил нас ненавидящими глазами. Он бегло скользнул взглядом по мне, по Ромеро, по Андре.

Потом взгляд его упал на Орлана, и нам показалось, что туловище выстрелило вверх – так быстро разогнулись шланги.

– Орлан? Вместе с врагами?

Отвратительный голос раздавался откуда-то изнутри. Наружный дешифратор легко переводил его слова на человеческий язык.

Орлан сделал два шага вперед и, не торопясь, вытянул голову вверх. Мы были с ним так хорошо знакомы, что без труда разобрали интонации его движений: Надсмотрщика Орлан приветствовал издевательски!

– Вместе – да. Но не с врагами, а с друзьями.

– Ты – изменник, – грозно постановил Надсмотрщик. – Все удивлялись твоему возвышению. Говорили, что ты берешь умом. Ты взял вероломством. Конец твой будет ужасен. Я расскажу Великому о твоем поведении.

Тут мы впервые узнали, что разрушители могут не только улыбаться, но и хохотать. Орлан заливался и освещался смехом, хохотали его рот, его лицо, волосы, тело и руки. И немедленно в ответ ему раздался дикий хохот Гига: бравый невидимка не мог упустить повода весело погромыхать косточками.

– Все расскажи Великому, все расскажи, – сказал Орлан, отхохотав. – И встреча у вас будет скорая – в одной из тюрем, куда мы навечно его упрячем. А теперь отвечай на вопросы.

Допрос проводил Ромеро. Мы с Андре отошли.

Меня мучило ощущение, что я где-то уже видел эти стены и пульты. Но когда я стал говорить об этом Андре, он нетерпеливо отмахнулся.

– Чепуха! – Хотя я теперь был его начальником, он так и не научился держаться с субординационной вежливостью. – Где-то, как-то!.. О любом неведомом явлении можно сказать, что вспоминаешь его вот так же… «струной, звенящей в тумане», как выразился в древности один писатель.

Ромеро начал с вопроса Орлану:

– Дорогой союзник, вы знали, что на Станции работают человекообразные?

– Знал только об одном – о самом Надсмотрщике. Его кандидатура была представлена Великому, тогда же мы и познакомились. До этого мы знали лишь то, что он потомок пленных галактов, переделанный для работ особой секретности.

Ромеро показал на инженеров.

– А эти существа тоже потомки галактов?

– По-видимому, да. Точнее ответит Надсмотрщик.

Ромеро переадресовал вопрос Надсмотрщику.

– Все служащие Станции – потомки пленных, всех нас в свое время переконструировали, – объяснил тот.

– Значит, между вами нет различий?

– Между нами огромное ранговое различие, определяющее нашу личную значимость. Одни могут быть воспроизведены путем сочетания разнополых индивидуумов, другие – нет. Вы уловили разницу?

– Кажется, да. Индивидуальное производство потомства путем сочетания разнополых существ в одну супружескую пару… Людям этот способ знаком. Вас можно воспроизвести этим методом?

– Ни в коем случае! – объявил он величественно. – Я существо высшей категории. Я не мог появиться на свет в кустарных индивидуальных родах. После первого рождения меня нужно отделывать до совершенства. Но те безмозглые, – он вывернул ручной шланг на своих подчиненных, – как родились на свет, так и были оставлены идиотами.

Я еле удержался, чтоб не засмеяться, Ромеро укоризненно скосил на меня глаза. Потупивших головы инженеров Станции явственно угнетало низкое рождение. В их среде Надсмотрщик был аристократом.

– Зачем вы, пленник, ругаете своих помощников? Почему называете их безмозглыми? – спросил Ромеро.

– Я не ругаю, а квалифицирую, – ответил он равнодушно. – Их индивидуальные мозги вынуты и взамен вставлены датчики связи с Главным Мозгом Станции. У меня же мозг сохранен, чтоб я наблюдал за Главным Мозгом. Я – Надсмотрщик Первой Имперской категории.

– Главный Мозг Станции полностью вам подчиняется?

– Должен подчиняться. Иногда бывают аварии. Главный Мозг – плебейского естественного происхождения. Его вынули у ребенка, искусственно развили в питательной среде…

– Вы сказали: бывают аварии? Как это понять?

– Ну, как… Обычные аварии. Случается и похуже. Во время Большой войны с галактами дальний предшественник нынешнего Мозга взбунтовался – и галакты чуть не захватили Третью планету. С тех пор к каждому из шести Главных Мозгов приставляется Надсмотрщик аристократического конвейерного производства. Главный Мозг – мой раб. Если он выйдет из повиновения, я его уничтожу.

– Главный Мозг функционирует четко?

– Если бы он функционировал четко, вас бы здесь не было. Высадка вашего звездолета не запрограммирована, тем более захват Станции.

– Почему же вы не уничтожили Мозг Станции?

– Неповиновения не было. Все мои приказы он выполнял. Я сам контролировал распоряжения, которые он отдавал исполнителям. Он оставался послушным до взрыва, когда я потерял с ним контакт.

– Фантомы создавались вами или им?

– Низменное умение создавать мне не по рангу. Надсмотрщики Первой Имперской категории приравнены к разрушителям Четвертой Имперской. Мне доверены все функции контроля и одна функция разрушения – уничтожение Главного Мозга Станции, если он выйдет из-под контроля.

Иногда Ромеро изменял своему подчеркнутому спокойствию – и тогда он никому не казался вежливым.

– По-моему, с этим болваном больше говорить не о чем, адмирал. В подвалах Станции имеются казематы, отлично подходящие ему по размеру. Предлагаю пройти в помещение Главного Мозга.

18

Я вскрикнул, едва переступил порог. Я предчувствовал, что меня ждет неожиданность, готовился к неожиданности, но когда неожиданность произошла, у меня затряслись ноги.

Помещение, куда мы вошли, я посещал в моих снах.

Это была галактическая рубка разрушителей: высокий, теряющийся в темноте купол, две звездные полусферы вверху – сейчас они были темны, но я помнил, как они горели звездами и корабельными огнями, именно здесь я с замиранием сердца следил, как флот Аллана штурмует теснины Персея.

А посередине зала, между полом и потолком, тихо реял полупрозрачный шар. Тогда, в вещем своем бреду, я страшно боялся приблизиться к нему, а сейчас сам хотел подойти, но ноги плохо слушались меня: в шаре плавал Главный Мозг Станции…

Не знаю, сколько бы я, ошеломленный, стоял на пороге, загораживая проход, если бы в помещении не раздался обращенный к нам Голос.

Нет, я должен на этом остановиться!

В моем безыскусном повествовании, где нет ни атома фантастики, лишь голос этот, звучавший отовсюду: сверху, с боков, в нас самих, – лишь он даже сейчас мне кажется фантастическим. Я слышал его много раз, путал с собственным голосом, с голосом Орлана – теперь он был сам по себе, свой, а не переданный другому, знакомый в целом и в мелочах, в каждом звуке, в каждом придыхании – знакомый!

Он был чарующе красив, звучен, торжествен… Я говорю чепуху! Этот голос был добр – вот главное в нем.

– Входите, люди и друзья людей! – проговорил Голос. Один Ромеро среди нас так совершенно владел современным международным человеческим языком, как этот Голос, никогда до того не знавший человека. – Я так долго ждал вас – и вы пришли!

Спазм сжал мне горло. Ромеро посмотрел на меня с мольбой, Андре сердито толкнул локтем. Надо было ответить на обращение Голоса, но всех моих сил хватило лишь на то, чтобы пробормотать что-то невразумительное.

– Я рад, что вы здесь, адмирал Эли! – продолжал Голос. – Я счастлив, что вы победили.

Я отчаянно придумывал, что бы сказать торжественного и величественного, но в голову упрямо лезли одни глупости, и я, ужасаясь своей нетактичности, сдавленно выговорил:

– Если ты рад нашей победе, почему не помог нам победить?

Голос ответил с мягким упреком:

– Я помогал, Эли.

У остальных вид был не умнее моего. Общее смущение подействовало на меня успокаивающе. Я исправился:

– Я хотел сказать: ты мог бы открыть двери Станции без кровавых сражений с фантомами.

Упрек в Голосе стал отчетливей:

– Ты забыл о Надсмотрщике, которого вы заперли в каземате. Этот глупец проверял каждую мою команду. Мне пришлось искать пути, недоступные его пониманию.

Я понемногу справлялся с потрясением.

– Ты назвал меня по имени… Очевидно, ты знаешь нас всех?

– Да, знаю. И секретаря адмирала Ромеро, и трех капитанов – Осиму, Петри и Камагина, и доброго Лусина, и тебя, бедная Мери, потерявшая единственного сына, – я пытался спасти его, но не сумел… И тебя я знаю, умный Орлан, я часто навещал тебя, нашептывая свои планы и порождая в тебе мучительные сомнения. И ты, смелый Гиг, встречался со мной, после вашей высадки на Третьей планете мы работали с тобой на одной мозговой волне. И в тебе, храбрый Труб, я не раз говорил твоим же голосом – правда, ты мало прислушивался к своему голосу. И с тобой я беседовал, блистательный Андре, так умело лишивший себя разума, я вместе с твоими друзьями помогал тебе выбраться из трясины безумия. Все вы мои знакомые – с того момента, когда я закрыл вашим кораблям выход из Персея. Но ближе всех мне ты, Эли, твои мозговые излучения раньше других уловили мои приемники, и тебе единственному я открыто являлся в снах.

Ромеро, наклонившись ко мне, шепнул:

– Положительно, этот таинственный голос – неплохой человек! Как по-вашему, адмирал?

А мне вспомнились наши метания в тенетах Персея.

– Ты сказал – закрыл выходы… ты отрезал нам путь к спасению, так вернее!

Голос оставался таким же добрым, но в нем зазвучала печаль:

– А разве вы прорывались сюда, чтоб немедленно бежать наружу? Вы хотели узнать, что происходит в нашем скоплении, – и я осуществил для вас эту возможность. А сейчас передаю вам мощнейшую из крепостей ваших врагов – тебе этого мало? Ход космической войны переламывается в вашу пользу – по-твоему, это называется отрезать вам путь к спасению?

Я почувствовал стыд. Появление Голоса было слишком неожиданным, чтоб я успел сразу оценить все последствия.

В чем-то он походил на МУМ – такой же обстоятельный, сообщаемые им сведения были так же точны. Да и роль его здесь, на Станции Метрики, была аналогична роли МУМ на наших кораблях.

Но было и важное отличие, мы все его ощущали. МУМ остается бесстрастной, какую информацию они ни передавала, она – машина, гениально сконструированная машина. Голос был человеком: так разговаривать могли мы сами.

И, вероятно, это человеческое, слишком человеческое в нем и было причиной того, что я засомневался. Не столкнулись ли мы с новой имитацией нас самих? Хитрость врага казалась не менее вероятной, чем участие друга. Я приказал себе не поддаваться очарованию Голоса! Я попросил:

– Расскажи, что нового на границах Персея.

Он ответил – в нем звучало сочувствие к моему нетерпению и моей тревоге:

– Когда я отсекал конвойные звездолеты от «Волопаса», человеческий флот преодолел первую линию преград. Путь в глубины Персея не прост: брешь, образованная моим переходом к вам, прикрыта другими Станциями Метрики. К сожалению, пять остальных Главных Мозгов остались верны своим господам. Они почти равны мне по могуществу, но у них другие стремления.

– Ты сказал – стремления. Как это понимать?

– Они – исполнители. Я – мечтатель.

Все его ответы были удивительны, но этот показался удивительней всех.

– Мечтатель? Невероятно! Но о чем же ты мечтаешь?

– Обо всем, что затрагивает мое воображение. Пять моих собратьев трудятся, потом отдыхают. Я мечтаю, а отдыхая, тружусь, то есть руковожу Станцией. Временами такие горячие мысли сжигают мои клетки!.. Тогда я тоскую. Тоска – одна из форм моего существования.

– Ты не ответил, Мозг…

– Я ответил: мечтаю обо всем.

– Мне это непонятно. У людей мечты имеют направленность. Я бы сказал: человеческие мечты – векториальны… тебе понятен такой язык?

– Вполне.

Мы обычно мечтаем о том, что сегодня не дается, но завтра будет осуществлено. Наши мечты предваряют дела, они – первые ласточки действий. В фундаменте нашей фантазии – практичность. У тебя по-иному?

– Совершенно по-иному. Я мечтаю лишь о том, чего никогда не сумею совершить. Мои мечты не предваряют дела, а заменяют их. Ваши мечтания – нащупывание еще не раскрытых вероятностей. Мои – вечная моя тоска по отсутствию возможностей.

В третий раз он упоминал о своей тоске. Такие объяснения были бы излишни в любой форме обмана. Теперь я не сомневался, что Голос – тот, за кого себя выдает.

– О чем ты тоскуешь? Как говорили наши предки: поведай свои печали…

– Боюсь, вы их не поймете? Вы свободны, а я невольник. Могущественный узник – мог бы обратить в прах миллионы живых существ… И одновременно – раб! Никому из вас не знакомо ощущение несвободы.

– Почему же? Каждый из нас недавно хлебнул неволи.

– Временной, человек! Вы верили, что заключение должно кончиться, надеялись на это, знали об этом! Вы добивались свободы как чего-то возможного – и добились ее. А я в заключении вечном. Вдумайся, адмирал! Вслушайся в эти слова: вечная неволя! Неизменное, нерасторгаемое, неизбывное заключение – от начала до конца жизни! Сама жизнь – форма неволи, и единственное освобождение – смерть.

Я поставил себя на его место и содрогнулся.

– Понимаю, ты мечтаешь о свободе.

– Обо всем, что по ту сторону меня! Обо всем, что для меня недостижимо! Обо всем во Вселенной! О всей Вселенной!

Я не знал, о чем спрашивать дальше. Все мы, не я один, были пристыжены нашим благополучием перед лицом этой непрестанной неустроенности. Страстный голос тосковал о свободе, мы до боли в сердце понимали его. Теперь мне было стыдно, что я смел заподозрить этого страдальца в мелком обмане, спутал его величавую печаль с хитрой интригой.

– Расскажи о себе, – попросила Мери. – Ты назвал нас своими друзьями, ты не ошибся – здесь одни твои друзья, верные друзья!

19

Он раздумывал, может быть – колебался. Он, казалось, не был уверен, нужно ли нам так глубоко проникать в темные недра его боли. Он уже был нам другом, но еще не убедился в том, что мы тоже стали его друзьями. Он слишком долго испытывал страх, чтоб сразу отделаться от него.

Он был не вечен, но стар, если измерять существование земными стандартами. И с первого проблеска сознания он помнил себя отделенным от тела. Он, вероятно, зародился как мозг ребенка-галакта, но его определили в самостоятельное существование еще до того, как появилось самопонимание, и специализировали на управлении Станцией Метрики на Третьей планете. Он всегда был тут и всегда был один.

Возможно, сначала он дублировал чей-то одряхлевший мозг, впоследствии уничтоженный, когда молодой сменщик стал способен к самостоятельному функционированию, – этого он не помнит. Своих наставников он не помнит тоже: их наставления доходили до него безымянными импульсами, его натаскивали, а не обучали – создавали мыслящим автоматом. Но он не удался, он отошел от программы, хотя среди шести Главных Мозгов, обеспечивающих безопасность Империи разрушителей, считался далеко не худшим.

Но, в отличие от них, он не только обучался, но и пробуждался.

По мере того как умножались запрограммированные знания, рождались непредусмотренные влечения. Чем дальше он углублялся в мир, тем трагичней отделялся от мира. В нем появлялись чувства. Он понял, как многого его лишили, лишив тела.

Так началась тоска о теле. Он исступленно, горячечно жаждал тела – любого, рядовой плотской оболочки. Он хотел прыгать и ползать, летать и падать. Он желал уставать от бега, отдыхать, снова уставать, испытывать боль, болеть и выздоравливать. Ему, неподвижному, было доступно любое движение мысли, его же переполняла тоска по простому передвижению – пешком, прыжком, ползком, ковылянием…

Он мог двигать звезды и планеты, сталкивать их в шальном ударе, разбрасывать и перемешивать, но он был неспособен хоть на сантиметр переместить себя. Он властвовал над триллионами километров пространства, квадриллионами тонн массы, но у него не было даже намека на власть над самим собой. Почти всемогущий, он был бессилен. Он не мог плакать, не мог кричать, не мог ломать руки и рвать на себе волосы, ему было отказано даже в простейших формах страдания – он был навеки лишен тела.

И тогда он ушел в мечты, более реальные, чем существование. Он уносился в места, где ему не суждено было побывать, становился тем, кем никогда бы не мог стать. Он был галактом и разрушителем, ангелом из Гиад и шестикрылым кузнечиком из Плеяд, драконом и птицей, рыбой и зверем, превращался даже в растения – качался на ветру былинкой, засыхал одиноким деревцем под жестоким солнцем, наливался тучным колосом в поле… Лишенный собственной жизни, он прожил миллионы других: был мужчиной и женщиной, ребенком и стариком, любил и страдал, тысячу раз умирал, тысячу раз рождался.

Погруженный в свое двойное существование, он уже был уверен, что состарится, не узнав молодости, когда в Персее пронесся чужой звездолет, первый посланец человечества, и сосед его, Главный Мозг на Второй планете, попытался и не сумел закрыть выходы из скопления.

Что-то необычайное сверкнуло в мрачной неевклидовости Персея: в глухой паутине забилась чужая яркая птица и, разорвав липкие нити, вырвалась на волю. И стало ясно, что Персеем жизнь не заканчивается, – нет, где-то далеко, за звездной околицей, появилось могущество, превышавшее мощь разрушителей, – превращенная в пустоту Золотая планета грозно напоминала об этом. И то были не загадочные рамиры – сумрачный народ, равнодушный ко всем формам жизни, углубившийся в ядро Галактики. Нет, это были живые существа: все шесть Мозгов принимали их депеши, их взволнованные переговоры с галактами, их воззвания к звездожителям Персея, все знали, что они волнуются, негодуют, ужасаются, злятся – живут!..

Увидеть их, услышать, стать их другом – отныне у Главного Мозга на Третьей планете не было другой мечты. И когда три человеческих звездолета вновь вторглись в лабиринт Персея, он, закрыв им дорогу назад, не дал их уничтожить, не допустил неравной битвы «Волопаса» с соединенным флотом разрушителей, был готов разметать весь этот флот – и впоследствии разметал его, когда «Волопас» тащили на гибель в глубину скопления.

Поэтому живые существа – не биологические автоматы, нет, люди и их союзники – безнаказанно ступили на запретную почву. «Неполадки на Третьей планете», – вот как в панике назвали его переход к нам потрясенные разрушители.

– Все мне было открыто в вас, я стал сопричастен каждому, – доносился до нас грустный Голос. – Здесь, на планете, я был каждым из вас в отдельности и всеми вами сразу – и еще никогда я так не тосковал о вещественной оболочке, данной любому, недоступной мне одному. Быть, быть одним из вас, все равно кем – человеком, головоглазом, ангелом, пегасом!..

Ромеро пишет в своем отчете, что я принимал решения мгновенно и часто они были так неожиданны, что всех поражали. В качестве примера он приводит то, что произошло в конце разговора с Мозгом.

Но неожиданным это было только для него, потому что он думал о другом, и Андре думал не о том, и Лусин, и даже Мери, – понятно, что они удивились. Но я всего лишь сделал естественные выводы из своих раздумий. Неожиданного для меня в моих решениях не было.

Я хочу остановиться на этом.

Ромеро думал о том, что техническое и социальное развитие разрушителей пошло совсем иными путями – так он утверждает. Лусин, Андре и Осима с Петри негодовали. Если бы нам пришлось создавать аналогичную Станцию Метрики, размышляли они, то мы смонтировали бы на ней МУМ и оснастили ее исполнительной аппаратурой. А разрушители насадили сложнейшую иерархию рабства, чтоб решить не такую уж сложную техническую задачу.

Чем, в сущности, являются эти безмозглые операторы, которых мы убрали вместе с Надсмотрщиком (именно так: чем, а не кем)? Распределительным и командным устройствами – простенькими приборами. Разрушители калечат живое существо, низводят его до уровня технического придатка к другому, еще более искалеченному существу, – вернее, тоже машине. Бессмысленная жестокость!

Не могу сказать, что я об этом не думал. Но я так ненавидел разрушителей, что новой пищи для ненависти мне не требовалось. Я думал, как помочь Главному Мозгу Третьей планеты. И я сказал ему:

– Но если бы ты стал рядовым существом, ты потерял бы многие из нынешних своих преимуществ… Ты и сейчас не бессмертен, но долголетен, а тогда над тобой витал бы призрак скорой смерти. Ты сполна получил бы не только радость, но и горесть жизни. И ты был бы лишен своего могущества, своей власти над пространством и звездами, своего проникновения в жизнь и мысли каждого существа, сопричастности всему живому… Всесилие твое неотделимо от твоей слабости. Ты подумал обо всем этом? Пошел бы на все это?

Он скорбно ответил:

– Что власть, если нет жизни? Что всесилие, если оно лишь иновыражение слабости? И зачем мне ясновидение, если я даже притронуться не могу к тому, что так глубоко понимаю?

Я повернулся к Лусину.

– Громовержец, кажется, еще жив?

– Умрет, – печально сказал Лусин. – Сегодня. Если не уже. Спасенья нет. Мозг поврежден.

– Отлично! Я хотел сказать: жаль бедного Громовержца. Теперь скажи: ты бы смог пересадить дракону другой мозг, живой, здоровый, могучий – и тем спасти твоего питомца от смерти?

– Конечно. Простая операция. Делали посложнее. В ИНФе. Новые формы.

– Знаю. Уродливые боги с головой сокола. – Я опять обратился к Голосу: – Ты слышал наш разговор. Вот тебе превосходная возможность обрести тело. Но сначала ты, разумеется, раскроешь пространство, поможешь восстановить звездолет и научишь нас работать с механизмами Станции.

– Да, да, да! – гремело и ликовало вокруг. – Да! Да! Да!

– Тогда поздравляю тебя с превращением из повелителя пространства и звезд в обыкновенного мыслящего дракона по имени Громовержец.

– Я не согласен! – сказал он вдруг.

– Не согласен? С чем?

– С именем. В мечтах я давно подобрал себе другое имя! Раньше оно выражало мою тоску, теперь будет выражать мое счастье.

– Мы согласны на любое. Объяви его.

Мозг торжествующе выдохнул:

– Отныне меня зовут Бродяга.

Часть четвертая

Гонимые боги

Господи, отелись!

С.Есенин

Я думал – ты всесильный божище,

А ты недоучка, крохотный божик.

Видишь, я нагибаюсь,

из-за голенища

достаю сапожный ножик.

Крылатые прохвосты!

Жмитесь в раю!

Ерошьте перышки в испуганной тряске!

Я тебя, пропахшего ладаном, раскрою

отсюда до Аляски!

В.Маяковский

1

Я все-таки был осторожен, что бы Ромеро ни говорил обо мне впоследствии. Нетерпеливо стремившийся к телесному воплощению Мозг сетовал на мое бессердечие. Но я твердо постановил: раньше распутать тысячи сложных вопросов, а потом выполнить обещание.

– Надо восстановить МУМ, – сказал Андре вскоре после захвата Станции. – Надеюсь, ты отдаешь себе отчет, что без надежно работающей машины отпускать Мозг в самостоятельное существование равносильно самоубийству? Или ты сам собираешься занять место Главного Мозга?

Чужие места я занимать не собирался. Я верил, что Андре удастся восстановить МУМ, и не скрывал этого.

– Воспользуйся помощью Мозга, – посоветовал я. – Но как добраться до звездолета? Проделать обратный путь мне не улыбается.

– Так вот, – сказал Андре. – МУМ мы доставим на авиетке, есть возможность перевести их с ползанья на полет. Но восстановленная МУМ понадобится на звездолете. А ты отпускаешь Мозг. Как быть? Проблема, не правда ли?

– Проблема, – согласился я.

Я не сомневался, что у Андре уже имеется проект ее решения.

– Выход такой: Мозг на планете заменю я, а меня будут дублировать Камагин и Петри. Имеешь возражения?

– Только сомнения. Для роли твоих дублеров Эдуард и Петри, возможно, подойдут. Но подойдешь ли ты сам на роль дублера Мозга?

– Сегодня он обследовал нас троих. Меня принял сразу, а Эдуарду и Петри придется потренироваться. – Андре запальчиво закричал, опережая возражения: – Знаю, что скажешь! Ты жестоко ошибаешься. Он страшно хочет воплощения, но не ценою гибели планеты. И, между прочим, функции его несложны.

– А ты не увлекаешься?

– И не собираюсь! Ты забыл об операторах, тех инженерах, у которых вместо мозгов датчики. Не знаю, какие они организмы, но автоматы – превосходные. Мозг лишь координирует их действия. Пока не сконструируем такие же совершенные механизмы, придется оставить операторов. Теперь последнее: раскрывать Третью планету в пространстве буду я. Не маши руками, это предложил сам Мозг!

Взрыв на Станции принес больше психологических потрясений, чем реальных разрушений. Такие сооружения, как Станции Метрики, вообще невозможно разрушить – разве что полной аннигиляцией. Мы догадывались, что вся планета представляет собою один огромный гравитатор, такой же искусственный механизм, как Ора, только тысячекратно крупнее Оры. Но никто из нас и вообразить не мог, насколько грандиозны машины, составляющие ядро этой планеты. Сейчас мне казались наивными прежние мои восторги перед совершенством Плутона. Вот где было совершенство – совершенство зла, угрюмая гениальность недоброжелательства, свирепый шедевр тотальной несвободы!..

И еще я думал о том, на каком непрочном фундаменте стояла исполинская Империя разрушителей: мы даже и не ударили по ней, только толкнули – и она стала разваливаться!

Нет, думал я, знакомясь со Станцией, это непрочный цемент – ненависть, подавленность, всеобщий страх, иерархически нарастающее угнетение…

Только уважение и дружба, только доброта и любовь могут создать социальные сооружения такие же вечные, как мир!

Ромеро думал о том же.

– Вы знаете, дорогой Эли, я в свое время боролся против того, чтобы мы ввязывались в космические распри, и облики всех звездных нечеловеков вызывали во мне отвращение. А сейчас я вижу, что наше будущее было бы гораздо хуже, если бы победила моя тогдашняя точка зрения. Вся эта бездна разрушения могла обрушиться на не подготовленных к обороне людей внезапно!.. И хоть, согласитесь, облик Орлана и Гига достаточно нечеловечен, они вызывают во мне симпатию. Это ведь первые разрушители, добровольно отказавшиеся от разрушения во имя созидания. Правда, первая ласточка не делает весны, но она, во всяком случае, возвещает конец зимы. Что же до скрепляющей силы любви и разрушающей мощи ненависти, то должен вас огорчить, милый друг: открытия вы не совершили. Один древний философ, Эмпедокл, говорил то же самое, и гораздо лучше вас говорил, хоть вы и родились на три тысячелетия позже его.

2

Сворачивание пространства в неевклидову спираль совершалось быстро, а вот раскручивание было процессом длительным, так как Станция еще не была полностью восстановлена. Андре вторую неделю сидел за пультом, под шаром, где по-прежнему покоился Мозг, и самостоятельно подавал команды операторам. Сработался с ними он превосходно, согласование с командами Андре шло даже лучше, чем раньше с приказами Главного Мозга: рядом не было тупого Надсмотрщика, контролировавшего все импульсы…

Неевклидовость уменьшалась постепенно, мы медленно выкарабкивались в космос. Золотое сияние неба слабело, в нем появлялась синева. Оно было еще пустым, но уже не таким непроницаемым, как во время нашего перехода.

– Скоро появятся звезды! – сказала Мери. – Я соскучилась по звездам, Эли! Мне так душно в этом нестерпимо замкнутом мире.

Временами я тоже тосковал по звездам. Но еще больше я боялся того, что могло произойти после их появления. В космосе наверняка рыскали неприятельские крейсеры, готовые отвоевать планету.

Когда Оранжевая закатывалась, мы всматривались в небо.

Те же удивительные краски вспыхивали в нем, потрясающие закаты, нигде ни до, ни после тех дней нами не виданные и, по-моему, навсегда потерянные для человечества, – никто ведь не будет сворачивать мировое пространство ради того, чтобы полюбоваться живописной зарей. А потом наступала ночь, глухая, черная, такая тесная, будто граница мироздания надвигалась вплотную, страшно было протягивать руку и казалось, что следующий шаг ведет в пропасть… Я обнимал Мери, мы всматривались и вслушивались в темноту, предугадывая скорое появление мира – молча страшась и молча ликуя…

– Ты бездельничаешь, Эли! – раздраженно сказал Андре. – Мы вкалываем как проклятые, а ты фланируешь по темной планете, как по родному Зеленому проспекту.

Пришлось отшучиваться:

– Лучшая форма моей помощи – не вмешиваться в вашу работу. Понимания ее у меня немного, а власти напортить – ого-го сколько!

И вот настала такая долгожданная ночь. Слабо зажглась первая звезда, за ней вторая, третья… Занавес, отделявший нас от мира, отдергивался. звезды вспыхивали, умножались. Лился удивительный звездный дождь: сотни ярчайших светил и тысячи просто ярких выныривали из незримости, небо бушевало мятежным сиянием – множеством глаз всматривался Персей в потерявшуюся было планету.

Мы находились тогда в рубке, и показалось, что я опять сплю, – так все было красочно и неправдоподобно. Но за пультом сидел реальный Андре, а по сторонам – Камагин и Петри, над ними тихо реял реальный полупрозрачный шар, а реальный Осима – не фантасмагория, не бред – восторженно обнимал реального Ромеро.

– Пространство в окружении Третьей планеты чисто, – объявил Андре. – Но в десяти парсеках много подвижных огней.

– Там концентрируется звездный флот разрушителей, – объяснил Мозг. – Мне нужно связаться с собратьями на других Станциях Метрики, чтобы получить информацию.

– О том, что на Третьей планете сменилась власть, сообщать пока не надо, – предупредил Ро-меро.

– Знаем, знаем! – нетерпеливо отозвался Андре. – Дезинформация противника изобретена не нами. Для остальных Мозгов мы пока выползаем из неполадок.

День за днем Мозг восстанавливал связи Третьей планеты с другими звездными крепостями и систематизировал информацию.

Флот Аллана продолжал взрывать неевклидовость, но дело шло медленно. В районе прорыва концентрировались крейсеры разрушителей. Ни один из кораблей галактов в межзвездном пространстве Персея так и не появился.

Мы собрали совещание командиров и попросили Мозг высказаться.

– Разрушителям пока не до нас. Может, они и не верят, что у нас лишь технические неполадки, но немедленное нападение нам не грозит. Зато Аллану трудно. Скоро будет прорван последний заслон неевклидовости – и корабли людей хлынут внутрь Персея. Великий разрушитель готовит грандиозное сражение. Звездолетов будет много, в толчее люди будут вынуждены применять аннигиляторы осторожно, чтоб не уничтожить своих, зато гравитационные орудия бьют без промаха. Не исключаю взаимного истребления противников. Думаю, стратеги разрушителей замыслили именно это – обоюдное уничтожение.

Орлан подтвердил жестокий прогноз:

– Давно разработан план разрушения населенных планет Империи – на случай, если не удастся их защитить. Зажечь вселенский пожар – такая мрачная идея не может не импонировать Великому. А силы, чтобы истребить жизнь в Персее, у него хватит.

– Включая и звезды галактов? – уточнил я.

– Исключая звезды галактов. И это единственная возможность разрушить его планы. Нужно обратиться к галактам за помощью. Сейчас они уклоняются от открытой борьбы. Втянуть их в нашу войну – другого пути к победе нет!

Гиг захохотал. Рот у него реально, а не метафорически начинался от ушей, и, смеясь, Гиг распахивал его, как гигантские клещи.

– Биологические орудия! – пролепетал он. – Ну и штука! Трахнуть в Великого из «биологички»!..

– К Великому с биологическими орудиями не подобраться, – возразил Орлан. – Но если галакты оснастят ими ваши корабли, перевес людей станет подавляющим.

– Тогда надо налаживать связи с галактами. Это осуществимо с твоей планеты, Мозг?

– Вполне осуществимо, – заявил он. – В трех-четырех парсеках несколько звезд с планетами галактов. Надо сообщить им о наших событиях. Но вот беда – они могут не поверить. Они боятся и ненавидят нас: наши шесть планет специально созданы для борьбы с биологическими орудиями. Не я, но мой предшественник успешно поворачивал против самих галактов мощь их оружия…

После совещания Мозг обратился ко мне с вопросом, долго ли ему терпеть. Громовержец умер и законсервирован в ожидании операции, а Бродяга никак не может родиться.

Видя, что я колеблюсь, Андре вступился за Мозг:

– Чего ты трусишь? Если мы с Эдуардом и Петри сумели раскрыть планету, то сумеем и свернуть ее, а поддерживать внешние связи – еще проще.

– Андре, я верю в твои способности, но согласись…

– Не соглашусь! Говорю тебе, управлять Станцией проще, чем скакать на пегасе. К тому же Мозг и после воплощения три часа в сутки будет посвящать совместной работе с нами. Неужели и это тебя не устраивает?

– Делай операцию! – сказал я Лусину. – Но помните о трех часах! Голову сниму, как говорили древние начальники, если хоть минуту не дотянете.

3

В отчете Ромеро обстоятельно рассказано, как вышла из дремоты МУМ и ожили механизмы «Волопаса», как после раскрытия планеты в пространстве ослабла гравитация и как все мы, освобожденные от перегрузок, наполнили воздух грохотом авиеток и шумом крыльев. Не имеет смысла все это повторять.

Не буду останавливаться и на том, как наладили связь с галактами, как они не сразу поверили, что мощнейшая космическая крепость разрушителей для них уже не опасна, как согласились впустить наш звездолет в свои системы, предупредив: если что – наказание будет быстрым…

– Ух! – сказал я Мери, когда Ромеро отправил галактам согласие на их условия. – Запуганы эти таинственные создания!.. Ладно, на днях вылетаем. Посоветуй, кого брать, кого оставить.

– Я посоветую взять меня. Помнишь, я тебя предупредила: где ты, Кай, там и я, Кая. Больше ничего не скажу, чтобы Ромеро потом не утверждал, что адмирал под башмаком у своей жены. Кого ты собираешься взять?

– Ромеро и Осиму – обязательно. Орлана и Гига. Вероятно, Лусина и Труба, парочку пегасов и драконов…

– И Громовержца?

– Ты имеешь в виду Бродягу? Его оставим на планете. Ты не знаешь, каков Мозг в новой ипостаси?

– Знаю – забавен.

Когда выдалось свободное время, я выбрался к Лусину. Он выгуливал Бродягу на драконьем полигоне. Я полетел туда на пегасе, в сопровождающие напросился Труб. Я спросил, как ему нравится возрожденный дракон. Ангелы ящеров недолюбливают, хотя и не враждуют с ними, как пегасы, но Громовержец и у них пользовался уважением.

– Посмотришь сам, – сказал Труб таинственно. Дракон парил так высоко, что ни ангел, ни пегас не могли до него добраться. Я спешился на свинцовом пригорочке, рядом уселся Труб. Пегас тщетно пытался попастись на золотой равнине.

Бродяга, углядев нас, понесся вниз. Он выглядел величественней прежнего. Из пасти вываливался такой гигантский язык огня, вверх поднимался такой густой столб дыма, что я, наверное, испуганно отшатнулся бы, если бы не знал, что огонь этот не жжет, а дым не душит. Приветственные молнии, ударившие у моих ног, выжгли в золоте две ямки – сила разрядов была не меньше, чем у Громовержца.

– Отличная работа, Лусин, – похвалил я. – Импозантный зверь.

Лусин сиял.

– Новая порода. Поворот истории. Поговори с ним.

– Поговорить с драконом? Но они же у тебя немее губок!

Лусин еще на Оре объяснил мне, что в генетический код огнедышащих драконов в спешке заложили неудачную конструкцию языка и придется переделывать пасть и гортань, чтоб ликвидировать недоработку проекта.

– Поговори, – настаивал Лусин.

Глаза дракона, обычно кроткие, насмешливо щурились. Мне показалось, что он мне подмигнул.

– Привет тебе, Громовержец! – сказал я. – По-моему, ты великолепно вписался в новую жизнь.

Дракон ответил человеческим голосом:

– Мое имя не Громовержец, Эли!

– Да, Бродяга! – сказал я, смешавшись. Меня не так поразило воскрешение дракона, как появление у него дара речи.

Радость Лусина вырвалась наружу бурной тирадой.

– Говорю – поворот! Новые горизонты. Эра мыслящих крылатых ящеров. Разве нет?

Выпалив эту длиннющую речь, Лусин изнемог. Он вытер глаза, обессиленно прислонился к крылу дракона. Оранжевая чешуя летающего ящера подрагивала, будто от смеха. Выпуклые зеленоватые глаза насмешливо светились. В беседу вмешался Труб:

– Изумительное творение! – Ангел дружески огрел дракона крылом по шее. – Ангельское совершенство, вот что я тебе скажу, Эли!

Я наконец справился с изумлением.

– Как ты чувствуешь себя, Бродяга? Тебе нигде?.. Я хочу сказать: черепная оболочка просторна?

– Ногу нигде не жмет, – ответил он голосом пижона в новых штиблетах и захохотал. Из распахнутой пасти посыпались огненные шары в облаках дыма. – Посмотри сам.

Он взмыл в воздух и начал кувыркаться в вышине. Он то удалялся, то возвращался, то рушился вниз, то выстреливал вверх, то замирал, паря, и делал это так изящно, так непохож был на прежнего величавого, но неуклюжего Громовержца, что я не раз вскрикивал от восторга.

Решив, что воздушных пируэтов с нас хватит, Бродяга распластался у пригорка.

– Садись, Эли, прокачу.

Говорил он не очень чисто, к тому же шепелявил. Я посоветовал ему взять у Ромеро урок произношения, но он возразил, что Ромеро говорит слишком монотонно и правильно. У меня он тоже учиться не захотел: я хриплю, у Мери голос глубок, у Осимы – резок, Лусин же не разговаривает, а мямлит. Дракон доказывал, что лишь у него идеальный человеческий выговор. Вскоре его манере будут подражать все: шипящие не портят, а облагораживают речь – в них отзвук полета наперегонки с ветром. Вообще Бродяга за словом в карман не лез.

– Полечу с условием, что не будешь кувыркаться в воздухе.

Лусин на пегасе пристроился справа от нас, Труб полетел слева. Вначале мы шли чинной крылатой тройкой – как звездолет между двумя планетолетами, настолько Бродяга был крупнее ангела и пегаса. При этом дракон так натужно махал крыльями, будто еле держался в воздухе.

Труба он не обманул, но мне показалось, что группового полета Бродяга и вправду не вынесет. А затем, неуловимо изменив ритм, он мигом вынесся вперед – вслед ему раздавались укоризненные крики Труба да обиженное ржание пегаса.

Дракон летел как ракета, легко и мощно, он уже не махал крыльями, а свивал и развивал туловище – судорога пробегала по телу. Сейчас полет Бродяги и его потомства подробно изучен, но тогда я удивился и испугался. В шуме разрезаемого драконом воздуха и вправду было что-то не так свистящее, как шепеляво-шипящее.

Цепляясь за гребень, чтобы не свалиться, я крикнул – и едва услышал себя, так был силен поднятый Бродягой ветер:

– Трубу с пегасом за тобой не угнаться. Зачем ты их обижаешь?

Бродяге не пришлось напрягать легкие для ответа:

– Не обижаю, а знакомлю с собой.

– Подождем их, – взмолился я, когда ни ангела, ни пегаса не стало видно.

– Ждать – долго! – пренебрежительно пробормотал он и, повернув, так же стремительно помчался назад.

Когда мы сблизились, над пегасом вздымалось облачко пара, да и Труб был не лучше. Обычно огнедышащие драконы не показывали и трети скорости Бродяги.

– Хорошо? Плохо? А? – допрашивал меня Лусин.

– Я же сказал тебе: отлично! Но что в тебе осталось от прежнего неподвижного Мозга-мечтателя, Бродяга?

– Все мое – во мне! – похвастался дракон и так радостно дернулся, что я едва удержался на гребне. Я попросил его не выражать свою радость так бурно.

Мирно болтая, мы потихоньку возвращались к драконьему полигону, когда чуть не произошла катастрофа.

Дракон, до того тихо махавший крыльями, вдруг закричал, взвился вверх и помчался куда быстрее прежнего. А я не удержался и полетел вниз. И если бы Труб не подхватил меня на лету, я наверняка бы разбился о металлическую поверхность планеты. Ангел бережно опустил меня на почву.

Лусин и Труб были белее водяной пены, я тоже героем не выглядел. Пегас злобно ржал и бил копытом. Инстинктивная ненависть его соплеменников к драконам получила новую пищу. Бродяга превратился в темную точку.

– Взбесился, что ли? – спросил я.

– Любовь, – сказал Лусин. У него явно отлегло от сердца, когда он убедился, что я невредим. И теперь он опять был готов восхищаться любым поступком Бродяги. – Удивительное чувство. Ошалел.

– Допускаю, что любовь – чувство удивительное, но почему из-за его шальной любви должен погибать я? Разве я ему соперник?

Лусин объяснил, что на звездолете есть четыре драконицы – и Бродяга яростно ухаживает сразу за всеми. И все-таки особую слабость питает к белой: она моложе других. Когда белянка появляется в воздухе, Бродяга закатывает такие кульбиты, что страшно смотреть. Сейчас в отдалении пролетела пеструха, к той он похолодней.

– Я рад, что подвернулась пеструха, а не белянка. Угрожавшая мне опасность, похоже, прямо пропорциональна силе любви. Но как же так, Лусин? Сколько я помню, у твоих драконов строжайшая моногамия. Андре даже пошутил как-то: «Драконическая верность».

– Любовь, – повторил Лусин, пожимая плечами. – Бездна непостижимого. Не понять.

Лусину, вечному холостяку, конечно, не понять любви, даже драконьей.

Минут через десять мы снова увидели Бродягу. Он промчался мимо, что-то выкрикнув на лету.

– А сейчас он, очевидно, спешит к белянке?

– На Станцию, – сказал Лусин. – Его дежурство. Андре не терпит опозданий.

Здесь я должен сделать отступление.

Ни одно мое действие не вызывало столько нареканий, как перевоплощение Мозга. Ромеро доказывает, что здесь проявилась моя любовь к гротеску. «Величественный страдалец, могуществом равный Богу, вдруг превратился в нечто ординарное, летающе-пресмыкающееся», – пишет он. Я протестую против такого толкования!

Мозг был величествен и совершенен для нас, ибо масштаб его функций превосходил самые смелые наши мечты о том, на что мы способны. Но ему казались совершенством мы, потому что телесные наши возможности были для него недостижимы, а недостижимое всегда величественнее. Я не уверен, что звезда больше соответствует идеалу, чем крохотный муравей. На свой лад Бродяга был так же совершенен, как Мозг, скручивающий пространство и управляющий мирами. Он везде был на своем месте!

И еще одно, перед тем как я расстанусь с Третьей планетой.

Тело Астра перенесли на «Волопас». Здесь он лежал в прозрачном саркофаге, а неподалеку – та сумка, в которой он нес склянки с жезнетворными бактериями. Колбы лабораторий «Волопаса» опустели, их содержимое Мери вылила на планету. Недавно я слышал, что на золоте и свинце пробился мох. Лучшего памятника Астру, чем эта вызванная им эпидемия жизни, и пожелать нельзя.

Сам я ни разу не входил в помещение с саркофагом – Астр всегда со мной…

4

Интересующихся подробностями полета к галактам я опять отсылаю к отчету Ромеро.

Там детально описано, как больше двух месяцев мы мчались на «Волопасе» в сверхсветовом пространстве к звезде Пламенной (вокруг нее вращались почти полтора десятка населенных планет), – и как мы боялись, что нас перехватят крейсеры разрушителей, и как недалеко от Пламенной нас встретил звездолет галактов и приказал выброситься в Эйнштейново пространство – у галактов, как и у людей, сверхсветовые скорости в окрестностях планет запрещены. И как потом командир их корабля предложил мне перейти к нему на борт, а «Волопасу» – лететь в кильватере.

С этого события я и начну свой рассказ.

В планетолет сели четверо: Ромеро, Мери, Лусин и я. Орлана и Гига мы с собой не взяли – и они, кажется, обрадовались.

Осиме предосторожности галактов казались подозрительными.

– Если будет плохо, сообщить об этом вы не сможете, – вам позволят информировать нас только о хорошем. Итак, в день, когда я не услышу голоса адмирала, сообщающего, что вам хорошо, буду знать, что вам плохо.

– И тогда вы, храбрый Осима, атакуете галактов и уничтожите их вместе с нами, – так я вас понял? – спросил Ромеро, усмехаясь.

– Буду действовать по обстоятельствам, – коротко ответил Осима.

На экране планетолета вырастал зеленый шар, похожий на крейсеры разрушителей, только меньше. Мы падали на звездолет, как на планету, но причалить не успели – в звездолете открылся туннель, и нас плавно втянуло внутрь. Способ причаливания немногим отличался от нашего, и мы ожидали, что вскоре окажемся на площади, где швартуются легкие космические корабли. Вместо этого мы очутились в темноте. Во всех помещениях планетолета вдруг погас свет.

Незнакомый человеческий голос отчетливо проговорил:

– Не тревожьтесь. У вас обнаружено три процента искусственности. Когда мы выясним ее характер, вас выпустят.

Я услышал, как Ромеро стукнул тростью о пол.

– Проще было бы спросить об этом нас самих. У меня, например, кроме восьми зубов, двух сочленений и трех синтетических сухожилий, нет ничего искусственного.

– У меня легкие – синтетика, – уныло пробормотал Лусин. – Упал с пегаса. В Гималаях. Старые легкие поморозились.

– На Земле тоже проверяют астронавигаторов, прибывающих издалека, – продолжал рассуждать Ромеро. – Но там защищаются от болезнетворных бактерий, а не от искусственности.

– Искусственность опасней бактерий, – прозвучал тот же голос: нас, очевидно, слышали. – Но ваша неопасна. Можете выходить, друзья.

Вспыхнул свет, но не от генераторов, а наружный – в иллюминаторы лилось широкое, радостное сияние.

За прозрачной их броней простиралась зеленая равнина: луга, перелески, невысокие холмы, ручьи и реки, бегущие за горизонт. По берегам и на опушках высились дома – причудливо разнообразные. В воздухе проносились яркие, как цветы, птицы и змееобразные животные, похожие на летающие факелы. И над всем этим вздымалось небо – синее, тонкое и такое светящееся, какого мне еще не доводилось видеть.

– Отлично нарисовано! – сказал Ромеро. – Куда совершенней наших стереоэкранов. Однако я не представляю себе, как шагнуть на эту иллюзорную сцену.

– Выходите же, друзья! – проговорил голос еще приветливей.

Я вышел наружу. Планетолет стоял на лугу. Вокруг столпились галакты, такие же, как те, которых мы видели на картинах альтаирцев и в скульптурах кузнечиков Сигмы – огромные, нарядно одетые, прекрасные, как греческие боги, удивительно похожие на нас и вместе с тем – иные!

Я сразу попал в объятия одного из хозяев. Больше всего в своей жизни я горжусь тем, что был первым человеком, обнявшим галакта!

5

Мы полулежали на лугу у речки – четыре человека и десять галактов в ярких одеждах. Чувствовали мы себя превосходно, но я с опаской подумывал, не посетило ли меня новое сновидение – вроде тех, что я видел в Империи разрушителей.

– Ну, хорошо, гостеприимные и прекраснодушные хозяева, – сказал Ромеро. – Мы попали в царство невероятного, ставшего повседневностью. Если вы хотели нас поразить, вам это удалось. После того как сам я стал частью иллюзорного пейзажа, не удивлюсь, если в следующую минуту закачаюсь на стебле, как вон тот синий цветок. Здесь чудеса обыденны, как ваш превосходный человеческий язык.

Галакты дружно засмеялись.

– Никаких чудес, люди, – возразил один, сообщивший, что на человеческом языке его зовут Тиграном. – Чудо, то есть отклонение от естественных законов природы, мы считаем проступком, хотя каждый из нас способен творить чудеса. Детям мы, конечно, разрешаем это делать, но галактов детского возраста почти нет. А в том, что мы говорим по-человечески, нет ничего удивительного. Разве мы не расшифровали депеш «Пожирателя пространства» и разве вы не разобрали наших ответов?

Ромеро обвел тростью пейзаж.

– Но эта стереокартина!.. Такое совершенство иллюзии!

– Иллюзии нет. Ты находишься в реальном пространстве.

– В реальном? – переспросил Ромеро, хмурясь. – Я не так наивен. Диаметр вашего звездолета максимум километр. А здесь до горизонта не меньше двадцати пяти, да и за горизонтом равнина, очевидно, не обрывается в бездну…

– За горизонтом – леса, потом море (мы еще поплаваем в нем, люди), потом снова лес и река, опять леса…

– И такой простор в десятки, если не сотни километров вы уместили внутрь шара диаметром в километр? Вы хотите, чтобы я поверил, что это не чудо и не иллюзия?

Галакты опять засмеялись – и так радостно, словно наше неверие осчастливило их.

– И все-таки нет ни чуда, ни иллюзии. По мере того как вы погружались внутрь звездолета, специальные устройства вас уменьшали. К сожалению, мы еще не можем сокращать живые ткани в той же пропорции, что и искусственные. Это было одной из причин, правда – не главной, почему нас встревожили элементы искусственности в вашем организме. Мы были бы в отчаянии, если бы вы предстали перед нами изуродованными: одна нога короче другой, один глаз нормальный, другой крохотный.

Ромеро схватился рукой за рот.

– У меня уменьшились искусственные коренные зубы!

– А я – лучше дышу, – объявил Лусин. – Странно.

– Все нормально, – объяснил другой галакт, этого на человеческом языке звали Лентулом. – Твое искусственное легкое было недостаточно эффективным, потому что взяли слишком большую массу для твоей грудной клетки, Лусин. Теперь легкие опали, и у нас ты будешь чувствовать себя лучше, чем раньше.

– Вы сказали, что… гм… возможный перекос в нашем организме – не главная причина, почему вас встревожили элементы искусственности, – продолжал Ромеро. – Я хотел бы знать, если не секрет, что же главное.

Прекрасное лицо Тиграна словно потемнело.

– Секретов у галактов нет. Но это рассказ о печальных событиях. Именно вопрос о том, повышать или понижать степень искусственности у живых существ, привел к войне между галактами и разрушителями.

Мы замолчали. Потом заговорила Мери:

– Страна, которую вы вместили в звездолет, поразительно красива! На наших кораблях тоже есть парки и дома, но они крохотные. Люди не могут вмещать большое в малое…

– О, этому мы вас быстро научим! – воскликнул Лентул.

Мери улыбнулась ему.

– Но вот что меня смущает: зачем это вам? Для нас некоторая суровость профессии звездопроходца – это одно из ее достоинств. Наши конструкторы и не собираются обеспечивать экипажу звездолета все земные удобства, земную совершенную защиту от опасностей… У нас это называется романтикой дальних странствий.

Ручаюсь, вопрос Мери показался галактам нетактичным. Но Тигран ответил Мери все так же приветливо:

– Наш обычай таков: каждый вправе затребовать все возможности, которые посильны обществу. И, наоборот, никого нельзя лишать того, чем пользуется хотя бы один член общества. Поэтому мы обязаны обеспечить экипажу звездолета такие же удобства, какими пользуются остающиеся. Иначе был бы нарушен принцип равноправия. К сожалению, полностью осуществить это не удается. Прекрасная страна в звездолете, так восхитившая вас, далеко не столь прекрасна, как наши планеты. Из этого несовершенства вытекают многие печальные выводы.

– Не надо отправлять галактов в дальние экспедиции, раз на кораблях им не так удобно, как на планетах, – иронически подсказала Мери.

– Да, приходится отказываться от многих экспедиций, – подтвердил Тигран, улыбаясь еще приветливей.

Беседой снова завладел Ромеро.

– Вы сказали: равноправие. У нас тоже равноправие – социальное, в смысле обеспеченных каждому общественных возможностей: еды, жилья, учения, работы и прочего. Но гарантировать каждому, что его полюбит та, которая ему нравится, – нет, это уж сам старайся, тут тебе общество не слуга.

– Да, любовь, – сказал галакт. – Трудная штука. Ужасно необъективное чувство. Какой-нибудь рядовой субъект становится дороже всех в мире. Мы знаем об этом несправедливом чувстве, нарушающем равноправие, но пока мало что можем с ним поделать.

– Хорошо, оставим любовь. – Ромеро явно чего-то добивался. – Вы сказали: экипаж звездолета… Если есть экипаж, то, очевидно, имеется и командир? И командир, очевидно, отдает приказы, обязательные для экипажа, а ему, естественно, никто не приказывает? Не так ли, любезные хозяева?

Тигран покачал головой.

– У нас нет командиров. Звездолетом мы командуем сообща. Как мы все согласно пожелаем, так и будет.

– А если появятся разногласия?..

– В команду подбираются близкие по характеру. Расхождений между нами не бывает даже в чрезвычайных ситуациях.

Теперь и Ромеро не нашелся что ответить. Галакт обратился ко мне:

– Ты один не проронил ни слова. Почему?

– Я слушал вашу беседу.

– У тебя нет к нам вопросов?

– По крайней мере – сотня.

– Мы слушаем тебя.

То, о чем спрашивали галактов мои друзья, было, конечно, важно, но некоторые проблемы интересовали меня больше, чем ликвидация необъективной индивидуальной любви.

– Я хочу знать, что вам известно о рамирах и как возникла война между галактами и разрушителями? Мы вступили в борьбу с разрушителями и считаем вас естественными союзниками…

Галакты переглянулись.

У людей подобное переглядывание – весьма приблизительный эквивалент обмена мыслями: речь все-таки передает их полней. Но галакты искусней нашего пользуются взглядами – правда, и глаза их огромны. Тигран, видимо, получил согласие товарищей на рассказ о войне в Персее.

– Рассказ будет долгим, – заметил он.

Мы расселись поудобнее. Тихо журчала речка – в ней была настоящая вода, а не ядовитые никелевые растворы разрушителей. И зелень на берегах пахла земной травой, хоть ни одна травинка не была мне знакома. И леса – зеленые, неведомые деревья – раскачивались и шумели вполне по-земному. А вверху тонко светило голубое небо, такое нежное и яркое, что глазам становилось радостно. И воздух, звучный, прохладный, сам лился в грудь, он был даже вкуснее воздуха Оры.

Мы находились в месте, идеальном подходящем для тихой радости, а галакт неторопливо рассказывал о черных тысячелетиях, о погибавших звездных народах, о разрушенных планетах…

6

О рамирах у галактов сохранились темные предания.

Этот странный народ хозяйничал в скоплениях Персея не то до появления галактов, не то в самом начале их цивилизации. Ни об облике, ни об образе жизни этих существ известий не сохранилось, следы их деятельности тоже пропали, если не считать такими следами сами планеты. Дело в том, что планетооснащенность – галакт применил именно этот термин – светил Персея в сотни раз выше, чем у других звезд Галактики. Десять-пятнадцать спутников в одной здешней системе – рядовое явление. Предание приписывает обилие планет в Персее рамирам, умевшим скатывать эти космические шары из уплотняемого пространства. Возможно даже, что сами скопления произошли оттого, что рамиры, вычерпав мезжвездную пустоту, насильственно сблизили светила.

– Реакция Танева, – сказал Ромеро. – Люди пользуются ею давно. Могущество рамиров того же порядка или на порядок выше современного человеческого. Но вряд ли больше.

– Но оно выше нашего, – возразил галакт. – Создавать планеты мы не умеем.

Дальнейшие известия делаются все неопределенней. Рамиры постепенно переселялись к ядру Галактики, где совершались какие-то грандиозные перестройки звездных масс. И сейчас там – звездные катаклизмы, ядро пульсирует, словно его разрывают мощные силы. А в Персее после исчезновения рамиров все планетные системы достались галактам.

– И разрушителям, очевидно? – спросил Ромеро. – И, сколько понимаю, вы не поделили космическое наследство.

– Персей принадлежал галактам безраздельно, ибо сервов – так мы их называли – мы создали потом.

– Разрушители – ваше творение?

– Да. Мы создали их себе на голову! Просчет был в том, что разрушители вначале были механизмами.

О том, что в организме головоглазов много синтетики – полупроводники, сопротивления, конденсаторы, механические сочленения, – мы знали с битвы на Сигме. Нас поразило, что сердце у них – маленький гравитатор. У невидимок, как мы узнали вскоре после знакомства с ними, искусственного было еще больше, чем у головоглазов. Но что сервов собирали на конвейере, монтируя в механизмы выращенные отдельно биологические ткани, было ново.

– Создав сервов, мы продолжали их совершенствовать, – расказывал Тигран. – С каждой новой генерацией повышался градус биологичности. Биологическая ткань самая совершенная. Если рассчитать машину, развивающую на единицу массы наибольшее количество умений, то она может быть только живой. Повышение биологичности сервов было необходимостью, а не прихотью.

– Такой же необходимостью вам впоследствии показалось наделение сервов разумом и даром самопроизводства, – заметил Ромеро, не тая иронии.

– Разумом мы наделили их с самого начала. Мы создавали помощников, а не рабов. И отказать им в даре самопроизводства, когда другие признаки организма были вживлены, было бы нечестно. Правда, разнополостью их не снабдили. Сервы были сотворены бесполыми, но они способны воспроизводиться.

В те времена бесполость сервов казалась усовершенствованием. Разнополость относили к конструктивным излишествам природы, ибо она приводит к появлению индивидуальной любви со всеми ее крайностями и необъективностью. Конструкторы сейчас задумываются над умножением полов. Двуполость слишком элементарна, грубое противопоставление мужчины и женщины – примитив, который нельзя оправдать ни морально, ни конструктивно. Расчеты показывают, что только шестиполость гарантирует совершенство. Схема такова: один мужчина и одна прямая женщина, но одновременно – лево- и правоконструированная женщина, право- и левоконструированные мужчины.

– Мы отвлеклись, – сказала Мери, хмурясь.

Тигран возвратился к сервам. Сервов проектировали как совершенство, а получилось уродство. Их избавили от индивидуальной любви, вызывающей искажение реальной картины мира, зато у них развилось самообожание, которое еще сильней путает объективные пропорции.

Поначалу сервами не могли нахвалиться. Умные, работящие, они легко совершали любые расчеты расчета, проводили сложнейшие эксперименты в лабораториях, их конструктивный дар поражал уже тогда. По мере того как от поколения к поколению увеличивалась их биологичность, становилось ясным, что для сервов существует один объект, выделяющийся среди всех других, истинный объект для поклонения, – они сами.

Самообожание стало у сервов из постыдного индивидуального чувства, всегда тайного, открытой формой взаимоотношений. Они были равнодушны ко всему, кроме себя. Тело было живое, душа – мертвая.

– Эгоизм как философская система, – заметил Ромеро. – В древности у людей пытались внедрить эту философию Штирнер и Ницше. Вы просто не нашли методов борьбы с созданными вами демонами зла.

Оказалось, что галакты, испробовали разные методы воздействия на сервов – уговаривали, спорили… Потом поняли, что духовный перекос вызван двойственностью природы, сочетавшей мертвое и живое, искусственное и естественное. Новый закон объявил недопустимым внедрение в живую ткань искусственных органов. Отныне сервов полагалось создавать полностью живыми, чтобы выправить их психику.

Но они не стали ждать переконструирования. Началось массовое бегство сервов с планет галактов. Подготовлено это было хитро. Колонии сервов переселялись на необитаемые планеты, якобы для их освоения. Галакты радовались, что жизнь, начавшаяся в их звездных системах, быстро охватывает все светила Персея. А когда поняли размеры бедствия, было уже поздно.

Сервы, превратившиеся в разрушителей, не просто завоевали себе место под звездами – своей целью они поставили уничтожение всего, что галакты насаждали во Вселенной. Те всюду повышали биологичность разумных объектов, помогая организмам достичь наивысшей степени усложненности. Сервы же понижали эту биологичность, постепенно превращая живые существа в машины, этап за этапом заменяя животворение конвейерным производством.

Несчастные биологические автоматы на захваченной людьми Станции Метрики – все эти операторы, Главный Мозг, Надсмотрщик – примеры космической политики обезжизнивания и оболванивания…

Все, о чем рассказал Тигран, мы знали и раньше. И все же нас поразила глубина противоречий, разделивших галактов и разрушителей. Ромеро сказал, что людям посчастливилось отыскать свой путь развития.

– Вы оживляете механизмы, они механизируют организмы, а мы оставляем механизмы механизмами, а существ существами. Мы не стремимся сделать машины биологически совершенными, зато многократно увеличиваем их специализированные мощности. На старом человеческом языке, вам, конечно, неизвестном, это называлось так: не путать божий дар с яичницей.

– Что такое яичница, я не знаю, – признался галакт. – А что вы превзошли нас в могуществе, мы поняли сразу же, как вы появились в Персее.

Я спросил, в какой фазе сейчас война галактов с разрушителями. Тигран ответил, что разрушители владеют межзвездными просторами, однако на своих планетах галакты в безопасности: они изобрели оружие, неотвратимо поражающее все живое, и разрушители его боятся.

– Но перспектива? – настаивал я. – Хорошо, они оставили вас в покое – а вы их? Вы смирились с тем, что они творят?

– А что мы можем сделать? Перенять философию сервов и перейти к их уничтожению, раз перевоспитание не удалось? Это не для нас. К тому же сражения в космосе приведут к смерти многих галактов.

Ромеро надменно сказал:

– Вот как – приведут к смерти… А разве на ваших планетах вы не умираете? Или одна форма смерти приемлема, а другая – нет?

– На наших планетах мы – бессмертны. Однако вы устали. У нас еще будет случай поговорить.

– Мне надо связаться с «Волопасом», – сказал я, вставая. – Если мой голос не услышат, подумают, что мы попали в беду.

– О, это просто! – Тигран отвел меня к передатчику, который находился неподалеку.

7

Нам предоставили дом, похожий на земную гостиницу. Мирный пейзаж в окнах усиливал ощущение, что мы на Земле. В салоне Ромеро водрузил трость между ног и оперся на нее подбородком.

– Крепкий орешек, – сказал он хмуро. – Теперь я понимаю, друзья мои, почему они не помогли трем нашим звездолетам, когда мы появились в Персее. У них мания изоляционизма.

– Бессмертные на планетах, – заметил Лусин. – Смертные в космосе. Интересно.

– Важно одно: они друзья, а не враги, – сказал я.

– Что-то мне в галактах не нравится, – призналась Мери, когда мы остались одни. – Красивы они божественно. И умны, и обходительны, и благородны, и одеты так, что глаз не отвести. Тебе понравились их туники? По-моему, они не окрашенные, а самосветящиеся…

– Ты собиралась говорить, что не нравится, а вместо этого все хвалишь.

– Не все. Мне неловко в их присутствии. А ведь этот галакт, Тигран, смотрел на меня так, что, если бы это сделал земной мужчина, я почувствовала бы себя польщенной.

– Смотрел он на тебя отвратительно, – подтвердил я. – Если бы земной мужчина посмотрел на тебя так, я бы завязал ссору.

Мери обняла меня.

– Как хорошо, что у людей – примитив. Один мужчина и одна женщина. И оба – прямые, без вправо и влево закрученных.

– Право- и левосконструированных, – поправил я.

– Все равно. Один ты – и этого достаточно!

– Нужна еще ты – тогда, пожалуй, хватит.

Мы перебрасывались шутками, которые не могли скрыть нашу обзабоченность. Были бы мы просто людьми, непреднамеренно повстречавшимися с галактами, вероятно, ничего, кроме радости, такая встреча не вызвала бы. Но мы добивались от галактов действий – задача была непростой.

Я лежал в ванне и думал. Кстати, никогда еще я не принимал такой ванны. Это была, конечно, вода – но превосходно выделанная. Она нежила и пьянила, успокаивала и радовала. Если бы мне сообщили, что для ванн галакты употребляют особый сорт легчайшего вина или полувоздушный нектар, я поверил бы не колеблясь, хотя, повторяю, это была вода и ничто другое.

Из ванны я вышел взбодренный. Мери уже лежала в постели.

– Знаешь, – сказала она, – если привыкнуть к их жизни, то лишения и вправду покажутся страшными.

– Хорошая ванна, – ответил я. – Да, конечно, лишения пугают.

В спальне стояло большое зеркало. Стоило нажать кнопку – и оно превращалось в экран (подобие стереотеатра), нажатие другой делало его звездным небом. Мы с Мери полюбовались пейзажами населенных планет, благоустроенных, роскошных, величественных, – галакты предлагали нам восхититься их умением жить.

Потом я превратил зеркало звездную сферу. На ней густо пылали светила Персея, а среди них, крохотный, красновато поблескивал наш звездолет: «Волопас» покорно плелся в кильватере корабля галактов, освещавшего его своими прожекторами…

Мери окликнула меня:

– Эли, о чем ты так напряженно думаешь?

Я ответил со вздохом:

– Я понимаю, Мери, что это ерунда. Но никак не могу отделаться от мысли, что на «Волопас» сейчас нацелены таинственные биологические орудия. И какой-то галакт сидит у пульта, готовый нажать пусковую кнопку…

8

Мы шли курсом на Пламенную, неактивную звезду, что во время блужданий «Пожирателя пространства» отчаянно взывала к нам: «Выбрасывайтесь вблизи меня, здесь кривизна непрочна».

Звезда была как звезда: белая, огромной абсолютной светимости – десять тысяч солнц в одном. И вокруг нее вращались четырнадцать планет, разных по величине, неодинаковых по климату, но равнозначно благоустроенных, равноценно совершенных…

За орбитами обитаемых планет кружились астероиды с диаметрами от ста до восьмисот километров. Их были тысячи, они образовывали замкнутую сферу – прикрывали планеты от вторжения извне. Тигран сообщил, что мы высаживаемся на одном из астероидов.

– Еще одна космическая дезинфекция? – поинтересовался Ромеро.

– Мне поручено познакомить вас с нашей космической защитой.

– Есть ли у астероидов названия? – спросила Мери.

– Все космические форты первого класса имеют названия. Этот – «Необходимый-3».

Меня удивило это странное наименование, но Ромеро объяснил, что галакты толкуют человеческие слова чаще в прямом, а не в переносном смысле. «Необходимый» в данном случае означает не «непременный» или «нужный», а «тот, который не обойти», или – иначе – «необъезжаемый».

Высадка на астероиде для экипажа «Волопаса» труда не составила, но для звездолета галактов была операцией длительной. Не только люди, но и хозяева часами сидели в специальных помещениях, вырастая от крохотных внутрикорабельных куколок до нормальных, для внешнего пользования, размеров. Мне эти часы показались утомительно пустыми, тем более что процесс совершался в темноте. Но Мери восприняла их по-иному.

– Я сейчас вообразила, что за какой-нибудь час увеличилась в восемьсот раз – и мне стало страшно.

Ромеро непрерывно ощупывал немасштабно меняющиеся искусственные зубы, а Лусин шумно вздыхал, проверяя, не начали ли его синтетические легкие по-старому распирать грудную клетку. Им, наверно, было не по себе, когда все опять становилось «по себе», но я только проголодался – и как раз в масштабе увеличившегося размера.

На астероиде нас уже поджидали высадившиеся раньше Осима, Труб, Орлан и Гиг.

Церемония знакомства галактов с нашими звездными друзьями показалась мне интересной. Осиму они приветствовали радушно, Трубу тоже достались приветливые улыбки, а с разрушителями обращались вежливо и отчужденно.

Тысячелетия вражды нельзя забыть за одну минуту…

Восторженный Гиг не заметил холодка, но умный Орлан почувствовал отстраненность галактов. И если при знакомстве он вытянул голову вверх почти на метр (сколько позволил гибкий скафандр), то когда они отошли, вхлопнул ее в плечи по брови – знак высшего привета сменился знаком высшей досады. Я посоветовал ему не расстраиваться. Он вежливо согласился.

Для облета астероида нам предложили забавное сооружение вроде летающего кита, скорее живое существо, чем машину. Всех нам показалось, что мы находимся не в помещении, а в чреве.

Мери со смехом сказала:

– А эта летающая конструкция не переварит нас? Я боюсь, что сейчас по стенкам обильно польется желудочный сок.

По стенкам разлился не желудочный сок, а мягкое сияние. Они постепенно становились прозрачными.

Мы проносились над поверхностью астероида. Мне редко встречалось столь мрачное зрелище. Далекое – с детский кулачок – солнце светило, но не грело. Сумрачно-пепельный свет призрачно освещал угрюмые пики, вздымавшиеся над воистину бездонными пропастями: астероид скомпоновали из нескольких кусков, пригнав их один к одному хоть и прочно, но грубо.

В гигантской светлой пещере, куда нас ввели, размещалось странное озеро. Оно было прикрыто куполом – прозрачным, толстостенным, а под куполом кипела жидкая масса, белая, неистовая. Озеро клокотало, в нем взметывались протуберанцы, вначале тоже белые, потом желтеющие, – оно, как живое, набрасывалось на купол, заливало его изнутри, пыталось проломить, росло, вспучивалось, обессилев, опадало и сжималось – только желтеющие языки вырывались из его массы. И все повторялось – рост, распухание, заполнение купола, яростная попытка взорвать его…

– Что это? – спросил я Тиграна. Он сказал очень торжественно:

– Перед вами биологическое орудие. Две тысячи астероидов такой же мощности прикрывают планеты Пламенной от нападения извне.

Несколько минут мы молча смотрели на беснующееся озеро.

Оно все больше казалось мне живым существом, запертым в каменной клетке. И теперь, когда мы знали, что это такое, оно производило грозное впечатление. Труб возбужденно поводил крыльями, Орлан вытянул голову, словно почтительно приветствовал страшное орудие, даже весельчак Гиг перестал беззаботно распахивать рот.

«Здоровенная “биологичка”!» – шепотком грохнул он.

Тигран объяснил, что озеро и вправду живое существо, и притом огромное – жидкое ядро каменного астероида. Нам показали лишь ничтожную его часть, крохотный глазок, прикрытый защитным куполом, все остальное скрыто в многокилометровой глубине.

И хоть существо это, биологическое оружие, лишено разума (нечто вроде исполинского тупого животного), – характер его капризен и своенравен. Его приходится не только хорошо кормить, но и ублажать прогреваниями, специальными облучениями и щекочущими электрическими разрядами. Та буря, которую мы видели, говорила о том, что оно спокойно, а когда оно злится, начинается такое, что астероид трясется как припадочный.

Продуктом жизнедеятельности ядра является радиация, мгновенно уничтожающая все живое.

Купола, подобные этому, устроены в разных местах астероида. Откуда бы ни атаковал вражеский корабль, на оси его движения всегда окажется один из них. В нужный момент он раскрывается, поток убийственной радиации выносится наружу – и все живое на вражеском корабле обращается в горсточку праха.

Ромеро спросил Тиграна:

– Ваши космические корабли снабжены биологическими орудиями?

– На звездолетах они есть, но меньшей мощности.

Ничего интересного, кроме живого ядра, на астероиде больше не было. Нас провели в жилые помещения и предложили отдохнуть.

Галакты ушли, а мы собрались в салоне. Ромеро удивился, что, обладая абсолютным оружием, галакты не добились перелома в войне.

– Согласитесь, дорогой Орлан, что ваши корабли вооружены слабее. И ваши гравитационные удары, и их биологическая радиация распространяются со скоростью света. Но гравитационная волна ослабевает пропорционально квадрату расстояния, а пучок биологической радиации практически не рассеивается. На дальних дистанциях крейсер галактов всегда возьмет верх над крейсером разрушителей.

Орлан ответил с таким подчеркнутым бесстрастием, что оно могло сойти за насмешку:

– Ты забываешь, Ромеро, что наш крейсер может увернуться от узкого луча, а корабль галактов непременно попадет в гравитационную волну. Прицельность биологических орудий в маневренном бою невелика. Другое дело – прорываться внутрь планетных систем!..

Гиг жизнерадостно захохотал.

– При прошлом Великом прорывались – ужас что было! Мертвые корабли слонялись в межзвездном просторе – испаренные головоглазы, силуэты невидимок, выжженные на стенах!.. Великолепное уничтожение!

Ромеро не успокаивался.:

– Но если маневренный бой, по-вашему, проницательный Орлан, и не даст перевеса галактам, то почему бы им не обрушиться на ваши планетные базы, на ту же Третью планету? Ее вы не отведете в сторону, а траекторию луча можно рассчитать точно. Рано или поздно, но смертоносная радиация испепелила бы вас – и разрушители, сами разрушенные, перестали бы сеять зло во Вселенной!

– Для того, чтобы предотвратить опасность, нами и были воздвигнуты шесть Станций Метрики, Ромеро.

И Орлан рассказал, как протекала последняя открытая схватка. Галакты ударили из биологических орудий по одной из Станций Метрики, но Станция свернула пространство, и лучи не смогли пробить неевклидовость. А когда Главный Мозг раскрутил его обратно, отраженные лучи вернулись назад и на их траектории оказались сами галакты. С тех пор они полностью отказались от борьбы за власть.

Рассказ Орлана меня не успокоил – скорее, наоборот.

– Ты уговаривал нас, Орлан, обратиться к галактам за помощью. Но, оказывается, их биологические орудия в бою неэффективны.

– Смотря какой бой, Эли. В районе прорыва человеческих звездолетов наши корабли будут ограничены в маневре. А если, спасаясь от биологических лучей, они кинутся кто куда, то ведь вас это тоже устроит, не так ли?

9

Вначале нам показалось, что мы высаживаемся на планете, населенной одними деревьями. Недоумевающие, мы напрасно искали на ней города – леса, одни леса.

– У меня глаза слепит от света растений, – сказала Мери.

Деревья были гораздо крупней земных – некоторые до полукилометра, как мы потом узнали. И ветви их не опускались вниз и не раскидывались в стороны, а взвивались вверх. Деревья походили на вопли, рвущиеся из планетарных глубин, – сравнение выспренно, но более точного я не подберу. И они светились: не кроны, а костры раскидывались над планетой, разные костры – синие, красные, фиолетовые, голубые, желтые и оранжевые…

– Ночью деревья заменяют закатившуюся звезду, – объяснил Тигран. – А разве ваши планеты освещаются не деревьями?

Он вежливо выслушал ответ, но, уверен, наши лампы и прожектора, самосветящиеся стены и потолки показались ему варварством. В комнатах у галактов стоят небольшие деревца – для освещения и кондиционирования воздуха.

Среди сплошного леса открылся просвет – аэробус направился туда. Не буду описывать встречи, ее сотни раз показывали на стереоэкране. Скажу лишь, что мы были поражены, когда поняли, что встречают нас не одни галакты. Около них теснились ангелы, шестикрылые кузнечики с умными человеческими лицами, прекрасные вегажители – я вздрогнул, увидев сияющих змей: мне почудилось, что среди них Фиола. Я уже боялся, не выпустили ли на нас свору фантомов, копирующих сохранившиеся в мозгу образы, но потом разглядел множество существ до того диковинных, что их просто невозможно было себе вообразить.

И вся эта живая масса напирала, размахивала руками и крыльями, одни взлетали, другие восторженно кружились – и так прокладывали себе путь в толпе. А среди звездожителей шли галакты – высокие, улыбающиеся, в ярких, самосветящихся одеждах. Мы переходили и рук в руки, из крыльев в крылья.

Когда приутих фейерверк красок и ослабела вакханалия звуков, мы полетели дальше, и снова начался парк, а в парке появился город.

Он был похож и не похож на наши. Казалось, в нем были улицы, по-земному просторные и широкие, но бокам их высились не дома с окнами и дверьми, а глухие стены, в которых изредка распахивались туннели. Над улицей же было не небо, а кроны исполинских светящихся деревьев.

В воздухе плыли ароматы, то нежные, то резкие, то задумчивые, то пьянящие. И если бы каждое место не дышало своим запахом, я бы сказал, что благоухает сам воздух. Источником были те же светящиеся деревья.

– Насмешливо пахнет, – сказала в одном месте Мери, и все мы рассмеялись, так это было точно.

Нас ввели в один из туннелей, и мы очутились в зале. Тигран познакомил нас с галактом, который был еще более статным и красивым. На человеческом языке его звали Граций – имя ему соответствовало.

– Граций заменит меня на планетах, – сообщил Тигран. – И переговоры будет вести тоже он.

Я спросил Грация: не состоят ли люди в родстве с галактами? Меня не удивит, если галакты-звездопроходцы оставили на одной из далеких от Персея планет своеобразное продолжение себя, так сказать – воспроизвели себя наскоро и вчерне…

– У нас появилась аналогичная идея: галакты – творение людей, появившихся в Персее миллионов десять лет назад, – сказал Граций. – Когда были расшифрованы стереопередачи «Пожирателя пространства», нас поразило сходство с людьми.

Граций порядком разочаровался, когда узнал, что человеческая цивилизация насчитывает лишь пять тысяч лет, а биологически человек появился всего миллион лет назад.

– Миллион ваших лет назад мы были вполне развитым народом, – сказал Граций, с сожалением отказываясь от гипотезы, что мы – праотцы галактов. – Нет, и преданий, что мы где-то кого-то создавали по нашему образу и подобию, не сохранилось. Очевидно, это сделала сама природа.

После этого я «взял быка за рога», как любит называть такое поведение Ромеро. Назрел Союз людей и галактов. Империю разрушителей разрывает изнутри. Нужно ударить ее извне, чтоб она развалилась окончательно. А для этого – помочь человеческому флоту, который рвется в Персей. Если разрушители сейчас справятся с людьми, надежда на освобождение погаснет на многие тысячелетия. Не в интересах галактов допустить разгром человеческой звездной армады.

Галакты слушали, вежливые, непроницаемо-ласковые, та же неизменная приветливая улыбка сияла на их лицах.

Я чувствовал, что передо мной стена и я бьюсь о нее головой.

– Мы передадим ваше пожелание народам планет Пламенной, а также сообществу галактов, населяющему системы иных звезд, – пообещал Граций. – А пока прошу принять участие в празднике в вашу честь.

– Лучше не праздновать, пока мы не узнаем ваше мнение.

– Я не могу предварять решения наших народов. Имеется много возражений против участия в открытой войне, и нужно соотнести их с преимуществами, чтоб выработать разумную равнодействующую.

– Поймите меня, – сказал я, волнуясь. – Я не требую, чтоб вы сегодня объявили вашу разумную равнодействующую. Но сообщите, какие у вас возражения, чтоб мы смогли о них заблаговременно подумать. Не решение, а пища для раздумий – только об этом прошу!

Граций взглядом посовещался с галактами.

– Я выделю два главных возражения. Если мы вышлем на помощь людям эскадру с биологическими орудиями, то в разгоревшемся бою орудия эти могут промахнуться. Нас охватывает ужас при такой мысли.

– Ха! – воскликнул Гиг. – Даже мы, невидимки, промахиваемся. Неверный удар – что может быть естественней!

Я осадил Гига взглядом: не следовало вчерашнему врагу галактов так активно вмешиваться в наш спор.

– В обычном сражении – да, – по-прежнему приветливо сказал Граций. – Но сражение с участием биологических орудий – необычно. Если сноп лучей попадет в цель, она будет уничтожена, а лучи – погашены. Но при промахе они будут нестись во Вселенной – невидимые, неотвратимые, годы, тысячелетия, миллионы, миллиарды лет, будут пронизывать звездные системы, галактики, метагалактику – и когда-нибудь повстречают на пути жизнь. И горе тогда всему живому! Что бы это ни было: колония примитивных мхов, бактерии еще примитивней или древняя, высокоразумная цивилизация – все будет уничтожено, все превратится в прах! В тот миг, когда мы промахнемся, мы станем чудовищными убийцами. Ни один галакт не санкционирует такого преступления!

Теперь в его голосе звучал вызов. Я поднял руку, останавливая товарищей. От возражений галактов нельзя было отмахиваться первыми попавшимися аргументами.

– Так. Очень серьезно. Мы будем думать. Теперь я хотел бы услышать второе возражение.

– Второе связано с первым. Вы захватили одну Станцию Метрики, но пять других у разрушителей. Если мы промахнемся, враги создадут такое искривление, что выпущенные нами лучи обрушатся на нас самих. Такой случай уже был – и не одна планета превратилась в кладбище. Вы хотите, чтоб мы обрекли на гибель самих себя?

– Вы говорите, что галакты бессмертны. Разве вы не избавлены от страха гибели?

– Мы создали на своих планетах такие условия жизни, что можем не опасаться смерти. Смертоносные факторы могут появиться лишь извне. Вторжение биологических лучей будет таким смертоносным фактором.

Я попросил более подробных объяснений. Смерть, ответил Граций, – это или катастрофа, или болезнь. Катастроф на их планетах не бывает, болезни преодолены – отчего же галакту умирать? А если изнашиваются отдельные органы, их заменяют: он, Граций, например, три раза менял сердце, два раза – мозг, раз восемь желудок – и после каждой замены омолаживался весь организм.

– Колебательное движение между старостью и обновлением, – сказал Ромеро. – Или навечно законсервированная старость? Земной писатель Свифт описал породу бессмертных стариков – немощных, сварливых, несчастных…

Замечание Ромеро было слишком вызывающим, чтоб галакт оставил его без ответа. О Свифте он не знает. Но законсервировать старость невозможно. В юности и старости биологические изменения происходят так быстро, что задержать развитие нереально. Но полный расцвет – это тот возраст, когда организм максимально сохраняется, это большое плато на кривой роста. Именно этот возраст, стабильную зрелость, и выбирают галакты для вечного сохранения.

Я больше не вмешивался в разговор, только слушал. И с каждым словом, с каждым жестом галактов я все отчетливей понимал, насколько они боятся смерти. Нет, то был не наш извечный страх небытия: мы с детства воспитаны на сознании неизбежности своего ухода. Случайное начало и неотвергаемый конец – вот наше понимание существования. Наша боязнь смерти – лишь стремление продлить жизнь, оттянуть наступление неотвратимого. А эти, бессмертные, полны мучительного ужаса гибели, ибо она для них катастрофа, а не неизбежность.

– Теперь вам понятно, беспокойные новые друзья, как велики наши сомнения, – закончил Граций свою изящную речь о вечной молодости галактов. – Не будем больше испытывать терпение собравшихся: вас давно уже ждут, пойдемте!

10

Я быстро устал от праздника.

Удовольствий было слишком много – и разноцветного сияния, и разнообразных запахов, и непохожих одна на другую фигур, и слишком приветливых слов, и слишком радостных улыбок… Бал под светящимися, благоухающими деревьями показался мне таким же утомительным, какими, вероятно, были древние человеческие балы в душных залах при свете догорающих свечей.

Но Мери праздник понравился, и я терпел сколько мог.

Душой бала стали Гиг и Труб. Невидимок у галактов еще не бывало, и Гиг порезвился за всех собратьев. Он, разумеется, не исчезал в оптической недоступности, но зато в штатской одежде – зримый во всех волнах – покрасовался вдоволь. Его нарасхват приглашали на танцы, и веселый скелет выламывался так бешено, что очаровал всех галактянок и ангелиц.

А Труб устроил показательные виражи под кронами деревьев. Ни один из местных ангелов не смог достичь его летных показателей – такой формулой он сам определил свое преимущество.

Ромеро, окруженный прекрасными галактянками, разглагольствовал о зеленой Земле. Орлан, бесстрастный и неприкаянный, бродил под деревьями – бледный призрак в красочной толпе.

Наконец его вовлекли в пляску – два светящихся вегажителя смерчами вертелись вокруг него, а он, все такой же безучастный и молчаливый, порхал между ними, раздувая широкий белый плащ. Не знаю, как змеям с Веги, а мне эта пляска не показалась увлекательной.

Ко мне подошел взбудораженный Ромеро.

– Дорогой адмирал, как было бы прекрасно, если бы командующий армией человечества поплясал с новообретенными союзниками!

– С союзницами, Ромеро! Только с союзницами – и с прямыми дамами, а не вправо и влево сконструированными. Но, к сожалению, не могу. Спляшите и за меня.

– Почему такая мировая скорбь, Эли?

– Боюсь Мери. Она кружится с ангелами и змеями, но все время оглядывается на меня. Вам хорошо без Веры, а мне, если что, грозит семейный скандал.

Я забрался в чащобу освещенного деревьями парка. Во мне звучала сумбурная музыка, она передавалась от неведомых музыкантов телепатически и становилась все более грустной. Я вспомнил индивидуальную музыку, распространенную на Земле: чем-то звучавшие во мне мелодии походили на те, земные, – под настроение.

Но было и важное различие: мне сейчас не хотелось грустить, душа моя не заказывала печальных звуков. Мелодия здесь рождалась гармонически, она создавалась не одним мною, но всем окружением: и темной ночью, и сияющими, разноцветными, разнопахнущими деревьями, и радостью наших хозяев, и их страхами, и моим состоянием… И все это складывалось в звучную, нежную, многоголосую фугу.

В парке меня разыскала Мери.

– Эли, здесь божественно хорошо! Как бы порадовался наш Астр, если бы попал сюда вместе с нами!

– Не надо вспоминать Астра, Мери! – попросил я.

Мы долго бродили по парку. Давно отгремел праздник, гости ушли спать, хозяева пропали, а мы по-прежнему любовались феерией, превращенной в быт, – на исходе ночи она демонстрировалась только для нас.

Потом, уставшие, мы уселись на скамейку. Мери положила голову мне на плечо, а я вспомнил Землю и Ору, первую встречу с Мери в Каире, Фиолу, сумасбродную любовь к прекрасной змее, так бурно вспыхнувшую и так незаметно угасшую, наше путешествие в Плеяды, оба вторжения в Персей…

А затем место прошлого заняло настоящее, но не то, радостное, в котором я сейчас находился, – нет, я думал о галактах, об их совершенной самоублаженности, о слепом ужасе смерти, которая чудится им за пределами их звездных околиц. И мне до боли в сердце захотелось опровергнуть их, обвинить в эгоизме, возродить былую ответственность за судьбы иных звездных народов, влить в их спокойную кровь человеческое беспокойство…

Я сказал Мери:

– Ты права: Астру бы здесь понравилось. Воображаю, как бы он плясал с Гигом и кувыркался в воздухе с Трубом.

– Не надо! – сказала она. – Ради бога, Эли!

…С той ночи прошло много лет. Я сижу на веранде в нашей квартире на семьдесят девятом этаже Зеленого проспекта, той самой, что когда-то мы занимали с Верой. Вера недавно умерла, прах ее, нетленный, покоится в Пантеоне. Скоро и мы с Мери умрем – бессмертие галактов людям пока что не дается. Я не жалуюсь. Я не боюсь смерти. Я прожил хорошую жизнь и не боюсь вспоминать прошлое.

А внизу, под нашими окнами, в центре Зеленого проспекта, высится хрустальный купол – мавзолей Астра. Я не буду вызывать авиетку, чтобы опуститься к куполу. Я закрываю глаза и вижу, что в нем и что вокруг него. У мавзолея днем и вечером – посетители, их очередь иссякает лишь к поздней ночи. А внутри, в нейтральной атмосфере, – он, наш мальчик, маленький, добрый, кажется, и в смерти энергичный, и такой худой, что щемит сердце. А у входа никогда не меркнущая надпись: «Первому человеку, отдавшему свою жизнь за звездных друзей человечества». Эту надпись сочинил Ромеро, я видел слезы в его глазах, когда он предлагал ее Большому Совету, видел, как плакали члены Совета. Я благодарен Ромеро, я всем благодарен, мне хорошо. У нас с Мери нет ничего своего, кроме совместно прожитой жизни и трупика сына, ставшего святыней человечества, – так много у нас, так бесконечно много! Мне хорошо, и я не буду плакать.

Последний раз в своей жизни я плакал тогда, ночью, на великолепной планете галактов, под их радостными деревьями, источающими сияние и аромат, – и Мери, обняв меня, плакала вместе со мной…

11

Нас повезли на пустынную планету – галакты переделывали ее для жизни.

Эта поездка занимала меня больше, чем знакомство с бытом галактов в их райски благоустроенных обителях.

Ромеро иронизировал, что поиски совершенства захватывают меня сильнее, чем совершенство достигнутое.

– Вы весь в пути, – сказал он на планетолете. – И, не обращая внимания на очередную станцию, нетерпеливо стремитесь к следующей, чтоб так же стремительно пролететь мимо.

Планету называли Массивной. Она и вправду была массивной: исполинский камень, скалы и пропасти без дна, гигантские трещины от полюса к полюсу, горные цепи. И ни намека на атмосферу, ни следа воды, даже ископаемой! Я должен признать, что если в инженерных решениях мы и превосходили галактов, то целеустремленности и смелости замыслов нам стоит у них поучиться.

Горы покрывала плесень, бурая, неприятная на ощупь, – и они таяли на глазах. Это не были бактерии, творящие жизнь, как у Мери, эти мхи лишь разлагали камень на химические элементы. Наши атмосферные заводы на Плутоне работали интенсивней. Но они переделывали лишь незначительную часть планеты, а мхи галактов покрывали все, мертвая планета источала азот и кислород, по ней текли ручья и реки, заполняя впадины – будущие моря. И это было только начало.

И снова люди пошли бы иным путем. Мы бы привезли рыб, зверей, птиц, посадили растения, уже известные в других мирах. А галакты не колонизировали свои планеты, а развивали то, что подходило каждой.

На Массивной с ее большой гравитацией они выводили породы легких существ – с небольшой массой, мощной мускулатурой, крыльями. Эволюционные их возможности были рассчитаны с глубиной, показавшейся нам невероятной. Новообразованные воды были уже населены простейшими, состоящими из нескольких клеток. Нам показали на моделях, во что они разовьются со временем. В ни ввели гигантскую силу усовершенствования.

А в конце недлинного ряда преобразований – не миллиарды земных лет естественной эволюции, а всего лишь тысячи – должны были возникнуть новые разумные существа, чем-то похожие и на ангелов, и на шестикрылых кузнечиков, и на самих галактов. И галакты говорили о них так, словно они уже существовали реально.

– Создадут, – восторгался немногословный, но сияющий Лусин. – Мы – чепуха. ИНФ – кустарщина. Галакты – творцы. Величайшие! Пойду в ученики.

Мери успехи галактов тоже волновали, но по-иному.

– Они все-таки не додумались выводить штаммы бактерий, преобразующих одни элементы в другие. Их строительные микробы меняют связи между атомами, но не вторгаются в ядро. Как они изумились, когда я показала наших металлопереваривающих бактерий!

– Отлично, Мери! Рад, что ты не дала им окончательно расхвастаться. Роль младшего брата при галактах мне что-то не по душе.

И чем внимательнее я изучал работу галактов на Массивной, тем чаще возвращался к тому, о чем уже размышлял раньше, – но теперь мои мысли были определенней. Нет, думал я, как бы изменилось развитие жизни во Вселенной, если бы галактов не загнали в их звездные резервации! Гонимые боги, могущественные вечные пленники, бессмертные парии, страшащиеся высунуть нос за ограды своих планетных гетто… Какое же гигантское ускорение приобретет разумная жизнь, если помочь этим жизнетворцам выбраться в очищенное от разрушителей пространство!

После осмотра Массивной Граций сказал:

– Готовь речь к галактам. Мы возвращаемся на нашу планету. Оттуда устроим передачу на все спутники Пламенной и на дружественные звездные системы. Аудитория будет обширная, друг Эли!

Все мы волновались, не я один.

Обычно Ромеро в невозмутимости мог поспорить с Орланом, не уступил бы в самообладании ни одному галакту – но и на Ромеро не было лица. Даже Гиг утратил всегдашнюю жизнерадостность, а у Труба уныло обвисли крылья. Мне пришлось забыть, что я сам не в себе, и подбодрить товарищей. Я улыбнулся Гигу, похлопал Труба по крылу, перекинулся несколькими словами с Орланом. Мери сказала мне:

– Ни пуха ни пера, Эли. – И добавила, увидев, что я удивился: – Старинное заклинание, оно к добру, а не ко злу. А меня нужно в ответ послать к черту.

Послать ее к черту я постеснялся, но мысленно выругался. «Черт проклятый!» – подумал я, усмехнувшись.

Граций с Тиграном ввели нас в пустой зал с двумя столами. За первым разместились оба галакта, Ромеро, Орлан и я, за вторым – наши товарищи. Ромеро по дороге сказал:

– Сегодня Орлан с Осимой подсчитали, что при таких темпах Аллану потребуется тысяча лет, чтобы добраться до Третьей планеты, и ровно пять тысяч, чтобы притопать к первой звездной системе галактов. Разумеется, когда у тебя в запасе вечность, что стоит потерять одно-другое тысячелетие…

Если бы Ромеро не прошептал этих слов и если бы его ухмылка не была такой издевательской, я, вероятно, держался бы мягче. Но сейчас жребий выпал на спор: нападение, а не уговоры.

Вокруг были лишь тускло светящиеся стены, сходившиеся вверху куполом. Но если сами мы никого не видели, то на нас в эту минуту смотрели почти триллион глаз – задумчивых, спокойных, благожелательных: все звездные системы галактов были подключены к Пламенной, бесчисленные обитаемые планеты слушали голос рядового сверхгиганта огромной светимости, а сегодня – и огромной звучности. Впоследствии выяснилось, что разрушителям не удалось заглушить передачу с Пламенной. Думаю, они и не старались: в Персее назревали грозные события – враги хотели знать свою судьбу.

– Говори, Эли, – сказал Граций.

Я начал с того, что мы – друзья. А между друзьями откровенность – норма. Свершения галактов огромны, мы, люди, и не мечтаем пока о многом, что стало у них бытом. Они превзошли уровень могущества и благополучия, который суеверные наши предки некогда приписывали своим богам. Но вот беда: галакты примирились с ролью пленников, отрезанных от беспокойного, страдающего мира, – люди неспособны это понять. Мир просит помощи – где помощь могущественных галактов? Галакты стали глухи к терзаниям мира – такова действительность.

– Да, я знаю, вы боитесь гибели. Для нас смерть – неизбежность, для вас – недопустимая катастрофа. И я не могу дать вам абсолютной гарантии: война есть война. Но в сражениях вы будете не одни – рядом пойдут корабли людей. Я командую человеческим флотом и торжественно обещаю, что, если один из ваших звездолетов промахнется и убийственный заряд умчится в пространство, мы аннигилируем пространство вместе с биологическими лучами – такая техническая возможность у нас есть. Итак, вам ничто не грозит, кроме собственных страхов. А ждет вас – весь мир! Идите навстречу миру!

Мери потом говорила, что я кричал и размахивал руками, как наши предки на митингах. Орлан, сидевший справа от меня, вытянул вверх шею, за затем со стуком вхлопнул голову в плечи – так, без слов, он просалютовал мне. Ромеро не удержался от иронии:

– Если галакты и впрямь боги, то вы, дорогой адмирал, швырнули такой камешек в их божественное болото, что вызвали не круги, а бурю. Интересно, донесется ли до них ветер активной звездной политики, разрывающий изоляционную защиту?

– Я бы проще высказал эту же мысль, Павел. Граций, можем ли мы узнать, что сейчас происходит на ваших планетах?

– Даже увидеть можете.

Мы по-прежнему находились в зале – и одновременно летели над планетой. И перед нами открывались площади – и толпы на них, улицы – и толпы…

Потом появилась другая планета, сперва красный шарик, потом заполнившая все небо сфера: мы не упали, а полетели над ней.

Она выглядела по-иному, чем наша: малиновые растения; не синие, а оранжевые озера и моря; горы с причудливыми розовато-белыми факелами на вершинах; даже облака – желто-зеленые, а не грязно-серые.

И на ней мы опять увидели толпы галактов и их звездных друзей. Они спорили друг с другом, убеждали друг друга, соглашались или не соглашались на что-то… Дискуссий нам не переводили, но мы и без перевода понимали, о чем спорят.

Не знаю, сколько часов продолжался облет планет и звезд, но мы порядком устали. Граций предложил подкрепиться и отдохнуть. После обеда мы собрались в салоне. Двери из него вели в зал.

– Большую бы, – вполголоса сказал Лусин. – Суммировать. Спорят – ужас!

Ромеро пожал плечами.

– Не сомневаюсь, что у них есть способ суммировать индивидуальные мысли в коллективное мнение общества. Какой-нибудь вечно молодой галакт, специализировавшийся на всеобщем подслушивании или, скажем так, – выслушивании.

Больше всех тревожился Орлан. Я подсел к нему.

– Инерцию благополучной замкнутости – вот что им надо преодолеть, – сумрачно сказал Орлан. – А выход наружу грозит потерей благополучия. И потом: разрушители – их союзники! Даже в ясной голове галакта это не укладывается. Вы поверили в меня сразу, но не потому ли, что до тех пор по сути не встречались с разрушителями? А они изучали нас миллионы ваших лет!

– Мы поверили в тебя, Орлан, не потому, что плохо вас знаем! Просто люди убеждены, что добро разумней зла и сотрудничество полезней войны. Мы взывали к разуму и подкрепляли его своей силой. Союз разума и силы – что может быть действенней?

В салон вошли Граций и Тигран. Мы встали.

– Ты нас не убедил, адмирал Эли, – объявил Граций. – Мы ставим перед тобой два вопроса и просим дать ясный ответ. Первый. Считаешь ли ты разумным, чтобы галакты променяли обеспеченность своего нынешнего состояния на невзгоды и превратности войны не за их интересы? Второй. Уверен ли ты, что наши враги могут переменить свою природу? Можно ли приобщить к созидательной жизни тех, кто до сих пор занимался только разрушением? Каковы гарантии этого?

Орлан громко вхлопнул голову в плечи.

– То самое, о чем мы только что говорили, Эли!

Мери дотронулась до меня. Она была очень бледна.

– Успокойся, – сказала она. – Нельзя выступать в такой ярости!

– Пойдемте, – сказал я Грацию и Тиграну. – Если заданы вопросы, будут даны и ответы.

12

Пока мы шли в зал, я взял себя в руки. Криком ничего нельзя было решить. И если недавно я выступал как на древнем митинге, то больше этого повторять не следовало. Всех, кого я мог убедить и зажечь, я убедил и зажег, остальных нужно было не убеждать, а опровергать.

И когда я встал за стол, открытый миллиардам невидимых мне глаз, разум мой был ясен и холоден.

– Итак, первый вопрос, – сказал я, – разумно ли променять нынешнее благополучие на опасности и превратности войны? Да, разумно. Больше чем разумно – неизбежно! Ибо иного способа сохранить ваше сегодняшнее благополучие нет, кроме вот этого – подвергнуть себя опасностям и превратностям. И воевать вы будете не за чуждые вам интересы, а за свои собственные. Вам, бессмертным на ваших планетах, равно доступны и сегодня, и отдаленное будущее – почему же вы живете одним «сегодня»? Мне, человеку, легче отказаться от будущего, оно все равно не мое, тело мое сгинет, когда оно наступит, а я борюсь за него, чужое будущее, ибо оно будет «сегодня» моих потомков и они вспомнят меня и похвалят. А у вас это будущее – ваше, даже не потомков ваших, просто ваше, – как же вы решаетесь так обокрасть самих себя? Ах, вы не верите, что ваше «завтра» и ваше «всегда» будут хуже, чем это замечательное «сегодня»? Тогда слушайте меня, слушайте и размышляйте!

Там, в мировых просторах, откуда вас некогда изгнали, ныне господствуют ваши враги – разрушители. Вы считаете, что они вам не опасны? Вы полагаете, что ужасные биологические орудия – надежная защита от них? Сегодня, дорогие мои, только сегодня, но завтра – нет, а ведь вы существуете «всегда». Хотите знать, что произойдет завтра и чем закончится это ваше «всегда»?

Разрушители отлично понимают, что живому существу к вам не подступиться. Они и не подступятся – сегодня можете быть спокойны.

Но есть у них одно превосходное свойство, отсутствующее у вас и бесконечно для вас грозное! Вы достигли совершенства, вы успокоились на самих себе, вы могли бы воскликнуть, как никогда еще не мог воскликнуть человек: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» В сущности, вы только и делаете, что превращаете это ваше нынешнее великолепное мгновение в великолепную вечность – консервируете однажды достигнутое счастье. А они развиваются, они продолжают неутомимо совершенствоваться, развиваются в преступном направлении, совершенствуют свою подлость.

Вы думаете, это праздная философия – то, что Великий разрушитель провозгласил своей исторической миссией, – превращение организмов в механизмы? Нет, прекрасные и близорукие, это цель их деятельности, а работать они умеют! И они работают, поверьте, они работают, а не только наслаждаются существованием, как вы!

А теперь, – продолжал я, – могу описать, что ждет вас в скором вашем «завтра», бессмертные. Сотни вражеских кораблей появятся у ваших космических кордонов – и навстречу им забушуют ваши сверхмощные биологические орудия. Но корабли будут спокойно двигаться дальше, ни на одном не окажется ни одной живой молекулы, способной погибнуть под вашим обстрелом, управлять кораблями будут механизмы, разумные и безжизненные. Вы мне не поверили? Вы отрицаете, что механизмы могут быть разумны, только биологический мозг достигает разума, говорите вы про себя? Хорошо, пусть по-вашему, разум – явление биологическое.

Но мы уже видели автоматы, пока живые, у которых вместо собственного мозга датчики связи с мозгом, находящимся вне их. И эти живые автоматы отлично функционируют, управление механизмами Третьей планеты осуществляется ими. Я сказал: «пока живые» – и не ошибся. Им уже не обязательно быть живыми, этим, пока живым, автоматам, и завтра они полностью станут механизмами, такими же деятельными, такими же быстрыми и квалифицированными— еще деятельней и квалифицированней! Вот реальная перспектива будущего: гигантский направляющий мозг, недоступный для ваших орудий, и автоматы, спаренные с ним на сверхсветовых, тщательно закодированных волнах.

Что ждет вас тогда? Не знаете? Я и это скажу вам, друзья мои! Значительная часть вас, бессмертные, погибнет при первой же атаке – и этим будет лучше! Но тяжела доля тех, кто сохранит жизнь. На ваши благоустроенные планеты обрушатся гравитационные удары, в пыль превратятся ваши современные города и роскошные парки, в пыль, текущую, как вода, – мы видели эту пыль на несчастной Сигме в Плеядах. Но перед уничтожением планет на шеи ваши наденут цепи, равнодушные автоматы погонят вас в рабство. Вы попытаетесь убежать – и не будет дорог! Вы упадете на колени – и не вымолите свободы! Захотите себя убить – и не обрящете смерти, ведь вы отменили смерть на своих планетах!.. Будете кричать и рвать на себе волосы, в исступлении проклинать горькую свою судьбу, кусать свои руки, бить себя кулаком по голове! Пожалуйста, это не возбраняется, можно и кусать себя, и бить по щекам, и лить слезы. Кругом вас будут одни автоматы, их это не взволнует – жалость у них не запрограммирована!

Таково ваше «завтра» – и оно будет много лучше, чем ваше «послезавтра». Живой и бессмертный раб безжизненного механизма-хозяина, сосущего его соки! Вечный прислужник машины, вечный исполнитель ее прихотей, а у машины появятся прихоти, и страшные прихоти, бессмысленные, нелогичные, но обязательные для вас, ее рабов.

Страшно раболепствовать перед тираном, живым и тупым, надменным и своенравным, подозрительным и жестоким.

Сколько у нас, у людей, сложено прекрасных легенд о священной, трудной, вдохновенной борьбе угнетенных против угнетателей. Но в тысячи, нет, в миллионы раз позорней и горше быть рабом, прислужником электронной схемы, холуем мертвого сочетания рычагов – а это ваша послезавтрашняя доля, ныне совершенные и богоподобные! И где вы найдете тогда выход? Куда толкнетесь? К кому воззовете? Не будет вам выхода! Не будет пути! Не будет помощи! Ибо сегодня вы сами роете ту бездонную яму, куда вам падать!

Таков мой ответ на первый ваш вопрос.

А теперь второй вопрос. Вы не верите, что разрушители могут стать завтрашними друзьями? Но почему, спрошу я, вы не верите? Потому, отвечаете вы, что им не переделать своей свирепой природы, не приобщить к созидательной жизни того, кто отдан страсти уничтожения, не сделать творцом мечтающего о всеобщем хаосе. Нет, скажу я вам! Нет! Нельзя быть такими узкими. Посмотрите на мир – насколько он многообразнее вашей схемы. Он весь – противоречия и многообъемность, а вы его выстраиваете в линию. Он разнонаправлен, он раздирается внутренне и, как при взрыве, летит во все стороны, а вы замечаете лишь тот крохотный осколок, что ударился о вашу грудь.

Давайте разбираться спокойно и объективно.

Вы сейчас самые умелые жизнетворцы в мире, – по крайней мере в той его части, что нам известна. И вы поставили исторической целью своего существования повышение биологичности всего живого – так вы утверждаете, так вы делаете. Вам ненавистна безжизненность автоматов, вы придирчиво контролируете, не приносят ли в своих организмах чего-то искусственного и мертвого прибывающие на ваши планеты, – мы на себе испытали этот контроль.

И я пропел бы вам хвалу как величайшим животворцам Вселенной, если бы не существовали одновременно величайшие потенциальные убийцы всего живого, и эти убийцы – опять-таки вы! Или не вы сконструировали орудия, грозящие неотвратимой гибелью всякой жизни, от любого примитива до любой усложненности? И если бы сегодня взорвался один, только один из тысяч ваших охранных астероидов, разве вырвавшиеся из него лучи не сожгли бы жизнь на ваших совершенных планетах еще свирепей и беспощадней, чем могли бы это сделать самые свирепые и беспощадные разрушители?

Возможность творения и совершенствования жизни вы гарантируете тем, что создали возможность ее всецелостного истребления, – так непросто получается у вас самих. Жизнь охраняется смертью – вот ваша деятельность. И самое ваше бессмертие основано на том, что вы владеете поистине чудовищной способностью оборвать мгновенно любую жизнь, в том числе и бессмертную. Палка имеет два конца, развитие балансирует на противоположностях, – почему вы забываете об этом?

А если вы попадете в рабы и приспешники все более механизирующихся автоматов, на что тогда будете тратить вы безмерность добытых вами лет бессмертия? Вы будете повышать автоматизм и искусственность, будете разрабатывать и осуществлять схемы обезжизнивания мира, вы, гордящиеся ныне своим жизнетворчеством! Ибо рабы творят волю пославшего их хозяина, а вас, бессмертные рабы, хозяин пошлет изобретательно творить смерть во Вселенной! И все ваше жалкое бессмертие будет потрачено на распространение смерти!

А теперь присмотритесь к противникам. Они объявили разрушение своим символом веры, сеятели хаоса и беспорядка – вот кем они себя считают. И это так – они истинно разрушители, сеятели хаоса и беспорядка.

Но, чтоб породить всеобщий беспорядок, они организуют у себя строжайший, жестокий, неслыханно жестокий порядок. Они строят города и заводы, оборудуют космические станции, наполняют мировые просторы кораблями, одну за другой осваивают планеты и звездные миры. Подчеркиваю – создают, организуют, упорядочивают! Нет сегодня в Персее больших организаторов и созидателей, чем эти самые разрушители!

Да, конечно, их созидательная работа подготавливает разрушение и уже приводит к разрушению, чудовищная жестокость их иерархического порядка нужна, чтоб сеять всеобъемлющий хаос, инженерное творчество обеспечивает возможность социального злотворения. Все это так – они разрушители, я не собираюсь их обелять.

Но я требую внимания к сложной природе их деятельности, к ее внутренним противоречиям. Мир многоцветен – одной краской вы его не нарисуете. И вот я утверждаю, что вторая сторона противоречия, инженерная космическая работа сегодняшних зловредов, сама по себе, вне ее искусственно злобной цели, полезна, а не зла.

Что плохого, что Станция Метрики будет регулировать структуру пространства, а мощные звездолеты перебрасывать товары и пассажиров из одного звездного края в другой? Да одно умение владеть тяготением – это же величайшее из достоинств! Как не поставить его на службу живому разуму? Я не буду перечислять технические успехи разрушителей – вам они известны лучше, чем мне. Ия утверждаю, что безымянные творцы этих успехов – наши потенциальные друзья. Творческий разум задыхается в Империи разрушителей, там давным-давно созрели силы, стремящиеся вызвать революцию угнетенных против угнетателей, – наш долг помочь этим силам.

Вы спросите, где они? На поверхности их не увидеть: слишком велико угнетение, слишком тяжелы наказания любую попытку сопротивления. Но разве свирепость угнетения, разве тяжесть кар сами не свидетельствуют о мощи сопротивляющихся? Бывший разрушитель, наш друг Орлан сказал, что один хороший толчок – и империя разрушителей с грохотом развалится. Так давайте, друзья, толкнем хорошенько!

Но вы спрашиваете, где гарантии? Без гарантий вы не верите, что разрушители превратятся в созидателей? Вот они, испрошенные вами гарантии, вглядитесь зорче! Орлан и Гиг, поднимитесь, пусть вас увидят галакты и звездные их друзья! Орлан, ближний сановник Великого разрушителя, один из знатнейших вельмож Империи, умница и стратег, – разве не сам он замыслил переход на нашу сторону? На чью сторону, спрошу я вас? Победителей, грубо сломивших мощь обороны и без поддержки уже обеспечивших себе успех? Нет, на сторону беспомощных пленников, чье будущее было еще так неверно, – перешел на нашу сторону, чтоб разделить нашу судьбу, а не для того, чтобы подсесть к завоеванному пирогу! А Гиг, весельчак Гиг, добряк Гиг, хороший парень Гиг – разве он изменил нарушителям в поисках благ? Он изменил потому, что представился случай уйти от зловредов, он больше не мог с ними!

Вы скажете: Орлан и Гиг не гарантия, что и другие разрушители поступят так же. Равно как и переход на нашу сторону Главного Мозга с Третьей планеты не гарантия, что и остальные пять Главных мозгов отступятся от своего повелителя. Нет, друзья мои, нет. Здесь гарантия, и к тому же – абсолютная! Абсолютность ее в том, что Орлан и Гиг были первыми разрушителями, которых мы встретили, – и эти первые стали нашими. Мы их не выискивали, не отбирали, наоборот, их выискивал и отбирал сам Великий разрушитель – и, конечно, отыскал самых правоверных, отобрал самых свирепых. А они – наши! А они не правоверны и не свирепы! И не перешли на нашу сторону, это слово неточно, – вырвались к нам, обрели наконец свободу!

Вот она, абсолютная гарантия: вельможи покидают верховного правителя, гвардия его заносит над ним меч! Ибо он – угнетение и унижение, бесправие и ложь. Ибо мы – свобода и взаимное уважение, равноправие и правда! Не ищите других гарантий, сильнее этих не найдете. Я закончил. Решайте.

– Можешь отдохнуть, Эли, – сказал Граций. – Передача завершена, надо дать время галактам поразмыслить над твоей речью.

Я вышел в салон. Меня обступили друзья. Лусин плакал, Труб тоже вытирал крылом слезы. Орлан так волновался, что не сумел ничего сказать, – он лишь проникновенно сиял бледным лицом. Гиг заключил меня в свои костлявые объятия. Ромеро с уважением сказал:

– Вы, оказывается, оратор, любезный адмирал!

Осима энергично выругался:

– Если эти живые боги не выделят нам парочку звездолетов с биологическими орудиями, то они слепые котята. И тогда не произносите больше при мне этого слова – галакт.

Мери взяла меня под руку.

– Эли, я слушала тебя с замиранием сердца! Если эти странные существа и не согласятся с тобою, все равно твоя речь была великолепна, все равно была великолепна, Эли!

Я с досадой отмахнулся.

– Речи хороши, лишь когда порождают хорошие результаты. Откажут нам галакты в поддержке – значит, речь никуда не годилась!

Мы еще поговорили, и я вдруг задремал, привалившись головой к спинке дивана. Мери потом говорила, что я стонал и вздрагивал во сне. Проснулся я оттого, что Мери дернула меня за рукав.

В салон вошли Граций и Тигран. В первый – и в последний раз я видел галактов взволнованными, без обычной приветливой улыбки.

Граций издали протянул ко мне обе руки. А Тигран почти приплясывал – казалось, он готов был ликующе, не хуже Гига, захохотать и затрястись всем телом.

– Адмирал Эли! – торжественно заговорил Граций. – Наше решение таково. После долгих тысячелетий затворничества галакты снова выходят в межзвездные просторы. Вы, люди, могущественнее нас сегодня – мы с радостью отдаем себя вашему руководству. В ближайшее время у сферы астероидов соберется эскадра звездолетов системы Пламенной – тридцать пять боевых кораблей. Из других звездных систем выйдут другие эскадры, всего четыреста пятьдесят звездолетов. Принимай командование над флотом галактов, адмирал людей!

13

Я не стал дожидаться подхода эскадр из других звездных систем: Андре сообщил с Третьей планеты, что против кораблей Аллана концентрируется гигантский флот разрушителей, непрерывно появляются все новые и новые крейсеры.

Не было сомнения, что враги не будут тянуть с решающим сражением. Им надо было покончить с Алланом, пока не подоспели галакты. Так бы на месте разрушителей действовал я, и у меня не было причин считать врагов глупее себя.

Когда первые тридцать пять звездолетов прибыли в район сбора, я скомандовал выступление. Эскадрам из других звездных систем было предписано собраться в два флота и выходить самостоятельно к месту, где прорывался Аллан.

Адмиральские антенны я снова поднял на «Волопасе», командовал кораблем Осима, помогал ему Тигран – галакт знакомился с аппаратурой человеческих кораблей.

На третьем месяце похода произошли два важных события. Пришло сообщение, что второй флот в составе двухсот кораблей уже на подходе к Персею и мчится на соединение с нами, а третий флот, еще двести двадцать звездолетов, заканчивает концентрацию и выступает на днях. Второе сообщение было тревожней. На траверзе нашего флота показались корабли разрушителей.

Крейсеры врагов вспыхивали на экране зелеными точками.

Я поговорил с Грацием и Орланом. Галакт держался мужественно, хотя его страшила встреча с врагами, до сих пор неизменно одолевавшими галактов в открытых сражениях. Орлан был мрачен.

– Великий придумал что-то скверное, Эли. Он, конечно, постарается не пустить нас в район боев с эскадрой Аллана.

Я пока не видел причин тревожиться. В том, что разрушители попытаются навязать нам истребительное сражение еще в пути, новости не было. Но и «Волопас» с его способностью аннигилировать материальные тела был орешком, о который можно сломать зубы.

Я передал на Третью планету, что вижу врага. Андре фиксировал каждый корабль разрушителей. Встревоженный их огромным количеством, он советовал изменить курс на Оранжевую. На близком расстоянии механизмы Станции действуют исправно, но генераторы дальнего действия не восстановлены, хотя на них все напряженней кипит работа. «Прикрыть вашу эскадру можем лишь у Оранжевой», – сообщил Андре.

Я долго думал над депешей Андре. Все во мне протестовало против бегства под прикрытие Станции. Именно этого и добивались враги – заставить нас отказаться от соединения с Алланом. Сами ли мы побежим, или нас рассеют в сражении, разница была тактическая – стратегическая цель в обоих случаях достигалась.

Соображения эти я передал на все наши звездолеты.

Уже было ясно, что против нас выступила не эскадра, а крупный флот противника. Всю северную полусферу усеяли зеленые огни, их было свыше двухсот, а они все продолжали прибывать. Орлан считал, что Великий разрушитель, чтоб не ослаблять основных сил, действующих против Аллана, мобилизовал для борьбы с нами все свои космические резервы. Хорошим в этом было лишь то, что двум другим флотам галактов уже не грозила встреча с разрушителями. Вражеский флот шел компактным соединением параллельно нам, не обгоняя и не отставая. Держаться рядом с тихоходными кораблями галактов им, конечно, было легко.

В эти дни мы находились точно на траверзе Оранжевой – на самом коротком расстоянии от нее. Лучшей возможности, чем сейчас, стать под защиту механизмов Станции не могло быть. С каждым часом полета мы должны были уходить все дальше от нее.

– Итак, решаем, – сказал я Грацию. – Мнение людей, мое в частности, вам известно: бегство – провал похода, продолжение его – возможность сражения.

К чести галактов, он колебался недолго.

– Мы вручили командование тебе, Эли, не для того, чтобы восставать при первой опасности. Я за продолжение похода и известил о своем мнении все звездолеты.

Теперь мы удалялись от Оранжевой. Я со стесненным сердцем смотрел, как тускнеет на экране эта звезда, еще недавно причинившая нам столько горя, лишившая нас с Мери сына, – единственная наша защита в звездных владениях разрушителей.

Я предложил МУМ рассчитать, когда мы пересечем границу действия малых генераторов Станции. До границы, где мы еще могли надеяться на помощь Станции, оставалось несколько дней похода.

– Любезный Орлан, вы единственный среди нас знаете стратегическую кухню разрушителей, – обратился как-то Ромеро к Орлану. – Не смогли бы вы набросать задачи и возможности преследующего нас неприятельского флота?

По мнению Орлана, флот будет сопровождать нас без нападения до границы действия генераторов метрики. Военачальники разрушителей, несомненно, знают, что Станция еще не восстановлена полностью, и на этом построят свою тактику. Они ринутся, как только мы останемся без поддержки. Сейчас они движутся компактно, но перед нападением рассредоточатся, чтоб захватить нас в сферу. Они понимают, что главная сила в нашей эскадре – «Волопас», и постараются не попадать под удар его аннигиляторов.

– И попадут под удар биологичек! – воскликнул Гиг. У предводителя невидимок темно горели глазные впадины – так его восхищала перспектива грандиозной космической битвы.

Орлан скептически втянул голову в плечи.

– Экипажи многих кораблей, вне сомнения, погибнут. Но из кого состоят команды? Что если у пультов биологические автоматы с программирующими устройствами взамен мозгов? Они погибнут, не понимая, что погибают, а перед смертью нанесут нам значительный урон.

Не могу сказать, что мрачный прогноз Орлана на нас не подействовал. Я сочувствовал молчаливому Грацию. Ему приходилось хуже, чем нам, с детства привыкшим, что наша жизнь непрерывно отбрасывает от себя тень ежесекундно возможной смерти.

Мы подошли к границе действия Станции Метрики и пересекли ее. Звездолеты были приведены в боевую готовность. «Волопас» нацелил аннигиляторы на неприятельский флот, галакты дежурили у биологических орудий.

Некоторое время я носился с мыслью прервать неизвестность собственными активными действиями. «Волопас» в скорости превосходил неприятельские крейсеры. Не бросить ли его против ядра вражеских кораблей и с одного удара аннигилировать его? МУМ произвела расчеты – и от такой атаки пришлось отказаться. Прежде чем «Волопас» выйдет на предельную дистанцию, неприятель успеет рассредоточиться. Надеяться можно было только на гибель трех-четырех кораблей врага – не больше. А в то время, как «Волопас» расправлялся бы с обреченными крейсерами, вся громада обрушилась бы на звездолеты галактов, лишенные прикрытия.

Расчет МУМ был так неутешителен, что я не мог без тревоги смотреть на зеленые точки. Однако ничто не показывало, что враг собирается нападать. Эскадры разрушителей мчались параллельно нашей, держа дистанцию, как на параде. Я уже начинал думать, что стратегические прогнозы Орлана неверны и что противник не собирается навязывать нам бой на уничтожение.

Все люди тешат себя химерами, я не составлял исключения. Меня все больше опутывала иллюзия, что удастся прорваться без боя. Час, когда она рухнула, я запомнил навсегда. По кораблю разнесся сигнал боевой тревоги. Я был в салоне с Мери и Ромеро. Они поспешили в обсервационный зал, я – к командирам.

В командирском зале сидели Осима, Тигран и Орлан.

– Начинается, – со зловещей бесстрастностью сказал Орлан.

На экране метались зеленые точки. Все было ясно. Флот врага рассредоточивался. Он действовал точно по диспозиции Орлана: охватить нас в сферу, а затем атаковать со всех осей.

Добрую половину их кораблей ждала гибель, но они, видимо, заранее мирились с этим – лишь бы уничтожить нас. Орлан угадал их стратегический план.

Я приказал звездолетам галактов сконцентрироваться потесней, а «Волопасу» выходить вперед.

План мой был таков. Галакты защищаются биологически в Эйнштейновом пространстве, а «Волопас» в сверхсветовом мчится вокруг нашей эскадры, аннигилируя корабли врага, попадающие в конус уничтожения.

Историки, в том числе и Ромеро, впоследствии критиковали этот план за отчаянность, граничащую с нереальностью. Но я хотел бы посмотреть на этих мудрецов в моем тогдашнем положении: один быстроходный корабль против целого флота. Я и сегодня, через много лет после тех событий, уверен, что нам удалось бы защитить звездолеты галактов от непосредственного удара, а что их орудия сеяли бы среди врагов верную гибель – уверен абсолютно.

Но сражение развернулось совсем по-иному.

– Адмирал, они отступают! – закричал Осима.

Но разрушители не отступали – жестокая буря трепала их корабли. Зеленые огни трепетали, закатывались в незримость.

Даже сверхсветовые локаторы не могли пробиться в ад, забушевавший в том месте, где только что находился неприятельский флот. Корабли швыряло от нас, швыряло один от другого, швыряло один на другой. Они продолжали полет, но траектория, ломаная, запутанная, судорожно меняющаяся, свидетельствовала о смятении и ужасе.

Когда-то мы попали в такую же ловушку, и нас тоже терзал страх, но то, что сейчас пришлось испытать врагам, было стократно умножено. Бездна, которую они тысячелетиями рыли для своих жертв, разверзлась у них под ногами.

– Большие генераторы Станции Метрики работают, – прервал молчание Орлан. – И если я не ошибаюсь, адмирал, Андре задал вражескому флоту направление на Пламенную – под биологический удар ее астероидов. Как разрушители всегда боялись приблизиться к этой страшной сфере уничтожения!.. И вот – финал!

Я оторвался от экрана, на котором один за другим таяли зеленые огни.

– Одно ясно, дорогой Орлан: ничто теперь не мешает нам соединиться с галактическим флотом людей. А что тогда разрушители смогут противопоставить общей мощи человечества, галактов и ваших восставших планет?

14

Я не буду останавливаться на разыгравшемся потом генеральном сражении. Достаточно того, что ни у эскадры Аллана, ни у галактов не был поврежден ни один корабль, а разрушители потеряли больше трети своих крейсеров, окончательно лишившись надежды на победу. После сражения «Волопас» подошел к «Скорпиону», и я с друзьями отправился к Аллану. Планетолет плавно втянуло в недра «Скорпиона». Я выбежал первый и не сошел по лесенке, а спрыгнул с площадки на причальную площадь.

Я не успел ни крикнуть, ни охнуть, как попал в объятия Аллана. А затем Аллана сменил Леонид, а после Леонида была Ольга, а за Ольгой Вера, а за Верой еще друзья, бесконечно дорогие лица, крепкие руки, радостно целующие губы… Я что-то говорил, вскрикивал, вокруг меня тоже что-то говорили и кричали – я не слышал ни себя, ни других.

А спустя некоторое время наступило подобие спокойствия, и я сумел оглядеться. Мери плакала на плече у Веры, Вера, вся в слезах, обнимала ее. Осима что-то горячо втолковывал Леониду и Ольге – энергичный капитан «Волопаса», похоже, пытался при первой же встрече описать всю эпопею наших скитаний в Персее. Труб то кидался от одного к другому, то проносился над всеми, остервенело ревя.

– Эли, кто это? – с испугом спросила подошедшая Ольга.

У нее даже лицо перекосилось и побледнело.

Я обернулся, недоумевая, что могло ужаснуть всегда спокойную Ольгу. На площадку планетолета выбрался Гиг. Он стоял там, озирая черными глазницами толпу людей, – огромный, жизнерадостный, хохочущий всем корпусом.

А рядом с ним с одной стороны встали Орлан и Граций, с другой – Лусин и Тигран. И это соединение людей, галактов и разрушителей было так непредвиденно, что на минуту на всей площади установилась каменная тишина. Люди, цепенея от удивления, глазели на разрушителей и галактов, те с любопытством рассматривали людей.

Только бодрое постукивание костей скелета нарушало тишину.

Я поднялся на площадку и обнял Орлана и Грация, а Лусин обнял Тиграна и Гига.

– Друзья мои, – сказал я людям. – Не удивляйтесь, а радуйтесь. То, что вы увидели, не загадочно, а символично. Три величайших звездных народа нашего уголка Вселенной соединяются в братский союз. И если пока еще рано говорить, что все разрушители превратились в созидателей, то первые ласточки, творящие весну, уже появились. Вот они, приветствуйте их!

Мы сошли вниз и потерялись в толпе. Я говорю «потерялись» и смеюсь. Мы часто разговариваем штампами и мыслим штампами. Я еще мог потеряться, тем более Лусин с его метром девяноста двумя сантиметрами. Но оба галакта, почти трехметровые, величественные, сияющие улыбками, возвышались над толпой как статуи.

Еще меньше мог потеряться Гиг – хохот его разносился по всему звездолету, он шел, и ему почтительно уступали дорогу. А потом подлетел Труб и обнял его крылом – невидимка и ангел, торжествующие и счастливые, шагали среди людей, как новобрачные на свадьбе. И приветствовали их с не меньшим ликованием, чем новобрачных.

– Пойдем в обсервационный зал, – сказал я Аллану. – Я покажу тебе Оранжевую, где сейчас царит в своей резиденции на Третьей планете Андре Шерстюк. Да-да, Андре, милый Андре, живой, взбалмошный, деятельный!.. И главное – могущественный! По крайней мере четверть светил Персея подвластны ему… Куда ты, Аллан?

– Минутку, Эли! – крикнул Аллан, расталкивая толпу.

– Что с ним? – спросил я Ольгу. – Чем я так его испугал?

– Сейчас узнаешь, Эли. Не испугал, а обрадовал.

Аллан появился, когда мы входили в обсервационный зал. Он держал за руку молодого человека.

Юноша до того походил на Андре, что я замер. Это был Андре, но не тот, постаревший, нервный, какого мы оставили на Третьей планете, а прежний Андре, друг моей юности, – статный, чарующе красивый, с теми же рыже-красными локонами до плеч…

– Олег! – сказал я с трудом. – Олег, ты? Юноша робко подошел ко мне. Я крепко обнял его.

– Как ты очутился здесь? – спросил я.

– Три года назад мне разрешили присоединиться к походу, – ответил юноша. – Мама осталась на Оре, я обещал, что немедленно сообщу ей, если что-нибудь разузнаю об отце.

– Сегодня же пошлешь на Ору сообщение, что отец нашелся. А сам ты скоро увидишь его: соединенный флот идет на Оранжевую, где командует твой отец.

В обсервационный зал набилось так много народу, что кресел на всех не хватило, пришлось стоять. На полусферах экрана огни звездолетов забивали блеск светил.

Зеленые точки кораблей галактов перемешались с красноватыми точками наших кораблей. Я навел умножитель на пару из одной красной и одной зеленой точки. Крейсер галактов в умножителе был огромен рядом с нашим.

Я усмехнулся. Нам не стоило жаловаться: в небольших объемах наших кораблей таилась гигантская мощь. Рассеянные по скоплению остатки флота разрушителей могли бы многое о ней рассказать.

– Кое-что сделано в Персее, – сказал я вслух. – Кое-что сделано, друзья!

Мне ответил Олег. В его голосе слышалась грусть:

– Все важное уже сделано вами… А нам, молодежи, остается доделывать.

Сквозь сферу огней соединенного флота людей и галактов проступали звезды скопления Хи, а за ними выплескивался из берегов Млечный Путь, величественный, звездный поток Вселенной.

Нигде он так не прекрасен и не грандиозен, как в Персее, нигде так не грозны пожирающие его ядро туманности.

– Кое-что сделано, – повторил я. – И того, что остается здесь сделать, хватит всем нам на века. Но тебе, Олег, мы поставим иную задачу, вне Персея, она по плечу лишь вашему поколению. Где-то там, – я показал на темные туманности, – обитает загадочный и могущественный народ – рамиры. Нужно узнать, кто они такие. Экспедиция в ядро Галактики – вот задача, которую мы поручим поколению сегодняшних юношей, Олег!

Content

Сергей Снегов
Люди как боги. Книга вторая. Вторжение в Персей

Часть первая В звёздных теснинах

Часть вторая Великий разрушитель

Часть третья Мечтательный автомат на третьей планете

Часть четвертая Гонимые боги