Пелам Вудхаус

Девушка с корабля

PELHAM GRENVILLE WODEHOUSE

«THE GIRL ON THE BOAT», 1921

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

Глава I

Хлопотливое утро

Сквозь шторы, опущенные на окнах меблированной квартиры, нанятой миссис Хайнетт на время ее пребывания в Нью-Йорке, лучи золотистого солнечного света проникли в комнату наподобие кавалерийских разъездов наступающей армии. Было очаровательное летнее утро. Стрелки голландских часов в передней показывали тринадцать минут десятого, стрелки часов в гостиной одиннадцать минут одиннадцатого, стрелки часов на книжной полке без четверти шесть. Другими словами, было ровно восемь часов утра.

Миссис Хайнетт осознала этот факт, повернувшись головой на подушке, после чего открыла глаза и села на постели. Она обыкновенно просыпалась ровно в восемь часов.

Не была ли это та самая миссис Хайнетт, которая завоевала себе мировую славу, как писательница-теософка, автор трудов: «Распространяющий свет», «Нечто о завтрашнем дне» и многих других хорошо известных сочинений? Я очень рад, что вы задали этот вопрос, совершенно верно, это была именно она. Она прибыла в Америку, чтобы прочесть ряд лекций.

В то время в Соединенных Штатах Северной Америки от лекторов не знали куда деваться, ибо почти с каждым пароходом, приходившим из Англии, прибывала новая толпа английских лекторов. Романисты, поэты, ученые, философы и самые обыкновенные графоманы, словно какой-то стадный инстинкт охватил их всех одновременно. Это напоминало что-то вроде великого переселения народов в средние века. Тут были мужчины и женщины, диаметрально расходившиеся во взглядах на религию, искусство, политику и почти на все остальные вопросы; эти английские умники сходились только в одном отношении, а именно: что в Америке легко можно подработать на лекциях, и что все они вместе и каждый в отдельности могут одинаково легко «сделать сбор».

Миссис Хайнетт прибыла с первой группой иммигрантов. Несмотря на духовный характер своих писаний, эта женщина обладала значительной деловой сметкой. Таким образом, она была уже на полпути в Америку – прежде чем девяносто процентов всяких поэтов и философов успели отобрать чистые воротнички и получить свои фотографические карточки для наклеивания на паспорта.

Не без сожаления покинула она Англию, так как поездка рта требовала от нее некоторых жертв. Больше всего на свете любила она свой очаровательный дом «Веретена», в Гемпширском графстве, где в течение многих лет проживала ее семья. Этот дом был необходим ей, как воздух, Тенистые дорожки, серебристое озеро, благородные вязы и старый серый камень стен – все это было неразрывно связано с ее существом. Она чувствовала, что «Веретена» принадлежат ей, и она – «Веретенам». К несчастью, с холодной юридической точки зрения, это было не совсем так. Она владела домом только в качестве попечительницы своего сына Юстеса, до тех пор, пока он не вырастет, не женится и не вступит сам во владение имуществом. По временам мысль о том, что Юстес женится и введет в дом постороннюю женщину, возмущала миссис Хайнетт до глубины души. К счастью, ее твердая политика – не спускать с сына глаз и не давать ему возможности разговаривать с женщиной моложе пятидесяти лет – до сих пор предотвращала эту страшную угрозу.

Юстес сопутствовал своей матери и в Америку. Именно его легкий храп донесся теперь из соседней комнаты до ушей миссис Хайнетт, когда она, выкупавшись и одевшись, прошла в столовую, где ее ожидал завтрак. Она снисходительно улыбнулась, прислушиваясь к сонному дыханию своего сына. Она никогда не стремилась приучить его вставать так же рано, как вставала сама, тем более что, оспаривая его право на собственную душу, во всем остальном она была снисходительной матерью. Юстес встанет только в половине десятого, т. е. после того, как она окончит свой завтрак, прочтет письма и начнет свой деловой день.

Завтрак состоял из булочек, каши и суррогата кофе. Рядом с кофейником, содержавшим эту светло-бурую жидкость, лежала небольшая стопочка писем. Миссис Хайнетт закусывала и вскрывала их. Письма, большей частью, были от учеников и касались чисто теософских вопросов. Между ними было приглашение от «Клуба Бабочек» на еженедельный обед. Было также письмо от ее брата Мэлэби – сэра Мэлэби Марлоу, знаменитого лондонского адвоката. В письме говорилось, что сын его, Сэм, поведение которого миссис Хайнетт никогда не одобряла, в непродолжительном времени заедет Нью-Йорк – на обратном пути в Англию. Сэр Мэлэби выражал надежду, что она встретится с ним. В общем, довольно скучная почта. Миссис Хайнетт пробежала письма без всякого интереса, отложив в сторону два-три письма для Юстеса, работавшего у нее в качестве бесплатного секретаря, с тем, чтобы он ответил на них в течение дня.

Не успела она встать из-за стола, как в передней послышались голоса, и перед ней предстала служанка, ирландка, довольно почтенного возраста.

– Сударыня, там вас спрашивает какой-то джентльмен.

Миссис Хайнетт омрачилась. Она не любила принимать по утрам.

– Разве вы не сказали, что я никого не принимаю?

– Но, сударыня, он говорит, что он ваш племянник. Его зовут Марлоу.

От этого известия настроение миссис Хайнетт ничуть не улучшилось. Она не встреча со своим племянником уже лет десять и охотно отложила бы эту встречу на более долгий срок. Она помнила его маленьким сорванцом, который раза два, в периоды школьных вакаций, нарушил своим присутствием монашеское спокойствие и тишину их дома. Но кровь, как говорится, гуще воды, и поэтому миссис Хайнетт решила уделить племяннику минут пять. Войдя в гостиную, она увидела там молодого человека, более или менее похожего на всех других молодых людей. С того времени, как она в последний раз лицезрела его, он, по-видимому, порядочно вырос, – как это нередко случается с мужчинами в возрасте между пятнадцатью и двадцати-пятью годами, – и в настоящее время достигал в высоту шести футов, в груди имел около сорока дюймов и весил, приблизительно, пуда четыре. У него было смуглое приветливое лицо, которое в эту минуту портило немного выражение неловкости и смущения, ну, точь-в-точь, как у заблудившегося кота.

– Хэлло, тетя Аделина, – неловко поздоровался он.

– Как живешь Самюэль? – спросила его миссис Хайнетт, недолюбливавшая молодых людей и недовольная тем, что ее утренний покой нарушен, решила с места в карьер, что ее племянник ни на ноту не исправился со времени их последней встречи, Сэм же, воображавший, что он давно уже вырос и стал мужчиной, пришел в смущение, чувствуя, что тетка, как и в прежние времена внушает ему некоторый страх. Она вроде как бы давала ему заметить, что он забыл побриться, а кроме того, у него было такое ощущение, словно он проглотил какое-то снадобье и от этого снадобья у него неприятно наливаются руки и ноги.

– Славное утро, – осторожно начал Сэм.

– Как будто. Я еще не выходила.

– Вот решил заглянуть к вам, поглядеть, как вы живете…

– Очень любезно с твоей стороны. Утром я всегда занята, но… да, это очень любезно с твоей стороны…

Наступила новая пауза.

– Как вам нравится Америка? – спросил Сэм.

– Ужасно не нравится.

– Вот как? Конечно, некоторым не нравится, – сказал Сэм, – в особенности запрещение продажи спиртных напитков, ну и все прочее. Лично мне это безразлично. Я могу пить, могу и не пить. Мне Америка нравится. Я прекрасно провел здесь время. Все ухаживали за мной, как за богатым дядюшкой. Я ездил в Детройт, знаете, и жители буквально предлагали мне в подарок весь город, да еще спрашивали, не пожелаю я взять и другой в придачу. Ничего подобного я еще не видал. Может быть, я какой-нибудь не разысканный наследник? По-моему, Америка величайшее в летописях мира изобретение.

– А зачем ты приехал в Америку? – спросила миссис Хайнетт, ничуть не растроганная этой рапсодией.

– О, я приехал играть в гольф… Участвовать в турнире, понимаете?

– По-моему, в твои годы, – неодобрительно заметила миссис Хайнетт, тебе следовало бы заниматься чем-нибудь более серьезным. Неужели ты только и делаешь, что играешь в гольф?

– О, нет! Я играю немножко в крикет, немножко охочусь, недурно плаваю, а при случае опять же играю в футбол.

– Удивляюсь, как это твой отец не заставит тебя заняться чем-нибудь более серьезным.

– По правде говоря, он, кажется, начинает подумывать об этом. К тому же отец полагает, что мне следует жениться.

– Он совершенно прав.

– Думаю, что Юстес тоже женится на этих днях, – проговорил Сэм.

Миссис Хайнетт вспылила.

– Почему ты это думаешь?

– Что именно?

– Да что он женится?

– Просто потому, что он немного романтик в душе. Пишет стихи и все такое прочее.

– Не думаю, чтобы Юстес женился. Он очень робок. Любит уединение и редко встречается с женщинами. Он почти анахорет.

Сэм хорошо знал это и нередко жалел своего родственника. Он любил кузена той особой покровительственной любовью, которую питают люди с сильными мышцами к существам более слабым, и всегда думал, что если бы Юстес не уединился в «Веретена» с женщиной, которую он, Сэм, всегда считал домоседкой, из мальчика, пожалуй, вышел бы толк. Как в школе, так и в Оксфорде, Юстес, если и не отличался в области спорта, то был все же веселым и славным малым. Сэм вспоминал, как будучи в школе, Юстес с самым бесшабашным видом разбивал ночной туфлей, колпаки газовых рожках, а в Оксфорде довольно храбро играл на рояле, имитируя Франка Тинни, одного из самых шикарных студентов в колледже Троицы. Да, у Юстеса была здоровая сердцевина, и очень жаль, что он позволил матери закопать себя в деревне, далеко от всех и вся.

– Юстес возвращается в Англию в субботу, – сказала миссис Хайнетт. В ее тоне прозвучала нотка сожаления, Она не расставалась со своим сыном с момента его приезда из Оксфорда и охотно оставила бы его при себе и теперь, но это было невозможно. Необходимо было, чтобы он вернулся в «Веретена», пока она еще пробудет в Америке. Нельзя же оставлять так долго дом во власти прислуги, которая может вытоптать цветочные клумбы, исцарапать полированные полы и позабыть накрыть на ночь салфеткой клетку с канарейкой. – Он отправляется на «Атлантике».

– Великолепно! – воскликнул Сэм. – Я тоже еду на «Атлантике». Сейчас же пойду в пароходную контору и справлюсь, не дадут ли нам общую каюту. А где он будет жить, когда приедет в Англию?

– То-есть как это где? Конечно, в «Веретенах»! Где же еще?

– Я думал, вы сдали ваш дом на лето?

Миссис Хайнетт посмотрела на него так, точно перед ней был сумасшедший.

– Сдала свой дом на лето? Как могла прийти тебе в голову подобная мысль?

– Мне казалось, будто отец говорил, что вы сдали дом какому-то американцу.

– Ничего подобного!

Сэму почудилось, что тетка с каким-то особенным раздражением отвечает на его вопросы. Он не мог знать, что разговоры о сдаче дома уже давно раздражают миссис Хайнетт. Несколько человек просили ее сдать им «Веретена». Больше того, наниматели прямо осточертели ей. Какой-то богатый толстый американец по имени Беннетт, которого она встретила в доме своего брата в Лондоне и затем пригласила к себе, буквально влюбился в местность и просил миссис Хайнетт назначить за дачу какую угодно цену. Не довольствуясь этим, он преследовал ее своими просьбами по радио, в то время как она уже плыла по океану, и продолжал морочить ей голову даже после того, как она прибыла в Нью-Йорк. Не успела миссис Хайнетт прожить в Америке и двух дней, как к ней явился некий мистер Мортимер, который отрекомендовался закадычным другом мистера Беннетта, и снова возбудил вопрос о сдаче в наймы ее дома. В течение целой недели мистер Мортимер пытался заставить ее изменить свое решение и прекратил свои визиты только потому, что ему самому пришлось уехать в Англию. Но дело на этом не кончилось. Как раз сегодня утром среди почты, адресованной на ее имя, миссис Хайнетт, нашла длиннейшую телеграмму от мистера Беннетта, едва не отравившую ей весь завтрак. Немудрено поэтому, что намек Сэма в мгновение ока вывел миссис Хайнетт из состояния обычного спокойствия.

– Ничто не заставит меня сдать «Веретена», – категорически заявила она, поднимаясь со своего места. Сэм почувствовал, что аудиенция кончилась, и, очень довольный этим в душе, тоже поднялся.

– Так я пойду поговорить насчет каюты, – сказал он.

– Хорошо. Я немного занята сейчас, делаю выписки для ближайшей лекции.

– Разумеется, я не стану прерывать ваши занятия. У вас, должно-быть, сейчас очень много работы… Итак, до свиданья.

– До свидания!

Миссис Хайнетт, хмурая, – ибо это посещение несколько взбудоражило ее и нарушило ясное расположение духа, столь необходимое для писания лекций по теософии, присела к письменному столу и начала просматривать заметки, сделанные ею накануне вечером. Не успела она сосредоточиться на работе, как дверь снова открылась, пропустив почтенную дщерь Ирландии.

– Сударыня, там пришел какой-то джентльмен.

– Это просто невыносимо! – вскричала миссис Хайнетт. – Разве вы не сказали ему, что я занята?

– Нет. Я провела его в столовую.

– Кто это? Репортер из какой-нибудь газеты?

– Нет. Он в цилиндре, а зовут его Брим Мортимер.

– Брим Мортимер!

– Да, сударыня. Он дал мне свою карточку, но она соскользнула с подносика и затерялась.

Миссис Хайнетт с недовольным видом направилась к двери. В самом деле это становилось невыносимым. Она знала Брима Мортимера. Это был сын мистера Мортимера, желавшего снять на лето «Веретена». Его посещение было, несомненно, связано с этим вопросом, и, направляясь в столовую, она готовилась с холодной яростью уничтожить весь род Мортимеров в лице его нью-йоркского представителя.

– Доброе утро, мистер Мортимер.

Брим Мортимер был высок и худ. У него были маленькие светлые глазки и острый загнутый книзу нос. Он походил на попугая гораздо больше, чем большинство настоящих попугаев. Люди посторонние обычно удивлялись, когда видели Брима Мортимера в ресторане за куском ростбифа. Всем казалось, что он должен предпочитать подсолнухи.

– Доброе утро, миссис Хайнетт.

– Садитесь пожалуйста.

Брим Мортимер оглянулся, словно отыскивая жердочку, на которую он мог бы вспрыгнуть, но затем сел на стул. Он обвел комнату своими маленькими светлыми глазками.

– Миссис Хайнетт, мне необходимо переговорить с вами наедине.

– Вы со мною наедине.

– Не знаю, как начать…

– В таком случае, позвольте мне помочь вам. Это совершенно невозможно, я никогда не соглашусь!

Брим Мортимер выразил на своем лице удивление.

– Стало-быть вы уже слышали об этом?

– Я только об этом и слышу с момента моей встречи с мистером Беннеттом в Лондоне. Мистер Беннетт ни о чем другом не говорил. Отец ваш тоже ничего другого не говорил. А теперь, – вскричала миссис Хайнетт, – являетесь вы, чтобы снова завести разговор на ту же тему? Заявляю вам раз навсегда, что я не изменю своего решения и ни за какие деньги не сдам мой дом!

– Но я пришел вовсе не за этим!

– Вы пришли не по поводу «Веретен»?

– Нет.

– Тогда будьте добры объяснить причину вашего прихода.

Брим Мортимер казался смущенным. Он заегозил на стуле и задвигал руками, как будто желая похлопать ими.

– Видите ли, – заговорил он, – я не из тех людей, которые любят вмешиваться в чужие дела… Он смутился и замолчал.

– B самом деле? – переспросила миссис Хайнетт.

– Я не из тех, которые заводят сплетни с прислугой…

– В самом деле?

– Я не из тех, которые…

Миссис Хайнетт никогда не считалась нетерпеливой женщиной.

– Будем считать все ваши отрицательные качества бесспорно установленными, – кратко сказала она. – Я уверена, что существует множество вещей, которых вы не делаете. Ограничимся вопросами более определенными, если вы, конечно, не имеете ничего против этого. О чем именно вы хотели бы переговорить со мной?

– О браке.

– О каком браке?

– О браке вашего сына.

– Мой сын не состоит в браке.

– Нет, но предполагает вступить в брак. Сегодня в одиннадцать часов утра в маленькой церкви за углом.

Миссис Хайнетт подпрыгнула.

– Вы с ума сошли?

– Осмелюсь доложить вам, что я сам тоже не в большом восторге от этого, – проговорил мистер Мортимер. Видите ли, и я влюблен в эту девушку, черт меня подери!

– А кто же она?

– … Влюблен уже несколько лет. Я из тех молчаливых, терпеливых людей, которые только ходят вокруг да около, глядят и вздыхают, но никогда не заговаривают о своей любви…

– Кто эта девушка, увлекшая в западню моего сына?

– … я всегда принадлежал к людям, которые…

– Мистер Мортимер! С вашего разрешения будем считать, что вы обладаете также и всеми положительными качествами. Бросим обсуждать этот вопрос. Вы явились ко мне с нелепейшей историей.

– Вовсе не нелепейшей. Это непреложный факт. Я узнал об этом от моего слуги, который, в свою очередь, получил сведения от ее горничной..

– Не будете ли Вы любезны сказать мне, кто та девушка, на которой хочет жениться мой заблудший сын?

– Я бы не назвал его «заблудшим», – возразил мистер Мортимер, желавший, по-видимому, оставаться беспристрастным. По-моему, он большой ловкач. Девушка, знаете ли, первый сорт. Мы росли с нею вместе, и я люблю ее уже много лет. По меньшей мере целых десять! Но знаете, бывает такое невезение, что никак не найдешь случая сделать предложение. Летом 1922 года такой случай почти что представился, но мне не удалось воспользоваться им. Я, видите ли, не могу причислить себя к разряду тех смелых, находчивых молодых людей, которые умеют поддерживать оживленный разговор. Я не…

– Если вы будете так любезны, – нетерпеливо прервала его миссис Хайнетт, – и отложите на другое время этот психоаналитический доклад, вы меня премного обяжете. Я хочу узнать имя девушки, на которой намерен жениться мой сын.

– Разве я не сказал вам ее имя? – переспросил с удивлением мистер Мортимер. Странно! Как это вышло? Странно, право, как это иногда думаешь что-то сделать и не делаешь, я, знаете ли, принадлежу к тому роду людей…

– Как ее зовут?

– К тому роду людей…

– Как ее зовут?

– Беннетт.

– Беннетт? Вильгельмина Беннетт? Дочь мистера Руфоса Беннетта? Та самая рыжеволосая девушка, с которой я встретилась на завтраке в доме вашего батюшки?

– Вот именно. Вы замечательная отгадчица. Мне кажется, что вам удастся положить конец всей этой истории.

– Несомненно!

– Вот и чудесно!

– Брак этот будет несчастлив и невыгоден для обеих сторон; мисс Беннетт и мой сын не подходят друг к другу.

– Совершенно верно. Я сам тоже так думаю.

– Их ауры окрашены в различные цвета.

– Если бы это пришло мне когда-нибудь в голову, – проговорил Брим Мортимер, – я не забыл бы об этом сто лет. Окрашены в различные цвета… Теперь дело ясно, как шоколад.

– Очень вам признательна, что вы пришли рассказать мне об этом. Я немедленно приму меры.

– Прекрасно-с. Но как же именно? Сейчас уже довольно поздно, а она будет в церкви к одиннадцати часам.

– Но Юстеса там не будет.

– Вы полагаете воспрепятствовать ему?

– Юстеса в церкви не будет, – повторила миссис Хайнетт.

Брим Мортимер подпрыгнул в кресле.

– Вы снимаете тяжесть с моей души.

– Я полагаю, что душа едва ли создана для переноски тяжестей.

– Так я пойду. Я, извините-с, еще не завтракал. Слишком был удручен. Теперь полегчало. Три яйца и ломоть жареной грудинки придутся сейчас как нельзя более кстати. Мне так кажется, что на вас можно положиться.

– Вполне.

– Так позвольте пожелать вам всего доброго.

– Прощайте.

– Совершенно верно, прощайте. Я в субботу уезжаю в Англию на «Атлантике».

– В самом деле? Мой сын также уезжает на этом пароходе.

Брим Мортимер вопросительно посмотрел на писательницу.

– Надеюсь, вы не сообщите ему, кто разрушил его планы.

– Простите?

– Я хочу сказать-вы не подольете масла в огонь?

– Я не вполне понимаю вас.

– Вы не скажете ему, что именно я испортил всю его игру?

– Я не упомяну ни единым словом о вашем рыцарском поступке.

– Рыцарском? – повторил Мортимер, с некоторым сомнением в голосе. – Мне, конечно, судить трудно, но я вряд ли назвал бы его вполне рыцарским. Разумеется, в любви, как на войне, все дозволено. Во всяком случае, я чрезвычайно рад, что вы скроете от него мое участие в этом деле. Иначе мне было бы неприятно встретиться с ним на пароходе.

– У вас мало шансов встретиться с Юстесом. Он чрезвычайно равнодушно относится к морю и большую часть времени будет проводить в каюте.

– Тем лучше! Меньше недоразумений. Прощайте!

– Прощайте. Передайте мой поклон вашему батюшке!

– О, он не забыл вас, – признался Брим Мортимер.

Миссис Хайнетт была женщина решительная. Еще во время разговора с посетителем в голове ее запрыгали мысли, точно пузыри на воде. А когда дверь за Бримом Мортимером закрылась, у нее уже были готовы целых семь планов. Оставалось только выбрать из них самый лучший и самый простой. Она на цыпочках направилась в комнату сына. Ритмическое похрапывание долетело до ее внимательного слуха. Она открыла дверь и бесшумно вошла в комнату.

Глава II

Отважный поступок хорошо одетого молодого человека

§ 1

Пароход компании Уайт-Стар «Атлантик», ошвартованный у самого мола, стоял под парами со спущенными сходнями, готовый к отплытию в Саутгемптон. Час отхода приближался, и на палубе парохода была большая сутолока. Матросы травили канаты. Младшие офицеры сновали взад и вперед. Официанты в белых костюмах сгибались под тяжестью чемоданов, и даже капитан, скрытый от взоров публики, был, по всей вероятности, занят каким-нибудь полезным делом по мореходной части. Мужчины, женщины, ящики, пледы, собаки, цветы и корзины с фруктами вливались в пароход непрерывным потоком.

Обычная толпа граждан собралась поглазеть на путешественников. Среди мужчин, занесенных в список пассажиров, были такие, которых провожали отцы, матери, сестры, кузины и тетки. А одну из пассажирок, пожилую еврейку, явились провожать тридцать семь человек соседей с Ривингтон-Стрит. Двух мужчин в каюте второго класса проводили даже сыщики, что, разумеется, следовало считать верхом предупредительности со стороны великой нации. Пещеро-подобное здание таможни было сплошь набито друзьями и родственниками, и Сэм Марлоу, пробираясь к сходням парохода, должен был пустить в ход всю мускульную силу и энергию, которыми наделила его природа и которые он значительно развил сам атлетическими упражнениями. Тем не менее, после нескольких минут молчаливых усилий, в течение которых он то оттеснял плечом в сторону какого-нибудь мужчину, то вежливо снимал со своего пути какую-либо толстую особу женского рода, он, наконец, увидел перед собой желанную цель. Вдруг острая боль в правом плече заставила его вскрикнуть и оглянуться.

Сэму показалось, будто его укусили, и это сильно озадачило его, ибо, если нью-йоркская толпа часто толкается, то кусается она все же очень редко.

Оглянувшись, он очутился лицом к лицу с чрезвычайно красивой девушкой.

Это была рыжеволосая девушка с белой, точно слоновая кость, кожей, неразлучной спутницей рыжих волос. Глаза ее под тенью большой шляпы показались ему зелеными, но возможно, что они были голубыми, возможно, что и серыми. Для него это было неважно, так как относительно женских глаз он придерживался вполне правильного принципа. Если глаза большие и блестящие, то, право, не стоит капризничать из-за их цвета. Нос у нее был маленький, и на самом кончике его красовалась чуть заметная веснушка. Рот был очень красивый, подбородок мягкий и закругленный. Рост у нее был как раз такой, как полагается каждой хорошенькой девушке. Фигурка хрупкая, ножка узенькая и платье того сорта, который мужчины обыкновенно называют «очень миленьким».

Природа ненавидит пустоту. Самюэль Марлоу был впечатлительным молодым человеком, и уже в течение нескольких месяцев сердце его было свободно от постоя, чисто выметено, а на пороге лежала циновка с надписью: «Добро пожаловать». Девушка моментально кинулась туда и заполнила все сердце. Она была не самой хорошенькой из тех, кого он видел до сих пор. По красоте она могла занять лишь третье место. Сэм любил порядок и был способен классифицировать даже девушек; однако, в этой было что-то особенное, не поддающееся определению, с чем он никогда еще не сталкивался. Он конвульсивно проглотил слюну. Его прекрасно развитая грудь слегка расширилась под синей фланелевой рубашкой, и в ту же секунду он сказал сам себе, что он влюбился, решительно влюбился с первого взгляда, а это, конечно, тоже имеет свое значение. Он даже сомневался, случалось ли с кем-нибудь прежде в истории мира нечто подобное. Аx, схватить в объятья эту девушку и…

Но она укусила его в плечо. Вряд ли с ней можно позволить себе что-либо в этом роде.

– Извините, пожалуйста, – воскликнула девушка.

Конечно, раз она сама высказывает сожаление по поводу содеянного ею… ведь, импульсивная девушка может в конце концов укусить вас в плечо в момент раздражения, обладая в то же время нежной, женственной натурой.

– Видите ли, толпа вредно действует на нервы Пинки-Будлс.

Сэм, может-быть, и не понял бы этой фразы, если бы в этот момент из-под пледа, который держала под мышкой девушка, не раздался визгливый лай. Он отчетливо выделился на фоне смешанного гула голосов разных маменек, твердивших разным сынкам и дочкам, чтобы они берегли себя и писали почаще; разных Биллей, которые уговаривали разных Диков заглянуть в Париже к старине Джо и передать ему поклон, выкриков торговцев фруктами, сластями, журналами, американскими флагами, телеграфистов и прочего люда.

– Надеюсь, он не сделал вам больно? Вы третий, которого он кусает сегодня. При этом девушка, как бы поздравляя собачонку, поцеловала ее в кончик черного носа. – Не считая, конечно, официантов в отеле, – добавила она.

С этими словами она исчезла в толпе, и Сэму осталось лишь мечтать о том, что он мог бы ответить ей, и повторять про себя все остроумные, находчивые замечания, которые всегда приходят в голову слишком поздно.

В действительности он так и не сказал ничего. Ни одного звука, кроме первого резкого возгласа, вырвавшегося у него, когда его укусила собачонка. Теперь он внутренне кипел и злился. Что за дикая толкучка! Ведь он чего доброго никогда в жизни не встретится больше с этой девушкой. По внешнему виду она скорее походила на тех девушек, которые приходят провожать друзей, но сами никогда не уезжают. И какое воспоминание сохранит она о встрече с ним. Она смешает его в своей памяти с посещением лечебницы для глухонемых..

§ 2

Сэм добрался, наконец, до сходен, предъявил свой билет и проложил себе дорогу сквозь толпу пассажиров, друзей пассажиров, стюардов, младших офицеров и матросов, запрудивших палубу. Он спустился вниз по главной лестнице, где ощущался сильный запах каучука и маринованных огурцов, добрался до столовой и отсюда повернул по узкому коридору, ведшему в его каюту.

На больших океанских пароходах каюта – вещь чрезвычайно странная. Когда вы разглядываете ее на плане, в конторе пароходной компании, и служащий этой компании, показывая ее вам, обводит вокруг карандашом, она кажется вам очень просторной, у вас создается впечатление, будто после того, как вы уставите в ней все свои чемоданы, у вас еще хватит места для приема немногочисленных друзей и даже для импровизированных танцев. Когда же вы являетесь на пароход, оказывается, что каюта уменьшилась до размеров какого-то маленького буфетика, куда невозможно засунуть даже кошку. А затем на другой день, после выхода парохода в море, каюта снова значительно увеличивается. По той или по другой причине необходимость засовывать туда кошку отпадает, и вы начинаете чувствовать себя в ней вполне комфортабельно.

Покачиваясь на узенькой ступеньке, которая на плане была пышно обозначена диваном, Сэм начинал испытывать гнетущее чувство, появляющееся обыкновенно при второй фазе. Он готов был уже пожалеть, что убедил пароходную компанию дать ему другую каюту, дабы иметь возможность путешествовать в обществе своего кузена Юстеса. Им придется тут тесновато. Чемоданы Юстеса находились уже в каюте и буквально загромождали ее. Hо Юстес был славным малым и веселым спутником. А Сэм сознавал, что если рыжеволосой девушки не будет на пароходе в числе пассажиров, то потребность его в веселом спутнике может сильно обостриться.

В коридоре раздались чьи-то шаги. Отворилась дверь.

– Хэлло, Юстес! – воскликнул Сэм.

Юстес Хайнетт молча кивнул головой, присел на чемодан и испустил глубочайший вздох. Это был невысокого роста, хрупкий на вид молодой человек, с бледным, не глупым лицом. Черные волосы прядями спускались ему на лоб. Он был похож на человека, пишущего белые стихи, так оно и было в действительности.

– Хэлло! – произнес он глухим голосом.

Сэм с удивлением взглянул на кузена. Он не видел его уже несколько лет, но, помня его по университету, ожидал встретить теперь нечто более жизнерадостное. Больше того, он надеялся, что Юстес внесет массу оживления в их путешествие. Человек же, сидевший сейчас перед ним на чемодане, вряд ли годился на эту роль, даже в обществе, состоящем исключительно из русских романистов.

– В чем дело? – спросил Сэм

– Дело? – безрадостно улыбнулся Юстес. – Ни в чем, решительно ни в чем… только сердце разбито у меня. – Он многозначительно посмотрел на графин с водою, стоявший на полке над его головой, предмет, совершенно невинный, заготовленный пароходной компанией для тех пассажиров, которым вздумалось бы во время переезда почистить себе зубы.

– Если ты хочешь выслушать мою историю… начал он.

– Давай, брат!

– Она коротка.

– Тем лучше!

– Вскоре после моего приезда в Америку я встретил девушку…

– Кстати, о девушках, – восторженно перебил его Сэм – я только-что встретил одну, так второй подобной не найти, брат, в целом свете. Дело было так: я пробивался сквозь толпу к пароходу, когда вдруг…

– Кто из нас будет рассказывать свою историю, я или ты?

– Ах, извини, пожалуйста, продолжай.

Юстес Хайнетт вперил свой взор в печатную бумажку, наклеенную на стену и уведомлявшую пассажиров данной каюты, что их стюарда зовут «Джон Мидгли».

– Это была необыкновенная очаровательная девушка.

– И моя тоже. Даю тебе честное слово, что в жизни своей я не видал ничего подобного…

Конечно, если ты предпочитаешь, чтобы я отложил свой рассказ… – холодно начал

Юстес.

– О, извини, пожалуйста! Продолжай.

– Это была необыкновенная, очаровательная девушка.

– Как ее звали?

– Вильгельмина Беннетт. Это была необыкновенная, очаровательная девушка и притом поразительно умная. Я читал ей все написанные мною стихи, и они страшно нравились ей. Она любила также мое пение. Беседа со мною, по-видимому, сильно интересовала ее. Она восхищалась моим…

– Понимаю. Теперь продолжай свою историю.

– Не перебивай пожалуйста, – сердито промолвил Юстес.

– Я испугался только, что ты не успеешь закончить: ведь весь переезд длится каких-нибудь восемь дней.

– Теперь я забыл, на чем остановился.

– Ты рассказывал, что она была очень хорошего мнения о тебе. Что же случилось? Должно быть, когда ты явился делать предложение, оказалось, что она уже обручена с кем-нибудь другим.

– Ничего подобного, я просил ее руки и получил согласие. Оба мы решили повенчаться без всякой помпы. Она боялась, что отец ее помешает нашей свадьбе, если узнает об этом заранее, а я был уверен, что мать никогда не даст своего согласия на брак с нею, – вот поэтому мы и решили обвенчаться втихомолку. Как раз теперь, – продолжал Юстес, бросая мрачный взгляд вокруг, – я переживал бы медовый месяц. Все было улажено, я получил нужные документы и уплатил пастору. Я даже купил себе новый галстук для венчания.

– И тут вы поссорились!

– Ничуть не бывало. А что, если бы ты перестал подсказывать мне? Я сам расскажу тебе, как все вышло. Случилось вот что: каким-то образом, не знаю уж как, мать пронюхала об этом. И, конечно, все пошло прахом. Она расстроила нашу свадьбу.

Сэм был возмущен. Он искренно недолюбливал тетку Аделину и, видя горе кузена, негодовал на все еще больше.

– Расстроила свадьбу? Я уверен, что она сказала тебе: «Послушай Юстес, тебе не следует жениться». А ты ответил: «Слушаюсь, мамаша».

– Она ничего решительно не говорила. Вообще об этом не было никаких разговоров. Может-быть, она даже ничего и не слыхала о моем намерении жениться.

– Но, тогда как же она могла помешать вам?

– Она стащила у меня брюки.

– Стащила брюки?

– Да, понимаешь, все штаны сперла, все как есть. Она встает раньше меня и, по-видимому, зашла ко мне в комнату, когда я еще спал. Тут она и ограбила меня начисто. Когда я проснулся и начал одеваться, я не мог найти ни одной пары брюк. Я искал повсюду. Наконец, я прошел в гостиную, где она писала письма, и спросил ее, не видала ли она где-нибудь моих штанов. Она ответила, что послала утюжить их. По ее словам, она знала, что я никогда не выхожу по утрам, – это отчасти правда, – а к завтраку все брюки будут готовы. Ты понимаешь, а мне надо было быть в церкви в одиннадцать часов утра. Я сказал ей, что у меня назначено в одиннадцать часов в высшей степени важное свидание с нужным человеком, тогда она пожелала, конечно, узнать, какое это свидание; я попробовал придумать что-нибудь, но вышло довольно слабовато, и мамаша заявила, что будет гораздо лучше, если я позвоню по телефону и отложу свидание. Я так и сделал. Позвонил по первому попавшемуся мне в телефонной книжке номеру и сообщил какому-то человеку, которого я никогда за всю жизнь не видел в глаза, что не могу встретиться с ним, потому что я без штанов. Он ответил мне, что я ошибся номером. А мать все время прислушивалась к нашему разговору и так как я знал, что она знает, потому что я чувствовал, что она знает, а она знала, что я знаю, что она знает… Словом, это было отвратительно.

– Ну, а как с девушкой?

– Она отказала мне. Должно-быть, она ждала меня в церкви от одиннадцати до половина второго, и это ей, наконец, надоело. Когда я пришел к ним вечером в гости, она не вышла ко мне, а вместо этого передала письмо, в котором она заявляла, что, по ее мнению, все вышло к лучшему, ибо, подумав обстоятельно, она пришла к заключению, что ошиблась. Далее там было что-то относительно того, что я не так динамичен, как она думала. В заключение писала, что ей хотелось бы иметь мужа вроде Ланселота или сэра Гелехода, и просила меня поставить на этом деле крест.

– А ты ничего не сказал ей про брюки?

– Сказал, но это только ухудшило положение. Она заявила, что может простить человеку все, только не то, что он смешон.

– По-видимому, дело кончено, – сентенциозно произнес Сэм. – От девушки нельзя требовать большего.

– Я сам это чувствую, но это нисколько не изменяет того, что жизнь моя испорчена. Я превратился в женоненавистника. Подумай, в какую дьявольскую переделку я попал. Ведь все стихи, написанные мною до сих пор, воспевали женщин, а теперь мне придется обрабатывать этот сюжет с совершенно противоположной точки зрения. Женщины! Когда я подумаю о поведении моей матери и о том, как обошлась со мною Вильгельмина, я только изумляюсь, почему до сих пор не издано никакого закона против женщин. Сколько зла причинили женщины! Кто, например, предал Капитолий?..

– В Вашингтоне? – с удивлением спросил Сэм. Он ничего не слыхал об этом до сих пор, хотя, по правде сказать, в газетах он читал только отдел спорта.

– В Риме, идиот! В древнем Риме.

– Ах, так давно!

– Я цитирую стихи из «Сироты» Томаса Отвэя. Как бы я хотел писать такие стихи! Отвэй понимал, о чем говорил. «Кто предал Капитолий? Женщина! Кто погубил для мира Марка Антония? Женщина! Кто вызвал десятилетнюю войну и превратил древнюю Трою в груду пепла? Женщина! Проклятая, лукавая женщина-разрушительница».

– Да, конечно, до известной степени он, может быть, и прав, т. е. в отношении некоторых женщин, я хочу сказать. Но та девушка, которую я встретил сейчас…

– Замолчи! – воскликнул Юстес. – Если ты хочешь сказать о женщине что-нибудь ядовитое, уничтожающее, говори, и я жадно буду слушать тебя. Но если ты хочешь просто распространяться насчет смазливой рожицы какой-нибудь девчонки, в которую ты втюрился по глупости, то ступай рассказывать об этом капитану или корабельному коту, или Мидгли. Постарайся понять, что я переживаю мучительную минуту. Я превратился в развалину, я изнемог, я человек без будущего. Зачем мне жизнь? Любовь? Я никогда не буду больше любить. Работа? У меня нет работы. Вот разве запить.

– Кстати, – сказал Сэм, – надеюсь, что они откроют бар, как только мы отойдем от берега на три мили в открытое морс. Ты, наверно, не прочь раздавить по маленькой?

Юстес мрачно покачал головою.

– Неужели ты воображаешь, что я стану проводить время на море в пьянстве и обжорстве? Как только пароход отойдет от пристани, я залягу в постель и больше не встану. Собственно говоря, я думаю, что благоразумнее всего завалиться сейчас же. Пожалуйста, если тебе хочется идти на палубу, не стесняйся.

– Мне начинает казаться – проговорил Сэм, – что я немного ошибся, вообразив, что ты сыграешь для меня в этом путешествии роль солнечного луча.

– Солнечного луча? – повторил Юстес, вытаскивая из чемодана пижаму цвета мов. – Не солнечного луча, а вулкана!

Сэм вышел из каюты и направился к лестнице. Ему хотелось пробраться на палубу и удостовериться, нет ли там девушки. Как раз в это время происходило отделение козлищ от агнцев: пассажиры остались на палубе, а их друзья возвращались на берег. Легкое дрожание обшивки судна возвестило Сэму, что разделение, по-видимому, уже кончилось. Пароход начал двигаться. Сэм бросился вверх по лестнице. На палубе она или нет? Ближайшие минуты должны были дать ему на это ответ. Он поднялся по лестнице и вышел на залитую народом палубу. В этом момент раздался чей-то отчаянный крик, покрытый шумом голосов толпы. Сэм увидел, что черная масса людей, перегнувшись через перила, смотрит на воду.

Самюэль Марлоу был не из тех людей, которые проходят мимо какого-нибудь инцидента. Если на улице падала лошадь, он непременно вмешивался в толпу. Как бы он ни был занят, у него всегда находилась минутка, чтобы остановиться и посмотреть на пустое окно, на котором был наклеен билетик: «Следи за этим местом». Словом, он принадлежал почтенному цеху зевак, и поэтому кинуться к перилам и оттолкнуть в сторону какого-то толстяка в дорожной фуражке было для него делом одного мгновения. Таким образом, он сразу же увидел, что произошло, а через секунду уже сам висел на перилах.

В воде барахтался какой-то человек, верхняя половина которого, высовывавшаяся из воды, была облечена в синюю материю. На голове y него был котелок, и он от времени до времени отрывался на секунду от борьбы с водной стихией, чтобы поправить на голове шляпу.

Марлоу едва успел налюбоваться этим зрелищем, как вдруг заметил на палубе пленившую его девушку. Она стояла в нескольких шагах от него и, перегнувшись через перила, смотрела широко раскрытыми глазами на то, что происходило в воде.

Взглянув на девушку, Сэм мгновенно понял, что ему представляется случай произвести на нее самое потрясающее впечатление. Что подумает она о человеке, который, не заботясь о собственной жизни, бросится в воду спасать другого? «Среди присутствовавших есть несомненно мужчины, которые смело могли бы сделать это» – подумал он, готовясь переменить свою позицию на более безопасную.

Как-раз в этот момент толстяк в дорожной кепке, которого Сэм оттолкнул в сторону, прыгнул в воду. Оказалось, что он отступил только для того, чтобы взять разбег. Прыгая в воду, он вывел Сэма из состояния равновесия; молодой человек на одно мгновение повис между небом и водою, а затем, перелетев через борт, устремился на соединение с синим пиджаком, который в это время как раз обнаружил, что шляпа его слезла на бок и остановился, чтобы водрузить ее на место.

§ 3

За тот короткий промежуток времени, что Марлоу провел в каюте в разговоре с Юстесом, наверху произошли довольно любопытные вещи. Не то чтоб какие-нибудь чрезвычайные, но все же довольно любопытные. О них придется рассказать. Всякая повесть, если вы хотите захватить читателя, должна безостановочно развиваться, идти вперед. Она должна двигаться. Она должна перескакивать с утеса на утес, подобно альпийским козам. Если я что-либо ненавижу на свете, так это такую повесть, которая в первой главе заинтересовывает вас своим героем, а во второй начинает рассказывать вам биографию его дедушки. Однако, в данном случае нам придется немного отступить назад. Мы должны вернуться к тому моменту, когда молодая девушка с рыжими волосами, уложив свою пекинскую собачку в каюту, вышла на палубу. Это случилось как раз в то время, когда Юстес начал свой рассказ.

Девушка подошла к перилам и стала сосредоточенно разглядывать берег. На палубе стоял грохот, так как матросы снимали сходни и укладывали их на нижнюю палубу. Девушка издала легкий крик отчаяния. Затем лицо ее вдруг прояснилось, и она замахала рукою, чтобы привлечь внимание пожилого человека с красной физиономией, побагровевшей еще больше от натуги, ибо человек этот только-что проложил себе путь к самому берегу и всматривался теперь в пассажиров парохода, теснившихся у перил.

Судно начало медленно двигаться, направляясь к середине реки. Только тут пожилой человек, стоявший на пристани, заметил девушку. Она старалась что-то просигнализировать ему жестами. Он отвечал ей тем же. Он вынул носовой платок, быстро завязал в него связку банковых билетов, отодвинулся, чтобы очистить вокруг себя место, и, размахнувшись, изо всей силы бросил платок с деньгами по направлению к палубе. Платок описал красивую дугу и, не долетев до парохода приблизительно футов на шесть, упал в воду, где, развернувшись, точно лилия, пустил по воде банкноты достоинством в двадцать, десять, пять и один доллар.

Как раз в этот момент мистер Оскар Свенсон, один из самых меркантильных людей, когда-либо прибывавших из Швеции, сообразил, что ему представляется случай, и, может-быть, единственный в жизни, легко и существенно увеличить свои личные сбережения. По профессии своей он принадлежал к людям, которые зарабатывают себе кусок хлеба тем, что лениво бороздят в лодке водную гладь. Теперь он также сидел в лодке и посылал последние приветствия отчалившему судну, покачиваясь около него на веслах. Увидев перед собой плывущие банкноты, он, разумеется, не устоял против искушения. Издав какой-то отрывистый лай, выражавший собою восторг, лодочник поправил на голове котелок и бросился в воду. Через секунду он уже собирал деньги обеими руками.

Он все еще был занят этим приятным делом, когда сильный всплеск, раздавшийся возле него, заставил его на мгновение скрыться под воду, а, вынырнув на поверхность, он, не без сожаления, заметил, что к нему присоединился молодой человек в синем фланелевом костюме.

– Свенск! – воскликнул мистер Свенсон, а может-быть это было какое-нибудь другое слово, которым уроженцы Швеции выражают свое недовольство. Появление нового лица было ему неприятно. Он отлично собирал деньги один, чувствуя себя, так сказать, господином положения. Сэм Марлоу являлся для него конкурентом, а мистеру Свенсону в этом деле менее всего желательны были конкуренты. «Только тот путешествует быстро, подумал мистер Свенсон, кто путешествует один».

Сам Марлоу был от природы наделен философской жилкой. Он обладал способностью применяться к обстоятельствам. В его планы не входило перелетать через перила и нырять в ту воду, которая походила на суп и от которой, кроме всего прочего, разило нефтью и дохлыми крысами, но теперь, очутившись в ней, он решил как можно лучше использовать свое положение. По счастливой случайности он плавал мастерски, и дома у него даже хранился небольшой кубок, который он получил в школе, как приз на конкурсе спасания жизни. Он хорошо знал, что нужно сделать. Вы заплываете позади жертвы, хватаете ее крепко под мышки и затем переворачиваетесь на спину. Мгновение спустя изумленный мистер Свенсон, плававший сам не хуже любого земноводного и ни минуты не подозревавший, что кому-нибудь придет в голову нелепая мысль спасать его, почувствовал, как его схватили сзади и с силой оттащили в сторону от десятидолларовых банковых билетов, которые он только что собирался поймать. Глубочайшее изумление, вызванное этим нападением, на некоторое время лишил его дара речи. Но если бы даже ему удалось изрыгнуть все шведские проклятья, которые могла изобрести в этот момент его голова, то они, все равно, едва ли долетели бы по адресу, так как толпа на берегу приветствовала смелый подвиг молодого человека восторженными криками. Этим людям нередко приходилось платить хорошие деньги за несравненно менее волнующие зрелища на картинах кинематографа. Теперь они бешено аплодировали. Между тем пароход медленно, но неуклонно двигался к середине реки.

Единственным минусом в школьных конкурсах спасания жизни, – если рассматривать эти конкурсы с точки зрения подготовки пловцов для будущего, – является то, что предметом, спасаемым в подобных случаях из воды, бывает кожаное чучело, а из всех вещей на свете кожаные чучела, пожалуй, самые мирные и флегматичные. Во всяком случае, чучело сильно отличается в этом отношении от одаренного пятью чувствами шведского джентльмена шести футов ростом, как бы изготовленного из стали и каучука, а особенно, если его оттаскивают силою от наличных денег, которые он имеет основание считать своей законной добычей. Вместо того, чтобы инертно лежать в объятиях Сэма и позволить ему спасти себя по всем правилам искусства, мистер Свенсон начал брыкаться так, словно на него напали грабители и убийцы. Несмотря на все свое отвращение ко всякого рода конкурсам и состязаниям, мистер Свенсон пошел бы и на это, однако, лишь при условии, чтобы это было вполне честное состязание. Но оттаскивать своего конкурента от добычи, чтобы захватить ее самому, – вот как чудовищно извращал этот человек благородные побуждения Сама, – этого никак уже не назовешь честным состязанием, и вся душа мистера Свенсона кипела благородным негодованием. Поэтому он немедля вступил в самую ожесточенную борьбу. Он вытащил из воды свои огромные волосатые руки и метнул ими в сторону, где, как он предполагал, должно было находиться лицо его соперника.

Но Сэм был подготовлен к такой возможности. Опыт научил его, что утопающий человек нередко борется со своим спасителем, вопреки собственным интересам. В таком случае, как это ни жестоко, утопающего следует оглушить, привести в бесчувственное состояние. Сэм решил оглушить мистера Свенсона, хотя, если бы он был знаком с этим джентльменом покороче и знал бы, что тот славится по всему побережью, как обладатель самой крепкой головы, он понял бы всю тщету своей попытки. Приятели мистера Свенсона в подходящие моменты нередко пытались оглушать его с помощью бутылок, сапог и кусков свинцовых труб, но всегда удалялись посрамленные и угнетенные неудачей. Сэм, не осведомленный об этом обстоятельстве, попытался достичь того же самого ударом кулака, который он ловко нанес по самой макушке котелка мистера Свенсона.

Хуже этого он ничего не мог придумать. Мистер Свенсон был очень высокого мнения о своей шляпе, и это грубое нападение на нее как бы подтвердило самые мрачные его подозрения.

Убедившись окончательно, что ему остается только как можно дороже продать свою жизнь, он вырвался из объятий нападающего, повернулся, схватил Сэма за горло, сжал его руки и вместе с ним скрылся под водой.

Проглотив первую пинту морской воды и приступив ко второй, Сэм стал смутно соображать, что ему, кажется, пришел конец. Мысль эта невыразимо возмущала его. Это, по его мнению, было самое глупое и бессмысленное, что могло бы с ним случиться. Почему именно он должен погибнуть таким образом? Почему не Юстес? Вот ему такой конец был бы как раз в пору. Разочарованный Юстес увидел бы в этом возможность освободиться от страданий.

Он прекратил эти размышления, чтобы высвободиться из передних конечностей мистера Свенсона. В этот момент он не сомневался, что на свете не существует более неприятного субъекта, чем мистер Свенсон, даже тетка Аделина и та была лучше. Это был не человек, а спрут какой-то, осьминог. Сэму казалось, что он насчитывает семь отдельных ног, обвившихся вокруг него и по меньшей мере столько же рук. Ему представлялось, что он борется не на жизнь, а на смерть с целой ротой шведов. Он вложил все свое мужество в одно последнее усилие…Что-то как будто подалось… он был свободен. Задержавшись только для того, чтобы отвесить мистеру Свенсону здоровенный удар по физиономии, Сэм всплыл на поверхность. Что-то острое и твердое стукнуло его по голове. Затем что-то подцепило его за ворот пиджака, и, наконец, отдуваясь, как кит, он шлепнулся в лодку.

Немного времени провел Сэм с мистером Свенсоном под водою, но его было достаточно для того, чтобы целая флотилия явилась на сцену для спасания банкнот. Тот факт, что течение в этом месте скрещивалось, не ускользнул от наблюдения навигаторов, и все они поспешили сюда, как один человек. Первым на место происшествия прибыл буксир «Рюбен С. Ватсон», шкипер которого прихватил с собою за компанию свою маленькую дочь. Этому обстоятельству Марлоу и был обязан своим спасением. Женщины нередко вкладывают долю чувства туда, где мужчины усматривают только деловую сторону; девочка настояла на том, чтобы семейный лодочный багор, который был пущен в ход в качестве гарпуна для вылавливания банковых билетов, использовали бы для менее доходной, но более гуманной цели, а именно для извлечения молодого человека из морских глубин.

Шкипер поворчал немного, но уступил; он всегда баловал девочку, – и в результате Сэм оказался на палубе буксира, погруженный в сложный процесс приведения своих чувств и способностей в нормальное состояние. Как во сне он увидел мистера Свенсона, появившегося на поверхности воды нескольких футах от него. Мистер Свенсон поправил на голове котелок и, бросив в сторону Сэма полный отвращения взгляд, быстро поплыл вперед, чтобы перехватить пятидолларовую бумажку, уносимую течением под корму ближайшей лодки.

Сэм сидел на палубе, изображая из себя уличный фонтан. Где-то в голове у него копошилась смутная мысль, что ему нужно что-то сделать, какое-то неясное сознание, будто у него назначено свидание, но он никак не мог сообразить, в чем дело. А пока он только производил предварительные опыты с дыханием. Прошло столько времени с того момента, как он перестал дышать, что теперь ему никак не удавалось наладить это дело сызнова.

– Немножко промокли? – произнес возле него чей-то голос.

Рядом с ним стояла дочь шкипера и сострадательно глядела на него. Что же касается остальных членов семьи, то он мог видеть только широкие, синие сидения их брюк, так как все они, перевесившись через борт, занимались вылавливанием денег.

– Да, сэр. Вы порядком промокли! Я никогда еще не видала такого мокрого человека. Много случалось видеть мокрых, но такого, как вы, никогда. Да, вы здорово промокли!

– Я действительно промок, согласился Сэм.

– Да, сэр, вы промокли. Именно промокли. Здорово промокли, иначе не скажешь.

– Это вода, – пробормотал Сэм. Мозги его все еще были затуманены. Ему хотелось непременно вспомнить, что это было за дело. – Это от воды я так промок..

– Ну, конечно, от воды, – согласилась девочка. Она с интересом рассматривала его.-

Зачем вы это сделали? – спросила она.

– Зачем сделал?

– Да, зачем? Зачем вы прыгнули с парохода? Я-то сама не видела, но папа говорит, что вы свалились с палубы, точно мешок с картофелем.

Сэм испустил резкий возглас. Он вспомнил.

– Где он?

– Кто где?

– Пароход?

– Он пошел, кажется, вниз по реке. Я видела как он повернул.

– Не может быть!

– Наверное. А что он, по-вашему, должен был сделать? Ведь он отправляется через океан. Конечно, он ушел.

Она с интересом посмотрела на него.

– А вы хотели ехать на нем?

– Ну, конечно!

– Тогда зачем же вы свалились в воду, как мешок с картофелем?

– Я поскользнулся. Меня, кажется, столкнули. – Сэм вскочил на ноги и стал дико озираться вокруг. – Я должен попасть на пароход! Нельзя как нибудь догнать его?

– Вы можете захватить его, когда он будет стоять в Карантине в заливе. Он остановится, чтобы спустить боцмана.

– А вы можете довезти меня до Карантина?

Девушка бросила нерешительный взгляд в сторону ближайшей пары штанов.

– Могли бы, конечно, – сказала она. – Но папа сейчас как раз вылавливает бумажки багром. Он может взбеситься, если ему помешают.

– Я дам ему пятьдесят долларов, если он доставит меня на пароход.

– А деньги разве при вас? – холодно осведомилась нимфа. У ней была доля чувствительности, но вместе с тем она была дочерью своего отца и унаследовала от него деловую жилку.

– Вот они! Он вытащил из кармана бумажник. С бумажника текла вода, но содержимое его было только чуточку подмочено.

– Папа! – крикнула девочка.

Синие брюки не изменили положения, оставшись глухими к детскому возгласу.

– Папа, дело есть!

Брюки даже не поморщились. Но девочка была с характером. У нее под рукой был какой-то морской прибор, в виде длинной и солидной палки. Взяв его в руки, она махнула им в сторону невнимательного отца, ударив его по той единственной части тела, которая виднелась на палубе. Шкипер резко повернул свое красное бородатое лицо.

– Папа, вот господин хочет, чтобы его доставили в Карантин на пароход… дает пятьдесят долларов.

Гнев замер на лице шкипера, точно огонь, потушенный в керосиновой лампе. Вылавливание денег шло плохо, и до сих пор ему удалось поймать всего один билет в два доллара.

– Пятьдесят долларов?

– Пятьдесят, – подтвердила еще раз девочка.

Спустя двадцать минут Сэм влезал на пароход, возвышавшийся над буксиром на подобие горы. Мокрое платье прилипло к его телу. Какой-то добродушный старик, куривший сигару, облокотившись на перила, удивленно оглядел его.

– Но вы совершенно промокли, сударь, – заметил он.

Сэм с каменным лицом прошел мимо него и поспешно спустился по лестнице.

– Мамочка, почему этот господин мокрый? – проговорил за ним чей-то ясный детский голос.

– Боже мой, сэр, вы совершенно вымокли, – встретил его стюард у дверей столовой.

– Вы страшно вымокли, обратилась к нему горничная в коридоре.

Сэм кинулся в каюту. Он заперся на ключ и опустился в кресло. На нижней койке лежал с закрытым глазами Юстес. Он медленно приподнял веки и посмотрел на Сэма.

– Хэлло – проговорил он, вот так раз! Да ты совсем мокрый…

§ 4

Сэм снял промокшее платье и переоделся в новый костюм. У него не было настроения разговаривать, и нескрываемое любопытство Юстеса действовало на него раздражающе. К счастью, в этот момент легкое дрожание пола и поскрипывание деревянной обшивки возвестили о том, что пароход снова пришел в движение, и его кузен, сразу позеленев в тон французскому горошку, повернулся на другой бок. Сэм застегнул жилет и вышел.

Он миновал справочное бюро и продолжал шагать, опустив голову и нахмурив брови, когда вдруг чье-то восклицание заставило его поднять голову. В то же мгновение нахмуренное чело его прояснилось, точно всю хмурость смыли с него губкой. Перед ним стояла девушка, которую он встретил на пристани. Рядом с нею находился совершенно лишний молодой человек с лицом попугая.

– Как ваше здоровье? – спросила девушка, затаив дыхание.

– Прекрасно, благодарю вас, – ответил Сэм.

– Вы не очень промокли?

– Нет, так только отсырел немного.

– Я думаю! – заметил молодой человек с лицом попугая. – Как только я увидел, что вы спрыгнули за борт, я тотчас же сказал самому себе: «этот малый здорово вымокнет».

Наступила пауза.

– Ах, да, – сказала девушка, – позвольте мне, мистер…

– Марлоу.

– Мистер Марлоу. Мистер Брим Мортимер?

Сэм смерил глазами молодого человека. Молодой человек смерил Сэма.

– Чуть не застряли, – проговорил мистер Мортимер.

– Чуть-чуть.

– Это не шутка застрять

– Да, конечно.

– Пришлось бы ехать на следующем пароходе и потерять немало времени, – закончил мистер Мортимер.

Девушка прислушивалась к этому глубокомысленному разговору с нетерпеливым видом.

– О, Брим! – сказала она, наконец.

– В чем дело?

– Сбегайте, пожалуйста, в столовую и посмотрите, оставлены ли нам места для завтрака.

– Все в порядке. Я спрашивал метрдотеля.

– Все-таки пойдите и выясните точно.

– Хорошо.

Он запрыгал, а девушка, сияя глазами, повернулась к Сэму.

– Ах, мистер Марлоу, вам не следовало делать этого. Право, не следовало! Ведь вы могли утонуть. Я никогда не видела ничего подобного. Это все равно, как те рыцари, которые прыгали в пасть львам за перчатками.

– Неужели? – неопределенно ответил Сэм. Сравнение не особенно поразило его.

– Нечто подобное могли бы совершить только разве сэр Ланселот или сэр Гелехэд. Но теперь вы чувствуете себя хорошо?

– Да, вполне.

– Ах, я чуть было не позабыла, что мистер Мортимер едет на том же пароходе. Он снабдил меня деньгами. Дело, видите ли, было так. Мне пришлось спешно выехать. Служащий моего отца должен был пойти в банк и достать денег, а затем передать их мне на пристани, но глупый старик опоздал. Когда он явился, сходни были уже сняты, вот он и решил перебросить мне деньги в носовом платке, а они, вместо этого, упали в воду. Но, во всяком случае, вам не к чему было подвергать себя из-за этого опасности.

– Какие пустяки! – ответил Сэм, с улыбкой поправляя галстук и изображая на лице спокойную отвагу. Он никогда не думал, что может почувствовать признательность к тому толстому старику, который столкнул его за борт, но теперь он готов был пойти отыскать его и сердечно пожать ему руку.

– Вы самый смелый человек из всех, кого я встречала до сих пор.

– Ну, что вы!

– Как вы скромны! Но это, должно-быть, свойство всех отважных людей.

– Просто я очень обрадовался возможности быть вам полезным.

– Больше всего поразила меня ваша стремительность. Я всегда восхищаюсь присутствием духа. Вы не колебались ни одной секунды! Вы кинулись за борт, точно вас толкала какая-то неудержимая сила.

– Право, все это пустяки. Все дело в самообладании и находчивости. Некоторым людям это дано, другим нет.

И подумать только, как сказал Брим…

– Все в порядке, воскликнул внезапно появившийся мистер Мортимер. – Я переговорил со стюардом, и он пообещал мне все устроить. Итак, все в порядке.

– Отлично, – сказала девушка. – О, Брим!

– Ну, что?

– Будьте ангелом, сбегайте в мою каюту и посмотрите, удобно ли устроился Пинки-Будлс.

– Наверное.

– Да, конечно, но все-таки сходите. Может-быть, он чувствует себя покинутым. Приласкайте его немножко.

– Приласкать?

– Ну, да, позабавьте его чем-нибудь.

– Хорошо.

– Так пожалуйста.

Мастер Мортимер побежал. У него был вид человека, чувствующего, что ему не достает только фуражки с галуном и узкого мундира, чтобы казаться самым настоящим посыльным.

– Как сказал Брим, – продолжала свою фразу девушка, – вы могли пропустить пароход.

– Это-то, – проговорил Сэм, приближаясь к ней на шаг, – больше всего и мучило меня. Мысль, что дружба, так очаровательно начавшаяся…

– Но ведь она еще не начиналась. До сих пор мы ни разу не встречались с вами.

– Неужели вы забыли? На пристани…

В глазах ее блеснул лукавый огонек.

– Так, значит, вы тот самый человек, которого укусил бедный Пинки-Будлс?

– Тот самый счастливец.

Лицо ее омрачилось.

– Бедный Пинки немного страдает от корабельной качки. Ведь это его первая поездка по морю.

– Я никогда не забуду, что именно через Пинки познакомился с вами. Не желаете ли прогуляться по палубе?

– Благодарю, не сейчас. Мне нужно пойти к себе в каюту, чтобы распаковать вещи. Может-быть, после завтрака.

– Я буду ждать вас. Кстати, вам известно мое имя, но…

– О, Вы хотите знать, как зовут меня? – Она весело рассмеялась. – Смешно, что мы спрашиваем об имени всегда в самом конце. Меня зовут Беннетт.

– Беннетт?

– Вильгельмина Беннетт. Друзья, – прибавила она, уходя, – зовут меня Билли.

Глава III

Марлоу прокладывает себе дорогу

Несколько минут Марлоу стоял, как вкопанный, глядя вслед удалявшейся девушке. В голове у него шумело. Умственная акробатика всегда отражается на мыслительном аппарате, и молодого человека нельзя винить за некоторый сумбур в голове, если от него неожиданно, без предупреждения, потребовали, чтобы он в один момент изменил все свои взгляды на все вопросы жизни. Слушая Юстеса, Сэм составил себе не очень лестное мнение о Вильгельмине Беннетт, которая нарушила данное ею слово только потому, что в день бракосочетания его кузен оказался лишенным необходимой принадлежности венчального костюма. С некоторым самодовольством он мысленно сравнивал свою богиню с предметом Юстеса, считая ее неспособной на такую жестокость, а тут вдруг оказалось, что она и есть та самая особа. Это было прямо сногсшибательно. Нечто вроде кинематографического фильма, в котором вампир превращается в самую заправскую героиню.

Может-быть, некоторые люди, сделав подобное открытие, усмотрели бы в нем перст провидения, пожелавшего вмешаться в их дела, чтобы спасти их от гибели. Мы должны сказать, что подобная мысль ни на один момент не закралась в голову Самюэля Марлоу. Наоборот, он решил, что составил себе ложное представление о Вильгельмине Беннетт. Он чувствовал, что во всем виноват Юстес. Если эта девушка задела и оскорбила самые высокие чувства Юстеса, то нужно предположить, что мотивы, которыми она руководилась, были в высшей степени благородными и достойными всяческой похвалы мотивами.

Ведь так-то говоря… бедняга Юстес… парень он безусловно хороший во многих отношениях… Но, если смотреть в корень, то что же представляет собою Юстес и какое имеет он право предъявлять требования на монополизацию нежных чувств этой восхитительной и очаровательной девушки? Он горько жаловался на то, что она отказала ему, но какое право имел он хотя бы надеяться, что она выйдет за него замуж? Конечно Юстес, со своей точки зрения, считал девушку бессердечной. Однако, по мнению Марлоу она проявила в этом случае массу благоразумия. Сделав ошибку и поняв это в самый последний момент, она не испугалась и нашла в себе достаточно мужества, чтобы исправить ее. Конечно, ему было жаль Юстеса, но вместе с тем он не мог допустить мысли, чтобы Вильгельмина Беннетт, друзья звали ее Билли, не играла благороднейшей роли в этой истории. Именно в таких женщинах, как Вильгельмина Беннетт, – для друзей Билли, – и заключается вся прелесть жизни.

Друзья звали ее Билли! Он не порицал их за это. Имя было очаровательное и шло ей как нельзя лучше. Он решил попрактиковаться: «Билли… Билли Билли». Слово очень легко сходит с языка. «Билли Беннетт». Очень музыкально. «Билли Марлоу». Еще лучше. «Мы заметили среди присутствующих очаровательную миссис Билли Марлоу»..

Его охватило неудержимое желание поговорить с кем-нибудь о девушке. Разумеется, это легче всего было сделать с Юстесом. Если Юстес еще не потерял дара речи, – а качка в этот момент почти совершенно прекратилась, – то он, наверное, с наслаждением углубится в беседу о своей разбитой жизни. Кроме того, у Сэма была еще другая причина желать общества Юстеса: в качестве человека, чуть было не женившегося на этой превосходной девушке, Юстес казался Сэму чем-то вроде национальной достопримечательности. Он превратился для него в своего рода святыню. Чело его было как бы окружено сиянием. Сэм с благоговейным трепетом вошел в каюту, охваченный приблизительно таким же чувством, какое испытывал мальчик, в первый раз переступивший порог музея.

Достопримечательность лежала да спине, уставившись в потолок. Юстес лежал совершенно неподвижно, заставляя себя думать об одних лишь сухопутных предметах. Только таким способом ему удавалось сгонять с лица зеленоватый оттенок. Но было бы слишком смело утверждать, что он хорошо себя чувствовал. Сэма он встретил со спокойной суровостью.

– Сядь, – проговорил он, – нe раскачивайся на ногах, потому что мне от этого делается дурно.

– Что ты? Мы еще не вышли из гавани. Неужели у тебя уже началась морская болезнь?

– Я ничего не утверждаю. Когда мне удается не думать об этом… за последние десять минут я достиг недурных результатов, упорно сосредоточиваясь на Сахаре. Вот это местечко, – с восторгом прибавил Юстес. – Это ландшафтик! На целые мили ничего, кроме песку, ни одной капли воды!

Сэм присел на диванчик.

– Ты совершенно прав. В таких случаях самое важное сосредоточиться на посторонних предметах. Почему бы тебе не рассказать мне, например, еще чего-нибудь о твоей несчастной любви к этой девушке Билли Беннетт, так, кажется, ты назвал ее?

– Вильгельмина Беннетт. Откуда тебе пришло в голову, что ее зовут Билли?

– Я заметил, что девушек, которых зовут Вильгельминами, друзья называют иногда

Билли.

– Я никогда не звал ее иначе, как Вильгельмина. Но об этом я совершенно не в состоянии говорить теперь. Вспоминать о ней для меня настоящая пытка.

– Это именно тебе и нужно. Поступай, так сказать, по принципу анти возбуждения. Попробуй заставить себя, и ты немедленно забудешь, что находишься на судне.

– До известной степени ты, пожалуй, прав, согласился Юстес. – С твоей стороны очень мило сочувствовать мне.

– Дорогой мой… Для тебя я готов на все…Где ты впервые встретился с нею?

– За обедом… – Юстес вдруг запнулся. У него была хорошая память, и теперь ему вспомнилась рыба, которую подавали за этим обедом, – разваренная рыба, имевшая какой-то истомный вид и полузатонувшая в густом белом соусе.

– Что тебя поразило в ней прежде всего? Наверное, ее красивые волосы?

– Откуда ты знаешь, что у нее красивые волосы?

– Дорогой мой, я просто уверен, что у девушки, в которую ты можешь влюбиться, непременно должны быть красивые волосы.

– Ты совершенно прав. Волосы y нее действительно замечательные – с красноватым отливом…

– Подобно осенним листьям на солнце, – с экстатическим восторгом добавил Марлоу.

– Как странно, – воскликнул Хайнетт: – ты удивительно метко выразился! Глаза y нее темно-синие.

– Или, вернее, зеленоватые.

– Синие, говорю я!

– Зеленоватые! Некоторый оттенок зеленого легко принять иногда за синий.

– Какого черта можешь ты знать о цвете ее глаз? – разгорячившись, вскричал Юстес. Кто из нас будет рассказывать о ней, ты или я?

– Дорогой друг, не выходи из себя. Разве ты не понимаешь, что я пытаюсь, так сказать, сконструировать эту девушку в своем воображении, воссоздать ее? Конечно, я отнюдь не подвергаю сомнению твоих специальных сведений по этому вопросу, но обыкновенно рыжим присущи зеленые глаза, и бывают разные оттенки зеленого. Существует, например, ярко-зеленый цвет, как трава на лужайке, мутно-зеленый, как неотшлифованный изумруд, и желтовато-зеленый, как, например, твое лицо в данную минуту.

– Оставь, пожалуйста, в покое мой цвет лица. Вот ты заговорил о нем и напомнил мне то, что я начинал уже забывать.

– Виноват! Очень глупо с моей стороны. Выкинь это из головы. Так о чем мы говорили? Ах, да об этой девушке! Мне всегда казалось, что гораздо легче составить себе представление о физическом облике человека, когда знаешь что-нибудь об его вкусах… Чем она интересуется; например, какие ее любимые темы? О чем можно разговаривать с мисс Беннетт?

– О, о разных предметах!

– Да, но о чем именно?

– Например, она очень любит стихи. Это как раз и сблизило нас.

– Стихи! – Настроение Сэма несколько понизилось. Он читал иногда стихи в школе и раз даже получил премию в три шиллинга и шесть пенсов за последнюю строчку шуточного стихотворения на конкурсе какого-то еженедельного, журнала, но он обладал достаточной дозой самокритики, чтобы знать, что стихи – не его специальность. Тем не менее, на пароходе, была библиотека, и в ней, наверное, можно было достать собрание сочинений какого-нибудь общепризнанного поэта, чтобы от времени до времени цитировать его. – У нее есть какой-нибудь любимый поэт?

– Ей нравились, например, мои стихи. Ты никогда не читал моих сонетов к весне?

– Нет. А кто еще из поэтов нравится ей кроме тебя?

– Главным образом Теннисон, – ответил Юстес Хайнетт со странной дрожью в голосе. – Мы целыми часами читали с нею «Королевские идиллии».

– Какие? Что? – переспросил Сэм, вынимая из кармана карандаш и выправляя из рукава крахмальный манжет.

– «Королевские идиллии». Дорогой мой, неужели ты никогда не слыхал о «Королевских идиллиях» Теннисона?

– О, «Идиллии»! Конечно. «Королевские идиллии» Теннисона? Как же! Слыхал ли я когда-нибудь о «Королевских идиллиях» Теннисона? Ну, конечно. А что, у тебя нет с собой экземпляра этих «Идиллий»?

– Там, у меня в чемодане, томик Теннисона, который мы читали вместе. Возьми его и сохрани на память, а если хочешь – выкинь за борт. Я не желаю больше видеть его.

Сэм запустил руку под рубашки, воротники и брюки, сложенные в чемодане и нашел на дне томик в кожаном переплете. Он положил его возле себя на диванчик.

– Мало-помалу, дюйм за дюймом, – заговорил он, – я начинаю составлять себе портрет этой девушки, этой… Как ее там? Да, Беннетт, этой мисс Беннетт. У тебя просто талант насчет того, чтобы описывать людей. Она прямо как живая передо мною. Расскажи мне еще что-нибудь о ней. Не знаешь ли, как она относится к гольфу?

– Мне кажется, она играет в гольф. Как-то раз у нас зашел об этом разговор, и она с большим увлечением отозвалась об этой игре. А тебе зачем это?

– Просто так. Я скорее стал бы говорить с девушкой о гольфе, чем о стихах.

– Вряд ли тебе когда-нибудь придется беседовать с Вильгельминой Беннетт на ту или другую тему.

– Да, разумеется. Но я имею в виду девушек вообще. Некоторые девушки ненавидят гольф, и тогда положительно не знаешь, о чем с ними говорить. Теперь скажи мне, что больше всего раздражает мисс Беннетт. Я думаю, тебе случилось хоть раз сказать ей что-нибудь такое, что ей не понравилось. Мне кажется просто невероятным, чтобы она отказала тебе, если раньше вы никогда ни в чем не расходились и не ссорились.

– Видишь ли, у нас всегда выходили недоразумения из-за ее собаки. Нужно тебе сказать, что у нее была дурацкая собачонка китайской породы. Вот из-за нее-то мы и ссорились. Я не раз говорил ей, что не потерплю этой собаки в своем доме после того, как мы поженимся.

– Понимаю, – сказал Сэм. Он снова вытащил манжет и записал на нем: «собака». – Да, конечно, это должно было оскорблять ее.

– Да, но войди в мое положение. Эта противная собачонка укусила меня за щиколотку, как-раз накануне того дня когда мы должны были венчаться. Теперь, разбираясь в своем горе, я мысленно утешаюсь тем, что однажды, входя в комнату, наступил на собаку и, кажется, здорово отдавил ей лапу,

– Тебе не следовало этого делать, – неодобрительно покачал головою Сэм. Он снова выправил манжет и приписал: «В высшей степени важно», – Может быть, именно это и заставило ее взять обратно свое слово.

– Что ж? Я ненавижу собак, – сердито заговорил Юстес; – помню, однажды Вильгельмина осталась чрезвычайно недовольна мною, потому что я отказался растащить двух грызущихся собак, к тому же еще чужих, которые сцепились на улице. Я говорил ей, что в настоящее время мы все бойцы, что жизнь в известном смысле не что иное, как борьба, но она не захотела и слушать меня. По ее мнению, сэр Гелехэд, наверное, вмешался бы в эту собачью драку. Я же думал иначе. У нас нет никаких доказательств, что сэру Гелехэду приходилось когда-либо впутываться в столь опасное предприятие. А кроме того, он был закован в латы. Дайте мне кольчугу, которая спускалась бы до самых щиколоток, и я охотно раскидаю в стороны хоть сотню дерущихся собак. Но в тонких фланелевых брюках, – благодарю покорно.

Сэм поднялся. На сердце у него было легко. Разумеется, он и раньше думал, что эта девушка – совершенство, но было все-таки приятно сознавать, что такого же мнения придерживается и другое лицо, у которого не было никаких оснований выставлять ее в благоприятном свете. Он понимал ее точку зрения и сочувствовал ей. Будучи идеалисткой, она не могла доверить свою судьбу Юстесу. Разве могла она довериться человеку, который, вместо того, чтобы рыскать по свету в поисках отважных дел, отказался исполнить первую же ее просьбу? Юстес обладал известными качествами, которые могли привлечь к нему на некоторое время сердце девушки, – он писал стихи, хорошо говорил и недурно пел, но как спутник в жизни… Для этой роли он не годился. Он просто не дорос до нее. Такой девушке, как Вильгельмина Беннетт, нужен был муж совсем в другом духе… Ну, скажем, вроде, – Сэм Марлоу чувствовал это, – вроде Самюэля Марлоу.

Наполненный чуть не до отказа подобными мыслями, он вышел на палубу, чтобы присоединиться к пассажирам, совершавшим моцион перед завтраком. Почти тотчас же ему попалась на глаза Билли. На ней было очень миленькое пальто для гулянья, выгодно подчеркивавшее ее красоту, а ветерок играл ее рыжими локонами. Рядом с нею прогуливался молодой Брим Мортимер.

При виде Сэма молодая девушка улыбнулась. Сколько магической прелести заключено в женской улыбке…

– А, вот и вы, мистер Марлоу!

– Вот и вы, – повторил Брим Мортимер с несколько иной интонацией.

– Да, решил подышать свежим воздухом перед завтраком, – ответил Сэм.

– О, Брим! – воскликнула девушка.

– Ну, что?

– Будьте такой милый, снесите пожалуйста мое пальто в каюту. – Я не думала, что сегодня так тепло.

– Хорошо, я понесу его на руке, сказал Брим.

– Глупости. Я совсем не хочу нагружать вас. Сбегайте и бросьте его в каюту на койку. Можете не сворачивать его.

– Хорошо, – сказал Брим.

Он помчался по палубе. Бывают такие мгновения, когда человек чувствует, что для полного его перевоплощения в фургон для перевозки мебели недостает только лошади и кучера. Такое чувство испытывал теперь Брим Мортимер.

– А вам не кажется, что ему следовало бы заодно почирикать с собачкой, когда он будет в каюте? – высказал мысль Сэм. Он понимал, что человек столь решительный характером, и с такими длинными ногами, как у Брима, может дойти до каюты, положить пальто и вернуться обратно в течение каких-нибудь тридцати секунд.

– Совершенно верно. О, Брим!..

– Хэлло!

– Когда вы будете в каюте, поиграйте немного с бедным Пинки. Он очень любит это.

Брим исчез. Не всегда Легко, глядя на спину человека, понять, что он думает и чувствует, но спина Брима, казалось, ясно говорила, какими мыслями занят се обладатель в этот момент: дайте ему две-три скрипки и пианино, и из него выйдет хороший бродячий оркестр.

– А как чувствует себя ваша собака, – учтиво осведомился Сэм, стараясь идти в ногу с девушкой.

– Значительно лучше, благодарю вас. Я подружилась здесь на пароходе с девушкой, не знаю, слышали ли вы ее имя, – с Джен Геббард, – это довольно известная охотница на крупных зверей; она дала мне какую-то микстуру для Пинки, и он сразу почувствовал себя гораздо лучше. Я не знаю точно ее состава, но туда, наверное, входит соус Кабуль. Она говорит, что всегда давала эту микстуру своим мулам в Африке, когда те хворали… Это очень милая девушка, а с вашей стороны очень любезно проявлять такое внимание к бедному Пинки, который укусил вас.

– Все они кусаются, – благодушно заметил Сэм. – Я очень люблю животных и в особенности собак.

– Неужели? Я тоже.

– Мне только не нравится, что они так часто дерутся между собой. Поэтому я всегда разнимаю собачьи драки.

– Я восхищаюсь теми людьми, которые знают, что нужно делать, когда собаки грызутся между собой, Сама я в такие минуты совершенно теряюсь. Она опустила глаза. – Вы читаете? Что это у вас за книга?

– Книга? Ах, да это… сочинения Теннисона.

– Вы любите Теннисона?

– Обожаю! – восторженно произнес Сэм. – Особенно… эти… его… – он посмотрел на манжет, – его «Королевские идиллии». Мне даже страшно подумать, что я стал бы делать во время переезда, не будь со мною Теннисона.

– Хотите, мы будем читать его вместе? Это мой любимый поэт.

– Конечно! Знаете, в Теннисоне есть что-то такое…

– Да, не правда ли? Я сама часто так думала.

– Иные поэты пишут длиннющие повести или там разные другие штуки, а есть такие, которые пишут все стихотворения в несколько строф, и только у Теннисона, по моему мнению, одинаково хороши, как длинные, так и короткие вещи. У него на каждой странице лунки.

– Это сравнение указывает на то, что вы играете в гольф?

– Если я не читаю Теннисона, то играю в гольф. А вы играете?

– Не только играю, я ужасно люблю гольф. Удивительно, сколько у нас общего во вкусах. Вы, по-видимому, любите все то, что люблю я. Мы действительно должны стать друзьями.

Он на мгновение задумался, выбирая лучших из трех пришедших ему в голову ответов, но в это время прозвучал гонг, приглашавший к завтраку.

– Ах, господи, мне надо спешить! Надеюсь, мы встретимся здесь попозже.

– С удовольствием, ответил Сэм.

– Мы сядем и будем читать Теннисона.

– Прелестно. Вы, я и Мортимер?

– Нет, Брим пойдет в каюту развлекать Пинки.

– Он уже знает об этом?

– Еще нет, – ответила Билли. – Я сообщу ему об этом за завтраком.

Глава IV

Сэм втирается

§ 1

Настало четвертое утро морского путешествия. Разумеется, когда эта повесть будет переделываться в фильм, такого краткого сообщения окажется недостаточно. Придется поставить выразительный титул или велеречивую надпись, или еще что-нибудь в этом роде, например:

И так в полной безмятежности протекали дни, насыщенные надеждой, юностью и любовью, соединяя два юных сердца шелковыми цепями, выкованными смеющимся богом любви.

При этом мужчины в зрительном зале переложат свою жевательную резину за другую щеку и крепче сожмут руку своей соседки, а тапер за роялем заиграет: «Каждому хочется получить ключ от моего погреба» или что-нибудь в этом роде, столь же подходящее, задушевное и тягучее, а рассеянный взгляд его устремится на недокуренную папиросу, которую он положил на самую нижнюю октаву, рассчитывая докурить ее по окончании картины. Но я предпочитаю краткое и откровенное заявление. Это моя повесть, и я поступаю, как хочу.

Самюэль Марлоу, завернутый в купальный халат, вернулся к себе в каюту после холодного душа. В его походке сквозила та несокрушимая гордость, которая проглядывает в движениях человека, принявшего холодный душ, в то время как он имел возможность сесть в горячую ванну. Он поглядел в иллюминатор на сверкающее море. Он чувствовал себя сильным, счастливым и твердым.

Не один только холодный душ возбуждал гордость этого молодого человека. Дело в том, что, растирая себе полотенцем поясницу, он принял твердое решение сегодня же сделать предложение Вильгельмине Беннетт. Да, он должен испытать судьбу, поставить на карту все свое счастье. Правда, он знает ее всего лишь четыре дня, но что из этого?

Самое замечательное достижение нашего времени я усматриваю в том, как современная молодежь делает предложение руки и сердца. Когда дедушка Самюэля Марлоу, почтительно поухаживав приблизительно полтора года за бабушкой Самюэля Марлоу, убедился, что чувства, которые он питает к ней, не что иное, как любовь, ему пришлось, согласно обычаю, выяснять этот вопрос окольным путем. Прежде всего необходимо было пропеть несколько сентиментальных баллад, при чем бабушка аккомпанировала ему, а остальные члены семейства сидели тут же в комнате и слушали. Заметив, что она потупляет взоры и слегка розовеет, когда он произносит слова: «Только ты, ты одна», он счел это за поощрение, хота и слабое, но все же достаточно убедительное, чтобы дать ему право отвести на следующий день в сторону ее сестру и расспросить ее, упоминает ли о нем изредка предмет его любви в домашних беседах. Далее в переговоры была втянута ее тетка, две другие сестры и ее младший брат. Только после этого он решил, что настал момент послать ей томик стихов Шелли, подчеркнув карандашом чувствительные места. Спустя несколько недель он увиделся с ее отцом и добился от него разрешения чаше бывать у них в доме. И, наконец, после того, как он отправил ей письмо, начинавшееся словами: «Сударыня, надеюсь, вы не останетесь нечувствительной к тому обстоятельству, что грудь моя с давних пор полна нежных чувств к вам, чувств, более глубоких, чем обыкновенная дружба…», он удалился с нею в цветник из роз и там довел дело до конца.

Как сильно отличается в этом отношении поведение современного молодого человека! Его ухаживание почти нельзя назвать ухаживанием. Его метод напоминает метод общеизвестного юмористического героя:

Вырос тенью. Встал стеною,

Голос-резок, Взгляд – стилет.

Обожаю. Будь женою.

Время деньги. Да иль нет?

Сэм Марлоу был горячим сторонником этого лапидарного метода. Это был решительный молодой человек, которому не требовалось размышлять целый год, чтобы сообразить, что Вильгельмина Беннетт самой судьбой с изначала веков предназначена ему в невесты. Он знал об этом с первого же момента, как встретил ее на пристани, и все последующие обстоятельства как-то: прогулки по палубе, чтение, разговоры, обеды, чаепития и даже совместное участие в разных играх только укрепляли его в первоначальном мнении. Он любил ее со всем пылом своей натуры, а пылкость Марлоу вошла в поговорку в Бретон-Стрит на Баркли-Сквер, и какой-то внутренний голос твердил ему, что она в свою очередь любит его. Как бы там ни было, но мисс Беннетт желала, чтобы ее жених или будущий супруг был во всем похож на сэра Гелехэда, и Сэм, нисколько не желая преувеличивать своих достоинств, откровенно сознавал, что никто не походит на сэра Гелехэда больше, чем он. На этом-то основании он и решил сделать сегодня предложение Вильгельмине Беннетт.

Он вынул бритвенный прибор и, став перед зеркалом, начал водить бритвой по лицу.

– Я – Бандолеро, – мычал Марлоу намыленной физиономией, – я, я… Бандолеро. Да, да, я Бандолеро…

Смятая куча простынь и одеял на нижней койке начала проявлять признаки жизни.

– О, боже! – простонал Юстес, приподнимая голову.

Сэм бросил на своего кузена полный сострадания взгляд. Страшные мучения пришлось пережить Юстесу за последние несколько дней, и Сэм всякий раз приятно удивлялся, когда находил его утром еще в живых.

– Что, опять плохо, старина?

– Нет, я чувствую себя недурно, возразил Хайнетт: меня поразило только, что кто-то вздумал тут ни с того ни с сего изображать петуха. Как погода?

– Великолепная. Море…

– Ради бога, не говори мне о море!

– Виноват. Солнце сияет во все лопатки. Почему ты не встаешь?

– Ничто не заставит меня встать.

– Послушай, брат, кутни-ка и съешь на завтрак яйцо.

Юстес содрогнулся и кисло посмотрел на Сэма.

– У тебя сегодня чертовски самодовольный вид, – с упреком проговорил он.

Сэм вытер бритву и положил ее на место. В нем происходила душевная борьба. Но желание поделиться с кем-нибудь своей тайной одержало верх.

– Дело в том, проговорил он, как бы извиняясь: – что я влюблен.

– Влюблен? – Юстес разом выпрямился на постели и здорово стукнулся о верхнюю койку. – И давно это с тобою?

– С самого начала путешествия.

– Мне кажется, что ты мог бы сообщить мне об этом раньше, с упреком заметил Юстес. Я, небось, рассказал тебе о своих страданиях. Отчего же ты не сказал мне, что и с тобой случилась эта скверная история?

– Видишь ли, старина, за последние несколько дней я заметил, что мысли твои работают, так сказать, в совершенно ином направлении…

– Кто она?

– Я познакомился с ней здесь на пароходе.

– Прекрати это, торжественно заявил Юстес. – Как истинный друг говорю тебе, прекрати это. Послушайся совета человека, который знает женщин. Не делай этого!

– Чего не делать?

– Не делай ей предложения. Я догадываюсь по блеску твоих глаз, что ты собираешься сделать ей предложение, может-быть, еще сегодня утром.

– Нет, не утром, а после завтрака. Я всегда считал, что ко всякому делу нужно приступать после завтрака.

– Не делай этого! Женщины-исчадия ада, все равно, выходят ли они за тебя замуж, или отказывают. Неужели тебе не известно, что женщины носят черные вечерние туалеты специально для того, чтобы заставить тебя застегивать их, когда ты и без того уже опоздал в театр, и что, в силу какого-то чисто бесовского коварства, крючки и петельки на этих черных платьях также черные? Представляешь ли ты себе…

– Я подумал обо всем этом.

– Затем, прими во внимание детский вопрос. Подумай, что будет с тобой, когда ты окажешься вдруг отцом, – а ведь достаточно одного внимательного взгляда на тебя, чтобы убедиться, что шансов у тебя на это очень много, – мальчика в очках, с торчащими передними зубами, который будет мучить тебя всякими идиотскими вопросами. Из шести мальчиков, которые попались мне, когда я входил на этот пароход, у четырех были очки на носу и зубы, как у кроликов. Двое других были тоже отвратительны, хотя и в другом роде. Что будет с тобою, когда ты станешь отцом?

– Я не просил тебя говорить мне грубости, – сухо ответил ему Сэм: – всякий мужчина обязан рисковать.

– Откажись от нее, – умолял Юстес. – He выходи из каюты до конца путешествия. В Саутгемптоне ты легко можешь скрыться от нее в сутолоке, а если она станет засыпать тебя письмами, ответь ей, что ты болен и доктора запретили тебе волноваться.

Сэм посмотрел на него возмущенно. Теперь больше, чем когда-либо, он понимал, почему девушка, обладавшая известными идеалами, отказала этому человеку. Он оделся и, плотно позавтракав, вышел на палубу.

§ 2

Утро, как он и сказал, было действительно великолепное. Образчик солнечного света, который он узрел через иллюминатор, был ничто в сравнении с действительностью. Пароход, казалось, плыл в какой-то огромной ярко-синей чаше, по лазоревому ковру, усыпанному серебряными блестками. Такое утро способно толкнуть человека на великий подвиг, такое утро призывает его как можно шире расправить грудь и быть романтичным. При виде Билли Беннетт в бледно-зеленом свитере и белой юбке, Марлоу сейчас же изменил свою программу действий. Нельзя было откладывать предложения до после полудня. Необходимо было покончить с этим сейчас же. Гениальнейшие блюда гениальнейшего повара не могли бы придать ему лучшего настроения, чем то, в котором он находился сейчас.

– Доброе утро, мисс Беннетт

– Доброе утро, мистер Марлоу.

– Какой чудесный день.

– Очаровательный.

– В хорошую погоду совершенно иначе чувствуешь себя на пароходе.

– Да, не правда ли?

Как странно, что величайшие исторические события, одно из которых должно было развернуться в следующий момент, всегда начинаются столь прозаическим манером. Шекспир пытается затушевать истину, но нет ни малейшего сомнения в том, что Ромео и Джульетта в сцене на балконе также обменивались замечаниями относительно наступавшего утра.

– Может быть, мы пройдемся? – спросила Билли.

Сэм оглянулся. Было то самое время дня, когда палуба бывает полна гуляющими. Пассажиры, завернутые в пледы, точно коконы, лежали в креслах, тихо подремывая, в ожидании стюарда, который должен был появиться с чашкой бульона ровно в одиннадцать часов. Другие, более энергичные, прохаживались взад и вперед. С точки зрения человека, имеющего намерение раскрыть перед молодою девушкой свои самые сокровенные чувства, палуба в данный момент ничем не отличалась по существу от станции подземки в деловое время дня.

– Здесь слишком людно, – ответил Сэм: – Пойдемте на верхнюю палубу.

– Отлично. Вы можете почитать мне там. Пойдите и принесите Теннисона.

Сэм видел, что сама судьба играет ему в руку. Четырехдневное знакомство с английским бардом достаточно убедило его, что этот человек только и делал, что писал про любовь. Возьмите его собрание сочинений и, закрыв глаза, ткните куда-нибудь пальцем – вы, без сомнения, попадете на пылкое описание страсти. Предложить руку и сердце не так-то легко во время обычного разговора. Для этого нужно какой-то предлог. Но если вы читаете стихи, да еще стихи Теннисона, то у вас почти всегда есть готовая заручка. Сэм весело влетел в каюту и пробудил Юстеса от тяжелого сна.

– Ну, что там еще? – проворчал Юстес.

– Где эта книжка Теннисона, которую ты дал мне? Я ее оставил где-то здесь. Впрочем, вот она. Пока до свидания!

– Постой! Что ты собираешься делать?

– Эта девушка, о которой я тебе говорил, – ответил Сэм, направляясь к дверям, – просит меня почитать ей Теннисона.

– Теннисона?

– Да.

– На палубе?

– Да.

– Ну, значит – конец, проговорил Юстес, поворачиваясь лицом к стене.

Сэм бросился обратно по коридору, вышел на палубу и в несколько прыжков очутился на верхней палубе, где даже и сейчас было сравнительно пусто. Большая часть пассажиров предпочитала гулять ниже.

Он пробрался сквозь лабиринт шлюпок, канатов и каких-то странных стальных сооружений. Над ним возвышалась одна из труб, а перед ним стояла высокая стройная мачта. Билли сидела в садовом кресле, прислонившись спиной к белой крыше курительной комнаты. Рядом находилась небольшая площадка, на которой пассажиры играли иногда в какую-то странную игру с помощью длинных палок и чурок. Теперь, однако, там было пусто, спортсмены, по-видимому, отдыхали.

– Очаровательно, – проговорил Сэм, присаживаясь рядом с девушкой и испуская вздох удовлетворения.

– Я очень люблю это место. Здесь так уютно.

– Это единственное место на судне, где вы можете быть почти уверены, что не встретитесь с толстяками во фланелевых костюмах и морских фуражках. Морское путешествие всегда наводит меня на мысль завести собственную яхту.

– Это было бы отлично.

– Да, собственную яхту, – повторил Сэм, слегка придвигаясь к девушке. – Мы плавали бы на ней, объезжали бы необитаемые острова, рассыпанные, точно драгоценные камни, среди тропических морей.

– Почему «мы»?

– Конечно, мы. Что же это было бы за удовольствие, если бы вас не было со мной?

– Вы мне льстите.

– Нисколько. Вообще говоря, я не люблю девушек…

– Неужели?

– Нет, – решительно заявил Сэм. Этот вопрос он хотел выяснить в первую голову. – Совсем не люблю. Мои друзья часто подсмеиваются надо мной по этому поводу, а один хиромант как-то сказал мне, что я принадлежу к тем редким духовным натурам, которые не могут удовлетвориться суррогатом и долго ищут, пока найдут родственную душу. В то время, как другие мужчины расточают свои чувства и свою нежность в пустом флирте, даже не затрагивающем их сердец, я… я… я, видите ли, ну, словом, вы понимаете меня…

– Ах, вы. Вы, значит, не из их числа?

– Совершенно верно. Я убежден, что настанет день, когда я встречу ту единственную девушку, которую могу полюбить, и тогда я изолью на нее всю накопившуюся во мне страсть, положу к ее ногам мое нетронутое сердце, сожму ее в своих объятиях и скажу ей: «Наконец-то!».

– Как это будет ей приятно! Это все равно, что иметь весь цирк для себя одного.

– Совершенно верно, – подтвердил Сэм после короткой паузы.

– Когда я была еще ребенком, я уже тогда думала, что это должно быть восхитительно!

– Ничего восхитительнее не может быть на свете-любовь, чистая, всепожирающая любовь, любовь, которая…

– О, Хэлло! – произнес чей-то голос.

С самого начала этой сцены Марлоу не мог отделаться от какого-то странного чувства, точно ему чего-то не хватает. Время, место и девушка – все было налицо и, тем не менее, чего-то не хватало, какого-то постоянного, привычного предмета. Теперь он понял, что чувство это было вызвано абсолютным отсутствием Брима Мортимера. И вот он явился. Он стоял перед ними, поджав одну ногу и склонив на бок голову, как будто ожидая, что кто-нибудь из них почешет ее. Первым внутренним движением Сэма было желание предложить ему орех.

– О, Хэлло, Брим! – ответила Билли.

– Хэлло! – сказал, в свою очередь, Сэм.

– Хэлло! – повторил Брим Мортимер. – Вот вы где!

Наступила пауза.

– Я так и думал, что вы здесь, – заметил Брим.

– Да, мы здесь, – ответила Билли.

– Да, мы здесь, подтвердил Сэм.

Наступила вторая пауза.

– Можно мне присоединиться к вам? – спросил Брим.

– Пожалуйста, – ответила Билли.

– Пожалуйста, – подтвердил Сэм.

– То-есть я хочу сказать, – снова сказала Билли. – Ах, нет, то есть.

Наступила третья пауза.

– Я думаю, все-таки, прогуляться сперва по палубе, – проговорил Брим. – Вы ничего не будете иметь против?

Они ничего не имели против, и Брим Мортимер, стукнувшись раза два головою о натянутые тросы, испарился.

– Кто этот молодой человек? – гневно спросил Сэм.

– Он сын лучшего друга моего отца.

Сэм изумился. Девушка была настолько самобытна, что ему и в голову не приходило о том, что у ней может быть отец.

– Мы выросли с ним вместе, – продолжала Билли. – Отец очень ценит Брима. Я даже думаю, что он приказал мне выехать на этом пароходе только потому, что с ним же отправлялся Брим. Сейчас я в опале. Мне прислали строжайшую телеграмму и приказали немедленно выехать.

– О, Хэлло!

– А, Брим, – воскликнула Билли, видя, что он стоит на прежнем месте в своей обычной позе. – Я думала, вы пошли прогуляться по палубе.

– Так оно и было. Но едва я сделал несколько шагов, как ко мне подошел какой-то господин и стал упрашивать, чтобы я принял участие в завтрашнем концерте. Я ответил, что могу показать только несколько фокусов и акробатических упражнений, но он и этому обрадовался. Кроме того, он просил меня указать ему еще кого-нибудь, кто мог бы выступить на этом концерте. Вот я и пришел спросить вас, обратился он к Сэму, – не согласитесь ли вы?

– Нет, – ответил Сэм, – я не хочу.

– Устроитель завербовал какого-то человека, который прочтет лекцию о рыбах, живущих на большой глубине, и двух женщин, желающих петь один и тот же романс «Четки». Но он находит, что этого мало. Так вы окончательно не хотите?

– Окончательно.

– Ну, ладно. – Брим Мортимер несколько рассеянно посмотрел на них. – Какое чудесное утро, не правда ли?

– Да, – ответил Сэм.

– О, Брим! – воскликнула Билли.

– Ну, что?

– Будьте добры, пойдите, побеседуйте с Джэн Геббард. Я уверена, что она скучает. Я оставила ее одну на палубе.

На лице Брима изобразилось некоторое беспокойство.

– С Джэн Геббард? Пожалейте меня!

– Она очень милая девушка.

– Но она так страшно динамична. Она глядит на вас так, словно вы жираф или что-нибудь в этом роде, а она охотник, который целится в вас из ружья.

– Глупости. Сбегайте, попросите ее рассказать вам о какой-нибудь охоте. У нее очень много интересных воспоминаний.

Брим печально удалился.

– Я не могу порицать мисс Геббард, – заметил Сэм.

– Что вы хотите этим сказать?

– Что она права, если смотрит на него, как будто хочет застрелить его. Я сам готов был бы сделать это.

– Перестанем говорить о Бриме. Почитайте мне Теннисона.

– Сэм чрезвычайно охотно раскрыл книгу. Проклятый Брим Мортимер вдребезги разбил ту атмосферу, которая создалась вокруг них с самого начала беседы. Только с помощью стихов можно было воссоздать ее. Увидев стихотворение, на котором раскрылся томик, Сэм понял, что ему везет. Молодчага Теннисон! Не выдал. На него можно положиться в любом случае.

Сэм откашлялся.

Пусть не покину я земли,

Пока, узнав живую радость,

Я не найду того – в чем сладость

Все раньше жившие нашли.

Пусть смерть мою не студит кровь,

Пока – душою не грубея

Я не поверю, что к себе я

Зажег ответную любовь!

Это было поистине чудесно. Приблизительно так же хорошо, как нырять с трамплина в воду. Он увидел, что у девушки блуждает на лице нежная улыбка, а глаза задумчиво устремлены на освещенное солнцем море. Он отложил книгу в сторону и взял ее руку.

– Со времени нашего первого знакомства, – проговорил он тихим голосом, – мне все хотелось сказать вам кое-что такое, что вы, впрочем, должны были прочесть в моих глазах.

Она опустила голову, но не отняла своей руки.

– До этого путешествия, – продолжал он, – я не знал, что такое жизнь. Но тут я увидел вас. Для меня как бы открылись врата рая. Вы самая очаровательная девушка, которую моя душа когда-либо встречала, и с самого начала во мне звучала… (он остановился). Извините, я вовсе не хотел говорить в рифму, – проговорил он. – Билли, если бы вы полюбили. То-есть. Я готов закричать, что не в силах молчать Не понимаю, что такое происходит со мною!.. Билли, милая Билли, вы единственная девушка на свете! Я много лет искал вас и, наконец, нашел, нашел родственную душу! Я уверен, что вы не удивляетесь моему признанию. То-есть я хочу сказать, вы уже заметили, что я неравнодушен к вам и что я жизнь за вас отдам… – Взор его упал на томик стихов, лежавший рядом. – Эти стихи! – воскликнул он. – Я так начинился ими, что теперь сам говорю стихами. Но… я хочу спросить у вас, Билли, согласны ли вы стать моей женой?

Она склонилась к нему. Лицо ее было необычайно нежно, а глаза затуманены. Он обнял рукой ее талию. Она подставила ему свои губы.

§ 3

Внезапно она отодвинулась от него с нахмуренным лицом.

– Дорогой мой, прошептала она, – я должна сделать тебе признание.

– Признание, ты? Глупости!

– Я не могу отделаться от одной ужасной мысли. Я просто не знаю, что будет со мной, если так будет продолжаться.

– Что продолжаться? Наша любовь? Будь спокойна – увянет… Виноват. Я хотел сказать, она будет длиться вечно… Будет расти, конечно, будет расти.

Она водила носком ботинка по палубе.

– Я боюсь самое себя. Видишь ли, незадолго перед этим мне показалось, будто я встретила свой идеал, но…

Сэм искренно рассмеялся.

– Неужели тебя так беспокоит эта помолвка с Юстесом Хайнетт?

Она даже привскочила от удивления.

– Ты знаешь?

– Конечно. Он мне сам рассказал об этом.

– Так ты знаком с ним? Где вы встречались?

– Господи, я знаю его всю жизнь. Он мне доводится кузеном. И сейчас мы плывем с ним на этом пароходе в одной каюте.

– Юстес здесь на пароходе! Но это ужасно! Что будет со мною, если мы встретимся?

– Какие пустяки. Просто скажешь ему: «А это вы» или что-нибудь в этом роде.

– Это будет ужасно.

– Ничуть, к чему тебе смущаться? Он и сам теперь понимает, что ты не могла поступать иначе. С его стороны было просто глупо думать, что ты выйдешь за него замуж. Подумай только хладнокровно. Юстес бедняга Юстес!.. И ты! Принцесса и свинопас!

– Разве мистер Хайнетт занимается разведением свиней? – с удивлением спросила она.

– Нет, я просто хочу сказать, что Юстес настолько ниже тебя, дорогая, что о вашем браке смешно даже думать. Он, конечно, очень милый, добрый парень, но совершенно беспомощен, когда дело касается реальной жизни. Какой он мужчина, если он не способен даже разнять дерущихся собак? Как можешь ты довериться такому человеку и вступить с ним в жизнь, которая сама по себе, в сущности, есть не что иное, как вечная грызня собак между собою? Никто сильнее меня не любит Юстеса Хайнетт и, тем не менее… Словом, я хочу сказать

– Я понимаю твою мысль. В самом деле он совсем непохож на мой идеал.

– Он на милю не подходит к нему.

Она оперлась подбородком на руку.

– Правда, во многих отношениях он очень мил.

– О, это прекрасный малый, – снисходительно заметил Сэм.

– Слыхал ли ты, как он поет? Меня, кажется, и пленил прежде всего его голос; он действительно прекрасно поет.

Легкая, но вполне определенная спазма ревности сжала сердце Сэма. Он ничего не имел против того, чтобы похвалить Юстеса в границах благоразумия, но тут ему показалось, что их беседа становится как будто чересчур односторонней.

– Да? – переспросил он. – Положим верно, я сам слышал, как он поет. Правда, уже давно. Ведь он поет больше все салонные романсы и тому подобную дребедень.

– Слышал ли ты, как он исполняет: «Моя любовь, как роза, расцветшая в запущенном саду»?

– Не имел удовольствия, сухо ответил Сэм. – Но каждый дурак может петь салонные романсы. А вот исполнить что-нибудь смешное, что-нибудь такое, что заставило бы людей кататься от смеха, это будет потруднее.

– А ты поешь что-нибудь в этом роде?

– Знакомые говорят, что я очень недурно исполняю разные пародии.

– В таком случае, – решительно заявила Билли, – ты должен непременно что-нибудь исполнить завтра на концерте. Зачем прятать светильник под стулом? Я скажу Бриму, что он может рассчитывать на тебя, к тому же он отличный аккомпаниатор.

– Конечно, но… право, не знаю, – с некоторым сомнением в голосе ответил Сэм. Он не мог отделаться от воспоминания, что во время его последнего публичного выступления, на школьной вечеринке, лет семь тому назад, кто-то запустил в него куском масла, при чем личность виновного установить так и не удалось.

– Ты непременно должен петь, – сказала Билли. – Я сообщу об этом Бриму, когда пойду завтракать. Что ты думаешь исполнить?

– Гм… право…

– Ну, все равно. Все, что ты споешь, я уверена, будет прекрасно. Ты все делаешь прекрасно. Ты напоминаешь мне одного из древних героев.

Смущение Сэма как рукой сняло. Он тут же сообразил, что может даже совсем не петь. Просто он исполнит пародию на Фрэнка Тинни, которого, как ему казалось, он недурно копировал в университете. Поэтому он еще раз обнял девушку и поцеловал ее ровным счетом шестнадцать раз.

§ 4

Билли Беннетт стояла перед зеркалом у себя в каюте, мечтательно расчесывая великолепные рыжие волосы, густою массою ниспадавшие ей на плечи. На диванчике возле нее, в скромном сером кимоно, сидела Джэн Геббард, покуривая папиросу.

Джэн Геббард была прекрасным экземпляром женщины с бронзовым колоритом кожи. Вся ее фигура как бы подтверждала ее любовь к вольному воздуху, к широким безбрежным степям и тому подобным аксессуарам. Это была здоровая, крепкая девушка, приблизительно того же возраста, что и Билли. У нее был твердо очерченный подбородок и смелые глаза, умевшие в упор смотреть на леопардов и заставлять их в смущении удаляться в кусты или вообще туда, куда имеют обыкновение прятаться смущенные леопарды. Трудно было представить себе Джэн Геббард флиртующей на каком-нибудь пикнике, но зато ничего не стоило вообразить себе, как она торгуется с каким-нибудь туземным носильщиком или внушает с помощью кнута повиновение упорному мулу. Королева бриттов-Боадлицея в девичестве, наверное, походила на Джэн Геббард.

Теперь она мирно покуривала папиросу, которую сама же и скрутила себе одной рукой, что удается только самым великим людям. Она чувствовала в теле приятную усталость, пройдясь восемьдесят пять раз взад и вперед по палубе. Скоро она ляжет в постель и заснет крепчайшим сном, едва только голова ее прикоснется к подушке. Но пока она не уходила, чувствуя, что Билли хочет ей что-то сообщить.

– Джэн, – проговорила Билли, – были вы когда-нибудь влюблены?

Джэн Геббард стряхнула пепел с папиросы.

– Да, когда мне было одиннадцать лет, – ответила она своим низким музыкальным голосом. – Это был мой учитель музыки. Сорок семь лет… совершенно лысый, но в нем чувствовалась какая-то слабость, действовавшая на меня неотразимо. Помню еще, что он ужасно боялся кошек.

Билли собрала свои волосы в узел и пропустила их сквозь пальцы.

– О, Джэн! – воскликнула она. – Неужели вам нравятся слабые мужчины? Я люблю только храбрых, сильных и благородных.

– Я не выношу храбрых мужчин, – ответила Джэн, – у них всегда такой независимый вид. Я могла бы полюбить только такого мужчину, который во всем зависел бы от меня. Иногда, утомившись от блуждания по джунглям, – продолжала она рассеянно, – я мечтаю о милом доверчивом мужчине, который, вложив свою руку в мою, поведал бы мне о всех своих маленьких горестях и попросил бы меня успокоить и утешить его. В такие минуты во мне пробуждается желание начать оседлую жизнь. В конце концов, есть ведь и другие занятия для женщины, кроме путешествий и охоты на крупную дичь. Мне хотелось бы попасть в парламент. А если меня выберут депутатом, то мне необходимо будет выйти замуж. Я думаю, что тогда мне просто необходимо будет обзавестись мужем, который поддерживал бы связь с обществом, устраивал бы праздники и приемы и сидел бы во главе стола на обедах. Когда я буду приходить домой после долгого заседания в палате общин, он будет подавать мне виски с содой, читать мне стихи или болтать о тех мелких событиях, которые случились в доме за день… Это будет идеально.

Джэн Геббард слегка вздохнула. Ее красивые глаза мечтательно следили за колечком дыма, поднимавшимся к потолку.

– Джэн, – проговорила Билли, – мне кажется, у вас есть что-то определенное на уме. Скажите, кто он?

Смелая охотница вспыхнула. Смущение придало еще большую красоту ее лицу.

– Я не знаю его имени.

– Но значит он действительно существует?

– Да.

– Как это интересно! Расскажите мне о нем.

Джэн Геббард стиснула свои сильные руки и потупилась.

– Я повстречалась с ним на подземке за несколько дней перед тем, как выехала из Нью-Йорка. Вы знаете, какая давка бывает в вагонах подземной дороги в некоторые часы. Мне, конечно, уступили место, но этот бедный молодой человек, – он был ужасно похож на портрет лорда Байрона, – держался за ремень, и его бросало и кидало в разные стороны, так что я боялась, как бы он не вывихнул себе руки; при этом лицо у него было такое несчастное! Я предложила ему свое место, но он отказался. Через несколько остановок мужчина, сидевший рядом со мною, вышел, молодой человек занял его место, и мы разговорились. Правда, ненадолго. Я рассказала ему, что ездила за своим ружьем для охоты на слонов, оно было отдано в починку. Он очень заинтересовался его механизмом. Мы подружились. Но все это только повторение истории с кораблями, встречающимися ночью в пути. Мне кажется, я надоела вам…

– Что вы, Джэн, нисколько!.. Видите ли… Видите ли, я сама влюблена.

– Я так и думала, проговорила Джэн, окидывая свою подругу критическим взглядом. – За последние несколько дней вы упорно отказываетесь от овсянки, а это верный признак. Не влюблены ли вы в того молодого человека, который постоянно кружится около вас. Он удивительно похож на попугая?

– В Брима Мортимера? Да бог с вами! – воскликнула Билли. – Вот уж никогда не влюбилась бы в Брима!

– Когда я жила в Британской колонии в Западной Африке, – проговорила мисс Геббард, – я завела себе птицу-вылитый портрет Брима Мортимера. Я научила его насвистывать «Анни Лори» и просить есть на трех туземных наречиях. Потом он околел. Но, если вы влюблены не в Брима Мортимера, то в кого же?

– Его зовут Марлоу. Это высокий, красивый молодой человек, и он, кажется, очень силен. Он напоминает мне греческого бога.

– Уф! – произнесла мисс Геббард.

– Мы с ним обручены, Джэн.

– Не может быть? Познакомьте меня с ним?

– Я завтра же представлю его вам. Я очень счастлива.

– Прекрасно.

– И все же, – продолжала Билли, заплетая волосы, я не могу отделаться от какого-то предчувствия. Мне постоянно кажется, что должно случиться какое-то несчастье, которое все расстроит.

– Как это?

– Видите ли, я прямо восхищаюсь им. Представьте же себе – вдруг он сделает что-нибудь такое, что нарушит и испортит образ, который я себе нарисовала.

– О, этого он не сделает. Вы, кажется, сказали, что он принадлежит к сильным мужчинам. Такие всегда остаются верны себе. Они не способны на слабость.

Билли мечтательно посмотрела на свое отражение в зеркале.

– Знаете, Джэн, я уже раз думала, что влюбилась.

– Ну, и что же?

– Мы должны были повенчаться, и я даже отправилась в церковь. Там я ждала, ждала, а он все не приходил. И знаете, что случилось?

– Что?

– Мать похитила у него брюки.

Джэн Геббард расхохоталась.

– Над этим нельзя смеяться, – серьезно заметила Билли. – Это была настоящая трагедия. Он казался мне всегда таким романтичным… и, когда это случилось, с моих глаз точно спала чешуя. Я поняла, что сделала ошибку.

– И вы отказались от брака,

– Конечно!

– По-моему, вы поступили жестоко. Чем же виноват мужчина, если мать похитила у него брюки?

– Он мог протелефонировать портному, чтобы ему прислали другие или занять у кого – нибудь, или вообще что-нибудь предпринять. Он же отнесся к этому совершенно пассивно, и все это только потому, что он боялся откровенно сказать матери, что он решил в этот день жениться.

– Вот эта черта мне больше всего и нравится, – возразила мисс Геббард, – я люблю нервных и робких мужчин.

– А я наоборот. Это придает им что-то смехотворное, а я могу простить все, только не это. Сама не знаю, почему. Благодарению небу, мой Сэм не может показаться смешным, если бы даже захотел. Он поразительный человек, Джэн. Он напоминает мне рыцаря Круглого Стола. Поглядели бы вы, как сверкают его глаза!

Мисс Геббард встала и потянулась.

– Завтра утром я буду на палубе, и, если вы сможете устроить так, чтобы его глаза сверкали приблизительно между половиной десятого и десятью, я буду очень рада полюбоваться на них.

Глава V

Мучения Юстеса

– Господи боже мой, – вскричал Юстес Хайнетт.

Он во все глаза глядел на силуэт, выступавший над ним в сумеречном свете, который проникал в каюту через иллюминатор. Было половина восьмого вечера, и Юстес только-что проснулся, не успев еще стряхнуть с себя видения кошмарного сна; вот почему ему показалось, что фигура, стоявшая над ним, не что иное, как продолжение кошмара. Но тут он вдруг сообразил, что это его кузен Самюэль Марлоу. Он узнал его, но никак не мог понять, почему у него такой странный вид. Была ли то игра сумеречного света, или действительно лицо его стало черным, а рот внезапно увеличился в шесть раз и казался ярко красным.

Сэм повернулся. Он глядел на себя в зеркало с видимым удовлетворением, которое всякому беспристрастному наблюдателю показалось, бы необоснованным. Нет, Хайнетт не пал жертвой обмана зрения. Лицо его кузена было действительно черным. Повернувшись к зеркалу, он еще раз провёл по своей физиономии жженой пробкой, чтобы зачернить ее еще больше.

– Хэлло! Ты не спишь? – спросил он, поворачивая выключатель.

Юстес отпрянул назад, точно испуганная лошадь. И в профиль лицо его приятеля казалось довольно странным, теперь же оно положительно вызывало ужас. Ничего подобного Юстесу не снилось даже во сне. А между тем за последние дни его больное воображение рисовало такие фантастические фигуры, как, например, слонов в цилиндрах. Вид Сэма буквально ошеломил беднягу. Это лицо прямехонько переносило его в какой-то другой ужасный мир.

– Что?.. Что это?.. Что?.. – пробормотал он.

Сэм снова погляделся в зеркало и потер себе нос жженой пробкой.

– Ну, как? – спросил он.

Юстесу показалось, будто его кузен рехнулся. Он никак не мог понять, чтобы человек в здравом уме, вымазав себе лицо сажей, еще спрашивал, какое впечатление он производит.

– Достаточно ли красны мои губы? Я гримируюсь для концерта. Он начнется через полчаса, хотя я, кажется, буду занят только во втором отделении. Скажи по-дружески, подмазать еще уши или они и так уже достаточно черны,

Любопытство Хайнетта было возбуждено.

– Что же ты собираешься исполнять на этом концерте?

– Видишь ли, меня завербовали чуть не силой. Прошел слух, что я хороший артист, ну, вот они и прилипли ко мне, как мухи. – Сэм подчернил себе уши. – Да и невеста тоже настаивает на моем выступлении.

– Твоя невеста?

– Ну, да, девушка, с которой я обручился. Разве я тебе не рассказывал об этом?

– Мои худшие опасения оправдались, со вздохом пробормотал Юстес. – Скажи, кто она?

– Разве я не называл тебе ее имени?

– Нет.

– Странно, как это я забыл. – Он напевал какую-то арию, подмазывая себе нос. Довольно забавное совпадение – ее зовут Беннетт.

– Она, может быть, родственница?

– Возможно. У девушек очень часто бывают родственницы.

– А как ее зовут?

– Это тоже замечательное совпадение. Ее зовут Вильгельмина.

– Вильгельмина?

– Ну, да, на свете могут быть сотни девушек, которых зовут Вильгельмина Беннетт. Просто совпадение

– Какого цвета у нее волосы? – спрашивал Юстес глухим голосом. – Волосы? Какого цвета у нее волосы?

– Волосы? Постой, дай подумать! Ты спрашиваешь, какого цвета у ней волосы? Их можно назвать медно-красными или еще лучше тициановскими.

– Это мне безразлично. Ты мне скажи, рыжие у нее волосы или нет?

– Рыжие? Да, пожалуй. Пожалуй, это самое правильное определение. Теперь и мне кажется, что волосы у нее рыжие.

– Нет ли у ней привычки хватать собеседника за руку, если она чем-нибудь восхищена или взволнована.

– Совершенно верно, есть.

Юстес резко вскрикнул.

– Сэм, – прошептал он, – в состоянии ли ты будешь перенести удар?

– Валяй, не бойся.

– Держись крепче!

– Держусь!

– Девушка, с которой ты обручился, та самая девушка, которая обещала выйти за меня замуж!

– Так, так, – сказал Сэм.

Наступило молчание.

– Приношу свои извинения и все такое прочее, – вымолвил Сэм.

– Пожалуйста, не извиняйся, возразил Юстес. – Бедняга, я не чувствую к тебе ничего, кроме бесконечного сострадания. – Он потянулся и пожал руку Сэму. – Ты в моих глазах, точно жаба, придавленная автомобилем.

– Ну, что же, при желании можно и в этом усмотреть своего рода поздравление и пожелание счастья.

– А тут еще, – продолжал Юстес взволнованным голосом, – ты должен выступать в концерте?

– А почему бы мне не выступить в концерте?

– Дорогой мой, у тебя немало ценных качеств, но тебе никогда не следует петь. Ты не можешь петь. Я не хочу обескураживать тебя, но много лет тому назад ты разыграл из себя большого болвана на школьной вечеринке. С сожалением должен признаться тебе, что это я запустил в тебя тогда куском масла, но мне казалось, что иного выхода нет.

Самюэль вскочил.

– Так это ты запустил в меня маслом?

– Я.

– Жаль, что не знал этого раньше. Ты мне измазал весь воротник.

– Но ведь это было семь лет тому назад! За это время ты мог отдать его в стирку. He станем, однако, останавливаться на прошлом. Подумаем лучше, как выпутаться тебе теперь из этой грязной истории.

– Но я вовсе не хочу выпутываться. Я уверен, что мой номер будет гвоздем программы.

– Гвоздь программы? Ты с твоим голосом.

– Да я и не собираюсь петь. Я исполню пародию на Франка Тинни, в которой я с успехом выступал в университете. Ты разве не помнишь? Ты сидел за роялем и изображал капельмейстера. А что, Юстес, если бы ты пошел со мною наверх и про аккомпанировал мне. Ведь тебе не нужно репетировать для этого. Ты хорошо помнишь, как идет сцена… «Хэлло, Эрнест! Хэлло Фрэнк!». Так пойдешь?

– Я могу сидеть только за таким роялем, который крепко привинчен к полу, а не качается подо мною.

– Чепуха. Судно устойчиво, как скала, a море спокойно, как мельничный пруд.

– И все-таки я вынужден отказаться.

– Ну, что ж, придется как-нибудь приспособить Мортимера. Мы с ним репетировали целый день, и, кажется, он начинает понимать. Но он не совсем подходит для этой роли, у него, как бы это сказать, ни слуху ни вдохновения. Но раз ты не хочешь… Пойду, загляну к нему в каюту. Я обещал прорепетировать с ним еще раз перед концертом.

Дверь затворилась за Марлоу, и Юстес, лежа на спине, предался меланхолическим размышлениям. Он был до глубины души потрясен печальной историей, случившейся с его кузеном. Он знал, что значит быть обрученным с Вильгельминой Беннетт. Это все равно, что подняться на воздушном шаре на огромную высоту и свалиться оттуда на каменную скалу.

Размышления его были прерваны внезапным появлением Сэма. Юстес испуганно выглянул со своей койки. Лицо его кузена было слишком сильно вымазано сажей, чтобы на нем можно было прочесть волновавшие его чувства, однако, судя по его жестикуляции, не все обстояло благополучно.

– В чем дело?

Сэм опустился на диванчик.

– Этот дурак испортил все дело.

– Дурак? Какой дурак?

– На свете есть только один дурак: Брим Мортимер, чтобы его черти побрали! Конечно, найдутся и другие, но никто не заслуживает этого звания в такой мере, как он. Он отказывается принимать участие в концерте. Он буквально посадил меня на мель. Я заглянул к нему в каюту, как мы условились, и вдруг вижу, – парень лежит на койке и стонет.

– Но ты же, кажется, сказал, что море спокойно, как пруд?

– Не в том дело. Он совершенно здоров! Просто этот идиот вбил себе в голову сделать перед обедом предложение Билли. Он любит ее уже несколько лет, но до сих пор молчал. Ну, она, конечно, ответила Бриму, что уже дала мне слово, и это так подействовало на него, что, по его словам, при одной мысли сесть за рояль и аккомпанировать мне у него переворачиваются все внутренности. Он собирается провести весь вечер в постели и читать Шопенгауэра.

– Но это же великолепно! Таким образом твой выход не состоится.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты же не можешь появиться один. Уверяю тебя, когда-нибудь ты поблагодаришь его за это.

– Ты думаешь, что я откажусь от участия в концерте? Ты думаешь что я решусь разочаровать любимую девушку? Да я скорей умру!

– Но не можешь же ты выступить без аккомпаниатора

– У меня есть аккомпаниатор.

– Ах, есть?

– Да. Маленький, плюгавенький, с зеленым лицом и большими ушами.

– Кто это такой? Я его не знаю?

– Нет, знаешь. Это ты!..

– Я?..

– Да, ты! Сегодня вечером ты будешь мне аккомпанировать.

– Мне очень жаль огорчать тебя, но это невозможно. Я уже высказал тебе по этому поводу мое мнение.

– Но ты изменил его.

– Нет, не изменил.

– Ну, так скоро изменишь, и я тебе скажу, почему. Если ты не встанешь с этой проклятой койки, на которой валяешься целыми днями, то я сейчас позвоню Джону Мингли и попрошу его принести мне сюда обед и буду есть его на твоих глазах.

– Но ты уже обедал…

– Я пообедаю еще раз. Я с удовольствием съем кусок жирной жареной свинины.

– Замолчи, умоляю тебя!

– Кусок жирной жареной свинины с картофелем и капустой, – твердо повторил Сэм: – и стану есть его вот здесь, на этом самом диванчике. Что ты на это скажешь?

– Ты не сделаешь этого, взмолился Юстес.

– Нет, сделаю.

– Но я не могу тебе аккомпанировать, ведь я совершенно забыл эту вещь.

– Пустяки! Я вхожу и говорю: «Хэлло, Эрнест» и ты отвечаешь: «Хэлло, Фрэнк», и затем ты помогаешь мне рассказать случай в пульмановском вагоне. Каждый ребенок может сделать это.

– Может-быть, на пароходе есть какой-нибудь ребенок?..

– Нет, я хочу тебя. С тобой я буду чувствовать себя увереннее. Мы это разыгрывали с тобою прежде…

– Но, право… Я не знаю…

Сэм поднялся и протянул палец к звонку.

– Стой, стой, – воскликнул Юстес. – Я согласен.

Сэм опустил руку.

– Отлично, – сказал он. – Мы сейчас прорепетируем, пока ты будешь одеваться. «Хэлло Эрнест!..»

– «Хэлло, Франк! – ответил Юстес упавшим голосом, отыскивая брюки, давно лежавшие без всякого употребления.

Глава VI

Инцидент в концерте

Концерты на пароходах даются обычно в пользу вдов и сирот моряков, и, побыв на некоторых из них, можно быть уверенным, что каждая честная вдова или сирота скорее согласится умереть голодной смертью, чем быть причиной подобной пытки. Обычно они начинаются длинной речью главного устроителя концерта, настолько длинной, что зрителей удерживает на местах одна лишь мысль о том, что будет после. А после начинается самое страшное.

Марлоу и Хайнетт были поставлены на программе последним номером. До них в зале происходили разные мрачные вещи. Лектор, который должен был читать о ловле рыб в морских глубинах, осуществил свою угрозу и добросовестно использовал свою тему, при чем первые пятнадцать минут были посвящены исключительно описанию трески. Затем был исполнен романс «Розовый куст», при чем публику волновало сомнение, не придется ли ей услышать его еще раз после перерыва, ибо носились упорные слухи, что другая дама не поддается никаким мольбам и настаивает на своем желании спеть этот же романс.

Какой-то юноша прочитал «Гунга Динг» и, неправильно истолковав рукоплескания публики, выражавшей свой восторг по поводу окончания декламации, прочел второе стихотворение. Его сестра, – такие недостатки обычно носят фамильный характер, – пропела: «Мой серенький домик на западе», исполнив эту вещь довольно мрачно, ибо она хотела исполнить «Розовый куст» и с тем же упорством, какое проявил ее брат, вышла и спела еще раз на бис. Слушатели начали просматривать программу, чтобы убедиться, сколько времени еще продлится концерт. Они с изумлением прочли:

7. Небольшая пародия. . . C. Mapлoy.

В зале можно было видеть красивых женщин и статных мужчин. Пародия… Многие из присутствующих были опытными путешественниками, и это слово заставило их вспомнить те случаи, когда участники подобных концертов пародировали целую серию диккенсовских персонажей или с помощью нескольких шляп и двух-трех париков пытались изображать Наполеона, Бисмарка, Шекспира и других прославленных покойников. В этой маленькой строчке программы ничто не указывало на характер пародии, которую собирался исполнить С. Марлоу. Приходилось сидеть, ждать и надеяться, что она будет непродолжительна.

У всех несколько упало сердце, когда они увидели, что Юстес занял место у рояля. Пианист! Это могло означать, что еще будут петь. Наиболее пессимистические слушатели высказывали опасения, что сейчас будут исполнены пародии на известных оперных артистов, что является настоящим бичом таких концертов. Все с опаской поглядывали на Хайнетта. Что-то необычайно мрачное было в самой внешности этого человека. Лицо его было бледно и истощено, это было лицо человека, собирающегося совершить акт, от которого содрогнется человечество. Они ведь не знали, что бледность лица Юстеса была вызвана легким дрожанием, которое ощущается даже в самые спокойные ночи на каждом океанском пароходе и вызывается работой машин. Несколько капель холодного пота блестели на лбу Юстеса. Он глядел прямо перед собою незрячими глазами, упорно стараясь думать о Сахаре.

Он так сильно сосредоточился на этой мысли, что даже не заметил Билли Беннетт, сидевшую в первом ряду. Билли же следила за ним с некоторым смущением. Ей было неприятно, что она сидит на самом виду. Она сделала это по настоянию Джэн Геббард, желавшей во что бы то ни стало сидеть в первом раду. Она всегда сидела в первом ряду на священных плясках в Африке, и это вошло у нее в привычку.

Чтобы не встретиться взглядом с Хайнеттом, Билли раскрыла веер и повернулась к Джэн. Ее поразило, что подруга пристально смотрит перед собою, не спуская глаз с Юстеса. Вдруг из груди Джэн вырвалось восклицание удивления на каком-то мало известном диалекте Северной Нигерии.

– Билли, – прошептала она.

– В чем дело, Джэн?

– Кто этот человек за роялем? Знаете ли вы его?

– Немножко, – отвечала Билли. – Его зовут Хайнетт. А что?

– Это тот самый человек, которого я встретила в подземке. – Она перевела дух. – Бедняга, какой у него жалкий вид!

В это мгновение Юстес Хайнетт, сделав над собою усилие, поднял руки и ударил по клавишам, в этот же момент открылась дверь, и на другом конце зала появилась фигура, при виде которой вся аудитория конвульсивно затрепетала, предчувствуя, что ей предстоит пережить нечто худшее, чем она ожидала.

Фигура была облечена в какую-то ярко-красную материю. Лицо было густо вымазано сажей, а под носом проведена яркая черта, до невозможности увеличивавшая рот. Фигура подвигалась вперед с сигарой в зубах.

– Хэлло, Эрнест! – воскликнула фигура.

Наступила напряженная пауза, как будто вошедший ждал ответа, но в зале царила гробовая тишина.

– Хэлло, Эрнест!

Люди, сидевшие ближе к роялю, и в особенности Джэн Геббард, заметили, что бледное лицо аккомпаниатора вдруг побледнело еще более. Глаза его совершенно остекленели под влажными бровями. Он походил на человека, который видит перед собою какое-то страшное привидение. Аудитория была безусловно на его стороне. Она сама испытывала тоже самое.

В планах, которые строит человек, имеется обычно какой-нибудь маленький стежок, незначительная ошибка в расчете, которая сводит на нет все предположения. Если бы Юстес мог отнестись к делу хладнокровнее, он согласился бы, что любая пародия на мистера Тинни требует наличия закуренной сигары. Но сейчас эта сигара явилась для него полной неожиданностью и произвела такое впечатление, как если бы он услышал голос из потустороннего мира. Весь бледный, он уставился на нее, точно Макбет на дух Банко. Это была крепкая, полная жизненной энергии, сигара, и клубы ее дыма легко вились вокруг его носа. Челюсть у него отвисла. Глаза ввалились. Он стал похож на одну из тех морских рыб, о которых так обстоятельно рассказывал сегодняшний лектор. Затем с визгом испуганного животного он вскочил со своего места и кинулся на палубу.

Джэн Геббард поднялась со своего места и последовала за ним. Она была глубоко взволнована. Еще в то время, когда он сидел бледный и жалкий у рояля, ее великодушное сердце стремилось к нему, а теперь, при виде его страданий, в ней поднялось на поверхность все, что было прекрасного и мужественного в ее натуре. Одним движением мощной руки она отбросила в сторону стюарда, случайно оказавшегося на ее дороге, и кинулась вслед за молодым человеком.

Сэм Марлоу следил за исчезновением своего кузена с таким растерянным видом, точно он утратил всякое представление о месте и времени. Генерал, покинутый своими солдатами на поле битвы, не мог бы чувствовать себя более одиноким. Из всех вещей на свете пародия на мистера Фрэнка Типни самая трудная вещь для исполнения в единственном числе. Человек за роялем прямо необходим. Он является самой сущностью всего представления. Без него все погибло. Одно мгновение Сэм стоял в полном недоумении. Но тут ему бросилась в глаза открытая дверь залы. Он направился к ней и исчез. Этим закончилась его попытка оказать содействие и помощь сиротам и вдовам моряков.

Напряженное состояние залы рассеялось. Пародия была признана удачной своей неоспоримой краткостью. Многие из присутствующих не раз видели хороших имитаторов, но более кратких представлений им видеть не приходилось. Зал задрожал от рукоплесканий.

Но это не было бальзамом утешения для Самюэля Марлоу. Да он не слышал этих рукоплесканий. Он бросился к себе в каюту и, растянувшись на нижней койке, в отчаянии кусал подушку.

Глава VII

Разбитые сердца

Кто-то постучал в двери. Сэм в недоумении присел на койке. Он потерял всякое представление о времени.

– Кто там?

– Я принес вам записку, сударь.

Это был бесстрастный голос стюарда Мидгли. Стюарды пароходной компании Уайт-Стар, кроме того, что являются самыми цивилизованными и в высшей степени обязательными людьми, обладают еще мягкими и приятными голосами. Такой стюард, даже если он будит вас в половине седьмого утра, чтобы сообщить, что ванна готова, когда вы полны желания спать до двенадцати, кажется не человеком, а настоящим соловьем.

– Что?

– Записку, сударь.

Сэм вскочил и зажег свет. Он подошел к двери и взял записку от Мидгли, который, исполнив свою миссию, отступил в полном порядке по коридору. Сэм с трепетом взглянул на письмо. Почерк был незнакомый, но взором любви он узнал его. Это был именно тот почерк, которым должна была писать Билли, – круглый, ровный, каким пишут все девушки, обладающие горячим сердцем. Он вскрыл конверт.

«Пожалуйста, придите на верхнюю палубу. Мне нужно поговорить с вами». Сэм не скрыл от себя, что он был слегка разочарован. Не знаю, какое впечатление произвело бы на вас такое письмо, но Сэм считал, что в качестве первого любовного послания оно могло бы быть несколько длиннее и, пожалуй, чуть-чуть теплее. Точно так же с девушкой не случилось бы ничего, если бы она подписала под ним свое имя.

Но, разумеется, все это были мелочи. Она, наверно, торопилась, и так далее. Самое главное – он сейчас увидит ее. Именно в теплой женской ласке и симпатии больше всего нуждался теперь Самюэль Марлоу. Он смыл с себя сажу, переменил костюм и отправился на верхнюю палубу.

Она стояла у перил, глядя на далекий горизонт. На небе сиял полный месяц. К югу свет его падал на море, и светлая полоска казалась серебряным берегом какого-то далекого волшебного острова. Девушка, по-видимому, была погружена в свои мысли и повернулась, только услышав, как Сэм стукнулся головою о какую-то деревянную перекладину.

– А, это вы!

– Да.

– Вы заставляете себя долго ждать.

– Нелегкая работа, знаете, смыть с себя сажу, – стал объяснять Сэм. – Вы даже представить себе не можете, как въедается эта штука в кожу. Приходится прибегать к маслу…

Она вздрогнула.

– Не надо…

– Как же не надо? Ведь эта жженая пробка!

– Не надо рассказывать мне о таких отвратительных вещах. – В голосе ее послышались почти истерические нотки. – Я не хочу ничего слышать о жженой пробке до самой смерти.

– У меня такое же чувство. Сэм сделал шаг к ней. – Дорогая, – заговорил он тихим голосом, – как это похоже на вас позвать меня сюда. Я знаю, что вы думали при этом. Вы думали, что меня необходимо приласкать. Вы хотели выказать мне симпатию, залечить мои душевные раны, обнять меня и сказать, что мы любим друг друга, а до остального нам нет никакого дела.

– Вовсе не это.

– Не это?

– Нет.

– Не это? – Он в недоумении посмотрел на нее. – Я думал, вы хотите утешить меня. Я только что пережил неприятное мгновение, перенес тяжелый удар…

– А я, – страстно заговорила она, – я не перенесла удара?

Он сразу размяк.

– Неужели вы тоже перенесли удар? Бедняжка. Сядьте и расскажите мне все.

Она отвернулась от него, стараясь подавить душевную борьбу.

– Неужели вы не понимаете, какой удар перенесла я? Я думала, вы витязь.

– Чему дивитесь?

– Я говорю, я вас считала за витязя.

– Ах, извините!

Какой-то матрос появился на палубе, завязал какой-то канат и снова исчез. Матросы легко зарабатывают свой хлеб.

– Так что? – переспросил Сэм, когда матрос ушел.

– Я забыла, что я сказала.

– Что-то относительно витязя.

– Да, я вас считала за витязя, за рыцаря.

– Очень хорошо.

– Но вы не то, что я думала.

– Не то?

– Нет.

– Нет?

Наступила пауза. Сэм чувствовал себя обиженным и растерянным. Он никак не мог понять ее настроения. Он шел, ожидая, что она приласкает и утешит его, а она была холодна, как ледяная гора. По какой-то циничной аccoциации ему вспомнилось несколько строк стихотворения, которое ему пришлось переписать сто раз в школе в наказание за то, что он принес в церковь белую мышь.

О, женщина, пока легка,

Та-та, та-та, к руке рука,

Но если горе иль нужда,

Та-та, та-та, верна всегда.

Он уже забыл теперь точно слова этого стихотворения, но смысл его был таков, что женщина, как бы она ни относилась к человеку во время его материального благополучия, всегда готова утешить и приласкать его в несчастье. Как мало знал поэт женщин!

– Почему же? – нерешительно вымолвил он.

Она слегка всхлипнула.

– Я возвела вас на пьедестал, а у вас оказались глиняные ноги. Вы разбили тот образ, который я создала. Я больше не могу думать о вас, не представляя вас в то же время таким, каким вы стояли сейчас в зале – растерянным и беспомощным…

– Да, но что же я мог сделать, если пианист убежал?

– Что-нибудь. Ей пришли на память слова, только-что вчера сказанные ею Джэн Геббард: «Я не могу простить человеку, если он кажется смешным». – И что за мысль, вскричала она, – пришла вам в голову пародировать Берта Вильямса?

Сэм был возмущен.

– Я вовсе не собирался пародировать Берта Вильямса. Это была пародия на Фрэнка Тинни.

– Почем же я знаю?

– Я сделал все, что мог, – мрачно проговорил Сэм.

– Это была ужасная мысль с вашей стороны.

– Я сделал это ради вас.

– Знаю! Чувствую свою вину. Она опять вздрогнула. Затем вдруг протянула ему маленький черный шарик. Возьмите его.

– Что это такое?

– Это подушечка для булавок, которую вы вчера купили мне в подарок. Единственный подарок от вас. Возьмите его обратно.

– Не желаю. Что я с ним буду делать?

– Вы обязаны взять его назад, – проговорила она тихим голосом. – Как символ.

– Как что?

– Как символ нашей разбитой любви.

– При чем же тут эта штука?

– Я не могу выйти за вас замуж.

– Что? Перестаньте!

– Не могу.

– Ну, бросьте, что за глупости, – продолжал храбриться он, хотя сердце у него упало. Она отрицательно покачала головой.

– Не могу.

– Фу, черт возьми!

– Не могу. Я очень странная девушка…

– Вы очень глупая девушка!..

– Послушайте, какое право вы имеете говорить мне такие вещи? – вспылила она.

– А я не понимаю, какое право имеете вы говорить мне, что не можете выйти за меня замуж и совать мне в руки какие-то дурацкие штуки, с жаром возразил он.

– Ах, вы не понимаете?

– Пусть меня заберут черти, если я понимаю!

– Когда я согласилась выйти за вас замуж, вы казались мне героем. Вы олицетворяли для меня все, что только есть благородного, смелого и чудесного. Мне стоило закрыть глаза, чтобы представить, как вы прыгаете в воду через перила. Теперь же, голос ее задрожал, – когда я закрываю глаза, я вижу перед собой человека с отвратительным черным лицом – посмешище всего парохода. Как же я могу выйти за вас замуж?

– Послушайте, вы говорите обо мне так, как будто бы у меня закоренелая привычка мазать сажей лицо. Вы говорите так, точно ожидаете, что я явлюсь в церковь и предстану пред алтарем с лицом, вымазанным сажей.

– Я постоянно буду думать о вас и представлять себе вас таким, каким видела сегодня вечером. – Она печально посмотрела на него. – У вас и сейчас левое ухо замазано сажей.

Он попытался взять ее за руку, но она отстранилась от него. Он отпрянул, точно его ударили.

– Так значит конец? – проговорил он.

– Да. На кончике уха и немного на щеке.

– Конец? – повторил он.

– Пойдите лучше вниз и попросите стюарда, чтобы он принес вам еще масла.

Он горько рассмеялся.

– Этого нужно было ждать. Я должен был знать, что так случится. Юстес предостерегал меня. Он был прав. Он знает женщин. О, женщины! Каких только преступлений не совершали женщины! Кто предал, этот… как он там называется? Женщина. Кто погубил… погубил… кто погубил… как его? Женщина… И так во всем. Значит, нам остается только распрощаться?

– Да.

– Так прощайте, мисс Беннетт.

– Прощайте, – печально произнесла Билли. Извините меня.

– О, стоит ли говорить об этом!

– Надеюсь, вы меня понимаете?

– Вы все прекрасно объяснили мне.

– Надеюсь… надеюсь, вы не будете страдать?

– Страдать? – Сэм издал что-то похожее на вой белуги. – Страдать? Ха-ха-ха! Как могла прийти вам в голову подобная мысль? Я смеюсь. Как видите, я хохочу. Я рад, что мне удалось спастись. Ха, ха, ха!

– С вашей стороны весьма неприлично и грубо говорить мне подобные вещи.

– Мне это напоминает фильм, который я видел в Нью-Йорке под названием: «Уцелевший от эшафота».

– О!

– Нет, я не страдаю. И почему бы мне страдать? Зачем, вообще, нужно мужчине жениться? Не понимаю! Разве я не веду веселую жизнь холостяка? Мой дядя Чарли имел обыкновение говорить: «Лучше жениться, чем получить удар копытом в голову», но этот человек был оптимистом. Спокойной ночи, мисс Беннетт. И прощайте навсегда.

Он повернулся на каблуках и зашагал по палубе. С ясного неба луна продолжала насмешливо озарять его. Он говорил смело. Даже самый требовательный критик должен признать, что он ушел с честью. Но сердце у него уже ныло.

Подходя к каюте, он был неприятно поражен, услышав за дверью чей-то высокий тенор.

Сэм гневно открыл дверь. Тот факт, что Юстес все еще дышал, был уже сам по себе достаточно неприятен для него, – он воображал, что кузен его бросился через борт и плыл теперь где-нибудь далеко за пароходом, но что он еще к тому же и пел, это было уже прямо возмутительно. Сэму казалось, что Юстес должен был лишиться дара речи от одних угрызений совести. Вместо этого, он казался веселым и здоровым. По-видимому, у этого человека вообще не существовало совести.

– Так вот ты где? – мрачно обратился к нему Сэм.

Юстес весело взглянул на него. За тот короткий промежуток времени, что Сэм не видал его, в этом молодом человеке произошла необыкновенная перемена. Его остекленевший взор оживился. Глаза положительно сияли. В лице было то грубо-самодовольное выражение, которое можно видеть на картинках реклам, рекомендующих вязаные кальсоны. Если бы Юстес был не Юстес, а рисунок, занимающий целую страницу в каком-нибудь журнале, с подписью: «Мой дорогой друг, я всегда ношу кальсоны «Сиксби», то и тогда он не мог бы казаться более самодовольным.

– Хэлло, – сказал он, – а я как раз думал, куда это ты пропал?

– А тебе что за дело? – холодно ответил Сэм. – Скажи лучше, куда ты пропал и почему? Несчастный, презренный червь! Что ты можешь сказать в свое оправдание? Почему ты сбежал и погубил меня?

– Виноват, старина. Я не предвидел сигары. Все шло сравнительно хорошо, пока я не почувствовал запаха табачного дыма. Тут у меня потемнело в глазах и осталось только одно желание немедленно выбежать на палубу и утопиться.

– Так почему же ты не исполнил своего намерения? – строго допрашивал его Сэм. – Может-быть, тогда я простил бы тебя? Но вернуться и распевать здесь песни…

В глазах Юстеса мелькнул какой-то огонек.

– Я расскажу тебе все, – проговорил он. Случилась удивительная история. Почти чудо. Такая вещь, которая заставляет поверить в судьбу и все такое прочее. Неделю тому назад я ехал по подземке в Нью-Йорке…

Он остановился, чтобы дать время Сэму выругать по порядку подземку и Нью-Йорк.

– В чем дело, дорогой мой?

– Ни в чем.

– Нет, у тебя что-то есть на душе, – настаивал Юстес. – Я вижу это. Что-то случилось и вывело тебя из равновесия. Расскажи, что с тобою?

– Ха, ха!

– Я уверен, что тут дело не в концерте. Это уже прошло. Разумеется, после моего неожиданного исчезновения ты остался стоять дурак дураком перед публикой, но ведь не это смущает тебя. Такие вещи скоро забываются.

– Забываются? Так позволь сказать тебе, что после всего этого моя невеста отказала мне.

Юстес вскочил с протянутой рукой.

– Не может быть? Но это же очаровательно. Позволь поздравить тебя. Это самая шикарная вещь, которая могла случиться. Поверь, это не пустые слова. Я сам был помолвлен с нею, вот потому-то я и говорю тебе – ты дешево отделался, Сэм

Сэм отвел его руку. Будь на месте этой руки шея Юстеса он охотно пожал бы ее. Ho пожимать этому человеку руку у него не было никакой охоты.

– Мое сердце разбито, с достоинством произнес он.

– Это чувство пройдет и уступит место признательности. Я знаю. Сам был в такой переделке. Ведь… что такое… Вильгельмина Беннетт? Плоть, кровь и копна волос.

– Ничего подобного, – с возмущением ответил Сэм.

– Извини, пожалуйста, я говорю, как эксперт. Я знаю ее и повторяю: «кровь, плоть и копна волос».

– Она – единственная девушка в мире, и, благодаря твоему идиотскому поведению, я лишился ее.

– Ты сказал: единственная девушка в мире, подхватил Юстес. – Если хочешь узнать что-нибудь об единственной девушке в мире, так я тебе расскажу. Неделю тому назад я ехал по подземке в Нью-Йорке.

– Я ложусь спать, – неожиданно заявил Сэм.

– Ну, что ж? – я буду рассказывать, пока ты будешь раздеваться.

– Не желаю слушать.

– Неделю тому назад, продолжал Хайнетт, я ехал по подземке в Нью-Йорке и разговорился с девушкой, у которой было охотничье ружье.

Сэм что-то пробормотал по адресу девушек, которые ездят по подземке с охотничьими ружьями.

– Это была родственная мне душа, – спокойно, но упорно продолжал Юстес. – В то время я еще не сознавал этого, но так оно было в действительности. У нее были серьезные карие глаза, красивое лицо и охотничье ружье.

– Она не застрелила тебя из этого ружья?

– Чего ради?

– По-моему эта девушка большая дура, – разочарованно произнес Сэм. – Представлялся единственный случай в жизни, и она пропустила его. Где моя пижама?

– Я не видал твоей пижамы. Она рассказывала мне об этом ружье, которым пользуются специально для охоты на слонов. Потом она объяснила мне, куда нужно целить, когда стреляешь в гиппопотама, как приготовить питательный суп из манговых плодов и что делать, если тебя укусит проволочная змея с острова Борнео. Можешь себе представить, какой бальзам она пролила на мое больное сердце. Сердце у меня, ты, конечно, помнишь, в тот момент сильно страдало, ибо прошло всего лишь несколько дней после моей размолвки с Вильгельминой Беннетт. Мы расстались у 66-ой улицы, и, как это ни странно, я совершенно забыл о ней.

– Поступи также и теперь.

– То есть?

– Позабудь о ней опять.

– Этого я никогда больше не сделаю, серьезно ответил Юстес. – У нас родственные души. Мы созданы друг для друга… Вон твоя пижама лежит в углу. Как могу я позабыть ее после этого? Так я сказал тебе, что мы расстались с нею, и я не имел ни малейшего представления о том, что она едет на этом же пароходе. И вдруг она подошла ко мне, когда я корчился на палубе…

– Ты корчился? – переспросил Сэм с видимым интересом.

– Да, конечно.

– Это хорошо.

– Но не долго.

– Это хуже.

– Она подошла и излечила меня. Сэм, эта девушка – ангел!

– Погаси свет, когда закончишь.

– По-видимому, она понимала без слов, что я испытывал. Есть такие положения, при которых всякие слова излишни. Она ушла и вернулась с какой-то микстурой в стакане. Не знаю, что это была за микстура, но в состав ее несомненно входит Кабуль. Она поднесла стакан к моим губам. Она заставила меня выпить микстуру. Она сказала, что всегда давала эту микстуру в Африке быкам, когда они упрямились и не хотели идти. Так вот, хочешь верь, хочешь не верь. Ты спишь?

– Да.

– Верь мне или не верь, но через две минуты я уже не чувствовал тошноты, вызванной твоей сигарой. Более того, я сам курил. Я прогуливался с нею по палубе, забыв о своих мучениях. Я даже отваживался от времени до времени бросать взгляд на море и разговаривать о красоте и очаровании лунного света на воде…Я высказал несколько горьких истин о женщинах, когда сел на этот пароход. Теперь я беру все слова обратно. Их еще можно применить к девушкам вроде Вильгельмины Беннетт, но нельзя относить ко всему женскому полу целиком. Джэн Геббард вернула мне веру в женщин. Сэм! Сэм!

– Чего тебе?

– Я говорю, Джэн Геббард вернула мне веру в женщин.

– Ну, и прекрасно.

Юстес Хайнетт разделся и лег в постель. Нежно улыбаясь, он загасил свет. Наступило долгое молчание, нарушаемое только отдаленным ворчанием машин. Приблизительно в половине первого ночи с нижней койки раздался голос:

– Сэм!

– Чего еще?

– Она вся овеяна какой-то нежной женской силой, Сэм. Она рассказывала мне, что однажды заколола шляпной булавкой пантеру.

Сам проворчал что-то и повернулся на другой бок.

Опять наступило молчание.

– Мне кажется, пантеру, – повторил спустя четверть часа Юстес Хайнетт. – Пантеру или пуму.

Глава VIII

Сэр Мэлэби вносит предложение

§ 1

Неделю спустя после того, как пароход «Атлантик» прибыл в Саутгемптон, Сэма Марлоу можно было часто видеть, – и его действительно видели местные жители, – на скамье на эспланаде приморского городка Бингли в графстве Суссекс. Все купальные местечки южного побережья Англии представляют собою не что иное, как кляксы на ландшафте, и, хотя я знаю, что говоря так, я рискую оскорбить патриотическое чувство некоторых людей, я все же должен сказать, что Бингли особенно противное местечко. Асфальт на эспланаде Бингли способен произвести на вас еще более гнетущее впечатление, чем асфальты всех других эспланад. Швейцары и официанты в Палас-Отеле, где остановился Сэм, побили рекорд по части нерасторопности и неосведомленности и составляют предмет зависти и отчаяния всех других швейцаров во всех других Палас-Отелях южного побережья Англии. По мрачности пейзажа Бингли – нечто совершенно исключительное. Самые волны, разбивающиеся о прибрежные камни, кажется, с отвращением вползают на берег, словно возмущенные тем, что судьба забросила их в такое отвратительное место.

Почему же в таком случае Сэм Марлоу приехал в эту дыру? Чего ради, имея в своем распоряжении всю Англию, он избрал забытый богом Бингли.

Просто потому, что он разочаровался в любви.

Нет ничего любопытнее тех мириадов путей, которыми у различных людей проявляется разочарование в любви.

Вы не найдете двух индивидуумов мужского пола, которые одинаково реагировали бы на женское коварство. Archilochum, например, по свидетельству римского писателя ргоргio rabies armavit iambo. Не стоит, я думаю, притворяться из вежливости, будто я уверен, что вы поняли эту фразу. Поэтому я уж лучше переведу ее. Rabies – отчаяние, armavit – вооружило, Archilochum – Архилоха, iambo – ямбом, рrорrio – собственного изобретения. Другими словами, когда поэт Архилох был отвергнут любимой им женщиной, он утешился тем, что отправился к себе и стал писать о ней сатирические стихи новым размером, который он придумал немедленно после ухода из ее дома. Вот какое действие произвело на него разочарование в любви.

С другой стороны, недавно в одной из лондонских газет мы прочитали, что Джон Симонс (тридцать один год), мясник по профессии, обвинялся на суде в нападении на должностное лицо, находившееся при исполнении служебных обязанностей. При этом мясник пользовался далеко не изысканным языком, что заставило вышеупомянутое должностное лицо опасаться за свою жизнь. Констебль Риггс показал, что вечером в одиннадцатом часу, когда он совершал обход, подсудимый подошел к нему и, предложив ему четыре пенса, если он положит его на обе лопатки, снял с правой ноги сапог и запустил им в голову констебля. Подсудимый признал правильность предъявленных к нему обвинений, но просил о снисхождении, заявив, что незадолго перед тем он крупно поссорился со своею молодой женой, и это сильно взволновало его.

Ни один из этих способов не прельщал Самюэля Марлоу. Он думал найти забвение, уединившись на неделю в Палас-Отеле в Бингли. То же самое чувство толкало других людей при аналогичных обстоятельствах удаляться в скалистые горы и охотиться там на медведей.

Палас-Отель до известной степени смягчил его страдания. Во всяком случае отельная прислуга и отельная кухня дали его мыслям иное направление. Правда, сердце у него еще ныло, но он все же чувствовал себя теперь в силах отправиться в Лондон к отцу, что ему надлежало сделать еще неделю назад.

Сам оторвался от скамьи, на которую он уселся тотчас же после завтрака, и направился обратно в отель, узнать насчет поездов. Час спустя он сел в поезд, а через два часа уже стоял у дверей конторы своего отца.

Контора старинной почтенной фирмы «Марлоу, Торп, Прескотт, Винслоу и Апельбай» помещается в Риджвей Инн, недалеко от Флит-Стрит. Медная дощечка, вделанная в дверь, существует специально для того, чтобы вводить людей в заблуждение. Когда вы читаете ее, у вас создается такое впечатление, будто по ту сторону двери вас ожидает целый синклит юристов. Название фирмы наводит вас на мысль, что вам едва ли удастся втиснуться в контору. Вы представляете себе, как Торп отшвырнет вас в сторону, чтобы пробраться к Прескотту и обсудить с ним новую возможность затянуть безнадежное дело, а Винслоу и Апельбай отдавят вам ноги, увлекшись спором о снятии ареста с имущества. Но жизнь безжалостно сокращает эти названия фирм. Проходят годы и уносят то Прескотта, то Апельбая, и не успели вы чихнуть – смотришь, в конторе остался уже только один юрист. Единственным уцелевшим членом фирмы ко времени нашего рассказа был сэр Мэлэби Марлоу, сын основателя фирмы и отец злополучного черномазого актера Самюэля и ему подобных. В первой же комнате, где посетители ожидали, пока сэр Мэлэби урвет для них минутку, восседал один единственный клерк.

Когда Сэм открыл дверь, этот клерк, по имени Джон Питерс, сидел на высоком табурете, держа в одной руке наполовину съеденную сосиску, а в другой необычайно большой и страшный с виду револьвер. При виде Сэма он отложил в сторону оба орудия разрушения и просиял. Правда, особенно просиять он не мог, ибо один глаз у него сильно косил, что придавало его лицу несколько странное и мрачное выражение. Но друзья его знали, что сердце у него золотое, и не обращали внимания на отталкивающее выражение лица. Между Сэмом и Питерсом с давних пор установились самые сердечные отношения, начавшиеся еще с того времени, когда Джон Питерс то водил его в зоологический сад, то провожал после каникул в школу.

– Мистер Самюэль!

– Хэлло, Питерс!

– Мы вас ждали неделю тому назад.

– Мне пришлось заехать кое-куда по пути, беспечно ответил Сэм

– Значит, все благополучно!

– Разумеется, благополучно.

Питерс покачал головой.

– А я, признаться, встревожился, видя, что вы не возвращаетесь, все мне мерещилось, что с вами стряслась беда. Помнится, я даже говорил об этом одной молодой леди, которая сделала мне честь принять мое предложение.

– Океанские пароходы в наше время тонут не часто.

– Меня пугали больше безобразия, которые творятся на берегу. Америка – страна опасная. Но вам, быть-может, не приходилось соприкасаться с трущобами?

– Кажется, нет.

– Ага, – многозначительно произнес Джон Питерс.

Он взял в руки револьвер, бросил на него любовный, почти отеческий взгляд и снова положил его на место.

– Зачем вам эта штука? – осведомился Сэм.

Мистер Питерс понизил голос:

– Через несколько дней, сказал он, я сам отправляюсь в Америку, мистер Самюэль. Хозяин посылает меня туда с деловыми бумагами. Это-очень крупный процесс. В нем замешан один из наших клиентов, джентльмен из Америки. Я должен буду отвезти эти бумаги в Америку и передать их его представителю в Нью-Йорке. Поэтому я решил заранее подготовиться ко всяким случайностям.

Первая улыбка, которую разрешил себе Сэм за последние две недели, озарила его лицо.

– Да как вы, черт побери, представляете себе Нью-Йорк? – спросил он. – Там безопаснее, чем в Лондоне.

– А нью-йоркские трущобы! Я, мистер Самюэль, видел американские фильмы, которые американцы присылают сюда. Вот, например, в картине «Боуерские волки». Там был один человек, ну точно в таком же положении, как я. Он вез с собой важные бумаги, и вы представить себе не можете, чего только эти мазурики с ним ни проделывали. Нет, мистер Самюэль, я рисковать не хочу.

– А мне кажется, что вы здорово рискуете, таская с собой эту махину.

– О, я в совершенстве изучил его механизм, – возразил мистер Питерс: – и довольно недурно стреляю. Я, обыкновенно, на скорую руку закусываю здесь, а затем отправляюсь попрактиковаться в стрельбе в тир на Руперт-Стрит и провожу там час, который полагается мне на завтрак. А возвращаясь вечером домой, я практикуюсь в том, чтобы как можно быстрее вытаскивать его из кармана. Вы знаете, револьвер нужно вынимать с молниеносной быстротой, мистер Самюэль. Если вы видели фильм «Двустволка Томас», так вы сами знаете это. Времени терять не приходится.

Мистер Питерс взял переговорную трубку и проорал в нее:

– Мистер Самюэль хочет видеть вас, сэр Мэлэби. Да, сэр. Очень хорошо. Угодно вам пройти, мистер Самюэль?

Сэм прошел в кабинет отца, который диктовал в этот момент мисс Миликен, пожилой и почтенной стенографистке, ответы на утреннюю почту.

Сэр Мэлэби Марлоу был полный, невысокого роста человек, с круглым благодушным лицом и ясными глазами. Жакет его был сшит лучшим портным Лондона, а брюки прекрасно выутюжены старательным слугою. Розовая гвоздика в петлице еще сильнее подчеркивала его здоровый цвет лица. Сестра его, миссис Гордс Хайнетт, считала его светским человеком.

– Милостивые государи, мы получили ваше любезное письмо и имеем честь сообщить вам, что ничто не заставит нас… заставит нас… куда я дел это письмо?.. Ах, да, ничто не заставит нас… пошлите их к чертям, мисс Миликен!

– Слушаю, сэр Мэлэби.

– Вот так. Господам Бригни, Гуль и Беттерворт. Что за чудовищные имена у этих людей? Милостивые государи. От имени нашего клиента… А, здорово, Сэм!

– Доброе утро, отец.

– Садись. Я занят, сейчас закончу. На чем я остановился, мисс Миликен?

– От имени нашего клиента

– Ах, да. От имени нашего клиента мистера Виблесли Эгшау… И кто им только придумывает эти фамилии? Твоя покойная мать хотела назвать тебя Гиацинтом, Сэм. Ты, наверное, не знаешь, что в конце девяностых годов была мода называть детей Гиацинтами. Скажи мне спасибо, что я спас тебя от этого.

Сосредоточив свое внимание на сыне, мистер Мэлэби вспомнил, как видно, что тот только – что вернулся из Америки и что они не виделись несколько месяцев. Он с интересом поглядел на него.

– Очень рад, что ты вернулся, Сэм. Так ты не выиграл?

– Нет. Меня побили в полуфиналах.

– Американские спортсмены народ горячий. Я предупреждал тебя. Тебе придется здорово попрактиковаться этот год.

Как, ему человеку с разбитым сердцем предлагают заниматься спортом? Сэм горько рассмеялся. Ведь это было все равно, как если бы Данте посоветовал в аду какой-нибудь погибшей душе заниматься вязаньем носков.

– Ты, по-видимому, в прекрасном настроении духа, – одобрительно заметил сэр Мэлэби. Приятно слышать снова твой веселый смех. Не правда ли, мисс Миликен?

– Просто душу радует, – согласилась стенографистка, поправляя на носу очки и улыбаясь Сэму, к которому она питала тайную слабость.

Сознание суетности и пустоты жизни овладело Сэмом. Глядя сегодня утром в зеркало, он не без мрачного удовлетворения отметил бледность и худобу своего лица. А эти люди воображают, что он в хорошем настроении! Смех его, казавшийся ему самому дьявольским хохотом, радовал душу мисс Миликен.

– От имени нашего клиента, – заговорил снова Мэлэби, возвращаясь к работе, – имеем честь сообщить вам, что готовы принять… В котором часу ты приехал сегодня?

– Я приехал с неделю назад.

– Неделю назад! Так где ж тебя носило? Почему я тебя не видел?

– Я был в Бингли.

– В Бингли? Что ты там делал?

– Боролся с самим собою, – с скромным достоинством ответил Сэм.

Но деятельный мозг сэра Мэлэби уже снова возвратился к письму.

– Будем очень рады увидеться с вами…Боролся, говоришь ты? Я люблю, когда молодой человек занимается здоровым спортом. Но в жизни есть еще кое-что, кроме атлетики. Не забывай этого. Жизнь – серьезная штука. Жизнь… Как это говорится, мисс Миликен?

Мисс Миликен сложила руки и закрыла глаза, как она делала всегда, когда ей приходилось говорить что-нибудь наизусть.

Жизнь реальна! Жизнь серьезна!

Будь к загробным зовам глух!

Ты лишь прах! – звучало грозно,

Но – про плоть, а не про дух.

Жития великих мира

Говорят нам, что и мы…

– Хорошо, хорошо, хорошо! – перебил сэр Мэлэби. – Дальше не нужно! Жизнь реальна, жизнь серьезна, Сэм. Вот об этом мне и хотелось поговорить с тобою после того, как я, продиктую ответы. На чем я остановился? Мы будем рады увидеться с вами в любой день когда вам будет угодно… Бингли! Почему Бингли? Почему уже не Маргет?

– Маргет шикарнее. Бингли больше подходила к моему настроению. Там было все время серо, темно, шел дождь, и море стонало в отдалении, точно раненый зверь…

Он замолчал, видя, что отец не слушает его. Внимание отца снова обратилось к письмам.

– К чему вообще отвечать на это дурацкое письмо? – воскликнул сер Мэлэби. Бригни, Гуль и Беттерворт прекрасно знают, что мы у них в руках. Беттерворту это известно лучше, чем Гулу, а Бригни лучше, чем Беттерворту. Видишь ли, Сэм, этот юный остолоп Эгшау сам признает, что он написал девушке двадцать три письма, из них двенадцать в стихах, а двадцать одно посвящены мольбам выйти за него замуж, а теперь он хочет, чтобы я помог ему выпутаться из этого грязного дела. Девушка требует с него десять тысяч за нарушение обещания жениться.

– Как это по-женски!

Мисс Миликен с упреком взглянула на Сэма. Но мысли сэра Мэлэби были уже далеко.

– … чтобы мы могли обсудить вместе вопрос. Перепишите это, мисс Миликен. Хочешь сигару, Сэм? Мисс Миликен, скажите Питерсу, что я занят и в течение получаса никого не принимаю.

После ухода мисс Миликен сэр Мэлэби секунд десять молча смотрел на своего сына.

– Очень рад, что ты вернулся, Сэм, – проговорил он, наконец. – Мне хочется поговорить с тобою. Тебе пора начать оседлый образ жизни. Я думал о тебе, пока ты был в Америке, и пришел к заключению, что я слишком избаловал тебя. Так не годится. Ты уже не мальчик. Я не хочу сказать, что ты стар, но тебе не двадцать лет, а в твои годы я уже работал. Ах, да, опять забыл! – Он прервал самого себя и энергично крикнул в переговорную трубку: – Мисс Миликен, будьте любезны повторить стихи относительно жизни… Так, так, довольно. – Он повесил трубку. – Да, жизнь реальна, жизнь серьезна, будь к загробным зовам глух. Право, я думаю, тебе пора приняться за работу.

– Я готов, отец.

– Ты не расслышал, вероятно, что я сказал, – с удивлением воскликнул сэр Мэлэби. – Я говорю тебе: пора приняться за работу.

– А я ответил, что вполне готов.

– Значит, ты несколько изменил свои взгляды за время нашей разлуки?

– Я изменил их радикально.

Долгие часы раздумья на красных плюшевых диванах отеля в Бингли произвели коренную перемену во взглядах Самюэля Марлоу. Он решил, что для его больной души единственным лекарством может быть работа. Он чувствовал, что обретет снова душевное равновесие в этой спокойной конторе, далекой от житейской сутолоки. Во всяком случае, нужно попробовать.

– Поездка принесла тебе пользу; – одобрительно заметил отец. – Морской воздух хорошо подействовал на твои мозги. Очень рад. Это облегчает мою задачу. Мне нужно серьезно поговорить с тобою. Сэм, тебе пора жениться.

Сэм горько и разочарованно хмыкнул. Отец взглянул на него с недоумением.

– Поперхнулся дымом?

– Нет, это я смеюсь, – с достоинством ответил Сэм.

Сэр Мэлэби покачал головой.

– Я не хочу портить тебе хорошее настроение, но все же я прошу тебя обсудить этот вопрос серьезно. Женитьба принесет тебе огромную пользу, Сэм. Она придаст тебе силы и бодрости. Подумай об этом. Я был на два года моложе тебя, когда женился на твоей покойной матери. Жене, может быть, удастся сделать из тебя человека.

– Вряд ли.

– Не понимаю, почему ты сомневаешься в этом. У тебя есть хорошие задатки, мой мальчик, хотя ты, кажется, не подозреваешь о них.

– Сказав: вряд ли, – ответил холодно Сэм, – я намекал на невозможность возможности… То-есть что невозможно, чтобы было возможно… Словом, я никогда не женюсь, отец. Мое сердце умерло.

– Что умерло?

– Сердце.

– Не ломай дурака. Сердце у тебя в полном порядке. В нашем роду у всех сердце, как паровоз. Может-быть, у тебя изжога? Брось курить сигары, и все пройдет.

– Вы не понимаете меня. Я хочу сказать, что одна особа своим поведением подорвала во мне веру в женщин вообще.

– Ты ничего мне об этом не рассказывал, – сказал заинтересованный сэр Мэлэби. – Когда это случилось? Она отказала тебе?

– Да.

– В Америке?

– На пароходе.

Сэр Мэлэби расхохотался.

– Дорогой мой мальчик, неужели ты принял всерьез пароходный флирт? Я уверен, что через неделю все это будет забыто. Ты и теперь уже выкинул бы все это из головы, если бы не похоронил себя на целую неделю в таком мрачном месте, как Бингли.

Из переговорной трубки послышался свисток. Сэр Мэлэби поднес трубку к уху.

– Ну, ладно, – повернулся он к Сэму, – придется тебе уйти, Сэм. Меня спрашивает клиент. До свидания! Кстати, что ты делаешь сегодня вечером?

– Ничего.

– Так-таки не предвидится ни единоборства с самим собою ни чего-нибудь еще в этом роде? Тогда приходи домой обедать. В половине восьмого. И, пожалуйста, не опаздывать.

Сэм удалился. В первой комнате его перехватила мисс Миликен.

– О, мистер Сэм!

– Что угодно?

– Вы увидите сегодня сэра Мэлэби?

– Я обедаю с ним.

– Тогда не будете ли вы так добры, – я боюсь помешать ему, так как он сейчас занят, – не будете ли вы так добры сказать ему, что я нечаянно пропустила одну строфу. Она читается так, и мисс Миликен опять зажмурилась:

Жизнь – не в будущем блестящем!

Жизнь – не прошлого во тьме!

Действуй, действуй в настоящем,

С богом в сердце и уме!

Очень вам благодарна! Всего, всего хорошего!

§ 2

Когда Сэм в четверть восьмого явился на Бретон Стритт, дворецкий сообщил ему, что отец одевается и спустится вниз через несколько минут. Старый слуга, живший с давних пор у Марлоу, знал Сэма еще маленьким мальчиком и радостно приветствовал его теперь.

– Очень рад видеть вас снова, сэр, в добром здоровье и как всегда веселым.

Сэм прошел в гостиную с чувством, которое приходится испытывать каждому из нас, когда мы убеждается, что всякая борьба бесполезна. Черт побери, весь круг его знакомых был, по-видимому, твердо уверен, что у него нет и не может быть никаких забот. Он сел в глубокое кресло и закурил папиросу.

Дворецкий снова появился, неся на подносе коктейль. Сэм выпил, и не успела дверь закрыться за старым слугой, как в настроении молодого человека произошла разительная перемена. Все говорят, что он счастлив и весел. Он выпустил колечко дыма. Что же, пусть будет так! Почему бы ему в самом деле не казаться веселым и счастливым? О чем ему печалиться? Он молод и силен, так сказать, в самом расцвете жизни и собирается приступить к интересной работе. Стоит ли отравлять себе жизнь из-за какого-то сентиментального эпизода, имевшего не совсем благоприятный исход? Ведь, все равно, он никогда больше не встретит эту девушку. В этом он был уверен. Она пойдет своей дорогой, а он своей. Самюэль Марлоу встал с кресла совсем другим человеком, приветствуя своего отца, который в этот момент входил в комнату, поправляя белоснежный галстук.

Сэм с некоторым смущением воззрился на торжественное облачение отца.

– В чем дело, отец? Разве у вас гости? Я думал, мы будем обедать одни.

– Пустяки. Я пригласил несколько человек. В общем, нас будет шестеро. Ты, я, мой друг, его дочь, друг друга моего друга и сын друга моего друга.

– Но это выходит больше, чем шесть?

– Нет, ровно шесть.

– А по-моему больше.

– Шесть, – твердо повторил сэр Мэлэби. Он поднял руку и растопырил пальцы. – Считай сам, – он загнул первый палец. Беннетт!

– Кто!? – вскричал Сэм.

– Беннетт. Руфус Беннетт! Это американец, приехавший сюда на лето. Разве я не говорил тебе о нем? Прекрасный малый. Вечно воображает, что он на краю могилы и притом обладает прекраснейшим аппетитом. Я много лет веду все его дела в Лондоне. Затем, – сэр Мэлэби загнул второй палец, – его дочь Вильгельмина, только-что прибывшая в Англию. – На лице сэра Мэлэби отразился нескрываемый восторг. – Сэм, мой мальчик, я не скажу тебе ни слова о мисс Вильгельмине Беннетт, ибо, по-моему, не может быть ничего глупее, как расхваливать кого бы то ни было наперед. Ho думаю, что ты обратишь на нее внимание, Я видел ее только раз и то лишь несколько минут, но могу с уверенностью сказать, что если есть на свете девушка, которая способна заставить тебя забыть ту дуру, за которой ты ухаживал на пароходе, так это именно Вильгельмина Беннетт. Далее, будет друг Беннетта Генри Мортимер, тоже американец, видный юрист, и его сын Брим. Ни того ни другого я не знаю. Они должны прийти с минуты на минуту. – Он посмотрел на часы. – Вот, кажется, хлопнула входная дверь. Да, вот они поднимаются.

Глава IX

За обедом

§ 1

В первый момент Сэм растерялся. Затем негодование его стало расти, расти, и под конец речи мистера Марлоу перешло в холодное бешенство. Всякий уважающий себя молодой человек негодует при мысли, что он не более, как игрушка в руках судьбы. Он рвет и мечет, когда вышеупомянутая особа пробует вмешиваться в его жизнь. Судьба, соображал Сэм, придумала этот дешевенький сентиментальный кинематографический фильм в пяти частях и, не считая нужным сговориться с ним, заставила его играть в этой пошлятине одну из главных ролей. Судьба рисовалась ему в виде сухопарой женщины с кислым лицом, пенсне, слегка посапывающей во время работы. Он представлял себе, с каким противным самодовольством она перечитывает сценарий, считая его настоящим шедевром.

Но Сэм Марлоу был исполнен гнева и презрения. Эта девушка поступила с ним неблагородно, она опозорила его, и он не желал больше иметь с ней ничего общего. Если бы это было в его власти, он никогда не встретился бы с нею. Но в дело вмешалась судьба. Она снова столкнула их и теперь с благодушной улыбочкой ждет, чтобы он смирился. Хорошо же, он покажет ей. Через несколько секунд они встретятся. Он будет держать себя вежливо, но страшно холодно. Он заморозит девушку до мозга костей и проделает в ленте дыру в шесть футов.

Дверь отворилась, и комната наполнилась Беннеттами и Мортимерами.

§ 2

Во главе процессии выступала Билли, и Марлоу не мог не признать, что сегодня она особенно хороша. За нею шел краснолицый господин, чьи пуговицы, казалось, трещали и стонали под тяжестью своих обязанностей. За ним вдогонку семенил невысокий, худенький, бледный, почти совершенно лысый человечек в очках, нос у него был вздернут кверху и ноздри раздуты, как будто его беспокоил какой-то легкий неприятный запах. Четвертым в этой компании был наш старый знакомый Брим.

Раздался неясный гул взаимных приветствий и представлений. Но тут вдруг Брим, узрев Сэма, вспорхнул по направлению к нему и захлопал крыльями.

– Хэлло, – воскликнул он.

– Как поживаете, Мортимер? – холодно ответствовал Сэм.

– Как, вы знакомы с моим сыном? – воскликнул сэр Мэлэби.

– Вместе ехали на пароходе, – ответил Брим.

– Великолепно. Значит, старые друзья. Мисс Беннетт, – повернулся старик Марлоу к Билли, которая широко раскрытыми глазами глядела на своего бывшего жениха, – позвольте представить вам моего сына Сэма. Сэм, – мисс Беннетт.

– Мне очень приятно, – проговорил Сэм.

– Беннетт, вы никогда не встречались с моим сыном?

– Как поживаете? – произнес мистер Беннетт таким энергичным тоном, что Сэм машинально ответил на вопрос, который в обычных случаях оставляют без ответа.

– Очень хорошо, благодарю вас.

Мистер Беннетт печально покачал головой.

– Вы счастливый человек, если можете так говорить. Только немногие из нас имеют право похвастаться своим здоровьем. Я, например, могу с уверенностью сказать про себя, что за последние пятнадцать лет не знаю, что значит быть здоровым хотя бы один день. Марлоу, – продолжал он, тяжело поворачиваясь к сэру Мэлэби, точно пароход, делающий поворот на реке. Даю вам слово, что в двадцать пять минут пятого я чуть было не позвонил вам по телефону, чтобы отменить свой визит. Но когда я измерил себе температуру без двадцати минут шесть…

В этот момент в дверях появился слуга, возвестивший, что обед подан.

Обеденный стол сэра Мэлэби Марлоу, как и большая часть мебели в его доме, перешел к нему от покойного отца. Он был сделан в то время, когда люди любили громоздкие и основательные вещи, вот почему теперь он оказался немного велик для небольшой компании. Белое море полотна отделяло каждого гостя от его визави и создавало вынужденную близость между лицами, которые сидели рядом. Вследствие этого Билли Беннетт и Сэм Марлоу оказались, если не в полном одиночестве, то, во всяком случае, настолько изолированными от остальных присутствующих, что молчать им было невозможно. К западу мистер Мортимер завел разговор с сэром Мэлэби о последних нашумевших процессах. К востоку от них мистер Беннетт описывал Бриму наиболее поразительные симптомы своей болезни. В виду этого Билли почувствовала себя вынужденной сделать хотя бы попытку завязать разговор.

– Я совсем не ожидала встретить вас здесь.

Сэм, спокойно и независимо крошивший ломтик хлеба, взглянул на нее, глаза их встретились. Лицо Билли выражало самые дружественные чувства. Своих собственных глаз он видеть не мог, но думал и надеялся, что они глядят холодно и грозно, словно поверхность какого-нибудь бездонного горного озера.

– Виноват?

– Я говорю, как странно, что мы встретились здесь. Я никак не воображала, что сэр

Мэлэби приходится вам отцом.

– Мне это обстоятельство известно уже давно – ответил Сэм, после чего наступила пауза. Она была вызвана горничной, которая просунулась между ними, чтобы убрать его тарелку. Сэм отхлебнул немного хереса и почувствовал мрачное удовлетворение. Он считал, что с первого же слова дал их беседе правильный тон. Холодный и вежливый. Уголком глаза он видел, что Билли закусила губу. Он снова повернулся к ней. Теперь, после того, как он ясно дал ей понять, что они совершенно чужие, случайно встретившиеся на званом обеде люди, снова можно было продолжить беседу.

– Как вам нравится Англия, мисс Беннетт?

Взор Билли погас.

– Ничего себе, – ответила она.

– Значит, не нравится?

– Как вам сказать! Ворчать собственно бесполезно. Приходится примириться с тем, что Англия – совершенно дикая страна и радоваться, если тебя не съели туземцы.

– Почему вы называете Англию дикой страной?

– А как назовете вы такую страну, где нельзя получить льда, где нет центрального отопления или хотя бы приличных ванн. Мой отец и мистер Мортимер только-что сняли дом на побережье, и в этом доме имеется всего одна плохонькая ванная.

– Так это единственная причина, в силу которой вы осуждаете Англию?

– О, нет, есть еще и другие.

– Например?

– Да сами англичане. В особенности молодые англичане. Английские молодые люди просто ужасные. Все они бездельники, грубияны, хвастуны и вообще просто смешны.

Марлоу при этих словах невольно откинулся назад и чуть не выбил графин из рук лакея, нагнувшегося, чтобы наполнить его бокал.

– Много ли вы видели молодых англичан?

Билли твердо и мужественно встретилась с ним глазами.

– По правде сказать, немного. Вернее, даже очень мало. В сущности только…

– Только?

– Словом, очень мало, – ответила Билли. – Пожалуй, – продолжала она задумчиво, – пожалуй, я не права. Нельзя осуждать целый класс только потому… Я думаю вообще, что есть англичане, которые не показались бы мне ни грубыми ни смешными.

– А мне кажется, что среди американских девушек тоже есть такие, которые обладают сердцем.

– О, таких очень много!

– Охотно. поверю, когда встречу хоть одну.

Сэм замолчал. Холодная вежливость – сама по себе очень хороша, но эта беседа начинала походить на самую вульгарную пикировку. Духи всех погибших Марлоу, известные своим рыцарским отношением к женскому полу, казалось, столпились около его стула, неодобрительно поглядывая на Сэма. Он решил переменить тему разговора.

– Вы долго предполагаете пробыть в Лондоне, мисс Беннетт?

– Нет, не долго. Я уже говорила вам, что отец и мистер Мортимер сняли дом в провинции.

– Вам там будет весело.

– Да, я уверена. Брим, сын мистера Мортимера, тоже будет с нами.

– Это почему? – вырвалось невольно y Сэма. – Он, разумеется не груб, и не смешон, не правда ли? – вполголоса спросил он.

– О, конечно, нет. У него прекрасные манеры и врожденное благородство, – проговорила мисс Беннетт, бросая нежный взгляд на наследника Мортимеров, который, находя медицинские разговоры Беннетта несколько утомительными, откровенно зевал и с рассеянным видом раскачивал на вилке свой бокал.

– Кроме того, – добавила Билли мечтательно, – мы с ним помолвлены…

§ 3

Конечно, Саму не было до этого никакого дела. Мы, пользующиеся привилегией заглядывать в его стальную душу, отлично знаем это. Новость эта ничуть его не огорчила, так только – удивила немножко. Но в этот момент он как раз подносил рюмку ко рту и, под влиянием внутреннего волнения, сдавил ножку рюмки чуточку сильнее, чем это требовалось. Рюмка сломалась, и содержимое ее вылилось на скатерть. Вот и все.

– Что с тобою, Сэм? – воскликнул в испуге Мэлэби. Нужно заметить, что хрусталь в доме был очень старинный и ценный.

Сэм сравнялся по цвету лица с пятном на скатерти.

– Извини, пожалуйста, отец. Сам не знаю, как это случилось.

– Должно быть, вас что-то поразило, – невинно заметила Билли.

Старый слуга прикрыл запачканную скатерть чистой салфеткой, а сэр Мэлэби, только что собиравшийся придать забвению инцидент, внезапно обратил внимание на маневры Брима.

Этому молодому человеку, на которого маленькое приключение с Сэмом не произвело никакого впечатления, как раз удалось в этот момент установить равновесие рюмки на вилке, и теперь он осторожно подкладывал под вилку кусок булки, создавая таким образом красивый сюжет для Nature morte.

– Если вам мешает рюмка… – начал сэр Мэлэби, как только ему удалось достаточно подобрать отвисшую челюсть, чтобы снова овладеть даром слова.

В самом деле, похоже было на то, что от его сервиза к концу этого обеда останется одно воспоминание.

– О, сэр Мэлэби, – вмешалась в разговор Билли, бросая влюбленный взгляд на жонглера, – за Брима не бойтесь, он не такой неуклюжий. Он просто удивительно проделывает такие вещи, просто удивительно. Я вечно пристаю к Бриму, чтобы он показал некоторые свои фокусы при публике, но он так скромен, что ни за что не соглашается.

– Приятная противоположность обыкновенному салонному кавалеру, заметил сэр Мэлэби.

– Совершенно верно, – с ударением ответила Билли. – Я терпеть не могу, когда человек пытается быть интересным, не имея на это никаких данных. Я тебе не рассказывала, папа, об инциденте, который разыгрался во время концерта на пароходе? Это было нечто совершенно невероятное. Все только и говорили потом об этом. – Она обвела стол сияющим взором, и в голосе ее послышались задорные нотки. Один из пассажиров, решил изобразить пародию на кого-то, – до сих пор никто из нас не знает, кого он собственно подразумевал, – но, когда он вошел в зал и увидел собравшуюся там публику, он вдруг на смерть перепугался. Представьте себе, он стоял перед зрителями, дрожа от страха, и не мог выдавить из себя ни одного слова, затем нервы у него сдали окончательно, он повернулся и бросился бежать точно кролик. Да, да, просто бежать. Так он ни одного слова и не сказал. Никогда в жизни я не видела ничего смешнее.

Анекдот понравился. Но, конечно, среди слушателей всегда бывает некоторое меньшинство, неспособное оценить шутку или острое словцо. В настоящем случае меньшинство это состояло из одного человека. Все же остальные гости так и покатились со смеху.

– Неужели, – проговорил, смеясь, сэр Мэлэби – этот идиот так и стоял, точно глухонемой?

– Он пробовал что-то мычать, – ответила Билли, – но от этого он казался еще глупее и смешнее.

– Ах, черт возьми! – хохотал сэр Мэлэби.

– Это действительно чрезвычайно смешно, – пробормотал мистер Беннетт, проглатывая капсюльку для облегчения пищеварения.

Сэм с серьезным, сосредоточенным видом перегнулся через стол. Он желал во что бы то ни стало переменить тему разговора.

– Я слышал, что вы сняли дачу, мистер Мортимер.

– Да, – ответил мистер Мортимер. Он повернулся к сэру Мэлэби. – Нам, наконец, удалось переубедить вашу сестру, миссис Хайнетт, и она сдала нам на лето свой дом.

Сэр Мэлэби был удивлен.

– «Веретена»? Неужели моя сестра сдала вам «Веретена»?

– Да. Я уже примирился было с мыслью провести лето в каком-нибудь другом месте, но вчера я случайно встретил вашего племянника, молодого Юстеса Хайнетта, и он сообщил мне, что уполномочен вести переговоры по этому делу. – Мистер Мортимер отхлебнул вина. – Словом, мы сняли дом. Он очень странный, этот молодой Хайнетт. Как видно, чрезвычайно нервный субъект.

– Хроническая диспепсия, – авторитетно вставил мистер Беннетт. – Я могу установить это с первого взгляда.

– А правда, что дом миссис Хайнетт так хорош, сэр Мэлэби? – спросила Билли.

– Очарователен! Положительно очарователен! Правда, он не велик. Tо есть не замок, конечно, с бесконечным парком, но в высшей степени приятный и живописный уголок.

– Нам большой дом и не требуется, – ответил мистер Мортимер. Нас ведь будет немного. Беннетт и я, Вильгельмина и Брим…

– Не забудьте, – заметила Билли, что мы обещали пригласить Джэн Геббард.

– Ах, да, подруга Вильгельмины – мисс Геббард. Вот и все. Не считая, конечно, самого Хайнетта.

– Как Хайнетта? – вскричал Беннетт.

– Мистера Хайнетта? – воскликнула Билли.

Наступила едва заметная пауза, прежде чем мистер Мортимер снова заговорил, и с минуту дух смущения незримо парил над обеденным столом. Мистер Беннетт мрачно поглядывал на Билли. Билли чуть-чуть порозовела и уставилась на скатерть, Брим нервно задвигался, и даже сам Мортимер как будто на одно мгновение лишился своего хладнокровия.

– Я забыл сказать вам об этом, – начал он: – да, мне поставили условием, чтобы Юстес Хайнетт жил вместе с нами. Правда, это не совсем обычное условие в договоре найма, и при других обстоятельствах я, может-быть, не так-то легко согласился бы на него. Но всем нам хотелось пожить в этом доме, а заполучить его иначе было невозможно. Поэтому я не стал спорить. Я уверен, что вы одобрите меня, Беннетт, принимая во внимание исключительные обстоятельства.

– Конечно, – с некоторым смущением ответил Беннетт:-было бы приятнее, если бы дом…

– Но иначе снять его было нельзя, – повторил мистер Мортимер. – Так что вот…

– Вы напрасно беспокоитесь, – сказал сэр Мэлэби. – Я уверен, что мой племянник Юстес не покажется вам навязчивым. Наоборот, при случае он может быть даже полезным. Он веселый человек, у него приятный голос; таким образом, с помощью присутствующего здесь талантливого жонглера и оркестриона, принадлежавшего покойному мужу моей сестры, вы будете весело проводить вечера. Ты помнишь оркестрион, Сэм? – обратился сэр Мэлэби к своему сыну, упорное молчание которого неприятно действовало на него.

– Да, – ответил Сэм и снова умолк.

– Оркестрион этот был приобретен покойным Хайнеттом. Он очень любил музыку. Стоит только нажать кнопку в стене, и эта штука тотчас же начинает играть. Вот как его остановить, я не знаю. Когда я был последний раз в доме, оркестрион, кажется, играл безостановочно. Так вот не забудьте про оркестрион.

– Конечно, – решительно ответил мистер Беннетт. Такого рода музыка успокоительно действует на нервы, а нервная система у меня страшно расшатана.

– Этот оркестрион, – заговорил снова сэр Мэлэби, – однажды, когда я был у сестры…

– Надеюсь, вы скоро посетите нас, – пригласил его мистер Мортимер. – И вы тоже, – обратился он к Сэму, – милости просим.

– Боюсь, – ледяным тоном ответил Сэм, что буду очень занят эти несколько месяцев. Во всяком случае, премного вам благодарен.

– Сэм приступает к работе, объяснил сэр Мэлэби.

– Да, – с мрачной решимостью поддакнул Сэм. Работа – вот единственное, ради чего стоит жить.

– Hy, брось, Сэм, – улыбнулся сэр Мэлэби. – B твоем возрасте, по моему мнению, гораздо важнее любовь.

– Любовь? – повторил Сэм и принялся энергично месить ложкой суфле. Из чего следовало заключить, что он не слишком высокого мнения о любви.

§ 4

Сар Мэлэби, закурив на ночь последнюю сигару, нарушил, наконец, молчание, длившееся почти четверть часа. Гости разошлись, и они с Сэмом остались одни.

– Знаешь, о чем я думаю, Сэм?

– Нет, ответил Сэм.

Сэр Мэлэби переложил сигару в другой угол рта и задумчиво заговорил:

– Я пришел к заключению, что в этой истории с домом сестры что-то нечисто. Твою тетку Аделину я знаю не со вчерашнего дня и должен тебе сказать, что, если в ее чертовски упрямую голову засела какая-нибудь мысль, ты не вышибешь ее оттуда пулей, особенно если дело идет о сдаче ее дома. Это просто мономаниячка. Хочешь знать мое мнение? Я уверен, что твои кузен Юстес сдал дом без ведома своей матери и собирается попросту прикарманить деньги, скрыв от нее всю эту историю. Что ты на это скажешь?

– Что? – рассеянно переспросил Сэм.

– Я говорю, что ты на это скажешь?

– На счет чего?

– На счет Юстеса и «Веретен».

– Какого Юстеса и каких «Веретен»?

Сэр Мэлэби неодобрительно посмотрел на сына.

– Что такое с тобой сегодня, Сэм? Можно подумать, что, входя сюда, ты вынул из головы мозги и забыл их в передней в подставке для зонтиков. За все время обеда ты не произнес ни одного слова. Может-быть, ты дал обет молчания? А я еще посадил тебя рядом с такой очаровательной девушкой, как мисс Беннетт! Она, наверно, решила, что ты непроходимо глуп.

– Виноват

– Теперь уж поздно извиняться. Дело сделано. Я уверен, что она сохранит о тебе не особенно лестное воспоминание. Понимаешь ли ты, продолжал горячо сэр Мэлэби:-понимаешь ли ты, что, когда она рассказывала этот забавный анекдот о пассажире, который разыграл такого идиота на концерте, ты был единственный, который даже не улыбнулся. Она, наверное, решила, что у тебя нет чувства юмора.

Сэм поднялся на ноги.

– Кажется, пора домой, – проговорил он. – Покойной ночи!

Терпению каждого человека наступает предел.

Глава X

Смута в «Веретенах»

§ 1

Мистер Руфус Беннетт стоял гостиной в «Веретенах» и смотрел в окно. С этого места он мог лицезреть все естественные и искусственные красоты, так сильно пленившие его с первого взгляда. Сейчас же под окном находились цветочные клумбы с яркими, красивыми цветами, обступавшими увитую плющом стену дома. Несколько дальше, отделенная посыпанной гравием дорожкой, зеленела лужайка, зеленая шелковистая трава которой могла с успехом соперничать с лужайками оксфордских колледжей. Далее тянулся живописный кустарник, не настолько густой, чтобы скрыть от глаза наблюдателя серебристый блеск озера, лежавшего за ним. Налево сквозь мощные деревья виднелись службы и конюшни, а справа, за дорогой, изгибавшейся полукругом к воротам дома, выступали на фоне соснового леса руины какого-то замка.

Именно этот пейзаж в духе старой Англии произвел такое неотразимое впечатление на мистера Беннетта. Он просто не представлял себе, что может наступить время, когда этот вид перестанет наполнять его душу радостным волнением. Теперь же его мрачный вид объяснялся очень просто. В дополнение к цветочным клумбам, лужайке, кустарнику и развалинам замка с самого завтрака шел пятый по счету дождь. По подсчету мистера Беннетта такая погода продолжалась уже третьи сутки. В первый день дождь шел беспрерывно. На второй день дождь шел с восьми утра до четверти первого, от половины первого до четырех и от пяти одиннадцати часов вечера. Сегодня же, т. е. на третьи сутки, перерывы между ливнями длились не более десяти минут. Лето было не из веселых. Даже сотрудники газет выражали по этому поводу удивление и уверяли, что в Англии видали иногда в июле месяце лучшую погоду. На мистера Беннетта, прожившего всю свою жизнь в теплой солнечной стране, такая погода действовала приблизительно так же, как действовал, должно-быть, в первые дни на Ноя всемирный потоп. После первого изумления в душу его закралось самое настоящее отчаяние. A вместе с отчаянием он почувствовал отвращение к человеческому роду вообще, а к своему старому другу Мортимеру в частности. Именно этот мистер Мортимер и призвал его теперь к действительности, нарушив печальный ход его мыслей.

– Да идите же, Беннетт! Ваша сдача. Что толку смотреть на дождь? От этого он всё равно не перестанет.

Нервы мистера Мортимера тоже немного разошлись под влиянием погоды.

Мистер Беннетт неохотно возвратился к столу, чтобы доиграть один из бесконечных робберов в бридж с Мортимером в качестве партнера, против Брима и Билли. Бридж успел порядком надоесть ему, но больше делать было нечего.

Мистер Беннетт, проворчав что-то себе под нос, сел и начал сдавать. Во время этой операции из-под стола раздалось чье-то громкое сопение. Мистер Беннетт испуганно глянул вниз и подобрал под стул ноги.

– У меня четырнадцать карт, – заявил мистер Мортимер: – это в третий раз вы засдаетесь.

– Плевать я хотел, сколько у вас там карт! – с некоторой горячностью ответил мистер Беннетт, – чего это ваша собака обнюхивает мои щиколотки.

Он бросил злобный взгляд на великолепного бульдога, который, выбравшись из-под стола, уселся на полу, добродушно улыбаясь всей компании. Это был в высшей степени добродушный и миролюбивый пес, которого природа наделила чудовищно-свирепой оболочкой. Казалось, жажда убийства-самое умеренное из желаний, таящихся в этом страшном существе, на самом же деле он не мечтал ни о чем, кроме печенья.

Звали его «Смит», и мистер Мортимер купил его перед самым отъездом из Лондона, чтобы он исполнял роль сторожевого пса.

– Он вас не тронет, – ответил Мортимер.

– Вы так думаете? А почем вы знаете? Препротивное животное этот ваш Смит. Если бы и знал, что вы хотите покупать его, я ни за что не допустил бы этого.

– Хотел бы я знать, как вы могли помешать мне? Я имею полное право покупать себе собак. У вас тоже есть собака. Во всяком случае, у Вильгельмины.

– Совершенно верно, и Пинки очень подружился со Смитом, – ответила Билли. – Они часто играют вместе.

Мистер Беннетт уступил. Настроение у него было самое мизантропическое. Он ненавидел всех и каждого, за исключением, быть-может, Билли, к которой у него еще теплилась отеческая любовь. Ему не нравился мистер Мортимер, он ненавидел Брима и сожалел в душе, что Билли помолвлена с этим молодым человеком, хотя сам уже много лет мечтал об этой помолвке. Он терпеть не мог Джэн Геббард, которая пошла, несмотря на дождь, гулять с Юстесом Хайнетт. И ему был противен Юстес.

Юстеса, пожалуй, он не любил еще больше, чем всех остальных. Присутствие этого молодого человека раздражало мистера Беннетта. Ему было неприятно, что Юстес ходит по дому, бледный и худой, точно он чем-нибудь болен, Мистер Беннетт не любил сталкиваться с людьми, имевшими болезненный вид.

Он снова встал и подошел к окну. Дождь наскакивал на стекла, точно разыгравшийся щенок. Ему как будто хотелось прыгнуть в комнату и поиграть в бридж с мистером Беннеттом.

§ 2

На следующее утро мистер Беннетт проснулся очень поздно. Он поглядел на часы, лежавшие на ночном столике, и увидел, что уже одиннадцатый час. Взглянув на них вторично, дабы удостовериться, что он действительно проспал так долго, мистер Беннетт заметил вдруг на столике возле часов что-то яркое и желтоватое и замер в изумлении, точно Робинзон Крузе при виде человеческих следов на песке. Не будь он в Англии, он решил бы, что это солнечное пятно.

Мистер Беннетт смотрел на желтое пятнышко с тем подозрительным недоверием, с каким глядит на оазис человек, путешествующий по пустыне, не раз уже обманутый миражами. Только отдернув занавеску, поглядев на сад, весь залитый солнцем и теплом, и услышав пение птиц, он позволил себе смелость заключить, что погода изменилась.

Утро было великолепное. Казалось, какой-то гигант откупорил колоссальную бутылку с эссенцией из ароматов трав, деревьев, цветов и сена. Мистер Беннетт радостно позвонил, и в комнату вошел серьезный, худощавый человек с печатью глубокомыслия на лице, очень похожий на какого-нибудь герцога, но только еще более величественный. Это был Уэбстер, лакей мистера Беннетта. В одной руке у него был небольшой кувшин с горячей водой, который он нес с таким благоговением, как будто это был драгоценный подарок.

– С добрым утром, сэр.

– Здравствуйте, Уэбстер, – ответил мистер Беннетт. – Здорово поздно, кажется?

– Немного поздновато, сэр, – без колебаний ответил Уэбстер. – Я хотел было разбудить вас в обычный час, но мисс Беннетт сказала, что вам нужен покой.

Хорошее настроение мистера Беннетта усилилось. Что нужно еще человеку, кроме хорошей погоды и заботливой дочери?

– Она так и сказала?

– Так точно, сэр. Мисс Беннетт просила передать вам, что они уже позавтракали и собираются поехать в автомобиле вместе с мистером Мортимером и мистером Бримом Мортимером в Саутгемптон. Мистер Мортимер старший желает купить себе там панаму.

– Панаму!? – вскричал мистер Беннетт.

– Шляпу-панаму, сэр.

Чувство довольства, которое с момента пробуждения наполняло душу мистера Беннетта, еще усилилось при этом известии. День прекрасный, у него есть любящая дочь, и скоро он увидит Генри Мортимера и панаме! Провидение положительно баловало его.

Лакей удалился на манер герцога, покидающего королевские апартаменты, то есть проделывал он это, собственно, как все люди, но впечатление получалось такое, будто он пятится задом, и мистер Беннетт, вылив горячую воду в умывальник, стал бриться.

Покончив с бритьем, он открыл шкаф, где находились его белые фланелевые брюки. Наконец-то сегодня он обносит их. Извлекая эту принадлежность туалета, он заметил в углу ящика что-то розовое. Это был его купальный костюм лососинового цвета.

Мистер Беннетт остановился, как вкопанный. Он не представлял себе такой возможности, но, в конце концов, почему бы и не попробовать? Всего в каких-нибудь пятидесяти ярдах от него там, за деревьями, поблескивало озеро. Разве может быть что-нибудь более освежающее? Он сбросил с себя пижаму и натянул купальный костюм. И, подобный солнцу в туманный день, он вышел из дома и тихими шагами направился через лужайку к озеру.

В это мгновенье из-за куста, где он только – что заботливо припрятал кость, вышел на лужайку бульдог Смит. Он с наслаждением вдыхал бодрящий воздух своим вздернутым носом, хранившим на себе следы недавно произведенных земляных работ. Заметив мистера Беннетта, он весело направился к нему. Нельзя сказать, чтобы он узнал мистера Беннетта, так как вообще он узнавал своих друзей главным образом по тому букету, который они распространяли от себя, поэтому он молча, но решительно направился через лужайку, чтобы обнюхать его. Когда он находился уже на полдороге, сырая земля, которую он втянул в глотку вместе с воздухом, попала ему в легкие и заставила его приостановиться, чтобы откашляться.

Мистер Беннетт испуганно оглянулся и, дико вскрикнув, помчался по бархатной траве, мелькая розовыми пятками. A Смит, оправившись от минутного изумления, с радостным лаем бросился за ним в погоню. «Этот человек, – думал он, – может быть, по-видимому, веселым и славным товарищем».

Мистер Беннетт все еще бежал. Дыхание его начинало уже сдавать, а ноги дрожали, когда перед ним выросли вдруг мрачные развалины древнего замка, которые так очаровали его при первом посещении дома. В то время они производили на него только эстетическое впечатление, теперь же он оценил их практические достоинства. Он с разбега вскочил на фундамент, вскарабкался на первый выступ, затем на второй, и к тому моменту, когда его преследователь добежал до руин, мистер Беннетт сидел уже на подоконнике полуразрушенного окна, свесив вниз голые ноги. Бульдог Смит выжидательно глядел на него. Игра была совершенно новая, но, по-видимому, довольно интересная. Смит принадлежал к тем собакам, которые всегда рады испробовать что-нибудь новенькое.

Тем временем мистер Беннетт, собравшись с духом, стал звать на помощь. Положение его никак нельзя было назвать удобным и приятным. Насекомые, одни с крыльями, другие без крыльев, но зато-ведь природа прежде всего справедлива, – снабженные большим количеством пар ног, предприняли целые экспедиции для исследования его тела. Они копошились на нем, точно это была вновь открытая физкультурная площадка, прогуливались парочками по его шее и устраивали семейные пикники на его голых ногах. Ко всему этому совершенно неожиданно полил сильный дождь.

Приблизительно в этот момент мужество окончательно покинуло мистера Беннетта, и самое время как бы перестало существовать для него.

Прошли целые века, прежде чем он услышал голос, доносившийся снизу.

– Хэлло! – проговорил этот голос.

Мистер Беннетт посмотрел вниз. Стройная и сильная Джэн Геббард смотрела на него из под полей своей африканской шляпы. Бульдог Смит прыгал около ее стройных ног.

– Что вы там делаете наверху? – спросила Джэн. Кстати, не знаете ли, вернулся уже автомобиль?

– Нет еще.

– Мне нужно поехать к доктору. Бедняжка Хайнетт захворал. Тогда я пойду пешком. Идем, Смит! – Она направилась к дороге, и Смит загарцевал рядом с нею.

Мистер Беннетт, получивший теперь возможность беспрепятственного и свободного передвижения, тем не менее не шелохнулся. Грозное слово «захворал» пригвоздило его к месту. Юстес Хайнетт захворал! Мистер Беннетт все время подозревал, что этот бледный юноша чем-нибудь да болен.

– Что с ним такое? закричал он вслед удалявшейся девушке.

– Не знаю, – ответила та, оборачиваясь.

– Что-нибудь заразное?

– Кажется.

– Святые угодники! – вскричал Беннетт и, осторожно спустившись на землю, пошел по мокрой траве.

В сенях слуга Уэбстер, сухой и исполненный собственного достоинства, постукивал согнутым указательным пальцем по барометру тем величавым движением, каким посол стучит в дверь к дружественному монарху.

– Барометр падает, сударь.

– Вы были все время дома? Спросил мистер Беннетт.

– Так точно.

– Вы не слышали, как я звал?

– Мне казалось, что я слышал чей – то голос.

– Так какого же черта вы не пришли ко мне?

– Я предполагал, что это кричит филин, сэр; филинов здесь очень много и они довольно часто издают резкий, неприятный вой, сэр.

Прежде чем мистер Беннетт успел что-либо ответить ему, снаружи послышался шелест резиновых шин автомобиля, и вслед за тем открылась дверь.

§ 3

От «Веретен» до Саутгемптона приблизительно двадцать миль; дождь начал идти, когда автомобиль, – это был открытый автомобиль, – находился как раз на полпути. Пока они покрывали последние десять миль, мистер Мортимер успел взлелеять в сердце мрачную ненависть ко всему на свете; поэтому, наткнувшись в сенях на мистера Беннетта, который немедленно пристал к нему с какой-то длиннейшей и скучнейшей историей, он излил всю свою желчь на этого ближайшего друга.

– Ах, отстаньте! – проговорил он, отстраняя протянутую руку мистера Беннетта: – не видите, что ли, что я весь вымок.

– Вымок, вымок, – голос мистера Беннетта задрожал от жалости к самому себе:-как будто я тоже не вымок!

– Папочка, – с упреком обратилась к нему Билли, – тебе, право, не следовало возвращаться в дом после купания, не обсохнув, как следует. Ведь ты испортишь ковер.

– Я не купался. Я как раз хочу рассказать вам..

– Хэлло, – с благодушной наивностью воскликнул входивший в это мгновение Брим, – хорошо покупались?

Мистер Беннетт даже затанцевал от немой ярости. Но, зашибив о ножку кресла большой палец ноги, он схватился за левую ногу и упал в объятия Уэбстера, только-что собравшегося удалиться. Сцепившись в вынужденном объятии, они задвигались по ковру в своеобразном танце, напоминавшем нечто среднее между кекуоком и старомодной мазуркой.

– Да что вы делаете, черт побери, дурак эдакий! – вскричал мистер Беннетт.

– Решительно ничего, сэр. Я буду очень рад, если вы дадите мне расчет, – холодно ответил Уэбстер.

– Что такое?

– Я хочу уведомить вас, что ухожу из вашего дома в конце текущей недели. Я не могу допустить, чтобы меня посылали к черту и ругали.

– Убирайтесь ко всем чертям!

– Прекрасно, сэр.

Уэбстер удалился, точно посол только-что вручивший свои отзывные грамоты, и мистер Беннетт запрыгал, чтобы перехватить мистера Мортимера, поднимавшегося в это время по лестнице.

– Мортимер!

– Ну, что еще?

– Я настаиваю на том, чтобы убрали эту дьявольскую собаку.

– Что она сделала?

– Эта кровожадная зверюга гналась за мной по всему саду и заставила меня просидеть все утро на развалинах замка, чтоб ему провалиться!

– Папочка, вмешалась Билли, также остановившаяся на лестнице, – тебе не следует так волноваться. Ты знаешь, что это тебе вредно. Право же бедняга Смит не хотел причинить тебе зла, – добавила она миролюбиво, скрываясь с площадки.

– Разумеется, нет, – проворчал мистер Мортимер. – Смит смирен, как овечка.

– А я говорю вам, он гнался за мною по всему саду, и мне пришлось бежать с быстротою зайца.

Несчастный Брим, простой и смешливый, как ребенок, не выдержал, представив себе, как мистер Беннетт бежал по саду.

– Кх-кх, – беспомощно захихикал Брим, – кх, – кх-кх!..

Мистер Беннетт повернулся к нему.

– Вам это кажется смешным, не правда ли? Так позвольте вам заметить, что если вы полагаете, будто можете одной… одной гм, гм, – одной рукой смеяться надо мной, а другой жениться на моей дочери, так вы ошибаетесь. Можете считать, что ваша помолвка расторгнута.

– Ну, что вы? – воскликнул Брим, разом приходя в себя.

– Мортимер, – заорал мистер Беннетт, еще раз останавливая на лестнице своего друга. Согласны вы уничтожить эту собаку или нет?

– Нет!

– Я настаиваю на этом. Это опасное животное.

– Ничего подобного. Вы сами говорите, что она даже ни разу не укусила вас А по закону каждой собаке разрешается укусить один раз. Процесс Вильберфорса против Бейлиса разрешил этот вопрос окончательно.

– Мне нет никакого дела до Вильберфорса…

– Потом окажется, что есть. Это юридический прецедент.

Упоминание о юридическом прецеденте обыкновенно заставляет смолкнуть самых разгневанных людей. Мистер Беннетт, как всякий профан при разговоре с юристом, чувствовал, что его сдавили кольца пифона.

– Послушайте, мистер Беннетт… – начал Брим.

– Ступайте прочь! – заорал на него мистер Беннетт.

– Но послушайте…

– В другом конце коридора открылась дверь и в ней появился Уэбстер.

– Извините, сэр, – заговорил Уэбстер, – но через несколько минут будет подан завтрак. Может быть, вы пожелаете переменить костюм?

– Принесите мне завтрак на подносе в мою комнату, – распорядился мистер Беннетт. Я ложусь в постель.

– Слушаюсь, сэр.

– Послушайте, мистер Беннетт… – начал было снова Брим.

– Гррр… – ответил ему бывший будущий тесть и вылетел по ступеням, точно луч заката, отколовшийся от источника света.

§ 4

Даже в самые ненастные дни нет-нет да и прорвется солнечный луч, и мрачное настроение человека также иногда нарушается маленькими удачами. Так случилось и с мистером Беннеттом. К завтраку подали омаров, а страсть его к омарам была притчей во языцех во всех нью-йоркских клубах. Поэтому, когда Билли снова заглянула к нему в комнату, он чувствовал себя уже менее несчастным.

– Ну, как, папочка, понравился тебе завтрак?

– Завтрак был ничего, – ответил мистер Беннетт, слабо улыбаясь при этом воспоминании.

Как мало мы знаем, жалкие смертные! В тот самый момент, как он произносил эти слова, маленький осколок скорлупы омара втихомолку вонзился ему в кончик языка и уютно устроился там, готовясь, причинить бедняге страшные нравственные муки.

– Завтрак был прекрасен, – повторил мистер Беннетт. – В особенности омары, – проговорил он, облизываясь. – Кстати об омарах, этот Брим, вероятно, сказал тебе, что я отказал ему?

– Да.

– Тебя это, кажется, не очень расстроило? – возразил мистер Беннетт, приготовившийся к сильной драматической сцене и теперь испытывавший некоторое разочарование.

– В отношении моих помолвок я фаталистка.

– Не совсем понимаю тебя.

– Я хочу сказать, что все они ничем не кончаются. – Билли рассеянно посмотрела на экран. – Мне вообще кажется, что я слишком импульсивна и потому иногда поступаю опрометчиво и глупо.

– Не скажу чтобы в отношении этого Мортимера мы были слишком опрометчивы. Ты думала об этом целых десять лет.

– Я имела в виду не Брима. Был другой.

– Неужели ты все еще воображаешь, что влюблена в молодого Хайнетта?

– Нет, я знаю, что никогда не была влюблена в Юстеса. Но на пароходе я дала слово другому молодому человеку.

Мистер Беннетт выпрямился на кровати и недоверчиво уставился на свою дочь. У него начинала кружиться голова.

– Я что-то тебя не понимаю, – пролепетал он. – Или я не расслышал, или мне показалось, будто ты обещала выйти замуж за какого-то молодого человека на пароходе?

– Да!

– Ho… – Мистер Беннет растопырил перед собою пальцы. – Неужели ты хочешь сказать мне, что была уже обручена с тремя молодыми людьми в течение трех недель?

– Да, – проговорила Билли упавшим голосом.

– Черт возьми! А, может быть…

– Нет, только с тремя.

Мистер Беннетт откинулся на подушки и перевел дух.

– Беда в том, – продолжала Билли, – что, когда делаешь что-нибудь, очень трудно представить себе, как ты отнесешься к этому потом. А потом в голову приходит ужасно много всяких мыслей, папа.

– Мне вот сейчас приходит в голову очень много мыслей, – строго проговорил Беннет. – Вот например, что тебя не следовало так распускать.

– Теперь уже все равно. Я больше ни с кем не обручусь и никого больше не полюблю.

– Не хочешь ли ты сказать мне, что ты все еще влюблена в этого пароходного франта?

Билли молча кивнула головой.

– Я не думала об этом, пока мы не приехали сюда. Но, когда я сидела как-то раз у окна и смотрела на дождь, мне вдруг пришло в голову, что я сама отказалась от своего счастья. У меня появилось такое чувство, словно мне предлагали какую-то очень красивую драгоценность, а я не захотела принять ее. Какой-то внутренний голос все время упрекает меня: «Счастье было у тебя в руках, и больше оно уже не вернется».

– Перестань молоть вздор, – осадил ее мистер Беннетт.

Билли надулась. Ей казалось, что она говорила не плохо. Мистер Беннетт помолчал, затем из груди его вырвалось восклицание. Упоминание о Хайнетте всколыхнуло в нем неприятные воспоминания.

– Что такое с Юстосом Хайнеттом? – спросил оп.

– У него свинка.

– Свинка, не может быть? Неужели свинка? – мистер Беннетт завертелся на постели. – У меня никогда не было свинки. Ведь это очень заразная болезнь Ужасно! И зачем мы только переехали в этот дом?

– Нет ни малейшей опасности, папочка, не волнуйся. На твоем месте я попробовала бы уснуть. Ты, должно-быть, утомился сегодня утром.

– Да разве я могу уснуть? – воскликнул мистер Беннетт, но спустя пять минут после ухода дочери он спал уже крепким сном.

Он проснулся спустя полчаса с каким-то смутным чувством, что в доме не все благополучно. Ему снилось, будто он шел в Нью-Йорке по Пятой Авеню во главе военного оркестра в одном купальном костюме. Сидя на кровати и протирая глаза, он продолжал еще слышать гром военного оркестра. Весь воздух гудел от музыки. Вся его комната была наполнена ею. Волны звуков, казалось, поднимались с пола и окружали его постель. Мистер Беннетт согнал последние остатки сна и вдруг почувствовал глубочайшее раздражение. Только один единственный инструмент в доме мог издавать такой адский грохот, а именно оркестрион, помещавшийся под самой его комнатой, в гостиной. Он позвонил.

– Не иначе, как мистер Мортимер завел эту проклятую машину в гостиной? – обратился он к вошедшему Уэбстеру.

– Так точно, сэр. Романс Тости «Прощай». Очаровательная вещь, сэр.

– Пойдите и скажите, чтобы он прекратил это.

– Слушаю, сэр.

Мистер Беннетт снова улегся в постель, но раздражение его не утихало. Слуга вернулся. Музыка продолжала оглушительно греметь, как ни в чем не бывало.

– Я вынужден сообщить вам, сэр, – произнес Уэбстер, – что мистер Мортимер отказывается исполнить вашу просьбу.

– Вот как, он так и сказал?

– Так точно, сэр.

– Хорошо, помогите мне одеться.

Уэбстер исполнил приказание, а затем вернулся в кухню, где сообщил кухарке, что, по его мнению, барину несдобровать и что, будь он, Уэбстер, человеком азартным, он поставил бы в предстоящем единоборстве все свои деньги на «Консула», как прозвали слуги мистера Мортимера старшего.

Тем временем мистер Беннетт спустился в гостиную, где застал своего бывшего друга на диване с сигарой во рту на расстоянии по крайней мере двенадцати футов от оркестриона, продолжавшего греметь что было силы.

– Остановите вы когда-нибудь эту проклятую штуку? – вскричал мистер Беннетт.

– Нет, – кратко ответствовал мистер Мортимер.

– Тише, тише, – произнес чей-то голос. Джэн Геббард стояла в дверях с молчаливым укором в лице. – Это нужно прекратить, спокойно произнесла Джэн Геббард. – Вы беспокоите моего больного.

Она без колебаний подошла к инструменту, твердой рукой исследовала его ребра, надавила что-то, и оркестрион замолк на самой середине арии, после этого она спокойно направилась к двери и вышла.

Низменная сторона характера мистера Беннетта заставила его поиздеваться над побежденным.

– Что, съели? – обратился он к мистеру Мортимеру.

– Нахальная девица, – промямлил мистер Мортимер, стараясь замаскировать свои оскорбленные чувства. – Я сейчас снова заведу его.

– Попробуйте, попробуйте!

– Имею на то полное законное право, – ответил мистер Мортимер. – Да найдется еще немало других вещей, которые я тоже имею право делать.

– Что вы хотите этим сказать? – воскликнул встревоженный мистер Беннетт.

– Ровно ничего, – ответил мистер Мортимер, раскрывая книгу.

– Мистер Беннетт вернулся к себе в комнату, испытывая некоторую душевную тревогу.

В течение получаса он лежал на кровати, что-то соображая, затем позвонил и приказал позвать к себе дочь.

– Я хочу, чтобы ты отправилась в Лондон, – обратился он к ней. – Мне необходимо посоветоваться с юристом. Поезжай немедленно и повидайся с сэром Мэлэби Марлоу. Скажи ему, что Генри Мортимер делает мне всякие пакости, прикрываясь своим знанием закона, и я бессилен против него. Попроси сэра Мэлэби приехать сюда. Если же он не может приехать сам, пусть пришлет кого-нибудь вместо себя, хотя бы своего сына, если тот что-нибудь смыслит в этом деле.

– Я уверена, что да.

– Вот как? А ты откуда знаешь?

– Просто по виду. Он показался мне очень умным, поправилась Билли.

– Я этого что-то не заметил. Ну, пусть он приедет, если отец слишком занят. Поезжай сегодня, так, чтобы завтра утром ты могла с ними увидеться. Можешь остановиться в гостинице «Савой». Я послал Уэбстера справиться относительно расписания поездов.

– Через час есть очень удобный поезд. Я на нем и уеду.

– Извини, пожалуйста, что я так затрудняю тебя, – сказал на прощанье мистер Беннетт.

– Что ты, папочка, – воскликнула Билли: – я всегда рада сделать для тебя что-нибудь приятное.

Глава XI

Мистер Беннетт проводит неприятную ночь

Осколок скорлупы омара, вонзившийся в язык мистера Беннетта без двадцати минут два, все еще торчал там в половине двенадцатого ночи, когда этот преследуемый судьбою джентльмен задул свечу и решил утешиться ночным сном. Он еще ничего не подозревал о своем несчастье. Правда, он чувствовал легкую боль в кончике языка, но мозг его был слишком перегружен другими заботами, чтобы он обратил внимание на это. Боль была настолько незначительна, что, перевернувшись на бок, он тотчас же наполнил всю комнату своим ритмическим храпом.

С каким бы удовольствием мы оставили этого человека наслаждаться заслуженным отдыхом. Но факты всегда остаются фактами. И, оставив мистера Беннетта со спокойным чувством, что все в порядке, мы принуждены вернуться к нему через три часа и установить, что положение изменилось к худшему. В комнате полный мрак, и вначале глаза наши ничего не различают. Затем, привыкнув, к темноте, мы начинаем постепенно различать, что он сидит на постели, уставившись перед собою в одну точку, в то время как указательный палец его правой руки осторожно ощупывает кончик высунутого языка.

Затем мистер Беннетт зажигает свечу, и мы можем уже вполне ясно видеть его. Мистер Беннетт сидит, осиянный светом свечи, с высунутым языком, и первые капли холодного пота выступают на его челе. Человеку с его цветом лица трудно стать бледным, но все же он побледнел, насколько это было возможно. Его охватил ужас. Любимым чтением мистера Беннетта были медицинские книги, и теперь ему не нужно было доктора, чтобы установить близость рокового конца. Рок нанес ему решительный удар. Час его пробил, и через какой-нибудь миг люди станут говорить о нем уже в прошедшем времени.

Человек, очутившийся в положении мистера Беннетта, испытывает странные и чрезвычайно разнообразные эмоции. Немало писателей, обрадовавшись такому случаю, презрели бы дороговизну бумаги и посвятили бы целых две главы анализу мыслей такого несчастного. Но мы не принадлежим к их числу. Мы не станем описывать чувства, охватившие мистера Беннетта. Мы скажем только, что он пережил всю шкалу их, одно за другим, а некоторые из них даже по два раза. Он, говоря образным языком, испробовал все меню, от супа до десерта, пока не добрался, наконец, до угрызений совести. Эти угрызения совести окончательно завладели им.

В прежние дни, когда мистер Беннетт составлял себе состояние, он нередко подстраивал своим конкурентам на Бирже такие штуки, на которые не отважились бы даже грабители с большой дороги, и, когда теперь в душу его закрались угрызения, казалось бы, он должен был прежде всего вспомнить об этих поступках. Но мысли его остановились на самом недалеком прошлом. Он повздорил со своим другом Генри Мортимером. Он расторг помолвку своей дочери с достойным молодым человеком. Он наговорил много неприятных слов своему верному слуге. Чем более мистер Беннетт размышлял над своим поведением, тем глубже острая сталь проникала ему в сердце.

К счастью, он не совершил ничего непоправимого. Все это можно было загладить. Он мог пойти на уступки, извиниться. Предрассветные часы ночи, пожалуй, не совсем подходящее время для того, чтобы приносить извинения, но мистер Беннетт слишком страдал и не мог принимать в расчет такие тонкости. «Делай немедленно» – было его всегдашним лозунгом, и поэтому он прежде всего позвонил Уэбстеру.

Те самые писатели, которые завизжали бы от радости, получив возможность описать чувства, объявшие мистера Беннетта, возликовали бы не меньше, если бы судьба дала им право описать ход мыслей слуги, когда звонок разбудил его в самом начале четвертого часа утра. Но что бы там ни было, а, входя в комнату своего хозяина, Уэбстер казался, как всегда, спокойным и бесстрастным.

– Доброе утро, сэр, – поздоровался он. – Вам придется подождать несколько минут, пока я приготовлю горячую воду для бритья. Я не был предупрежден, что вы намерены встать так рано.

– Уэбстер, – простонал мистер Беннетт, – я умираю.

– В самом деле, сэр?

– Умираю, – повторил Беннетт.

– Прекрасно, сэр. Какой костюм прикажете приготовить для вас?

У мистера Беннетта появилось такое ощущение, будто задуманная им сцена несколько не удалась.

– Уэбстер, – проговорил он, – сегодня утром у нас произошло с вами недоразумение. Извините меня.

– Не будем говорить об этом, сэр.

– Во всем виноват я. Вы были преданным слугою, Уэбстер. Вы были всегда со мной в дни счастья и в дни неудач, – продолжал мистер Беннетт, убедивший себя к этому времени, будто Уэбстер служит у него в течение многих лет, а не поступил каких-нибудь две-три недели назад.

– Я делал, что мог, сэр.

– Я намерен вознаградить вас, Уэбстер.

– Очень вам благодарен, сэр.

– Возьмите мои брюки.

Уэбстер поднял кверху ладонь.

– Что вы, сэр! Чрезвычайно вам признателен, но я, право, не знаю. Вам они могут понадобиться самому, сэр, и смею вас уверить, у меня довольно обширный гардероб.

– Возьмите мои брюки, – повторил мистер Беннетт, – и опустите руку в правый карман. Там должны быть деньги.

– Очень вам признателен, сэр, ответил Уэбстер, только теперь начавший понимать, в чем дело. Он вынул деньги и пересчитал их. – Здесь в общем шестнадцать фунтов, одиннадцать шиллингов и три пенса, сэр.

– Возьмите их себе.

– Чрезвычайно благодарен вам, сэр. Будут какие-нибудь дальнейшие распоряжения, сэр?

– Пожалуй, нет, проговорил мистер Беннетт, чувствуя некоторую неудовлетворенность. В этом объяснении не хватало искренности, теплоты, которых так жаждала его измученная душа.

– Спокойной ночи, сэр.

– Постойте! Где находится спальня мистера Мортимера?

– Мистера Мортимера старшего, сэр? На другом конце коридора, налево, как раз против парадной лестницы Спокойной ночи, сэр. Чрезвычайно признателен вам. Я принесу вам горячую воду для бритья, как только вы позвоните.

Мистер Беннетт, оставшись один, некоторое время сидел погруженный в размышления, затем поднялся с кровати, накинул на себя халат и, взяв свечу, двинулся по коридору.

Настроенный уже не столь мягко, мистер Беннетт, открыв дверь в комнату мистера Мортимера, прежде всего с горечью подумал, что друг и тут надул его, захватив себе самую лучшую комнату. Мягкий ковер заглушал шаги мистера Беннетта, приближавшегося к широкой и роскошной кровати. Свет свечи упал на затылок лысой головы. Мистер Мортимер спал, зарывшись лицом в подушки. Разумеется, это было анти гигиенично, но такая уже у него была привычка. И из-под той части подушки, где было зарыто его лицо, раздавались какие-то странные звуки, напоминавшие отдаленный грохот подземки.

– Мортимер, произнес Беннетт.

Электрический поезд остановился у станции, чтобы захватить пассажиров, и загрохотал дальше.

– Генри, – произнес снова Беннетт и слегка хлопнул своего друга по голому затылку.

– Поставьте за дверью, – промычал мистер Мортимер, слегка вздрогнув и освободив уголок рта.

Мистер Беннетт начал забывать свои угрызения совести. Он чувствовал себя в положении человека, пытающегося рассказать интересный анекдот, который никто не хочет выслушать. Он снова ткнул своего друга, на этот раз уже гораздо сильнее. Мистер Мортимер издал звук наподобие граммофона, когда из него выскакивает иголка, беспокойно заворочался, затем сел на постели и тупо уставился на свечу.

– Кролики! кролики! кролики! – залепетал мистер Мортимер и откинулся назад. Но лишь только голова его коснулась подушки, как он снова захрапел.

– Какие кролики? – недовольно переспросил мистер Беннетт.

Этот не совсем безосновательный вопрос остался без ответа. Мистер Мортимер уже входил в туннель.

– Слишком много розового, – пробормотал он, погружаясь в подушку.

Какие шаги предпринял бы мистер Беннетт после этого, трудно сказать. Возможно, что он отказался бы от своего плана и ушел бы из комнаты, но в то время, когда он склонился над своим храпевшим другом, капля горячего стеарина отделилась от свечи и упала мистеру Мортимеру в ухо. Тот мгновенно проснулся.

– Что? Что такое? Что? – вскричал он, привскакивая. – Кто здесь?

– Это я – Руфус, – ответил мистер Беннетт. – Генри, я умираю.

– Удираешь?

– Не удираю, а умираю.

Мистер Мортимер зевнул, превратив рот в огромную пещеру. Сонный туман уже снова окутывал его.

– Восемь кроликов сидят на лужайке, – проворчал он, – но слишком много розового, слишком…

И, как будто, считая, что он внес свою лепту в беседу и что больше от него ничего не требуется, мистер Мортимер снова повалился на подушку.

Сильное раздражение охватило мистера Беннетта. Оп собирался уже было снова прибегнуть к помощи горячего стеарина, как вдруг острая боль в языке напомнила ему о его критическом положении. Умирающий человек не имеет права тратить предсмертные часы на то, чтобы заливать людям уши горячим стеарином. Кроме того, было уже довольно поздно, а с мистером Мортимером можно примириться завтра, Нужно было еще отыскать комнату Брима и возвестить ему приятную новость, что он восстановлен в правах жениха.

Поэтому, тихо закрыв дверь, мистер Беннетт стал подниматься в следующий этаж. Он знал, что спальня Брима находится на следующей площадке. Повернув осторожно дверную ручку, он вошел в комнату и кашлянул.

– Опустите револьвер, – раздался строгий голос Джэн Геббард, – я целюсь вам между глаз!

У мистера Беннетта не было револьвера, но он выронил свечу. Трудно сказать, что больше смутило его: то ли, что он попал не в ту комнату, или то, что на него наведено дуло. Дело в том, что мисс Геббард целилась в него не из револьвера, а из специального ружья для охоты на слонов, с которым она никогда не расставалась.

– Сударыня, – прошептал мистер Беннетт.

За последние несколько лет было пять случаев, когда мужчины проникали к ней в палатку с намерением убить ее, и Джэн Геббард стреляла в них без всякого предупреждения. Чем была вызвана женская слабость, заставившая ее на этот раз изменить этой привычке, сказать трудно. Быть-может, это явилось следствием развращающего влияния цивилизации. Во всяком случае она очень обрадовалась этому, когда, проснувшись и придя в себя, убедилась, что посетитель не питает никаких дурных намерений.

– Кто это? – спросила она.

– Ради бога, извините меня.

– Это неважно. Зажгите огонь. – Спичка вспыхнула в темноте, загорелась свеча, и мисс Геббард со спокойным любопытством осмотрела мистера Беннетта с ног до головы. – Вы лунатик? – спросила она.

– Нет, что вы!

– Не кричите так! Вы можете разбудить мистера Хайнетта. Он в соседней комнате. Потому-то я и заняла эту комнату, чтобы в случае нужды быть около него.

– Я хотел бы повидать Брима Мортимера, – проговорил мистер Беннетт.

– Он в моей бывшей комнате. Отсюда по коридору через две двери. А на что он вам понадобился?

– Я хотел сообщить ему, что он может считать себя по-прежнему женихом моей дочери.

– Пожалуй, он не будет иметь ничего против, если вы разбудите его ради этого известия, но с чего это пришло вам в голову?

– Это длинная история.

– Ну, хорошо. Тогда давайте закончим.

– Я умираю. Час тому назад я проснулся от нестерпимой боли.

Мисс Геббард выслушала его рассказ с интересом, но без всякого видимого волнения.

– Какая нелепость, – сказала она в заключение.

– Но, уверяю вас…

– Готова держать пари, что это какой-нибудь пустяк.

– Но вы не знаете, обиженно проговорил мистер Беннетт: я посвятил значительную часть моей жизни изучению медицины…

– Знаю. Это-то и скверно. Мнительным людям нельзя читать медицинских книг.

– Не будем спорить об этом, – сухо возразил мистер Беннетт. Ему было неприятно чувствовать, что его вытаскивают за шиворот из Иосафатовой долины. Умирающий человек должен соблюдать известное достоинство. – Я оставлю вас и пойду к молодому Мортимеру. У него теплилась слабая надежда, что, по крайней мере, Брим Мортимер примет его сочувственно. – Спокойной ночи.

– Да подождите вы!

Мистер Беннетт вышел из комнаты, не оборачиваясь. Джэн Геббард возмущала его до глубины души.

Его надежды на Брима оправдались вполне. Правда, потребовалось порядочно времени, чтобы разбудить этого молодого человека, спавшего почти так же крепко, как и его отец, но, проснувшись, он проявил большую степень признательности к мистеру Беннетту. Радость его перемешивалась с сочувствием к умирающему человеку. Он горячо благодарил мистера Беннетта и в то же время выражал свое беспокойство, а в заключение предложил ему целую бутылку какой-то микстуры, которая, по его словам, отлично помогала от всякого рода болезней. Отклонив это предложение, мистер Беннетт удалился и снова направился по коридору уже с более легким сердцем. У самой площадки чей-то мягкий, но нетерпящий возражения голос позвал его.

– Пойдите сюда, – звала его мисс Геббард. На ней был голубой купальный халат, придававший ей сходство с боксером, когда тот выходит на ринг.

– В чем дело? – весьма холодно переспросил мистер Беннетт, направляясь, однако, к двери ее комнаты.

– Я хочу поглядеть, что у вас там с языком, – твердо заговорила Джэн. – По-моему, вы слишком волнуетесь из-за пустяков.

Мистер Беннетт высокомерно вскинул голову, но весь эффект пропал даром, так как девушка в это время входила в комнату и не заметила его движения.

– Пойдите сюда, – повторила она.

Даже более сильные люди не могли противостоять спокойным повелительным ноткам этого голоса, поэтому немудрено, что мистер Беннетт повиновался, хотя и упрекнул себя за это в душе.

– Сядьте, – сказала Джэн Геббард. Она указала ему на низкий табурет возле туалетного столика. – Высуньте язык, – приказала она, едва мистер Беннетт опустился на табурет. – Больше! Еще больше! Так. Держите его так!

– Уф!.. – воскликнул, подпрыгнув, мистер Беннетт.

– Не кричите так! Вы можете разбудить мистера Хайнетта. Сядьте опять.

– Я…

– Сядьте!

Мистер Беннетт сел. Мисс Геббард снова протянула руку с иглой, вызвавшей такое резкое восклицание мистера Беннетта. Он откинулся в сторону.

– Грудной младенец! Неодобрительно проговорила мисс Геббард. Мне пришлось однажды наложить восемнадцать швов на голову туземца носильщика, и тот даже не пикнул. Теперь сидите тихо.

Мистер Беннетт подчинялся приказанию, по крайней мере, на протяжении двух секунд, затем он снова подпрыгнул. Только страх перед этим хирургом в купальном халате заставил его подавить визг. И как раз в тот момент, когда он собрался, наконец, заявить самый категорический протест против этого насилия, во рту его очутился какой-то маленький твердый предмет. Он вынул его и, положив на палец, стал рассматривать. Это был крошечный кусочек скорлупы омара. В то же самое время он почувствовал, что его язык снова пришел в нормальное состояние. Опухоль и боль исчезли.

– Я же вам говорила, – дружелюбно промолвила Джэн Геббард. – Что это такое?

– Мне кажется… это кусочек.

– Скорлупы от омара. А сегодня днем на завтрак были омары…Спокойной ночи!..

Спускаясь по лестнице, мистер Беннетт вдруг ощутил неудержимое желание запеть. Ему хотелось петь, как можно громче и как можно дольше. Однако, он подавил в себе это желание и вернулся в постель. Тем не менее выздоровление так подействовало на него, что ему непременно хотелось поделиться с кем-нибудь этой радостью. Ему нужен был наперсник.

Уэбстер, разбуженный еще раз звонком, покорно вздохнул и стал спускаться.

– Изволили звонить, сэр?

– Уэбстер, – вскричал мистер Беннетт. – Всё в порядке! Я не умираю. Не умираю, Уэбстер!..

– Очень хорошо, сэр, – ответил Уэбстер. – Прикажете еще что-нибудь?

Глава XII

Мрачное прошлое Джона Питерса

– Это дело, – проговорил сэр Мэлэби Марлоу, – работай, пока молод, Сэм, работай, пока молод.

Он любовно посмотрел на склоненную голову сына.

– Что ты читаешь сегодня?

– Виджери, «Лжесвидетельские показания», – ответил Сэм, не поднимая головы.

– Великолепно, – воскликнул сэр Мэлэби. – В высшей степени поучительно и интересно, как роман. Некоторые места прямо захватывают. Мне кажется только, но я не стану портить тебе впечатление, – сэр Мэлэби прервал свою речь и поддал воображаемый шар палкой, которую он только-что извлек из мешка для гольфа. Сегодня он отправлялся вместе с тремя друзьями играть в гольф. – Сэм!..

– Что?

– Сэм, один из членов клуба показал мне недавно новый прием. Вместо того, чтобы захватывать палку мизинцем правой руки… Ах, кстати, Сэм!

– Да?

– На твоем месте я закрыл бы сегодня контору: иначе какой-нибудь клиент может явиться за советом, и ты попадешь в затруднительное положение. Я сейчас уйду, а Питерс сегодня в отпуску. Поэтому лучше всего замкни наружную дверь.

– Ладно, – рассеянно ответил Сэм. Он находил, что Виджери не так уж увлекателен.

Сэр Мэлэби посмотрел на часы.

– Так я пошел. До свидания, Сэм!

– До свидания!

Сэр Мэлэби ушел, а Сэм, поставив оба локтя на стол и запустив пальцы в волосы, вступил в единоборство с Виджери. В течение приблизительно десяти минут шансы были равные, но затем Виджери стал постепенно одерживать верх. Мозг Сэма, утомленный долгим старанием преодолеть каменные стены юридической фразеологии, пришел в смятение и начал отступать, а через мгновение, как это часто случалось с ним в последнее время, мысли Сэма начали описывать круги вокруг образа Билли Беннетт.

Со времени их последней встречи за обедом у отца Сэм по меньшей мере сто раз говорил себе, что нисколько не интересуется Билли, что она ушла из его жизни и окончательно умерла для него, но, к сожалению, ему никак не удавалось убедить себя в этом. Бесполезно было утверждать, что он больше не любит Билли, и теперь, когда эта истина в сто первый раз вынырнула перед ним, он глухо простонал и целиком погрузился в безысходное отчаяние. Он так углубился в свои горькие думы, что не расслышал легких шагов, раздавшихся в соседней комнате, и пришел в себя только, когда стук в двери возвестил о приходе какого-то клиента.

Теперь он пожалел, что не последовал совету отца и не запер на замок контору. Может быть, это стучит какой-нибудь надоедливый субъект, желающий написать духовное завещание или еще что-нибудь в этом роде, а у Сэма между тем не было ни охоты ни возможности помочь ему.

Нельзя ли как-нибудь избежать этого? Может быть, если он ничего не ответит на стук, неприятный посетитель подумает, что в конторе никого нет? А что, если приоткрыть дверь и посмотреть? Вдруг его осенила мысль, достойная Наполеона. Он припал к полу и спрятался за письменным столом. Наполеон часто прибегал к подобным штукам.

Послышался вторичный стук. Затем дверь приоткрылась. Сэм, скорчившись наподобие зайца, затаил дыхание. Ему казалось, что он очень удачно спрятался. Он чувствовал, что поступил именно так, как сделал бы это при подобных обстоятельствах Наполеон. Так оно и было, пожалуй, хотя Наполеон, вероятно, заметил бы, что его сапоги и брюки на добрых восемнадцать дюймов видны из под конторки.

– С добрым утром, – произнес чей-то голос.

Сэм вздрогнул. То был голос, вечно звучавший у него в ушах.

– Я вам не помешала, мистер Марлоу? – обратилась Билли к видневшимся из-под стола сапогам.

Сэм вылез из-под стола, напоминая своим видом смущенную черепаху.

– Уронил перо, – проворчал он, всплывая на поверхности.

Он собрался с силами и тупо посмотрел на Билли. Затем, когда к нему вернулся дар речи, он предложил ей сесть и сам занял место у стола.

– Уронил перо, – повторил он.

– Вот как? – сказала Билли.

– Автоматическое перо, – промямлил Сэм, – с широким наконечником.

– Да?

– Да, с широким золотым наконечником, продолжал Сэм с упорством пьяного описывать свое перо.

– Неужели? – удивилась Билли.

Сэм посмотрел на нее и понял, что сила не на его стороне. Вдруг он вспомнил, что волосы его, должно-быть, стоят дыбом после упорной борьбы с Виджери. Он быстро пригладил их и почувствовал себя несколько более уверенно. Старый боевой дух рода Марлоу снова проснулся в нем. Он должен сделать над собой усилие и не осрамиться перед девушкой. А какие у нее глаза! Настоящие звезды! Точно две яркие планеты в…

Но так как эти размышления были неуместны, то он одернул свой пиджак и принял холодный деловой вид сухого молодого стряпчего.

– Как вы поживаете, мисс Беннетт? – обратился он к ней, высоко поднимая брови. Эту привычку он перенял у актеров, которые изображали стряпчих на сцене, и жалел, что у него нет под рукой табаку или какого-нибудь предмета, чтобы постучать о передние зубы. – Ведь вы мисс Беннетт, если я не ошибаюсь?

Результат этого вопроса оказался гибельным для Билли. Она пришла в эту контору с бьющимся сердцем, готовая положить конец всем недоразумениям, выплакаться на плече у любимого человека, но, услышав этот дико-бессмысленный вопрос, девушка в свою очередь исполнилась воинственным пылом и искренно возмутилась. Она решила про себя, что ошибалась, думая, будто любит этого человека. Это была гордая девушка, неспособная полюбить мужчину, который мог смотреть на нее как на кость, случайно занесенную в комнату собакой.

– Да, – ответила она. – Как любезно с вашей стороны вспомнить мое имя.

– У меня хорошая память.

– Очень приятно, у меня тоже.

Наступила пауза, во время которой глаза Билли блуждали по комнате. Сэм же воспользовался передышкой, чтобы бросить беглый взгляд на ее профиль. После этого он сразу весь ослабел, кровь так сильно застучала у него в ушах, точно каменщики ремонтировали за окном улицу.

– Чем я могу быть вам полезным? – спросил он сухим голосом.

– Я собственно хотела видеть сэра Мэлэби.

– Отец вызван по важному делу, и я заменяю его.

– А вы разве смыслите что-нибудь в законах?

– Смыслю ли я что-нибудь в законах? – переспросил изумленный Сэм. – Смыслю ли?. Я только-что читал Виджери о лжесвидетельских показаниях, когда вы вошли.

– Неужели? с интересом переспросила Билли. – И вы всегда читаете на полу?

– Я уже сказал вам, что уронил перо, холодно ответил Сэм.

– А без пера вы читать, конечно, не могли? Но дело в том, что тут никаких лжесвидетельских показаний не требуется.

– Я вовсе и не специализировался на них. Я знаком со всеми отраслями юриспруденции.

– Тогда скажите, что вы стали бы делать, если бы человек упорно заводил оркестрион, в то время как вы хотите спать?

– Оркестрион?

– Да.

– Оркестрион? А… гмм, – пробормотал Сэм.

– Вы, кажется, не совсем поняли, спросила Билли.

– Нет. Я думаю.

– О, если вы хотите подумать…

– Изложите мне обстоятельства дела.

– Обстоятельства следующие: мастер Мортимер и мой отец сняли вместе дом…

– Знаю.

– Какая у вас изумительная память, – удивилась Билли. Теперь по тем или иным причинам они поссорились, и мистер Мортимер старался делать отцу разные неприятности. Вчера днем отец хотел спать, а мистер Мортимер на зло ему завел оркестрион.

– Я полагаю… Я не вполне уверен, но полагаю, что это преступление, проговорил Сэм.

– Что?

– Преступление или проступок.

– Вы, кажется, действительно кое-что понимаете, – воскликнула Билли, и в голосе ее прозвучали дружеские нотки. Эти слова и улыбка, которыми они сопровождались, поколебали профессиональную холодность Сэма до самого основания. Он поднялся уже было, чтобы излить перед ней обуревавшую его страсть, как вдруг ему вспомнилось, что эта девушка однажды назвала его смешным. Если он поддастся теперь своему чувству, не подумает ли она снова, что он смешон? Он плюхнулся обратно в кресло, и в этот момент в дверь раздался новый стук, и перед ними появилась мрачная физиономия празднующего Питерса.

– Доброе утро, мистер Самюэль, – поздоровался Джон Питерс. – Доброе утро, мисс Миликен… О!..

Он стушевался столь же внезапно, как и появился. Он понял, что дама, которую он принял было за стенографистку, – клиентка, и что сын его хозяина ведет с нею деловой разговор. В комнате наступило молчание.

– Какой ужасный урод, – проговорила через некоторое время Билли.

Джон Питерс действительно часто производил с первого взгляда такое впечатление на другую половину человеческого рода.

– Виноват? – рассеянно переспросил Сэм.

– Какой ужасный урод! Он напугал меня…

Сэм некоторое время сидел молча. Если бы гений Наполеона не вселился в это утро в Сэма, неожиданное прибытие его старого приятеля мистера Питерса едва ли навело бы молодого человека на какую-нибудь новую мысль. Не то вышло теперь. Волна гениальнейших соображений нахлынула на него, и с минуту он сидел в полном молчании. Сэм не принадлежал к числу тех молодых людей, которых часто осеняет вдохновение, и поэтому, когда у него в голове случалось нечто подобное, он несколько терялся.

– Кто он? – спросила Билли. – По-видимому, он знает вас? И кто эта мисс Миликен?

Сэм перевел дыхание.

– Это довольно печальная история, – ответил он. – Его зовут Джон Питерс, и прежде он служил у нас.

– А теперь не служит?

– Нет, – отрицательно покачал головою Сэм. – Мы отделались от него.

– Не удивляюсь! Когда у человека такая внешность…

– Дело не в этом, – сказал Сэм. – Отца больше всего беспокоило, что он непременно хотел застрелить мисс Миликен

Билли даже вскрикнула от страха.

– Хотел застрелить мисс Миликен?

– Он стрелял в нее три раза, – ответил Сэм, – и, к счастью, попал только в руку. Но отцу моему это не понравилось, и Питерсу пришлось уйти. То-есть я хочу сказать, что мы не могли держать его более.

– Я думаю.

– Она была стенографисткой у моего отца, и ей, конечно, приходилось много работать вместе с Питерсом. Вполне понятно, что он влюбился в нее. Это была очаровательная девушка с такими же волосами, как у вас. Питерс – человек вулканических страстей, и, когда она дала ему понять, что не может отвечать на его чувства и помолвлена с каким-то молодым человеком в Илинг-Вест, малый совершенно рехнулся. Должен, однако, сказать, что первое время он ловко скрывал свое сумасшествие. Мы не имели ни малейшего понятия о состоянии его умственных способностей, пока он не явился с револьвером. После этого нам пришлось его уволить. Очень жаль, потому что он был хорошим служащим. Но дело не только в том, что он хотел застрелить мисс Миликен. У него появилась какая-то навязчивая идея, будто каждая рыжеволосая девушка, которая является к нам в контору, непременно обманула его. Понимаете, как это стало неудобно, тем более, что теперь рыжие волосы в большой моде.

– Но ведь и у меня рыжие волосы, – прошептала, бледнея, Билли.

– Да, я тоже заметил это. Я же и говорю вам, что у мисс Миликен были волосы вроде ваших. Хорошо, что я был здесь, когда он вошел.

– Но, может быть, он и сейчас в конторе?

– Возможно, – беспечно ответил Сэм. – Даже вероятно. Хотите, чтобы я прогнал его отсюда.

– Но… это не опасно?

Сэм рассмеялся.

– Для вас я готов на какой угодно риск, – сказал он и, выйдя из комнаты, закрыл за собою дверь. Билли проводила его благоговейным взглядом.

Джон Питерс вежливо поднялся с кресла, на которое он сел, чтобы с полным комфортом предаться чтению последнего номера семейного журнала «Шепот Очага». Он принес его с собою, чтобы развлечься на тот случай, если глава фирмы будет слишком занят, чтобы немедленно принять его. Особенно интересовал его отдел «Ответы молодым матерям».

– Хэлло, Питерс, – поздоровался Сэм. – Вам что-нибудь нужно?

– Извините за беспокойство, мистер Самюэль. Я заглянул, чтобы попрощаться. В субботу я уезжаю, а все эти дни буду очень занят. Мне еще придется съездить к тому клиенту, бумаги которого я повезу в Америку. Очень сожалею, что не застал вашего папашу.

– Да, он уехал играть в гольф. Я передам ему, что вы заходили.

– Не могу ли быть чем-нибудь полезным теперь?

– Теперь?

– Да. – Джон Питерс осторожно откашлялся. Я вижу, что вы заняты беседой с клиенткой, мистер Самюэль, и, может-быть, вам нужен мой совет в случае, если для вас вопрос не совсем ясен.

– Ах, вы говорите про эту даму! – воскликнул Сэм. – Это сестра мисс Миликен.

– Вот как? Я не знал, что у нее есть сестра.

– Не знали?

– Она и не похожа на нее.

– Нет. Она самая красивая из всей семьи. Очень интересная, развитая девушка. Я только что рассказывал ей о вашем револьвере, и она страшно заинтересовалась им. Жаль, что у вас нет его при себе, я бы показал ей.

– Нет, он со мною, ответил Питерс, открывая маленький саквояжик и вынимая оттуда полфунта шоколада, бутерброд с языком и вышеупомянутый револьвер. – Я как раз собирался в тир попрактиковаться в стрельбе и буду очень рад показать ей его.

– Хорошо, подождите здесь одну минутку. Я только закончу деловой разговор. Сэм вернулся в контору.

– Ну, что? – воскликнула Билли.

– Я убедил его уйти, – ответил Сэм. – Бедный малый был довольно сильно возбужден. А теперь давайте вернемся к нашему разговору. Так вы говорите… – Он прервал сам себя и с легким восклицанием посмотрел на часы. – Я и не знал, что так поздно! Мне необходимо пойти повидаться с приятелем в соседнем доме. Он хочет посоветоваться со мной по поводу одного дела, которое вызывает у него сомнение. Он очень ценит мое мнение. Можете вы подождать меня? Я вернусь через четверть часа.

– Пожалуйста.

– Можете пока почитать вот эту книгу Виджери. Очень интересно…

Он вышел. Джон Питерс оторвался от своего журнала.

– Теперь вы можете войти, – сказал Сэм.

– Благодарю вас, мистер Самюэль.

Сэм взял журнал и, положив ноги на конторку, начал читать.

Билли, отказавшись от предложенного ей тома Виджери, стала прохаживаться по кабинету, рассматривая портреты усатых мужчин, которых она вполне логично принимала за Торпов, Прескоттов, Винслоу и Опльбаев, упомянутых на дощечке внизу. Вдруг она услышала, что за ее спиной отворилась дверь. Она никак не ожидала, что Сэм так быстро вернется.

Но то был не Сэм, а человек с отталкивающей внешностью, в котором она немедленно признала Джона Питерса. Он улыбался жестокой безумной улыбкой, так, по крайней мере, казалось ей. Сам же Джон Питерс думал, что лицо его выражает в этот момент только бесконечное добродушие. В руке он держал огромный револьвер.

– Здравствуйте, мисс Миликен, – проговорил он.

Глава XIII

Ряд сюрпризов

Билли стояла у стены, рассматривая портрет покойного мистера Опльбал, по адресу которого самый любезный человек смог бы в лучшем случае выразить надежду, что художник не уловил сходства. Девушка прижалась спиною к стене, как будто желая пройти через нее. Край рамы портрета сбил на бок ее шляпу, но от волнения она даже не заметила этого.

– Здра… Здравствуйте, – пролепетала она.

Если бы она не была так хороша, ее голос можно было бы назвать писклявым. Боевой дух Беннеттов, при всей своей пылкости, не был подготовлен к такому испытанию. Он испарился без следа, оставив вместо себя только холодный панический страх. Ей случалось видеть подобные штуки в кинематографе. Была, например, такая картина «Месть Дианы», где нечто подобное происходило с героиней почти в каждой части; но Билли никогда не приходило в голову, что ей придется пережить то же самое в действительности; вот почему она не выработала никакого предварительного плана, и приключение застало ее врасплох. Весьма существенная ошибка. В жизни нужно быть всегда ко всему готовым

– Я принес револьвер, – проговорил мистер Питерс.

– Т-так… я вижу, – ответила Билли.

Мистер Питерс любовно поглаживал смертоносное оружие. Обычно он был очень застенчив с женщинами, но Сэм сказал ему, что она заинтересовалась его револьвером, и это обстоятельство уже заранее вызвало в его сердце теплое чувство к девушке.

– Я как раз собирался в тир, – продолжал он, – и решил, что, может-быть, вам будет интересно взглянуть на него.

– Я думаю думаю… что вы хорошо стреляете?

– Я редко даю промахи.

Билли вздрогнула. Затем, решив, что чем дольше удастся ей затянуть беседу с этим маньяком, тем больше надежды на возвращение Сэма, попыталась поддержать разговор.

– У него… у него ужасный… вид.

– Ну, что вы? – обиженно ответил Питерс.

Билли заметила, что она не туда попала.

– Я хочу сказать, очень грозный, – поправилась она.

– Что делать, мисс Миликен? Ведь это смертоносное оружие.

Беседа снова замерла. Билли не знала, что сказать, а мистер Питерс боролся с одолевавшим его смущением. Спустя несколько секунд он собрался с духом, а Билли, заметив, что он спрятал револьвер в карман, облегченно вздохнула.

– Самое главное, – заговорил Джон Питерс, – это научиться быстро вытаскивать его. Вот так, – и он проиллюстрировал свои слова, быстро выхватив из кармана револьвер. – Все зависит от того, кто сделает первый выстрел. Самое главное, мисс Миликен, первый выстрел…

Билли вдруг осенило вдохновение. Было бы бесполезно пытаться разубеждать этого сумасшедшего в том, что она не мисс Миликен. Противоречие могло бы только еще больше разъярить его и ускорить роковую развязку. Необходимо было настроить его на благодушный лад.

– Мистер Питерс, – воскликнула она, право же вы ошибаетесь!

– Виноват, – ответил Джон Питерс, – ничего подобного.

– Нет, ошибаетесь!

– Уверяю вас, что быстрота самое главное…

– Вас ввели в заблуждение.

– Нет, меня учили этому на стрельбище, – твердо возразил мистер Питерс, – и если вы когда-нибудь видели картину под названием «Двустволка Томас»…

– Мистер Питерс, – воскликнула в отчаянии Билли. У нее положительно кружилась голова, и она чувствовала, что сама близка к сумасшествию. – Мистер Питерс, послушайте меня, я и не думала выходить замуж за молодого человека в Илинг Вест.

Мистер Питерс при этом известии не проявил никакого волнения.

– В самом деле? – вежливо спросил он.

– Вы не верите мне? – вскричала Билли.

– Нет, почему же?

– Слава богу, – проговорила Билли. – Я даже не помолвлена, Все это была одна сплошная ошибка.

Когда двое людей, находясь в небольшой комнате, ведут разговор о двух совершенно различных предметах и ни один из них не знает, куда метит другой, то, разумеется, происходит замешательство. Тем не менее Джон Питерс, хотя и не вполне понимавший, в чем дело, почувствовал, будто мысли его проясняются. Ему пришло в голову, что девушка пришла за советом, потому что человек, с которым она была помолвлена, нарушил свое обещание жениться на ней. Очевидно, какой-то молодой человек в Илинг Вест разбил ей сердце, и теперь возглас: «я даже не помолвлена» растрогал мистера Питерса до глубины души. Он положил револьвер в карман и вынул записную книжку.

– Будьте любезны изложить факты, – с вежливостью профессионального стряпчего обратился он к ней.

– Но я сообщаю вам только факты.

– Этот молодой человек в Илинг Вест, проговорил мистер Питерс, смачивая слюной кончик карандаша, – писал вам письма, с предложением вступить с ним в брак?

– Нет, нет…

– Но, во всяком случае, – продолжал Питерс он ухаживал за вами при свидетелях?

– Никогда! Никаких молодых людей в Илинг Вест вообще не существует.

Тут Джон Питерс впервые заподозрил, что девушка не совсем нормальна. Самое элементарное знакомство с последней переписью ясно указывало на то, что в Илинг Вест существует известное количество молодых людей. И даже довольно значительное. Какая же женщина в здравом уме станет утверждать противное? Он даже порадовался, что револьвер при нем. Правда, до сих пор она не выкинула ничего особенного, но все-таки лучше быть готовым ко всему. Питерс снова вынул револьвер из кармана и положил его себе на колени.

Вид оружия подействовал на Билли возбуждающим образом. Она всплеснула руками и решила пустить в ход последний козырь.

– Я люблю Вас! – вскричала она. При этом она никак не могла вспомнить, как его зовут, а это, несомненно, округлило бы фразу. Heудобно же назвать его в такой решительный момент: мистер Питерс? – Вы единственный человек, которого я когда-либо любила!..

– Святая яичница! – воскликнул Питерс и чуть не свалился со стула. На человека, от природы робкого, такое внезапное и совершенно неожиданное объяснение должно было неминуемо произвести ошеломляющее впечатление. К тому же мистер Питерс был уже помолвлен. Он страшно покраснел. Но даже в этот момент полной растерянности сердце его сладко вздрогнуло. Никто не видит и не воображает себя таким, каков он есть на самом деле. Однако, к чести мистера Питерса нужно сказать, что до сих пор он почти правильно оценивал свои внешние данные. Теперь же он возомнил вдруг, что может в самом деле, чего доброго, сделаться покорителем женских сердец. Ведь есть же такие мужчины, которым достаточно случайного разговора в течение шести с половиной минут, чтобы внушить к себе непобедимую страсть.

Однако, через мгновение он уже снова пришел в себя. Несомненно, девушка была сумасшедшая. Он встал и начал боком двигаться к двери. Мистер Самюэль должен скоро вернуться, и его необходимо предупредить.

– Так вы верите мне? – спросила Билли.

– О, да, вполне, – ответил Питерс. – Очень вам благодарен.

– Я была уверена, что это доставит вам удовольствие, – несколько смущенно промолвила Билли. Для человека с вулканическими страстями, как его характеризовал Сэм Марлоу, мистер Питерс отнесся к ее признанию как-то уже слишком спокойно. Она ожидала более горячей сцены.

– О, это чрезвычайно лестно для меня! – уверил ее мистер Питерс.

В этот момент в комнату вошел Сэм и прервал беседу, принимавшую довольно критический оборот. Он прочитал журнал, посмотрел на часы и, убедившись, что времени прошло достаточно, вернулся в кабинет.

Атмосфера в комнате показалась ему несколько напряженной. Билли стояла бледная и взволнованная. Мистер Питерс тоже был взволнован. Сэм встретился глазами с Билли. Она безмолвно призывала его. Он сделал чуть заметный знак головой, как человек, понимающий, в чем дело, и готовый прийти на помощь.

– Идемте, Питерс, – проговорил он твердым, спокойным голосом, кладя руку на плечо клерка. Пора!..

– Совершенно верно, мистер Самюэль! Совершенно верно!

– Я вас провожу, – продолжал Сэм и направился с ним через другую комнату к лестнице.

– Счастливого пути, Питерс, – сказал он, – надеюсь, вы совершите приятное путешествие.

– Что с вами? Вы как будто взволнованы?

– Знаете, мистер Самюэль, мне кажется, что эта девушка как будто не в своем уме.

– Чепуха, – ответил Сэм. – Ну, до свидания.

– До свидания, мистер Самюэль.

– Когда вы выезжаете?

– В будущую субботу. Боюсь, что мне не придется увидеться с вами до отъезда. Нужно укладываться, а затем съездить еще к этому джентльмену.

– Отлично, так я передам поклон отцу.

Когда Сам вернулся, Билли, обессиленная, сидела на том самом кресле, которое перед тем занимал Питерс.

– Он действительно ушел? – бросилась она к нему.

– Да, на этот раз ушел.

– Он не буйствовал?

– Немножко. Но я быстро успокоил его. – Он многозначительно посмотрел на Билли. – Слава богу, что я пришел во-время.

– О, вы самый смелый человек на свете! – вскричала Билли и, закрыв лицо руками, зарыдала.

– Ну, ну, – проговорил Сэм, – будет! Все в порядке, пóлно, пóлно!..

Он встал перед ней на колени и обнял ее за талию.

Я пытался изобразить Самюэля Марлоу так, чтобы он жил на каждой печатной странице. Я стремился так обрисовать его характер, чтобы он был для вас открытой книгой. Если эта задача мне удалась, то читатель уже знает, что нервы у этого молодого человека мало чем отличались от нервов обозного мула. Совесть его, – если она вообще когда-нибудь существовала, – совершенно атрофировалась от долгого бездействия. Он заставил эту впечатлительную девушку пережить момент незабываемого ужаса. Он совершенно напрасно заставил переволноваться Джона Питерса. И вы думаете, это его мучило? Ни в малейшей степени. Его интересовало только то обстоятельство, что он заставил Билли забыть, какого дурака свалял он на пароходе, и показал ей себя в другом виде. Его интересовало только то обстоятельство, что Билли, за четверть часа до того холодная и неприступная, теперь позволяла ему целовать себя уже сорок второй раз. Если бы вы упрекнули его, он изрек бы в ответ, что старался все сделать к лучшему, что цель оправдывает средства или еще какую-нибудь тошнотворную истину в этом духе. Вот какого рода человек был Самюэль Марлоу.

Лицо его находилось в самой непосредственной близости к лицу Билли, и он шептал ей на ухо все те же старые слова любви, когда в дверях раздалось что-то похожее на взрыв.

– Вот тебе и раз! – воскликнул Руфус Беннетт, глядя на представившуюся его глазам сцену и вытирая огромным носовым платком свое красное лицо, приобретшее после восхождения на третий этаж легкий фиолетовый оттенок.

– Это что же такое? Четвертый!..

Глава XIV

Отеческое внушение

Мистер Беннетт нетвердыми шагами вошел в комнату и уперся одной рукой о письменный стол, другой же продолжая утюжить на своем разгоряченном лбу носовой платок. Немало произошло за эти сутки событий, способных в конец расстроить человека. Ha утро, после бурно проведенной ночи, у него состоялось самое сердечное примирение с мистером Мортимером, после чего он с первым же поездом направился в Лондон в надежде перехватить Билли, прежде чем она успеет выполнить свою миссию в конторе сэра Мэлэби. Местный поезд отходил в столь неприлично ранний час, что ему пришлось прервать свой завтрак и за отсутствием Билли – единственного члена семьи, умевшего управлять автомобилем, пешком прогуляться на станцию, находившуюся приблизительно в двух милях от дома. При этом последние сто ярдов он покрыл полным галопом, введенный в заблуждение свистком экспресса, который он принял за свой поезд. Примчавшись на станцию, он убедился в своей ошибке и долго слонялся по платформе, а затем медленно тащился в поезде. Кэб, нанятый им от вокзала, все время по дороге к отелю Савой держал его в состоянии сильнейшего возбуждения по причине весьма ярко выраженного намерения возницы наезжать на автобусы в тех случаях, когда он не мог объехать их. Узнав в Савое, что Билли уже ушла, мистер Беннетт принужден был пуститься в новое странствие по Лондону при любезном содействии другого возницы, который оказался не то слепым, не то закоренелым самоубийцей. Далее ему пришлось подняться на третий этаж, и, наконец, войдя в контору, он застал там свою дочь при вышеописанных обстоятельствах.

– Как, это вы, папочка! Воскликнула Билли, – я никак не ожидала!

Как объяснение, эта фраза, несомненно, могла быть признана удовлетворительной, но в качестве извинения она, по мнению мистера Беннетта, не выдерживала критики, и он наверное заявил бы об этом, если бы успел во – время перевести дух. Но одышка очень некстати лишила его дара слова, и единственное, чем ему удавалось выразить свое отеческое неудовольствие, было тяжелое сопение, уподоблявшее его моржу, вынырнувшему на поверхность после долгих поисков рыбы.

Отдышавшись, наконец, он заметил, что Сэм Марлоу подходит к нему с протянутой рукой. Сэма смутить было не так-то легко, и из всех троих он один умудрился сохранить спокойствие. Он доказал это тем, что произнес довольно гладкую речь. Правда, он не стал особенно долго останавливаться на том, каким счастьем судьба наградила мистера Беннетта в лице такого зятя, но зато любезно подчеркнул, что в качестве будущего тестя этот джентльмен безусловно достоин всякого уважения.

– Я очень рад видеть вас, мистер Беннетт, – сказал Сэм. – Вы не могли избрать для своего появления более благоприятный момент. Как обстоят дела, вы видите сами. Длинных объяснений тут не требуется. Вы пришли за дочерью, мистер Беннет, и нашли вместе с ней сына.

При этом Сэм был уверен, что никто не сумел бы обернуть все это так умно и тонко, как он.

– Что вы там несете? – проговорил мистер Беннетт, дыхательные органы которого к этому времени пришли в более нормальное состояние. – Никакого сына у меня нет.

– Я буду вашим сыном, буду вашей опорой на склоне лет…

– Какого черта вы подразумеваете под склоном лет? – с жаром воскликнул мистер Беннетт.

– Он хочет сказать: когда ты начнешь стареть, папочка, – вмешалась Билли.

– Ну, разумеется, – подтвердил Сэм, – когда вы начнете стареть. Конечно, не раньше. И не подумаю до тех пор. Но, когда этот момент наступит, можете смело рассчитывать на меня. Я же, со своей стороны, считаю для себя большой честью стать зятем такого человека, как мистер Беннетт. Беннетт из Нью-Йорка!

– О, – промолвил Беннетт, – вы в самом деле так думаете?

Мистер Беннетт присел и спрятал свой носовой платок, действительно нуждавшийся в отдыхе. Затем он вперил взгляд в своего новоявленного зятя. Нельзя сказать, чтоб это был взгляд счастливого и гордого избранником своей дочери тестя. Скорее так смотрит судья на преступника, совершившего какое-нибудь чудовищно гнусное преступление. Билли, находившаяся, так сказать, вне обстрела, ухватила только этот взгляд.

– Папочка, неужели ты сердишься? – воскликнула она.

– Сержусь.

– Ты не можешь сердиться!

– Почему это не могу? – возмутился мистер Беннетт. – Почему, черт возьми, я не могу сердиться? Я действительно сержусь. Я прихожу сюда и вдруг застаю тебя… застаю тебя, ну, вот вроде этого…А ты, по-видимому, ожидала, что я подброшу в воздух шляпу и буду орать «ура». Конечно, я сержусь! Ты помолвлена с прекрасным молодым человеком, мягким и отзывчивым, с одним из прекраснейших.

– О, – произнес Сэм, поправляя галстук, – это чрезвычайно лестно для меня…

– Но ведь с этим уже кончено, папочка!

– С чем это кончено?

– Ты же сам сказал мне, что отказал Бриму!

– Гм, да… это верно, – проговорил немного смущенный мистер Беннетт. – До известной степени это так. Но я снова переменил свое решение.

– Ho я не хочу выходить замуж за Брима!

– И очень естественно, – подтвердил Сэм. – Вполне натурально. Об этом не может быть и речи. Через несколько дней мы будем покатываться со смеха при одной этой мысли.

– Это вас совершенно не касается. Девушка, меняющая дюжину женихов за три недели

– Какая дюжина?

– Ну, может быть, четыре, пять, шесть, нельзя же требовать, чтобы я вел им точный счет… Я хочу только сказать, что девушка, не знающая сама, чего она хочет, должна слушаться старших и более благоразумных людей. Ты выйдешь замуж за Брима Мортимера.

– Ничуть не бывало. Ничуть не бывало, – возразил Сэм, неодобрительно покачивая головой. – Она выйдет замуж за меня.

Мистер Беннетт подарил его взглядом, в сравнении с которым все прежние его взгляды смело могли бы назваться любовными.

– Вильгельмина, – промолвил он, – выйди в другую комнату.

– Но Сэм спас мне жизнь!.

– Выйди в другую комнату и подожди меня там!

– Но сюда приходил сумасшедший!.

– Если ты не уйдешь, я сам сойду с ума.

– У него был револьвер.

– Ступай в другую комнату!

– Я всегда буду вас любить, Сам, – твердо и отчетливо произнесла Билли, задерживаясь в дверях.

– И я всегда буду любить только вас, – горячо ответил Сэм.

– Никому не удастся разлучить нас!

– Они только зря потеряют время.

– Вы самый восхитительный человек в мире!

– На свете не было другой девушки, кроме вас!

– Пошла вон! – заорал на нее мистер Беннетт, на которого эта любовная сцена произвела отвратительное впечатление, хотя мне лично она кажется восхитительной.

– Теперь к делу, сэр, – обратился он к Сэму, когда дверь за Билли закрылась.

– B самом деле, давайте поговорим спокойно, – ответил Сэм.

– Я не желаю говорить спокойно.

– Пустяки! Я уверен, что это вам удастся, если вы постараетесь. Во-первых, кто внушил вам глупую мысль выдать эту прелестную девушку замуж за Брима Мортимера?

– Брим Мортимер – сын Генри Мортимера.

– Знаю, – сказал Сэм. – Но что такое Генри Мортимер? Мы с вами отлично знаем, что такое Генри Мортимер. Человек, занимающийся исключительно тем, чтобы отравлять вам жизнь. Неужели вы серьезно хотели бы породниться через этот брак с семьей Мортимера?

– Генри Мортимер мой старый друг.

– Тем хуже! Подумать только, что человек зовет себя вашим другом и в то же время поступает столь низко.

– Недоразумение, на которое вы намекаете, совершенно улажено, и между мной и мистером Мортимером снова установились самые сердечные отношения.

– Мне, конечно, неприятно разочаровывать вас, но лично я не стал бы доверять такому человеку, а что касается до брака вашей дочери…

– Я так решил и на этот раз бесповоротно.

– Если вы послушаете моего совета, то измените свое решение.

– В ваших советах я не нуждаюсь.

– Это не юридический совет, и я за него с вас ничего не возьму, – успокоил его Сэм, – даю его вам, как друг, а не как юрист. Другим это обошлось бы в шесть шиллингов восемь пенсов, для вас – даром.

– Неужели вы не можете понять, что моя дочь выходит замуж за Брима Мортимера, и тут не о чем разговаривать?

– Это ужасно глупо. Я хочу сказать, что глупа сама мысль выдать замуж кого бы то ни было за Брима Мортимера.

– Позвольте сказать вам, что это в высшей степени достойный молодой человек.

– Вы сами разбиваете этим свои доводы. Ваша дочь – девушка с темпераментом, и ей будет невыносимо скучно жить с «достойным» молодым человеком.

– Она поступит так, как я прикажу ей.

Сэм строго посмотрел на него:

– А до ее счастья вам, значит, нет дела?

– Я лучше знаю, что нужно для ее блага.

– Если бы вы спросили меня, я бы сказал вам, что в этом деле вы скверный судья.

– Я здесь не для того, чтобы меня оскорбляли.

– Это мне нравится! Вы оскорбляете меня с момента своего прихода. Какое право вы имеете утверждать, что я не гожусь в мужья вашей дочери?

– Я этого не говорил.

– Вы именно это и доказываете мне и при том еще все время смотрите на меня так, словно я прокаженный или какой-нибудь вредный суррогат, запрещенный для продажи в гастрономических магазинах. Почему, хотел бы я знать? – разгорячался все более и более Сэм. – На каком основании? Будьте любезны немедленно объясниться.

– Я…

Сэм хлопнул рукою по столу.

– Будьте осмотрительнее, сэр! Поосторожнее! – Он знал, что так обыкновенно говорят все юристы. Конечно, существует небольшая разница между человеком, подозреваемым в совершении какого-нибудь преступления, и отцом девушки, на которой вы хотите жениться, но Сэму в этот момент было не до тонкостей.

– Что вы хотите сказать этим «поосторожнее»? – спросил его мистер Беннетт.

– Почем я знаю? – вырвалось у Сэма. Желая скрыть свою оплошность, он постарался изобразить на лице спокойную улыбку.

– Не смейте смеяться мне в лицо! Заорал на него мистер Беннетт.

– Я и не смеюсь.

– Нет, вы смеетесь.

– Я не смеюсь, а только спокойно улыбаюсь.

– Так не улыбайтесь спокойно! – воскликнул мистер Беннетт. – Не понимаю, зачем я трачу с вами время на разговоры. Положение вполне ясно и определенно. Я ничего не имею против вас лично…

– Это уже лучше.

– Я недостаточно знаю вас, чтобы иметь против вас что-нибудь. Я всего второй раз встречаю вас в жизни.

– Заметьте себе, – сказал Сэм, что я принадлежу к тем людям…

– Для меня лично вы просто не существуете. Может быть, вы самый благородный человек в Лондоне, а, может-быть, в данный момент вас разыскивает полиция. Не знаю и знать не хочу. Это меня не интересует. Вы для меня не существуете! Я вас не знаю…

– Напрасно, – ответил Сэм. – Вам следует постараться узнать меня. Не бросайте раз начатого дела. Первый шаг всегда труден, но наберитесь терпения, и недельки через две-три вы будете довольно хорошо знать меня.

– Я не желаю вас знать!

– Это вы говорите сейчас, но подождите.

– И благодарение богу, я не буду вас знать, не нуждаюсь в этом, – вскричал мистер Беннетт, теряя разом все свое спокойствие и рассудительность. – Мне достаточно того, что я вас видел. Будьте любезны понять, что дочь моя помолвлена и выходит замуж за другого, и что я не желаю ни видеть вас ни слышать о вас. Я попытаюсь даже забыть самое ваше существование и постараюсь, чтобы то же самое сделала и Вильгельмина. Вы бесстыдный мошенник, сэр. Наглец!.. Вы мне не нравитесь, и я не хочу вас больше видеть. Если бы даже вы были последним мужчиной, оставшимся на свете, я и тогда не позволил бы своей дочери вступить с вами брак. Если вы уяснили себе это, то позвольте пожелать вам доброго утра!..

Мистер Беннетт бомбой вылетел из кабинета, и Сэм, оглушенный этой тирадой, с открытым ртом остался на месте. Прошло несколько минут, прежде чем жизнь снова вернулась в его парализованные члены. Ему показалось, что мистер Беннетт забыл поцеловать его на прощание, и он вышел в другую комнату напомнить ему об этом. Но другая комната была тоже пуста.

Сэм постоял с минуту, погруженный в мысли, затем вернулся в кабинет и, взяв расписание поездов, стал искать ближайший поезд, направлявшийся в Виндлгэрст в Гэмпшире, ближайшей станции от дома его тетки.

Глава XV

Драма на даче

Перечитав последние главы этой повести, и убедился, что читателю пришлось немало поволноваться, и хотя Аристотель именно требует этого, а все-таки считаю необходимым дать ему некоторую передышку. Читатель может выдержать душевное напряжение до известных пределов, но после этого ему необходимо дать отдых. Вот почему я с особенным удовольствием приступаю теперь к описанию спокойной и мирной сцены из домашней жизни. Это будет продолжаться недолго, приблизительно около трех минут по хорошему секундомеру, но это уже не моя вина. Моя обязанность передавать факты в том порядке, как они совершаются.

Утреннее солнце радостно освещало сад в «Веретенах», превращая его в зеленый ароматный Эдем. Множество птиц мелодично распевало в кустарниках на конце лужайки, в то время как другие птицы, более энергичные, прыгали в траве, отыскивая червей. Пчелы, – к счастью не подозревая, что все плоды их каторжного труда слопает бездельник человек, – деловито гудели, перелетая с цветка на цветок и ныряя в чашечки за нектаром. Крылатые насекомые вытанцовывали какую-то безумную сарабанду.

Сидя в кресле с балдахином пол кедровым деревом, Билли Беннетт зарисовывала в блокнот развалины замка. Рядом с ней, свернувшись в клубок, лежал ее пекинский песик Пинки-Будлс, а рядом с Пинки-Будлс спал бульдог Смит. Неподалеку около конюшен невидимый, но слышимый мальчик, засучив рукава, мыл автомобиль и, невыносимо фальшивя и путая слова распевал какую-то сентиментальную балладу

Вы думаете это все? Вы, может-быть, думаете, что больше уже ничего нельзя прибавить для усиления атмосферы мира и довольства? Ошибаетесь. В это самое мгновение в стеклянных дверях гостиной появилась фигура мистера Беннетта в белом фланелевом костюме и внесла последний недостающий штрих. Мистер Беннетт вышел на лужайку и присел рядом с дочерью. Бульдог Смит, подняв сонную голову втянул в себя воздух, но это не обеспокоило мистера Беннетта. Со времени их последнего и не совсем удачного знакомства между ними установились сдержанные, но прочные дружеские отношения. Несмотря на весь свой скептицизм, мистер Беннетт, в конце концов, позволил убедить себя в том, что Смит предобродушное животное, исполненное самых невинных намерений. Поэтому сей доблестный джентльмен ощущал на мгновение некоторое беспокойство только в тех случаях, когда он неожиданно встречался с собакой где-нибудь за углом.

– Рисуешь? – спросил мистер Беннетт.

– Да, папочка, – откровенно призналась Билли, так как между отцом и дочерью не было секретов. За исключением разве очень незначительных. Так, например, она случайно позабыла рассказать ему, что виделась вчера утром с Самюэлем Марлоу и намерена встретиться с ним сегодня опять. Во всем же остальном ее сердце и голова были открытой книгой для отца.

– Прекрасное утро, – проговорил мистер Беннетт.

– Да, такое безмятежное! – ответила Билли.

– Яйца здесь в английской деревне, продолжал мистер Беннетт, неожиданно впадая в лирический тон, просто изумительные. Я съел три штуки к завтраку. Они были такие большие, коричневатые и свежие, точно только-что скошенное сено.

Он замолчал, охваченный экстазом.

– А ветчина! – продолжал он, ветчина, которую мне подали сегодня на завтрак, – вот это была ветчина! Я даже не помню, когда я ел еще такую. Они, должно-быть, особенным способом откармливают свиней – Он издал легкий вздох. – Да, жизнь прекрасна!

Наступило молчание нарушаемое только храпом Смита. Билли думала о Сэме и о том, что он говорил ей вчера, о его красивом лице и о выражении его глаз, которое уж никак нельзя было сравнить ни с одним выражением, появлявшимся когда-либо в глазах Брима Мортимера. Она убеждала себя, что ее отношения с Сэмом носят чисто идиллический характер; будучи молодой и романтичной девушкой, она наслаждалась этими тайными свиданиями, придававшими жизни новую прелесть. Как приятно было потихоньку убегать в тенистые аллеи, где ее ожидала запрещенная любовь. По временам Билли бросала косые взгляды на своего отца, для себя игравшего роль людоеда в ее волшебной сказке. Что сказал бы он, узнав об ее похождениях? Но мистер Беннетт не знал и поэтому продолжал мирно мечтать о съеденной ветчине.

Так просидели они приблизительно с минуту, когда в стеклянных дверях гостиной появилась горничная в белом чепце. И вдруг в этом месте вполне уместно сказать, и вдруг – мирная сцена домашней жизни была нарушена самым грубым образом, и жестокий рок снова принялся за свою разрушительную работу. Горничная, ее звали Сусанна, хотя, в сущности, это не имеет никакого отношения к нашему рассказу, приблизилась к мистеру Беннетту.

– Сэр, вас спрашивает какой-то джентльмен

– Что? – спросил мистер Беннетт, отрываясь от своей мечты о ветчине.

– Какой-то джентльмен хочет вас видеть, сэр. Он в гостиной. Говорит, что вы назначили ему сегодня.

– А, да, верно!

Мистер Беннетт тяжело поднялся со своего кресла. За большими окнами гостиной он увидел какой-то неопределенный силуэт в сером костюме и вспомнил, что назначил на сегодня свидание клерку сэра Мэлэби Марлоу, который должен был отвезти в Америку его бумаги.

Была пятница; по всей вероятности, этот человек собирается в субботу сесть на пароход в Саутгемптоне.

Он вошел в гостиную и застал там мистера Джона Питерса, лицо которого выражало беспокойство, даже тревогу.

– С добрым утром, мистер Питерс, – проговорил мистер Беннетт, – очень хорошо, что вы приехали. Садитесь, я сейчас просмотрю записки, набросанные мною в связи с делом.

– Мистер Беннетт, – воскликнул Джон Питерс – Позвольте мне… позвольте спросить вас.

– Что вы хотите?

Мистер Питерс откашлялся. Он испытывал смущение, не зная, как приступить к исполнению весьма неприятной обязанности. Но долг выше всего, и клерк не колебался. Любуясь через окно гостиной на очаровательную сцену под деревом, он вдруг увидел незабываемое лицо Билли, сидевшей с блокнотом на коленях. И мистер Питере решил, что он не может уйти, не переговорив о ней с мистером Беннеттом.

Право, можно подумать, что на доме миссис Хайнетт лежало какое-то проклятие. Каждый, входивший в него, лишался душевного покоя. Все это утро, и в поезде и по пути со станции на дачу, Джонс Питерс чувствовал себя очень счастливым. Прекрасное утро благотворно подействовало на его нервы, а легкий ветерок, дувший с моря, нашептывал ему романтические сказки. В гостиной стоял большой букет из разных цветов, и мистер Питерс получил большое удовольствие, понюхав его. Словом, он был в самом радужном настроении, пока не выглянул в окно и не увидел Билли.

– Мистер Беннетт, – проговорил он, – Я не желаю никому зла, и, если вам все известно, и вы тем не менее, довольны ею, так тем лучше. Но я считаю своей обязанностью предупредить вас, что ваша стенографистка не в своем уме. Я не могу назвать ее буйной, но, во всяком случае, она ненормальная. Она определенно ненормальная, мистер Беннетт!..

Мистер Беннетт безмолвно смотрел на своего благожелателя в полной уверенности, что имеет дело с рехнувшимся человеком.

– О какой стенографистке вы говорите?

Мистеру Питерсу пришло в голову, что человек, обладающий таким состоянием, может иметь целый полк стенографисток. Поэтому он решил уточнить.

– Я подразумеваю молодую девушку, сидящую в саду, ту самую, которой вы только что диктовали. Молодую девушку с блокнотом на коленях.

– Как? Что? – вскипел мистер Беннетт. – Вы знаете еe?..

– Конечно, – ответил Джон Питерс. – Правда, я встретил ее только однажды, когда она пришла к нам в контору, чтобы повидаться с мистером Самюэлем, но ее лицо так прочно запечатлелось в моей памяти, что я не могу ошибиться. Я считаю своей обязанностью рассказать вам, что произошло, когда я остался с нею наедине. Не успели мы обменяться несколькими словами, мистер Беннетт, как вдруг она, – тут Джон Питерс, будучи от природы скромным человеком, сильно покраснел, – она заявила мне, что я единственный человек, которого она любит.

Мистер Беннетт даже вскрикнул:

– Черт возьми! Опять!..

– Это были ее точные слова.

– Номер пятый! – воскликнул мистер Беннетт сдавленным голосом. – Понимаете, вы пятый!

Мистер Питерс не мог уяснить себе смысла этого восклицания и не успел попросить объяснения, так как мистер Беннетт вскочил со своего кресла и бросился к стеклянным дверям.

– Вильгельмина! – закричал он.

Билли с удивлением взглянула на него. Ей показалось, что она различает в голосе отца нотку какого-то панического ужаса. Что такое нашел отец в гостиной? Она бросила блокнот и поспешила к нему на помощь.

– Что случилось, папочка?

Мистер Беннетт вернулся в комнату, и Билли, войдя туда вслед за ним, поняла причину его беспокойства. В гостиной, с лицом, еще более страшным, чем когда-либо, стоял безумный Питерс, и карман его пиджака весьма заметно отдувался, свидетельствуя о том, что там спрятан револьвер.

В действительности же в кармане у Джона Питерса находился мешочек с шоколадными конфетами, которые он купил по дороге. Но глаза Билли не могли видеть сквозь непроницаемые предметы, и ей представлялось очевидным, что, раз у Питерса отдувается какой-нибудь карман, то значит там лежит револьвер. Она взвизгнула и прижалась к стене.

– Не стреляйте! – воскликнула она, когда мистер Питерс по рассеянности сунул руку в карман. Пожалуйста не стреляйте!..

– Что ты хочешь этим сказать? – сердито спросил ее мистер Беннетт, – Вильгельмина, этот человек утверждает, будто ты ему призналась в любви?

– Да, призналась и готова признаться еще раз….

– О, великие страстотерпцы, – воскликнул мистер Беннетт и сжал спинку своего кресла. – Но ведь ты же видела его только один раз?

– Ты ничего не понимаешь, папочка, – в отчаянии заговорила Билли, – Я все объясню тебе.

– Папочка! – воскликнул Джон Питерс. – Вы сказали: папочка?

– Да, я сказала папочка.

– Это моя дочь, мистер Питерс.

– Моя дочь, то есть я хочу сказать ваша дочь? Вы… вы уверены в этом?

– Ну, конечно! Неужели вы думаете я не знаю своей собственной дочери.

– Но она же назвала меня мистер Питерс?

– Так что? Разве вас зовут иначе?

– Но если это ваша дочь, то откуда же она знает мое имя?

Это поразило мистера Беннетта. Он повернулся к Билли

– Совершенно верно. Скажи, Вильгельмина, где ты виделась с мистером Питерсом?

– В конторе у сэра Мэлэби Марлоу, в то утро, когда ты пришел туда и застал меня с Сэмом.

Мистер Питерс издал какой-то нечленораздельный звук. Он находил эту сцену чересчур сложной для не особенно крепкой головы.

– Но мистер Самюэль сказал мне, что вас зовут мисс Миликен?

Билан вскинула на него удивленные глаза.

– Мистер Марлоу сказал вам, что меня зовут мисс Миликен? – повторила она.

– Он сказал мне, что вы сестра мисс Миликен, которая служит у нас стенографисткой, и послал меня показать вам револьвер, сказав, что вы очень им интересуетесь и хотите взглянуть на него.

Билли вскрикнула, а мистер Беннетт сделал то же самое, ибо он ненавидел все таинственное.

– Какой револьвер? Что такое вы рассказываете? У вас есть револьвер?

– Да, есть, мистер Беннетт; теперь он упакован в чемодане, но обычно я ношу его с собою, чтобы практиковаться в стрельбе. Я купил его незадолго до отъезда в Америку, полагая, что он может мне там понадобиться.

Глаза Билли холодно сверкнули. Лицо у нее стало бледным и строгим. Если бы Сэм Марлоу, который в этот момент беззаботно распевал у себя в спальне, в гостинице «Синего Медведя», в Виндельгерсте, собираясь спуститься вниз, чтобы закусить, увидел бы ее, звуки песни мгновенно замерли бы у него на губах, а это обстоятельство несомненно оценил бы по достоинству другой проезжий джентльмен, занимавший соседний номер. Он прокутил всю ночь напролет и теперь мучительно страдал от головной боли, при чем от громкого баритона Сэма его отделяла только деревянная перегородка.

Билли все поняла, а если женщина все поняла, то это значит, какому-нибудь мужчине в ближайшем будущем предстоит головомойка. Такая головомойка предстояла теперь Сэму Марлоу. Собрав все факты, Билли пересмотрела их и пришла к заключению, что Сэм разыграл ее, а она была из тех девушек, которые не любят, чтобы их разыгрывали.

– В то утро, когда я встретила вас в конторе, мистер Питерс, – сказала она ледяным голосом, – мистер Марлоу только-что рассказал мне историю вашей несчастной любви к мисс Миликен, которая отказала вам. После этого вы будто бы лишились рассудка и теперь все время ходите с револьвером, пытаясь подстрелить каждую рыжеволосую женщину, ибо всех их вы принимаете за мисс Миликен. Разумеется, когда вы пришли и назвали меня мисс Миликен, а затем еще показали револьвер, я страшно перепугалась. Я решила, что бесполезно отрицать, будто я не мисс Миликен, и попыталась убедить вас, что я в вас влюблена.

– Боже мой, – с облегчением произнес мистер Питерс, – так значит вы меня… больше… не любите?

– Нет, – ответила Билли. – Я помолвлена с Бримом Мортимером и не люблю никого, кроме него.

Последняя часть фразы была предназначена специально для мистера Беннетта, и тот с наслаждением вкусил ее смысл, заключив при этом Билли в свои объятия.

– Я всегда думал, что у тебя где-нибудь да скрыта капля здравого смысла, – заявил он. – Надеюсь, что нам больше не придется слышать о сумасбродствах этого молодого легаша Марлоу.

– Я уверена. Я не хочу больше его видеть. Я ненавижу его!..

– Это самое лучшее, дорогая моя, – одобрительно ответил мистер Беннетт. – А теперь ступай! Мы должны поговорить с мистером Питерсом о деле.

Четверть часа спустя слуга Уэбстер, греясь на солнце около гаража, заметил дочь своего хозяина, которая направлялась к нему.

– Уэбстер, – заговорила Билли. – Она все еще была бледна, а глаза ее блестели все так же холодно.

– Мисс, – ответил вежливо Уэбстер, отбрасывая в сторону папироску.

– Можете вы исполнить мою просьбу?

– Буду счастлив, мисс.

Билли вытащила из кармана конверт.

– Хорошо ли вы знакомы с местностью, Уэбстер?

– Знаю окрестности недурно, мисс. Я несколько раз делал прогулки в солнечную погоду.

– Известно ли вам место, откуда начинается дорога, ведущая к Гювальд? Это приблизительно с милю отсюда.

– Я знаю это место очень хорошо, мисс.

– Так вот прямо перед вами, когда вы доходите до столба с надписью, есть маленькая дорожка.

– Знаю и ее, мисс, – с чуть заметной улыбкой ответил Уэбстер. Он дважды сопровождал туда горничную Билли-мисс Тримблэт. – Чрезвычайно романтическое место, густо разросшиеся деревья, масса смородиновых кустов и роскошный ковер из полевых цветов…

– Сейчас дело не в этом. Мне нужно, чтобы после завтрака вы отнесли эту записку тому джентльмену, которого вы увидите на заборе в глубине дорожки…

– На заборе, мисс, слушаюсь, мисс!

– А, может-быть, он будет стоять, прислонившись к нему. Ошибиться будет трудно. Он довольно высокого роста и… ну, вообще, он мало похож на кого-нибудь другого… отдайте ему это письмо.

– Слушаю, мисс. Будет какое-нибудь поручение?

– Что?

– Какое-нибудь устное поручение, мисс?

– Нет, больше ничего. Так вы не забудете, Уэбстер?

– Ни в каком случае, мисс. Прикажете попросить ответ?

– Нет, никакого ответа не будет, – ответила Билли, стискивая зубы. – О, Уэбстер?

– Мисс?

– Могу ли я положиться на вас? Вы никому не заикнетесь об этом?

– Будьте спокойны, мисс. Будьте спокойны!..

– Знает ли кто-нибудь из вас, кто такой С. Марлоу? – спросил Уэбстер, входя на кухню. – Только не отвечайте все разом. С. Марлоу? Слыхали вы такое имя?

Он подождал ответа, но, так как никто ничего не сказал, продолжал:

– Наша мисс Б. просит меня передать письмо этому человеку, который будет ожидать ее на какой-то там дорожке.

– И подумать только, что ведь она помолвлена с молодым Мортимером! – воскликнула шокированная судомойка. – Вот как они ведут себя!

– Не расстраивайтесь и не суйтесь в разговор, когда беседуют люди поважнее вас, – оборвал ее Уэбстер. – Я разговариваю с миссис Витерс, – и при этом он указал на кухарку.

– Да… Вот эта записка, миссис Витерс. Конечно, если бы у вас нашелся случайно крутой кипяток, можно было бы в одну минуту с помощью пара отклеить конверт… а то, пожалуй, лучше не рисковать! Меня, собственно, ничуть не интересует, что она там ему пишет. Я и так могу догадаться. Это головомойка, или я окончательно утратил способность читать в женской душе. Да, вид у нее был чрезвычайно холодный и надменный. Не знаю, кто такой С. Марлоу, но только от этого письма ему не поздоровится.

– Подумать только! – отозвалась миссис Витерс, отрываясь на минуту от работы.

– Я так полагаю, – продолжал Уэбстер, – что между нашей мисс Б. и этим С. Марлоу состоялось некое соглашение, но теперь она передумала и выходит замуж за богатого, а бедному парню отказывает. Нечто подобное я читал в романе: «Купидон или Мамона» в поезде, когда ехал сюда, только там дело кончалось по-иному. Я лично предпочел бы, чтобы наша мисс последовала велениям своего сердца. Но ведь эти современные девушки все на один лад. В конце концов, все это меня не касается, – заключил свою речь Уэбстер, подавляя вздох. Под накрахмаленной рубашкой у него билось чувствительное сердце.

Глава XVI

Уэбстер выручает

B половине третьего, исполненный оптимизма и ростбифа, совершенно не подозревая о том, что Уэбстер уже несет ему неприятную записку, Сэм Марлоу уселся на заборе и, закурив папиросу, стал ждать появления Билли. Элегантная фигура Уэбстера прервала его грезы. Сэму никогда не приходилось раньше видеть Уэбстера, и теперь он увидел его без особенного удовольствия. Он уже привык считать эту аллею своей частной собственностью не терпел посторонних. Он скрестил ноги и мрачно посмотрел на Уэбстера из-под полей своей шляпы. Слуга приближался с видом бесстрастного палача.

– Мистер Марлоу, сэр? – вежливо спросил он.

Сэм был поражен. Он не ожидал, что его знают.

– Как? Что?

– Имею ли я честь говорить с мистером С. Марлоу?

– Да, это мое имя

– А мое – Уэбстер, сэр. Я личный камердинер мистера Беннетта. Мисс Беннетт поручила мне передать вам вот это письмо, сэр.

Сэм начал понимать, в чем дело. По той или другой причине любимая девушка не могла прийти на свидание и решила написать, чтобы он не беспокоился. Это так похоже на нее.

– Прекрасный день, – проговорил Сэм, беря письмо.

– Великолепный, сэр, – ответил Уэбстер, внешне оставаясь совершенно спокойным, но внутренне испытывая глубокое сострадание.

Для него было ясно, что молодой человек совершенно не подготовлен к ожидающему его удару; поэтому он подошел к нему поближе, чтобы в случае нужды поддержать Сэма.

Однако, Сэм не упал. Прочитав начальные слова записки, он сильно вздрогнул, но удержался на месте. Уэбстер отступил в сторону. Письмо полетело на землю. Уэбстер поднял его и, вручая обратно владельцу, успел прочесть несколько слов. Они подтвердили его подозрения.

– Благодарю вас, – машинально сказал Сэм.

– Не за что, сэр.

Сэм снова взялся за письмо. Холодный пот выступил у него на лбу.

– Прекрасный день, – проговорил он снова, окончив чтение.

– Совершенно верно, сэр. Погода как будто установилась…

Сэм снова хмуро посмотрел на записку. Он чувствовал себя оскорбленным. Что за манера объясняться в письмах? Если бы она пришла сама, то можно было бы, по крайней мере, поговорить и оправдаться. Но что может он сделать теперь? Разве только написать что-нибудь в ответ. Он порылся у себя в карманах и нашел карандаш и клочок бумаги. Heсколько минут он что-то писал. Затем сложил записку.

– Не будете ли вы добры передать это мисс Беннетт? – обратился он к Уэбстеру.

Уэбстер взял послание, затаив твердое намерение прочесть его на свободе, но тем не менее отрицательно покачал головою.

– Боюсь, что это будет бесполезно, сэр.

– Что вы хотите этим сказать?

– Думаю, что никакие записки сейчас не подействуют на мисс Б. Я видел ее лицо, когда она передавала мне письмо, и могу вас уверить, что настроение у нее не из приятных.

– Вы, по-видимому, в курсе дела?

– Я хорошо изучил женский пол, сэр, – скромно ответил Уэбстер.

– Я хочу сказать, что Вы знаете мое дело?

– Видите ли, сэр, мне кажется, что я разбираюсь в создавшемся положении, и, если мне будет позволено выразить свое мнение, все мои симпатии на вашей стороне.

Достоинство человека-очень чувствительное растение и может процветать только при самых благоприятных условиях. Достоинство же Сэма увяло под действием холодного ветра, дувшего с записки Билли. При других обстоятельствах он не потерпел бы вмешательства постороннего человека в его интимные дела. Но теперь он почувствовал к нему даже некоторую признательность. Небесные вихри обдавали холодом его душу, и ему хотелось окутать ее в плащ симпатии, безразлично, кто бы ни предложил ему этот плащ.

– Я читал один роман, сэр, в котором описывается приблизительно такое же положение: «Купидон и Мамона». Героиня, леди Бланш Трефюсис, под давлением родителей решает вступить в брак с богатым женихом и сообщает в записке своему бедному возлюбленному, что не может выйти за него. Такие вещи случаются довольно часто, сэр…

– Тут совсем не то. Вы ошибаетесь.

– Извините, сэр, я так полагал…

– Ничего подобного! Я… Я…

Достоинство Сэма в последний раз содрогнулось на своем смертном ложе.

– Я, Вообще, не понимаю, какое вам до этого дело…

– Вы правы, сэр, не смею вас больше задерживать. До свиданья, сэр.

Сэму стало страшно. Достоинство его захрипело в последний раз и испустило дух, оплакиваемое всеми.

– Подождите, не уходите!

– Если вам угодно, сэр, я могу остаться.

Уэбстер откашлялся, давая этим понять, что он сознает всю деликатность этой темы.

– Позвольте тогда спросить вас… – начал он.

– Тут простое недоразумение, – ответил Сэм. – Вернее было недоразумение, a теперь оно устранено.

– Боюсь, что не вполне понимаю вас, сэр.

– Я сыграл с мисс Беннетт нечто вроде шутки. Вы понимаете, намерения у меня были самые благородные.

– Конечно, сэр.

– Теперь она все узнала.

– Какого рода была шутка, сэр? Вероятно, небольшая хитрость, самого невинного свойства?

– Да, нечто вроде этого….

Сэм рассказал Уэбстеру случай с Питерсом, и тот, подумав, ответил, что нечто подобное он читал в романе «Все для нее», где герой, желая завоевать симпатию леди, подкупает бродягу, чтобы тот симулировал нападение на нее на пустынной дороге.

– В принципе это одно и то же, – произнес в заключение Уэбстер.

– Как же она поступила, когда обнаружился обман?

– Она не узнала об обмане, сэр; все кончилось благополучно, и никогда церковные колокола старой деревенской колокольни не звонили так весело, как на их свадьбе.

Сэм задумался.

– Подкупил бродягу, чтобы симулировать нападение,

– Да, сэр. До тех пор она почти не обращала на него внимания. Была с ним всегда холодна и высокомерна. Но, когда он отважно бросился на ее крик, все разом изменилось.

– Где бы мне достать хорошего бродягу? – раздумчиво проговорил Сэм.

– Я не рекомендовал бы вам этого способа, сэр.

– Да, действительно трудно будет сговориться с бродягой. Но, что, если вы нападете на нее, а я…

– Это невозможно, сэр. Я могу лишиться места

– Ну, бросьте. Будьте же мужчиной!

– Нет, сэр, одно дело заявить самому о своем уходе, а другое, когда вам отказывают от места без всякого атестата. Это невозможно!

– Тогда я не знаю, как мне выйти из затруднения.

– Нужно найти другой способ. Перед нами задача, т. е. я хочу сказать, перед вами…

– Нет, будем говорить перед нами.

– Очень вам признателен, сэр. Так перед нами задача, которая сводится к следующему. Вы оскорбили мисс Б., и она не склонна больше встречаться с вами. Теперь вам необходимо снова завоевать ее уважение.

– Совершенно верно, – сказал Сэм.

– Для этого имеется несколько способов. Например, вы могли бы вынести ее из горящего здания, как это описывается в романе: «Верен, как сталь».

– Поджечь дом, – в раздумье проговорил Сэм. – Это, пожалуй, дело!..

– Не могу вам рекомендовать это, – ответил Уэбстер. – Слишком хлопотно и опасно. Пожалуй, лучше спасти ее из воды, как это описывается в романе «Тайна графа».

– Да, но где же она может утонуть?

– Недалеко от нашего дома есть озеро.

– Великолепно! – воскликнул Сэм. – Так я могу положиться на вас? Вы повезете ее в лодке по озеру и перевернете лодку. Я брошусь…

– Вы умеете плавать?

– Нет, сэр.

– Ну, это неважно. Я думаю, вы как-нибудь выберетесь. Схватитесь за перевернутую лодку… Да, это, пожалуй, идея. Когда вы можете устроить это?

– Боюсь, сэр, что это будет невозможно.

– Почему же?

– Во-первых я могу лишиться места…

– Ах, черт с ним, с вашим местом! Вы говорите так, как будто вы премьер-министр.

Найдете себе другое место.

– Нет, сэр. Я с детства боюсь воды.

– Тогда я не вижу выхода, – мрачно проговорил Сэм. – Какой смысл строить планы, когда вы их сейчас же разрушаете?

– Мой план, – проговорил Уэбстер, – заключается в том, чтобы содействовать вам, но оставаться в то же время в тени. Я очень хочу помочь вам, но я сторонник регулярного образа жизни и не хочу его нарушать. Читали ли вы когда нибудь роман: «Тропинки судьбы», сэр? Сейчас он пришел мне на память. Там тоже недоразумение между героиней и героем. Имен их я сейчас не помню. Кажется, что его звали Кириллом, и она дала ему отставку. Тогда он похитил ее маленького брата, которого она безумно любила, и продержал его несколько дней. Затем он вернул мальчугана, после чего получил полное прощенье, они помирились, и никогда…

– Знаю, знаю! И никогда церковные колокола старой деревенской колокольни и т. д.

– Совершенно верно, сэр. Мне кажется нечто подобное можете совершить и вы.

– Но у мисс Беннетт нет брата?

– Нет, но у нее есть собака, к которой она очень привязана.

– Так вы думаете, мне следует украсть эту собаку?

– Так точно, сэр.

– Но вы знаете собаку, о которой говорите?

– Я имею в виду маленькую собачонку с коричневой шерстью и пушистым хвостом.

– Да, и она лает не хуже пароходной сирены. Кроме того, у нее восемьдесят зубов, острых, как бритва. Мне не удастся пройти и десяти шагов, как весь дом будет на ногах, а она изорвет меня в клочья.

– Я предвидел эти затруднения, сэр. B «Tропинках судьбы» была нянька, помогавшая герою выкрасть ребенка. Он очень щедро наградил ее. Очень щедро, сэр!

– Если вы ждете награды за то, что усыпите собачонку, будьте уверены, я награжу вас. Дайте мне только украсть собачонку, и я для вас ничего не пожалею. Мне кажется, тут действительно можно сделать дело. Поговорим об этом подробнее. Во-первых, как мне проникнуть в дом? Надо полагать, что эта зверюга спит в доме?

– Это не составит большого затруднения, сэр. Собачонка спит в ящичке в передней… Вы, вероятно, знакомы с внутренним расположением дома?

– Я был в нем еще мальчиком. Я довожусь племянником миссис Хайнетт.

– Вот как, сэр? Я этого не знал. У мистера Хайнетта свинка…

– Бедный малый, – пожалел Сэм. – Я помню смутно переднюю, помню, что там есть камин и затем рыцарские доспехи, шлем и все такое, а также, что около двери есть окно.

– Так точно, сэр. Вот около этого окна спит собачонка. Если я дам ей немного сонного…

– Но вы еще не объяснили мне, каким образом могу я попасть в дом.

– Очень просто, сэр. Я впущу вас в гостиную в то время, как господа будут обедать.

– Прекрасно!

– После этого вы можете спрятаться в буфет. Вы помните, там стоит такой красивый шкаф для посуды?

– Не помню. Дело в том, что, когда я приезжал, меня не пускали в гостиную, так как миссис Хайнетт боялась, чтобы я не перебил фарфор.

– Это неважно, вы закроетесь в этом шкафу изнутри и можете спокойно сидеть в нем, пока все не разойдутся по своим комнатам.

– А когда это будет?

– Обыкновенно они уходят рано. В половине одиннадцатого уже никого нет. После этого я сойду и постучу вам в дверцу. Это будет сигналом, что путь свободен.

– Знаете, – воскликнул Сэм, – у вас замечательная голова!

– Вы очень любезны, сэр.

– Я не хочу льстить вам, но уверен, что вы еще совершите какое-нибудь крупное преступление, у вас блестящие данные.

– Очень рад, что вы цените мои старания: сэр. Так мы можем считать это дело конченным?

– Ну, разумеется…

Глава XVII

Тревожная ночь

§ 1

Повествователь нередко страдает от мысли, что читатель сердится, когда рассказ, отклоняясь от главной темы, задерживается на мелких событиях. Наша повесть, например, началась с описания миссис Хайнетт, всемирно известной писательницы, прибывшей в Америку для чтения лекций, и никто не терзается сильнее меня оттого, что после этого миссис Хайнетт была предана забвению. Очень возможно, что читатели хотят узнать, пользовались ли ее лекции успехом и какие города она посетила. Этих сведений я дать не могу, и вина в этом не моя, а самой миссис Хайнетт. Дело в том, что после отъезда ее сына Юстеса она случайно прочла в газете список пассажиров, отправившихся на «Атлантике», и была страшно поражена, узнав, что на том же пароходе уехала и мисс Вильгельмина Беннетт. Спустя пять минут после этого она разослала телеграммы, в которых отказывалась от чтения лекций в других городах и решила немедленно выехать обратно в Англию. Однако, в разгар сезона из Америки выехать не так легко. Позвонив по телефону в контору пароходных обществ, миссис Хайнетт была глубоко опечалена, узнав, что может отправиться в Англию только через неделю. Таким образом, пылкий Юстес выиграл целых две недели. Словом, в следующую среду миссис Хайнетт выехала из Нью-Йорка на пароходе «Нэрония» в Саутгемптон.

Пароход «Нэрония» один из самых тихоходных судов Кенардской компании. Тем не менее, он благополучно прибыл в Шербург, а затем пересек канал и ошвартовался у Соутгэмптонской пристани. Это случилось в тот самый вечер, когда Самюэль Марлоу и Уэбстер вырабатывали свой план похищения собаки. А в тот момент, когда Сэм проникал в гостиную и залезал в шкаф, миссис Хайнетт стояла в таможне, раскрывая перед таможенными чиновниками свои чемоданы.

Эта дама по своим взглядам примыкала к тем полководцам, которые верят в форсированные марши. Менее стремительная женщина прибыла бы в «Веретена» только на другой день, но миссис Хайнетт, подкрепившись обедом, наняла автомобиль и отправилась в путь, а приблизительно в одиннадцать часов ночи она уже входила в гостиницу «Синего медведя».

Выпив чашку кофе и съев несколько сандвичей, она вышла погулять. Сердце ее радостно билось, когда, войдя в ворота своего родного дома, она увидела темные очертания развалин замка. Миссис Хайнетт не собиралась входить в дом в такой поздний час, но, стоя на лужайке, она заметила, что стеклянная дверь в гостиную раскрыта настежь.

Сэм нарочно оставил дверь открытой, чтобы облегчить себе поспешное отступление, и только со стороны комнаты задернул портьеру. Хозяйское сердце миссис Хайнетт содрогнулось. Так-то вели себя в ее отсутствие слуги! Да ведь это настоящая анархия. Она направилась к окну и распахнула его. Идиллическое настроение се испарилось окончательно. Она вступила в гостиную с твердым намерением немедленно взять в свои руки бразды правления. Сейчас она разбудит Юстеса, сделает ему строгий выговор за беспорядок, а завтра уже разделается с прислугой.

Перешагнув через порог, она заметила, что какая-то, по-видимому, мужская тень, мелькнула в темноте. Для Юстеса эта фигура была слишком высока, а между тем в доме, кроме Юстеса, других мужчин не было. Сомнений быть не могло: в ее владениях уже хозяйничали воры.

Миссис Хайнетт, несмотря на всю свою храбрость, остановилась, как вкопанная, охваченная каким-то паническим ужасом, тщетно стараясь уверить себя, что она ошиблась. Но почти немедленно вслед за этим в коридоре послышались приглушенные звуки, сильно похожие на шлепки, чье-то глухое ворчание и скользящие ритмичные шаги. Как видно, грабитель, обрадованный добычей, выплясывал впотьмах какой-то странный танец. Миссис Хайнетт была очень недалека от истины. Дело в том, что Монтегю Уэбстер с некоторых пор воспылал страстью к танцам, и обстановка показалась ему в этот момент как нельзя более подходящей для того, чтобы попрактиковаться в балетном искусстве. Незадолго перед тем он спустился в гостиную, чтобы подать условный знак Сэму, но, увидав женскую фигуру, ретировался. Решив, что кто-нибудь из живущих в доме возвращается с прогулки, Уэбстер отложил свое намерение постучать Сэму до более благоприятного момента. Выйдя в коридор, он наткнулся на бульдога Смита, а тот, решив, что в воздухе пахнет интересными событиями, вышел на разведку.

В это время миссис Хайнетт уже настолько овладела собой, что отважилась выйти в коридор, откуда только-что успел выскользнуть Уэбстер в сопровождении Смита. Спотыкающиеся шаги раздавались уже дальше по направлению к кухне, и миссис Хайнетт была убеждена, что в дом забралось по крайней мере двое воров. Нужно было немедленно предупредить об этом Юстеса, и она, не задумываясь, бросилась в его комнату.

§ 2

Приблизительно в тот момент, когда миссис Хайнетт подходила к дому, Юстес, лежа в постели, слушал рассказ Джэн Геббард о том, как к ней в палатку вполз однажды аллигатор; это произошло на берегу какой-то реки в центральной Африке. С первого дня болезни Юстеса великодушная девушка не отходила от него и развлекала его своими рассказами.

Уже в последние дни их морского переезда Джэн знала о том, что Юстес влюблен в нее, но, поселившись в «Веретенах», она начала мучиться сомнениями. Билли Беннетт была несомненно красивее ее и принадлежала к тому типу девушек, которые больше привлекают к себе ординарного мужчину. Таким образом, мало-по-малу, она стала ревновать Юстеса. Правда, Билли официально была помолвлена с Бримом Мортимером, но Джэн уже были известны случаи других помолвок мисс Беннетт. Поэтому она никак не могла считать Юстеса неуязвимым.

– Как вы думаете, будут ли они счастливы? – спросила Джэн.

– Кто? – спросил в недоумении Юстес.

– Билли и Брим Мортимер.

– Я думаю, да, – ответил Юстес.

– Она очаровательная девушка.

– Да, – ответил Юстес без большого энтузиазма.

– И очень хорошо, что отцы их тоже довольны предстоящим браком, это ведь не часто случается. Вот ваша мать, кажется, совсем не желает, чтобы вы женились, – сказала Джэн.

– Да, она против этого.

– Почему?

– Потому что тогда я получу этот дом, и мать должна будет выехать из него. Идиотская история.

– Но неужели, если вы кого-нибудь полюбите, вы позволите матери вмешиваться в это дело?

– Не столько я не позволю, сколько она мне помешает.

– Но что же она может сделать?

– О, очень многое, – с некоторым смущением ответил Юстес. – Однажды я должен был ехать на завтрак… к одному знакомому, а она не хотела этого и… похитила у меня брюки…

При этих словах Джэн вздрогнула, как будто при виде ядовитой змеи. Ей вспомнился рассказ Билли о том, почему она не вышла замуж.

– А вы были когда-нибудь помолвлены с Билли Беннетт? – спросила она.

Хайнетт смутился и, в конце концов, признался, что был. Джэн Геббард разразилась слезами. Эти слезы произвели на Юстеса неописуемое впечатление. Джэн всегда казалась ему твердой и непоколебимой, как скала, и вдруг теперь эта скала растаяла.

– Успокойтесь, выпейте ячменной воды, – проговорил он

– Отстаньте! – рыдала Джэн, – ступайте вон!

– Я не могу. Ведь я же в постели. Куда я уйду?..

– Я ненавижу вас!

– О, не говорите так…

– Вы все еще ее любите?

– Какая чепуха! Я никогда не любил ее.

– Так почему же вы собирались на ней жениться?

– Не знаю.

– Вы любите ее, – продолжала настаивать Джэн

– Нет, не люблю, я люблю вас!

– Нет, вы не любите меня!..

– Простите, – твердо произнес Юстес. Я люблю вас с того самого момента, как вы дали мне на пароходе это ваше питье… с кабулем.

– Почему же вы не сказали мне этого раньше?

– Потому что у меня не хватало смелости. Вы всегда казались мне такой… Я как раз собирался сделать вам предложение, когда заболел свинкой. А разве может девушка полюбить человека, у которого лицо в три раза больше нормального?

– При чем тут лицо? Я любила вас за внутренние достоинства.

– Джэн, царица души моей! Вы действительно любите меня?

– Ax, я люблю вас с нашей встречи в подземке. Если бы я только была уверена, что вы меня любите?

– Вы знаете, как я боюсь своей матери, – заговорил Юстес. – Она никогда не хотела сдать этот дом Беннетту. Но, когда Вильгельмина Беннетт пригласила вас гостить к ним на лето, я решил сдать «Веретена» сам и договорился об этом с Мортимером, ничего не сообщая матери.

– Вы ангел! – воскликнула радостно Джэн. – Неужели вы действительно сделали это для меня?

Джон Геббард нежно обняла его и припала к нему на грудь.

– Вы не должны слишком волноваться, – промолвила она, – иначе у вас опять поднимется температура. Лягте и постарайтесь заснуть.

– Сейчас то нам хорошо, возразил Юстес. Но что скажет мать, когда она вернется?

– Не беспокойтесь, я сама все расскажу ей. Уверена, что она примет это спокойно… А теперь лежите тихо, я пойду к себе в комнату за книгой и буду читать, пока вы не уснете. Я вернусь через пять минут.

Юстес закрыл глаза. Эта девушка охотилась на львов, тигров, имел дело с каннибалами и аллигаторами. Почему бы ей не одержать в самом деле победы над его матерью?

В этот момент кто-то нажал на дверную ручку.

– Хэлло! Вы уже вернулись? – произнес Юстес, открывая глаза. В следующий момент он открыл их еще шире. У его постели стояла миссис Хайнетт.

§ 3

– Юстес! – тихо воскликнула миссис Хайнетт, прижимая руку к сердцу, – Юстес! О, господи! Как ты растолстел!

– У меня свинка.

– Свинка?

Но миссис Хайнетт некогда было сейчас разбираться в этом вопросе.

– Юстес, у нас в доме мужчины!

– Знаю, – ответил он.

– Знаешь, значит, ты их слышал?

– То-есть как слышал? – переспросил озадаченный Юстес

– Дверь в гостиную раскрыта, и в сенях двое грабителей.

– Ну, пустяки, ответил Юстес.

– Я видела их и слышала. Я… – миссис Хайнетт не закончила своей фразы, так как в комнату вошла Джэн Геббард.

Джэн Геббард принадлежала к тем натурам, которые не теряются от неожиданности.

– Добрый вечер, – дружелюбно произнесла она.

Мисс Хайнетт, оправившись от минутной слабости, тупо уставилась на Джэн. Она не знала, к какому разряду человеческих существ причислить ее. По уверенному виду, с каким девушка вошла в комнату, ее можно было принять за сиделку, но по платью она отнюдь не походила на сиделку.

– Кто вы? – сухо спросила миссис Хайнетт.

– А вы? – спросила Джэн.

– Я – владелица этого дома и хотела бы знать, что вы тут делаете. Я – миссис Хайнетт.

На красивом лице Джэн Геббард появилась очаровательная улыбка.

– Очень рада познакомиться с вами, – произнесла она. – Я очень много слышала о вас.

– B самом деле? – холодно произнесла миссис Хайнетт. – А теперь я хотела бы услышать что-нибудь о вас.

– Я прочитала все ваши сочинения, – продолжала Джэн, – и нахожу их поистине изумительными.

Несмотря на всю твердость своего характера, несмотря на то, что эта молодая девушка явно уклонялась от прямого ответа, миссис Хайнетт почувствовала слабый прилив симпатии к ней. Она была писательницей, и ей немало курили фимиама, но лесть всегда приятна. Кроме того, большая часть фимиама приходила по почте. Живя уединенно, она редко встречалась с людьми. Теперь она заметно оттаяла. Правда, она все еще пронизывала девушку взором василиска, но теперь уже это был василиск, плотно позавтракавший.

– Больше всего мне понравилась книга, – продолжала Джэн, – которая вот уже целую неделю изучала сочинения миссис Хайнетт, «Льющийся свет». Я очень люблю ее.

– Эта книга написана много лет тому назад, – довольно дружелюбно ответила миссис Хайнетт, – и с тех пор я кое в чем изменила свои взгляды.

– Да, разумеется, ваша другая книга: «Что ждет нас завтра», много глубже.

– Согласна и с этим, – ответила миссис Хайнетт. И затем, как бы нехотя возвращаясь к первоначальной теме, спросила – И что же вы делаете здесь?

Юстес, успевший было уже немного успокоиться, снова затрепетал. Незаметно соскользнул с подушки и закрыл голову одеялом, прибегнув к известному тактическому маневру герцога Веллингтона. «Если сомневаетесь в победе, отступите и окопайтесь», – говорил обычно этот великий полководец.

– Я ухаживаю за милым Юстесом.

Миссис Хайнетт похолодела и бросила взгляд на груду одеял, под которыми скрылся милый Юстес.

– Милый Юстес, – промолвила она.

– Мы помолвлены, – сказала Джэн.

– Помолвлены? Юстес, это верно?

– Да, – раздался глухой ответ из-под одеяла.

– И бедный Юстес так беспокоится, – продолжала Джэн, – насчет дома. Он не хочет, чтобы вы лишились его, поэтому мы надеемся, что вы примете «Веретена» от нас в подарок, когда мы повенчаемся. Нам они совершенно не нужны. Мы будем жить в Лондоне. Не отказывайте нам – возьмите этот дом себе.

Когда мисс Хайнетт уразумела вполне смысл этих слов, она как-то неловко плюхнулась в кресло и расплакалась. Вечный страх, не дававший ей покоя, вдруг рассеялся. Дом оставался за нею навсегда! Она продолжала сидеть в кресле и вытирать глаза платком, а Юстес, видя, что критический момент миновал, медленно вылез из-под одеяла, точно червяк после грозы. Сколько времени длилась бы эта потрясающая сцена – неизвестно. Но вдруг в этот момент снизу, среди полного молчания ночи, раздались громкие звуки оркестриона, загремевшего с той самой ноты, на которой его остановила накануне Джэн Геббард.

– Это уже слишком, – промолвила Джэн. – В такой поздний час!

– Это воры! – воскликнула миссис Хайнетт. – Последние несколько минут заставили ее совершенно забыть о ворах. – Это они танцуют в коридоре под оркестрион.

– Прелегкомысленные же ребята! – воскликнул Юстес, удивляясь хладнокровию преступников.

– Этого нельзя допустить, – покачала головой Джэн Геббард, – я сейчас пойду за своим ружьем.

– Они убьют вас, дорогая, – воскликнула миссис Хайнетт, хватая ее за руки.

– Убьют меня? – гордо ответила Джэн. – Хотела бы я видеть это?

Миссис Хайнетт стояла, глядя на дверь, которая закрылась за Джэн.

– Юстес, – торжественно произнесла она, – это восхитительная девушка…

– Да, она раз убила пантеру или пуму, я уж не помню, кого, шляпной булавкой.

– Я не хотела бы для тебя лучшей жены!..

Она прервала себя, громко вскрикнув. В коридоре раздался грохот, как будто от залпа артиллерийской батареи. Дверь отворилась, и Джэн Геббард вошла в комнату, снова заряжая ружье.

– Один из них выглянул было в коридор, – заявила она. – Я взяла его на прицел, но боюсь, что промахнулась. Слишком темно.

B этом отношении она оказалась права. Брим Мортимер, проснувшийся от звуков оркестриона, хотел спуститься вниз, но выстрел заставил его быстро скрыться обратно в комнату. Там он залег под кровать. Пусть воры берут, что им угодно, все равно, не его это вещи.

– Нам, пожалуй, лучше всего сойти вниз, – сказала Джэн. – Захватите свечу. Нет, я не вам, Юстес. Вы оставайтесь в постели, иначе вы снова простудитесь.

– Хорошо, – послушно согласился Юстес.

§ 4

Из всех свободных профессий для мыслящего человека, пожалуй, наименее соблазнительной является сидение в темном буфете в ожидании, когда Все домашние разойдутся по своим комнатам. Немудрено поэтому, что Сэму, устроившемуся таким образом без четверти восемь, вскоре стало казаться, будто он просидел там целую вечность. Ему еще удавалось смутно вспомнить кое-что из своей прежней жизни до заключения в мрачном буфете, но эти обрывки казались далекими и туманными, неясный и неправдоподобный сон. Перспектива просидеть весь вечер в буфете не пугала Сэма, когда он обсуждал свой план с Уэбстером, и только теперь он понял, сколько мук таила в себе эта пытка. Буфеты, вообще говоря, очень плохо вентилируются, а тот, в котором сидел Сэм, казалось, был совершенно лишен воздуха. Теплота летней ночи и духота в буфете быстро превратили Сэма в мокрую губку. Он невольно сравнил себя с мороженым, которое поставили перед раскаленной печкой. Темнота тоже угнетала его. Ему мучительно хотелось пить и курить. К тому же вскоре у него появились основания думать, что в шкафу есть мыши.

Словом, позиция его как раз пришлась бы по душе одному из тех мистиков-индусов, которые способны по двадцать лет не сходить с места, созерцая бесконечность. Сэм же чувствовал, что он постепенно впадает в полный идиотизм. Он попробовал было множить в уме большие числа, затем начал вспоминать свою жизнь с самого раннего детства и пришел к заключению, что никогда еще не сталкивался таким огромным количеством совершенно бесцветных эпизодов. Некоторое облегчение доставила ему мысленная игра в гольф, и именно это время он заметил вдруг, что свет, проникавший в буфет через щель в дверцах, вдруг погас, а это обозначало, что все разошлись по своим комнатам. Но что это такое? Сэм невольно насторожился. Свет действительно погас, но обитатели дома, по-видимому, еще не укладывались спать. Сэм решил подождать. Вдруг ему почудилось, будто он слышит в комнате чьи-то шаги, но, прислушавшись внимательнее, он подумал, что ошибся. Между тем время шло, а Уэбстер не являлся. Терпение Сэма лопнуло, он отважился на риск. Пошарив у себя B кармане, он вытащил ключ, открыл им дверь и осторожно выглянул из своего убежища.

Комната была погружена во мрак. В доме царила тишина. C чувством заключенного, убегающего из Бастилии, он начал медленно ползком подвигаться вперед, и тут-то произошло первое событие, которое заставило его навсегда запомнить эту ночь. Что-то где-то вдруг зашипело, и голова Сэма совершенно неожиданно пришла в резкое соприкосновение с роялем. Старинные часы с кукушкой, откашлявшись, быстро пробили одиннадцать раз и, захрипев, снова стихли.

Сэм сидел темноте, растирая шишку на голове. Часы, проведенные в шкафу, скверно подействовали на его нервную систему, и теперь он колебался между двумя желаниями: заплакать от боли или сбросить к черту часы с кукушкой. В то время как он, сидя на полу, массировал свою яйцеобразную гулю, что-то прикоснулось к его лицу. Это так парализовало его физически и духовно, что он, лишившись способности двигаться, застыл на месте, точно твердая глыба льда. Какое-то неопределенное чувство подсказывало ему, что конец его наступил, тем более, что сердце у него остановилось, а уж если сердце отказывается биться, то всякая надежда потеряна.

В этот момент что-то тяжелое и плотное ударило его в грудь, и он опрокинулся навзничь. Что-то астматически дышавшее приблизилось к нему в темноте. Что-то начало лизать его глаза, уши, подбородок, и, протянув руки, Сэм неожиданно для себя сжал в своих объятиях бульдога.

– Пошел вон! – прошептал Сэм, начиная приходить в себя. – Убирайся!

Смит воспользовался случаем и лизнул Сэма прямо в небо. Проводив Уэбстера до дверей его комнаты и убедившись, что тот не намерен больше танцевать, пес спустился вниз и наткнулся в гостиной на новое человеческое существо. Он приветствовал Сэма, как самого закадычного друга.

Дело в том, что между Смитом и людьми, угощавшими его иногда сухарями и даже тортом, всегда существовало некоторое недоразумение, которое нельзя было разрешить никакими словесными объяснениями. Позиция людей была вполне ясна. Они избрали Смита в качестве сторожевого пса и были в праве ожидать от него, чтобы он поднимал на ноги дом и спасал серебряные ложки. Они рассчитывали, что он будет хватать за ноги воров и удерживать их до тех пор, пока не придет полиция. Смит же никак не мог настроиться на этот лад. Он рассматривал свое новое пристанище не как частный дом, а как общественное собрание, как клуб, и не делал никакой разницы между людьми, которых он знал и запоздалыми посетителями, являвшимися после того, как двери запирались. Поэтому он не обнаружил никакого намерения укусить Сэма. Подобная идея даже не приходила ему в голову. В настоящий момент Сэм казался ему самым добродушным человеком, какого он когда-либо встречал, и он чувствовал, что искренно полюбил его, как родного брата.

Но взвинченный и издерганный Сэм не был способен разделять эти любовные чувства. Он жестоко упрекал в душе Уэбстера, что тот не предупредил его о том, что в доме есть бульдог. Он с трудом поднялся на ноги и стал всматриваться в темноту. Так как Смит в это время направился к коридору, то Сэм двинулся за ним, правда, осторожно, но все же не настолько, чтобы не наткнуться на небольшой столик, на котором стояла ваза. Столик покачнулся, ваза накренилась, но Сэму посчастливилось поймать ее как раз в тот момент, когда она уже готова была грохнуться на пол.

Он стоял потрясенный. Не поймай он вазу, она произвела бы такой шум, что разбудила бы весь дом. Так не годится. Нужно осветить комнату. Пусть это будет рискованно. Может быть, сверху кто-нибудь заметит этот свет и спустится вниз, но все равно. Он отказывался двигаться дальше ощупью. С бесконечными предосторожностями он стал двигаться по стене, в сторону двери, где, по его мнению, должен был находиться электрический выключатель. Он не был в доме лет десять, и ему даже в голову не приходило, что такая прогрессивная женщина, как его тетка Аделина, все еще освещает свой дом керосином и стеариновыми свечами. Нащупав пальцем выключатель, он радостно улыбнулся и повернул его. И в тот же момент в темноте раздались громкие звуки музыки. Эти звуки окутали его и разнеслись по всему дому. Он узнал популярный мотив романса Тости: «Прощай».

Сколько времени простоял он, точно пригвожденный к месту, неизвестно, но вдруг на верху в коридоре прокатился громовой звук выстрела; в то же мгновение все члены Сэма пришли в движение, и он, очертя голову, бросился в сени, где начал осматриваться, отыскивая место, куда бы можно было спрятаться. Здесь, прежде всего, он наткнулся на рыцарские доспехи, о которых помина еще с детства, так как не раз укрывался за ними, играя в прятки с Юстесом. То же самое повторил он и теперь; только шлем оказался ему немного мал, и Сэму стоило большого труда втиснуть в него голову, латы же были довольно просторны. Бульдог Смит, чрезвычайно заинтересованный проделкой Сэма, уселся тут же В ожидании развития событий.

§ 5

Ждать ему пришлось недолго. Через несколько минут в сенях собралось порядочно народу. Явился мистер Мортимер, мистер Беннетт в синей пижаме и халате, миссис Хайнетт в дорожном костюме, Джон Геббард с охотничьим ружьем н Билли в вечернем туалете. Смит всех приветствовал одинаково равнодушно.

Кто-то зажег лампу, и миссис Хайнетт безмолвно вперила взор в собравшихся.

– Мистер Беннетт!.. Мистер Мортимер…

– Миссис Хайнетт! Как вы сюда попали?..

Миссис Хайнетт приняла высокомерный вид.

– Какой странный вопрос, мистер Мортимер. Ведь это мой дом!

– Но вы сдали его мне на лето через своего сына!

– Юстес сдал вам дом на лето? – недоверчиво переспросила миссис Хайнетт.

В этот момент Джэн Геббард вернулась из гостиной, где она привела в молчание оркестрион.

Поговорим об этом завтра на свободе, – сказала она: – сейчас нужно отыскать, где скрываются грабители.

– Грабители!? – воскликнул испуганный мистер Беннет – Я думал, что это вы завели этот проклятый инструмент, Мортимер.

– Зачем же я буду заводить оркестрион ночью? – с возмущением возразил мистер Мортимер.

– Он разбудил меня, – жаловался мистер Беннетт, – a мне как раз сегодня нездоровилось. Кажется, я заразился свинкой от молодого Хайнетта.

– Глупости! Вы всегда воображаете себя больным, – проворчал мистер Мортимер.

Ссора между двумя приятелями снова готова была разгореться, но и тут в дело вмешалась Джэн Геббард.

– Успеете поссориться завтра, – промолвила она, – теперь же нужно искать этих…

– Нужно позвать полицию, – перебил ее мистер Беннетт.

– Да, разумеется, – согласилась миссис Хайнетт. – Нужно сейчас же послать за полицией!

– Не поехать ли за полицией мне? – вызвалась Билли. – Я могу привезти нескольких полицейских в автомобиле.

– Нет, это невозможно, – возразил мистер Беннетт. – Молодая девушка и вдруг с полицейскими ночью… в автомобиле!..

– Я могу взять с собою Брима.

– А где же Брим? – вдруг опомнился мистер Мортимер, только теперь заметивший, что Брима нет среди присутствующих.

Джэн Геббард при этих словах вдруг расхохоталась.

– Ах, я глупая, – проговорила она. – Значит, я стреляла в Брима наверху в коридоре!

– Как? Вы застрелили моего единственного сына? – вскричал мистер Мортимер.

– Я стреляла в него, – ответила Джэн, – но, кажется, промахнулась. Было, видите ли, очень темно, прибавила она, как бы оправдываясь.

– Бедный мальчик, вероятно, у себя в комнате, – проговорил мистер Мортимер.

– Да, под кроватью. Пусть себе там лежит. Завтра утром горничная его выметет.

– Нет, не может этого быть! – воскликнула возмущенная Билли.

Ей казалось невозможным, чтобы молодой человек, помолвленный с нею, мог оказаться таким трусом.

– Я пойду и посмотрю, – вызвалась Джэн. – Вы же пока чем-нибудь развлекайтесь.

– Вам хорошо говорить, чтобы Вильгельмина не ехала, обратился мистер Мортимер к своему приятелю: – но как же мы вызовем в таком случае полицию. Телефона нет, и никто из нас не умеет управлять автомобилем.

– Это, пожалуй, верно, – начал сдаваться мистер Беннетт.

– Я поеду, другого выхода нет, – решительно заявила Билли.

Она подошла к вешалке, чтобы надеть пальто.

В это время на лестнице появилась Джэн Геббард, а за нею бледный, испуганный Брим.

– Лежал под кроватью, – весело объявила она.

Билли бросила негодующий взгляд на своего жениха, но это не произвело на него никакого впечатления. Страх сковал все чувства Брима Мортимера.

– Брим, – сказала Билли, – поедемте со мной за полицией.

– Хорошо, – ответил Брим.

– Наденьте пальто.

– Хорошо – ответил Брим.

– И фуражку

– Хорошо, – ответил Брим.

Он послушно последовал за Билли к гаражу.

В коридоре остались те же лица под командою Джэн Геббард.

– Кое-что уже значит сделано, – проговорила она. – Тем не менее ложиться спать нам нельзя. Грабители где-нибудь прячутся здесь. Нам необходимо обыскать весь дом. Жалко, что Смит не ищейка и не может помочь нам. Смит, услышав свое имя, подошел к девушке и лег у ее ног.

– Прежде всего, – продолжала Джэн, – необходимо осмотреть нижний этаж… – Она прервала себя, чтобы чиркнуть спичку о рыцарские латы, находившиеся у нее под рукой, и закурила папиросу. – Я пойду впереди с ружьем. – Она выпустила клуб дыма. – Кто-нибудь пусть несет свечу и…

– Апчхи!

– Что? – спросила Джэн.

– Я ничего не сказал, – промолвил мистер Мортимер.

– Мне показалось, будто кто-то…

– Апчхи…

– Нет?

– Вы чувствуете сквозняк, мистер Беннет, – воскликнула Джэн.

– Есть небольшой сквознячок, – согласился мистер Беннетт.

– Ну, отчихайтесь, и пойдем дальше.

– Я не чихал!

– Но кто-то чихал?

– Мне кажется, кто-то чихнул сзади, за вами, – нервно заметила миссис Хайнетт.

– За мной никого нет, – возразила Джэн. Лицо ее приняло загадочное выражение. – О, – продолжала она, – понимаю… – Она подняла ружье и взвела курок. – Ну-ка выходите! – крикнула она. – Выходите из этого вооружения и дайте взглянуть на себя.

– Я сейчас объясню вам все, – проговорил глухой голос, шедший из забрала шлема. – я… Апчхи! – Дым папироски щекотал ноздри Сэма, и он снова расчихался.

– Я буду считать до трех, – заявила Джэн Геббард. – Раз… два…

– Выхожу, выхожу.

– Так-то лучше.

– Я не могу спять с себя этот проклятый шлем!

– Если вы не выйдете сейчас, так я собью его с вас выстрелом.

Сэм предстал перед ними, являя собою странную комбинацию костюмов двух разных эпох. От пола до воротничка это был современный человек, а головой тонул в средних веках.

– Руки вверх, – приказала Джэн Геббард.

– У меня и так руки подняты, – недовольным тоном возразил Сэм, стараясь снять с себя шлем.

– Можете остаться в шляпе, – объявила Джэн, мы не формалисты. Нам важно знать, что вы делали здесь в такой поздний час и где ваши сообщники.

– Меня зовут Марлоу, Самюэль Марлоу!

– А еще как?

– Больше никак. Говорю вам, меня зовут Самюэль Марлоу

– Негодяй! – воскликнул мистер Беннетт, – я знаю его, я запретил ему посещать этот дом.

– По какому праву вы запретили посещать ему мой дом, мистер Беннетт? – ядовито спросила миссис Хайнетт.

– Я снял этот дом у вашего сына…

– Ладно, ладно, – вмешалась опять Джэн Геббард.

– Так вы знаете этого человека?

– Я не знаю его.

– Но вы сказали, что знаете?

– Не хочу знать его, – продолжал мистер Беннетт. – Не желаю! Отказываюсь иметь с ним какое-либо дело.

– Но вы можете удостоверить его личность?

– Если он говорит, что он Самюэль Марлоу, то, вероятно, так оно и есть, – неохотно согласился мистер Беннетт.

– Неужели вы – мой племянник Самюэль? – спросила миссис Хайнетт.

– Да, – ответил Сэм.

– Что же вы делали у меня в доме?

– Я явился сюда, – проговорил Сэм, приподнимая забрало, чтобы легче было говорить, – с визитом…

– В такой поздний час? Вы всегда были легкомысленным мальчиком, Самюэль.

– Я хотел справиться о здоровье бедного Юстеса, так как только что услышал о его болезни.

– Он поправляется, – более дружелюбно ответила Джэн. – Если бы я знала, что вы так любите Юстеса…

– Значит, он здоров? – спросил Сэм.

– Почти. Мы с Юстесом – помолвлены.

– Великолепно! Я не особенно ясно вижу вас сквозь эту дурацкую штуку, но все же мне кажется, что вы как раз подходящая для него девушка. Я уверен, что вы будете с ним счастливы!

– Благодарю вас, мистер Марлоу, я убеждена, что мы будем счастливы.

– Юстес – очень хороший человек.

– Это очень мило с вашей стороны.

– Все это так, – прервала разговор миссис Хайнетт, – но скажите, зачем вы танцевали в сенях и завели оркестрион?

– Перестаньте надоедать ему, – взмолилась Джэн Геббард. – Будьте же человечны. Дайте ему лучше инструмент для вскрывания консервов.

– Ничего подобного я не сделаю, – заявила миссис Хайнетт – Я никогда не любила его и не люблю теперь. Он сам попал в эту глупую историю.

– Но не его же вина, что у него другой размер головы? – заметила Джэн.

– Пусть снимает, как хочет, – возразила миссис Хайнетт.

– Хорошо, – с горечью в голосе промолвил Сэм. – Не стану никогда более злоупотреблять вашим гостеприимством. Надеюсь, что местный кузнец поможет мне снять эту проклятую штуку с головы. Я пришлю вам этот шлем по почте. Спокойной ночи!..

§ 6

Между тем Билли и Брим пришли в гараж, чтобы пустить в ход машину. Но автомобиль, давно уже прозябавший в бездействии, отказывался работать.

– Должно быть, разряжена батарея, – сказала Билли.

– Хорошо, – ответил Брим.

Билли бросила на него презрительный взгляд. Она подошла к фонарям и зажгла их, а затем снова попробовала пустить в ход мотор, но автоматический двигатель положительно не желал работать.

– Ступайте и поверните ручку, – обратилась Билли к Бриму.

– Хорошо, – ответил он.

– Так вылезайте же.

– Хорошо, – ответил он.

– Покрутите посильней.

– Хорошо, – ответил Брим все тем же беззвучным голосом, не приступая к работе.

Билли выскочила из автомобиля, чтобы завести машину сама.

– Позвольте помочь вам?..

Это говорил не Брим, а какой-то другой странный замогильный голос.

Вынырнувшая из мрака фигура произвела на Брима буквально потрясающее впечатление. Он издал нечеловеческий визг и сделал такое антраша, что, будь он танцором из русского балета, антрепренер несомненно повысил бы ему жалованье.

Билли же, наоборот, приняла предложение благосклонно.

– Очень вам благодарна, – вежливо произнесла она.

В свете головных фонарей автомобиля появилась какая-то странная фигура в средневековом шлеме. На Брима она произвела жуткое впечатление. Он не стал даже всматриваться в нее; точно кошка метнулся он в сторону, вбежал в дом, отворил дверь в свою комнату, запер ее на ключ и возвел перед ней баррикаду из кровати, комода, двух стульев, вешалки для полотенца и трех пар ботинок.

Между тем незнакомец в шлеме взялся за ручку мотора и, сильно повернув ее, заставил загудеть машину.

– Почему это… почему это на вас такой странный головной убор? – с некоторым смущением спросила Билли.

– Потому что я не могу снять его.

Голос показался Билли знакомым.

– C… мистер Марлоу! – воскликнула она

– Садитесь, – проговорил Марлоу. Сам он уже сидел у руля. – Куда прикажете отвезти вас?

– Ступайте вон!

– Садитесь!

– Я не хочу разговаривать с вами!

– А я хочу разговаривать с вами. Садитесь!

– Не хочу!

Сэм перегнулся, схватил девушку под мышки, как котенка, и посадил ее рядом с собою. Затем он нажал педаль, и автомобиль, развивая бешеную скорость, помчался по пустынной дороге.

§ 7

– Высадите меня, – промолвила Билли.

– Вы ушибетесь, если я вас высажу на таком ходу.

– Что вы собираетесь делать?

– Ехать, пока вы не согласитесь выйти за меня замуж.

– Вам придется долго ехать.

– Ну, что же!

Автомобиль завернул за угол и полетел по дороге. Билли протянула руку, чтобы схватиться за рулевое колесо.

– Пожалуйста перестаньте, если не хотите угодить в канаву, – проговорил Сэм, выправляя автомобиль.

– Вы – нахал! Не понимаю, чего вы надеетесь добиться этим.

– Я уже вам сказал.

– Но я не стану с вами говорить.

– Хорошо. Откиньтесь назад и подремлите. У нас целая ночь впереди.

– Что такое? – воскликнула Билли,

– Вы были когда-нибудь в Шотландии?

– Что вы хотите этим сказать?

– Я хочу сказать, что мы можем прокатиться в Шотландию. Кстати, сам я никогда там не был.

– Вы с ума сошли?

– Да, от любви к вам. Если бы вы знали, что мне пришлось претерпеть в эту ночь, вы бы не были так жестоки. Я люблю вас!

– Меня это не касается…

– Касается! Что вы думаете относительно Северного Уэльса? Мне рассказывали, что там красиво. Хотите посмотреть Уэлс?

– Я помолвлена с Бримом Мортимером…

– О, чепуха!

– Нет, не чепуха.

– Вы никогда не выйдете замуж за человека, покинувшего вас на произвол судьбы. Разве он мог знать, что я не убью вас. И всё-таки убежал.

– Это безразлично. Я ненавижу вас!

– Почему?

– Как вы осмелились сыграть со мной такую штуку в конторе вашего отца?

– На меня нашло внезапное вдохновение. Мне нужно было сделать что-нибудь такое, что бы заставило вас хорошо думать обо мне. Не моя вина, что вы узнали об этом.

– Я никогда не прошу вам этого!

– А почему бы нам не завернуть в Корнуел? Ведь это Ривьера Англии. Виноват, что вы говорили?

– Я говорю, что никогда не прощу вам этого.

– Надеюсь, вы любите путешествовать в автомобиле, потому что мы будем ехать до тех пор, пока вы не простите меня.

– Хорошо, посмотрим.

– Посмотрим! Пока темно, – ничего. Ho что вы скажете, когда взойдет солнце. Ведь это нечто вроде триумфальной процессии. За нами будут бежать мальчишки и хохотать над моим шлемом… Сам я, конечно, их не увижу из-за шлема, но вам, пожалуй, будет неприятно… Знаете что, съездим-ка в Лондон и прокатимся по Пикадилли!

Наступило долгое молчание.

– А что, шлем на мне прямо сидит? – спросил Сэм,

Билли ничего не ответила. Она продолжала упорно смотреть на дорогу. Как это ни странно, но она чувствовала, что поездка доставляет ей удовольствие. Быстрая ночная езда успокоила ее нервы, и теперь она боролась с желанием расхохотаться.

– Лочинвар! – неожиданно сказал Сэм. Все время старался вспомнить его фамилию. – Читали вы когда-нибудь о Лочинваре? Он сделал то же самое, что делаю теперь я. Только в то время шлем был самым обыкновенным головным убором. Странно, как меняются фасоны!

– А почему вы оказываете предпочтение этому головному убору? – задала вопрос Билли.

– Я уже говорил вам. Только потому, что не могу его снять. А вы, может быть, думали, что мне пришло в голову привить новую моду?

– А почему вы его надели?

– Очень просто. После того, как я вылез из шкафа в гостиной…

– Что?

– Я вам разве об этом не рассказывал? Ах, да! Я сидел в шкафу в гостиной. После того, как я вылез оттуда и чуть не перебил весь фарфор, я решил зажечь свет, но, к несчастью, завел вместо этого какой-то музыкальный инструмент. Тут кто-то стал стрелять. Поэтому я решил куда-нибудь спрятаться и нацепил на себя рыцарские доспехи в коридоре.

– Так, значит, вы находились там?

– Да. Смешно было смотреть на Брима. Бедняга залез под кровать.

– Перестаньте говорить о Бриме!..

– Совершенно верно. Не будем о нем. Вернемся к главной теме нашей беседы. Хотите выйти за меня замуж?

– Но зачем вы проникли в дом, вообще?

– Я хотел видеть вас.

– Видеть меня так поздно ночью?

– То есть не совсем видеть вас… – Сэм испытывал некоторое замешательство, что-то подсказывало ему, что сейчас лучше не объяснять ей истинной причины. – Чтобы быть возле вас. Находиться в одном с вами доме. Вы не понимаете, что я пережил, прочитав ваше письмо. Я был, как обезумевший. Я…вернемся к главному предмету нашего разговора, хотите выйти за меня замуж?

Билли сидела молча.

– Хотите выйти за меня замуж?

Билли подперла подбородок рукою и продолжала глядеть на дорогу.

– Хотите выйти за меня замуж?

Автомобиль прибавил ходу.

– Хотите выйти за меня замуж? – снова повторил Сэм. – Хотите выйти за меня замуж?

– Перестаньте повторять одно и то же, как попугай, – закричала на него Билли. – Вы напоминаете мне Брима!..

– Но вы согласны?

– Да, – ответила Билли.

Сэм сразу остановил автомобиль.

– Вы, кажется, сказали «да»?

– Да!

– Милая, – воскликнул Сэм, наклоняясь к ней. – о, чтобы черт побрал этот шлем!

– Почему?

– Я хотел поцеловать вас, а он мешает.

– Дайте, я попробую снять его. Нагните голову.

– Ой, – крикнул Сэм.

– Ничего, ничего. Он уже поддается. Как беспомощны мужчины!

– Да, мы нуждаемся в женском уходе, – проговорил Сэм, кладя шлем под сиденье и потирая поцарапанное ухо. – Билли!

– Сэм!

– Вы – ангел!

– Вы – очень милый, – проговорила Билли, – но сидите пожалуйста спокойно.

– Я буду спокоен, когда мы обвенчаемся.

– Но отец слышать не хочет о вас!

– Да, пока это не будет фактом.

Он снова пустил в ход автомобиль.

– Что вы хотите делать? Куда вы направляетесь? – вскричала Билли.

– В Лондон. Вас это, может-быть, поразит, но мне, старому юристу, хорошо известно, что мы можем достать специальное разрешение и повенчаться сейчас же. Вот я и думаю раздобыть прежде всего разрешение, потом позавтракать и пойти в регистратуру записаться.

– Только не в регистратуру!

– Почему?

– Я ненавижу регистратуру.

– Хорошо, мой ангел, пойдем в церковь. В Лондоне миллионы церквей. Да, вы пожалуй правы, – проговорил он через некоторое время. Церковь более понравится Уэбстеру.

– Почему Уэбстеру?

– Он очень любит звон колоколов во время венчания. А нам необходимо считаться с чувствами Уэбстера. Ведь он – причина всему.

– Каким образом?

– Я расскажу вам об этом в другой раз. Сейчас же я хочу посидеть минутку спокойно и подумать. Вам удобно? Прекрасно. Так двинемся.

Птицы на деревьях по сторонам дороги испуганно вспархивали, пробужденные шумом мотора. Но они сами не подозревали, как им повезло. Ведь их миновало самое худшее. Сэм был слишком счастлив, чтобы петь.

Content

Пелам Вудхаус
Девушка с корабля

Глава I Хлопотливое утро

Глава II Отважный поступок хорошо одетого молодого человека

Глава III Марлоу прокладывает себе дорогу

Глава IV Сэм втирается

Глава V Мучения Юстеса

Глава VI Инцидент в концерте

Глава VII Разбитые сердца

Глава VIII Сэр Мэлэби вносит предложение

Глава IX За обедом

Глава X Смута в «Веретенах»

Глава XI Мистер Беннетт проводит неприятную ночь

Глава XII Мрачное прошлое Джона Питерса

Глава XIII Ряд сюрпризов

Глава XIV Отеческое внушение

Глава XV Драма на даче

Глава XVI Уэбстер выручает

Глава XVII Тревожная ночь