Дональд Антрим

Сто братьев

Original title:

The Hundred Brothers

by Donald Antrim

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

THE HUNDRED BROTHERS

© 1997, Donald Antrim

All rights reserved

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2023

* * *

Моему отцу

Гарри Томасу Антриму

и его брату

Роберту Элдриджу Антриму (1940–1992)

Предисловие Джонатана Франзена

«Сто братьев», возможно, самый странный роман, когда-либо издававшийся американцем. Его автор Дональд Антрим, пожалуй, не похож на других живых писателей больше любых живых писателей. И все же «Сто братьев», как ни парадоксально, самый образцовый роман – примерно так же, как рассказчик романа, Даг, одновременно и самый уникальный из ста сыновей своего отца, и ярче всех выражает несчастья, желания и неврозы остальных девяноста девяти. Роман говорит за всех нас как никто из нас.

В середине повествования Даг произносит то, на чем стоит весь роман: «Я люблю своих братьев и ненавижу их до печенок». Вся прелесть произведения в том, что Антрим создал рассказчика, который вызывает те же самые смешанные чувства, что и сам роман: Даг одновременно и неотразим, и невыносим. Гениальность же романа в том, что эти взаимоисключающие чувства вызывает архетипичный козел отпущения: эталонный страдалец, который раз за разом возникает на протяжении человеческой истории (заметнее всего – в лице Иисуса из Назарета) и становится объектом и любви, и смертоубийственного гнева, после чего его ритуально казнят, чтобы остальные люди, не столь отважные, продолжали жить, раздираемые противоречиями.

В современности роль эталонного страдальца досталась творцам. Нетворческие люди полагаются на творцов, ценят их за то, что они придают удобоваримую форму основным человеческим переживаниям. Но в то же время творцов ненавидят – иногда даже до смерти – за сомнительность их нравственного облика и за то, что они доносят до нас болезненные истины, о которых нетворческие люди стараются не задумываться. Творцы сводят с ума, и «Сто братьев» как раз превосходный пример произведения, что соблазняет своей красотой и силой, а потом раздражает юродством. Часто роман смешной, но у этого юмора всегда опасный привкус. Так, Даг, рассказывая о плане рассадки за столом, когда он и его девяносто восемь братьев собираются вместе в сцене, навевающей мысли о Тайной вечере, отмечает, что его собственное имя, в отличие от остальных, написано «ярко-оранжевым» и что он «так и не понял почему». Оранжевый цвет напоминает как огонь, который несколько братьев разжигают в камине на первых страницах, так и пламя, что озаряет примитивный ритуал в финале произведения; этот цвет помечает Дага как загнанного зверя. В этом мнимом «непонимании причины» и заключен весь юмор его положения, которое он одновременно осознает и отказывается принимать: он – любимый и ненавистный козел отпущения для братьев. Не потому ли надпись сделана другим цветом, что Даг – преданный генеалог своей семьи, бывший звездный квотербек семейной команды, надежный слушатель, к которому другие обращаются с вопросами о Боге; брат, что поддерживает родных с физическими и психическими травмами, забывая о самом себе? Или же потому (как постепенно и комично раскрывается в процессе повествования), что Даг – хронический лжец, который беспардонно ворует у братьев лекарства и деньги, склонен напиваться и вести себя неприлично, не скрывает причудливого фетиша братской обуви, а однажды, играя квотербеком в важном матче, упустил мяч в собственной зачетной зоне? Или же (вероятнее всего) потому, что Даг – творческий человек, чужой в семье, но в то же время находящийся в самом ее сердце; брат, взявший на себя обязанность ежегодно играть роль Короля кукурузы и исполнять «ночной танец смерти и жизни, растущей из смерти»?

«Сто братьев» говорят за всех нас потому, что все мы неизбежно чувствуем себя особым центром личных мирков. Это и смешной роман, и грустный, потому что в нем наш совершенно естественный солипсизм показывается одновременно смехотворным и трагическим, обнажая наши узы любви и родства с мирками, в которых мы уже вовсе не обязательно находимся в центре.

На уровне исполнения это не книга, а чудо; и ей приходится быть чудом, ведь без непревзойденного авторского владения композицией, словом и деталями рухнет под весом собственного нелепого допущения. В первом же предложении Антрим благодаря волшебству запятых, точек с запятыми, дефисов и скобок умудряется назвать и описать всех девяносто девятерых братьев, которые собрались выпить и поужинать, а также их скверное маскулинное поведение и нежелание взять себя в руки и достойно похоронить прах отца. (В этом же предложении находится первое и последнее упоминание женщины – Джейн, виновной в исчезновении сотого брата; как будто по логике романа достаточно только назвать того, кто стал для брата второй половиной, чтобы исключить его самого из повествования.) Все действие разворачивается в огромной библиотеке фамильного особняка, чьи окна выходят на костры бездомных в «забытой долине» за стенами поместья, и ограничено одним-единственным вечером, тут и там отвлекаясь на случаи семейной истории межбратских насилия и жестокости. (Особенно красиво звучит воспоминание Дага о детской игре «Убей человека с мячом», воплощающей в себе всю любовь/ненависть братьев друг к другу и предвосхищающей финальный ритуал с козлом отпущения.) События этого единственного вечера то кажутся фарсом, то раздражают и Дага, и читателя, но все они очень яркие и конкретные. В совокупности события романа производят впечатление сложного танца, и Даг, самопровозглашенный Король кукурузы, ведет его, увлекая за собой остальных братьев в своем путешествии по библиотеке.

Еще этот роман – достижение во включениях и исключениях. Из него исключены женщины (самое главное – мать/матери братьев), дети, любые уточнения места или года действия и, собственно, реалистичное объяснение, почему братьев так много, как они все помещаются в одном доме и чем живут за его пределами. Однако в этих фантастических рамках можно найти на удивление всеобъемлющее перечисление того, что мужчины делают и чувствуют среди других мужчин. Футбол, драки, бои едой, шахматы, издевательства, игры, охота, выпивка, порнография, розыгрыши, филантропия, инструменты («Даг, ты когда вернешь мою шлифмашинку?» – бросает походя брат Ангус), комплексы среднего возраста из-за недержания мочи, размера пениса и лишнего веса – здесь есть всё. А еще автор уложил в книгу, несмотря на ее лаконичность, всю генеалогию человеческих знаний и опыта – от доисторических времен до запоздалого настоящего, когда цивилизация зависла на краю гибели. Как обширная коллекция книг и периодики на любую тему и из любой эпохи хранится в единственной протекающей и полузаброшенной библиотеке, так в единственном героическом и сбоящем сознании рассказчика собраны все человеческие архетипы («первобытные грани “я”», по словам Дага).

Когда братья рассаживаются за столом, один из них предлагает отремонтировать библиотеку: «Как некоторым из вас известно, протекающий потолок прямо над “Философией сознания” недавно прорвался и вода уничтожила от семидесяти до восьмидесяти процентов “Теории познания”». Однако братья находятся словно в одном из тех кошмаров, где никто не в силах пошевелиться и что-либо предпринять; они способны только наблюдать, как библиотека приходит в упадок. Мигают люстры, внутрь заливает дождь, всюду порхают летучие мыши, ломается мебель, в дорогие ковры втаптываются объедки. Весь роман омрачен прозрением – или страхом, или предчувствием, – что постмодернизм ведет нас вовсе не вперед, а назад, в первобытное: что наш огромный и с трудом обретенный запас знаний в итоге окажется бесполезным и будет утрачен. Даг намекает на эту утрату на первых же страницах книги, когда описывает порнографические иллюстрации восемнадцатого века, вызвавшие глубокий интерес некоторых женатых братьев. «Широко известно, что во времена Просвещения гигиена была не в чести, – отмечает он. – В этих книжных гравюрах, где аристократы со слезящимися глазками по-собачьи занимаются любовью, не снимая шляп, кроется сифилисное вырождение».

Во второй половине романа намеки на упадок уже гремят как набат; кульминацией становится блестящая сцена, где среди трудов «либеральных теологов, антикваров и библиографов» сам Даг в экстазе мочится «на пару литературных шедевров». В отчаянии, пришедшем на смену экстазу, гибель библиотеки и события, происходящие с самим Дагом, сливаются практически в единое целое. Человек становится миром, мир становится человеком; солипсизм доведен до логичного завершения; повествование наконец сходит с ума.

Безумие «Ста братьев» проистекает из готовности книги принять и даже превознести тот мрачный факт, что жизнь человека по своей сути есть гонка навстречу упадку и смерти. Этот роман – дионисийский сон, где от разъедающего хаоса смертности не ускользнуть ничему, даже здравому смыслу; зато форма романа отважно аполлоническая. Благодаря писательскому мастерству, использованию архетипов и ритуалов одиночество, на которое обрекает солипсизм, переосмысляется как универсальное и общечеловеческое. То, что Ник Каррауэй говорит о своем друге Джее Гэтсби, можно сказать и о козле отпущения Даге: «…Он оправдал себя под конец»[1]. А мы, братья и сестры Дага, пробуждаемся от жуткого сна с обновленными силами и способностью, как замечает Даг с иронией и одновременно с надеждой, «развиваться и процветать».

Сто братьев

Мои братья Роб, Боб, Том, Пол, Ральф, Фил, Ноа, Уильям, Ник, Деннис, Кристофер, Фрэнк, Саймон, Сол, Джим, Генри, Шеймус, Ричард, Джереми, Уолтер, Джонатан, Джеймс, Артур, Рекс, Бертрам, Вон, Дэниэл, Рассел и Ангус, тройняшки Герберт, Патрик и Джеффри, близнецы Майкл и Абрахам, Лоуренс и Питер, Уинстон и Чарльз, Скотт и Сэмюэл, а также Эрик, Донован, Роджер, Лестер, Ларри, Клинтон, Дрейк, Грегори, Леон, Кевин и Джек, родившиеся в один и тот же день, двадцать третьего мая, хотя и в разные часы разных лет; и язвительный графоман Серджио, чьи разгромные мнения регулярно появляются на первых страницах наиболее консервативных ежемесячников, не говоря уже о жидкокристаллических экранах, что сияют по ночам на светящихся рабочих местах бесчисленных осоловелых подписчиков новостных лент (среди них наш брат известен под ласковым электронным прозвищем Сердитжио); и Альберт, слепой; и Зигфрид, работающий по стали скульптор; и Антон с клинической депрессией, шизофреник Ирв, бывший наркоман Клейтон; и тропический ботаник Максвелл, который после возвращения из джунглей слегка не в себе; и Джейсон, Джошуа и Джеремайя, все смутно угрюмые – каждый в своем стиле «пропащего парня»; и Элай, что проводит одинокие бессонные вечера в башне, заполняя блокноты портретами братьев – отдельными эскизами для крупного полотна? – среди которых есть прокурор Чак; диарист Портер; защитник гражданских прав Эндрю; архитектор принципиально неосуществимых зданий Пирс; добрый доктор медицины Барри; режиссер документальных фильмов Филдинг; шпион, известный связями с Госдепом, Спенсер; психотерапевт «нового тысячелетия» Фостер; часовщик Аарон; Рэймонд, который пилотирует собственный самолет; и градостроитель Джордж, который – вы вспомните, если читали газеты, – не так давно отличился новаторской программой по воскрешению запущенного городского центра (он предложил «анимированную интерактивную диораму на тему современных культурных и экономических народных обычаев»), но потряс и изумил всех, абсолютно всех, исчезновением на пару с девушкой по имени Джейн и полной сумкой непомеченных купюр из муниципальных фондов; и все молодые отцы: Сет, Род, Видал, Беннет, Датч, Брайс, Аллан, Клей, Винсент, Густав и Джо; и Хайрам, старший; Закари, великан; Джейкоб, полимат; Вирджил с его навязчивым шепотом; Милтон, медиум, чьими устами говорят духи из других времен; и закоренелые распутники Стивен, Дензил, Форрест, Топпер, Темпл, Льюис, Монго, Спунер и Фиш; и, конечно, наш прославленный «идеальный» брат Бенедикт, получивший медаль Академии наук за двадцатилетние исследования феромонов «языка секса» у одиннадцати типов общественных насекомых, – все мы (кроме Джорджа, о котором много слухов, слухи без конца и края: он сбежал из окрестностей, он прямо у нас под носом, он живет под новым именем, а то и не одним, у него новое лицо – все такое), все мои девяносто восемь, без Джорджа, братьев и я собрались в красной библиотеке и решили, что наконец-то пора уже забыть о прошлом, отбросить уныние, разделить легкую трапезу и найти, если хватит душевных сил, пропавшую урну с прахом старой сволочи.

День был мерзкий, цвета олова. На стенах красной библиотеки кишели тени и свет, отброшенные множеством тусклых ламп для чтения, что сияли нимбами над столами и освещали наши колени, пока мы шлепались на диваны и кресла под репродукциями английских картин на тему охоты и под головами животных – одиноких, африканских, глядящих из свободных прямоугольников стен среди деревянных шкафов, что забиты викторианскими собраниями сочинений и трудами неизвестных поэтов.

– Ненавижу эту комнату. Здесь разит смертью, – прошептал Вирджил, втиснутый со мной в двойное кресло. Вирджил часто чувствовал – или ему казалось, что чувствует, причем с самого детства, – страх и давление. Ни добрым словом, ни делом облегчить его жизнь было невозможно. Хоть мы и старались.

– Выше нос, – ответил я. Мимо нас в поисках мест прошаркала череда братьев. Библиотеку наполняли мужская энергия и тихие голоса, твердящие: «Эй, подвинься». Скоро останутся только стоячие места. Затхлый воздух залоснится от нашего запаха пота, лосьонов для бритья, влажных выдохов. Помоги нам боже. Вирджил уже сгорбился на нашей с ним общей подушке с видом взмокшего клаустрофоба – голова между коленями, слезящиеся глаза вперились в ковер.

– Почитай пока журнал, – предложил я. И вдруг в дальнем углу – грохот, вырывающий из размышлений звон разбившегося стекла: уронили лампу. Так всегда и бывает, когда мы набиваемся в красную библиотеку: кто-нибудь спотыкается о провод, или пятится прямиком на трехногий столик с вазой, или слишком грузно падает на кресло – и в результате с шумом гибнет очередной предмет искусства или фамильной мебели; это тревожно, неизбежно и смешно. В сегодняшнем происшествии, судя по всему, виновен Макс, который, очевидно испуганный ударом опрокинутой лампы, громким треском разбитого фарфора, замер на миг и уставился на зацепившийся за лодыжку шнур – черный провод, змеящийся по полу между разбросанными у его туфель блестяще-белыми осколками фарфора (маленький конический абажур освободился и отправился в полет, едва не сбив с соседнего столика другую лампу), – после чего медленно оглядел притихшую библиотеку и спросил, не обращаясь ни к кому конкретному:

– Это что, я?

Бедняга Максвелл. С самого возвращения в прошлом месяце из фармакологически-ботанической экспедиции по сбору образцов он вел себя заметно взбудораженно, неуклюже и рассеянно, как человек, страдающий либо от лихорадки, либо от жизненного кризиса. Видимо, в Коста-Рике произошло нечто странное, и теперь Макс сбивал и разбивал все подряд со скоростью один электрический прибор, декоративное блюдце, горшок с растением или скульптура каждые три дня.

– Как думаешь, что с ним? – едва слышно прошептал мне на ухо Вирджил.

Мы вместе наблюдали, как Макс нетвердо присаживается среди обломков лампы. Зигфрид и Стивен, в момент происшествия стоявшие поблизости, подошли к брату и теперь помогали собрать осколки, скрупулезно сгребая их в аккуратную кучку: шесть вытянутых рук, принадлежащих мужчинам среднего возраста, прочесывали и прощупывали ковер на предмет кусочков фарфора и неразличимых, прозрачных заноз от лампочки. Меня поразило, как растолстел Стивен. От одного взгляда на него потянуло на виски с содовой. Он собрал частицы в мягкую пригоршню и отправился к камину, где, несмотря на то что в помещении и так было довольно тепло, а с неуклонным появлением новых тел станет так удушающе жарко, оперся на ходунки старик Хайрам, чтобы исполнить свой традиционный патриархальный ритуал: хамски руководить разведением очередного его исполинского бушующего огня.

– Посильнее комкай! – орал Хайрам на Донована, который сминал страницы воскресной газеты и метал их на решетку.

Хайрам – девяностотрехлетний старик, повсеместно презираемый за его склонность к уничижительной жестокости.

– Дымоход проверь! – приказал он Доновану так громко, что слышала вся семья. Тут быстро подошел Стивен с опущенной головой и вытянутыми перед собой руками, словно поднося нечто неприятное, что по прибытии и закинул в краснокирпичный камин – россыпь порошка и мусора, затуманившую очаг и воздух вокруг мелкозернистым смогом.

Хайрам тут же схватился за ручки ходунков и с лязгом отпрянул, спасаясь от пыли.

– О, мои туфли, вы только посмотрите на мои туфли! – вопил он, пока в его сторону в руках Максвелла отправлялась новая партия стекла, пыли и заодно нескольких больших и острых, как нож, фрагментов фарфора. Мы все с ужасом наблюдали, как Макс лавирует между мебелью и вытянутыми ногами откинувшихся на спинки кресел мужчин. Все норовило влезть на дорогу Макса, и казалось, что с каждым нервным, заплетающимся шагом он ближе к падению. Макс перескочил внезапно выросшую на пути оттоманку. То и дело запинался об уголки ковров. Ковры были древними и ценными, протертыми практически до исчезновения, но черт бы с ними, больше беспокоило, что Макс натворит что-нибудь непоправимое зазубренным фарфором, которым угрожающе размахивал во все стороны. «Эй! Эй!» – заорал Хайрам, когда Макс, преодолев широкий персидский ковер, вышел на паркет, окончательно потерял равновесие и сорвался на бег/скольжение/шатание по половицам по направлению к нему – Хайраму, сжимавшему ходунки кулаками, что пошли от возраста бурыми пятнами. Макс замахал руками, и уж казалось, что он врежется в нашего старшего брата и напрочь отсечет ему голову. Но Хайрам съежился за полукруглыми ходунками, как за металлической баррикадой высотой по пояс. Опустил голову между согнутыми локтями, выставил ходунки вперед и приготовился к столкновению – в былые времена он мастерски играл в футбол! И теперь продемонстрировал достойную восхищения форму, когда принял первую атаку на ходунки, а от основной силы грядущего удара, который должен был развалить его на две половинки, отпрянул в боковом маневре «ложный выпад и парирование», столь грациозном, что его хотелось посмотреть на замедленном повторе.

Макс вильнул в сторону. Хайрам потряс кулаком, но не в гневе, а, как выяснилось, от боли. Он повредил запястье – в преклонные годы так просто заработать травму. Хайрам схватился за хрупкую руку и весь над ней сложился – машинально, из-за инстинкта самосохранения, как человек, попавший себе по пальцу молотком. Хайрам потряс ладонью и скривился. Естественно, к нему со своего места тут же подскочил Барри – заботливый врач и преданный брат. Он всех нас осматривает бесплатно, а также всегда выписывает по телефону тетрациклин или новую дозу антидепрессантов. Если нужен профильный специалист, он с радостью выдает нам направления.

Барри посгибал запястье Хайрама, осторожно помассировал ладонь и костлявое предплечье. Повращал сустав. «А так? Так? А вот здесь? Нормально? Нет? Болит? Прости». И так далее, пока старик строил гримасы.

Тем временем Макс продолжал выделывать коленца. Осколки фарфора из его рук никуда не делись. Да что он вытворяет? Отбивается от невидимого врага? Никто не смел к нему подойти. Все шло к серьезной беде.

– Вот бы и мне того, что он курил, – прошептал Вирджил, когда вращающийся ботаник метнулся обратно на персидский ковер, в гущу близнецов. Тут я не мог не испытать небольшой прилив радости. На всех наших встречах близнецы неизменно сбивались в кучку и отказывались якшаться с нами, предпочитая свой маленький клуб, – а это высокомерно. И вот внезапно ворвался Макс, берсерк в их рядах, и рассеял три из четырех парочек. Словно в сложном танце, Макс вооруженным и опасным дервишем пронесся между Лоренсом с Питером слева и Скоттом с Сэмюэлом справа; близнецы тут же ловко отступили, но за их шуточной паникой последовал пируэт Макса прямо на Уинстона и Чарльза, которые повалились от него на кресла, вскинув руки перед одинаковыми испуганными лицами с криком: «Отстань! Отстань!»

Тогда-то я и заметил, что на Максе один из моих любимых итальянских галстуков. Чего еще ждать от семьи. Не успеешь отвернуться, как кто-нибудь уже копается в твоем гардеробе.

– Мой галстук! – крикнул я с другого конца библиотеки. Галстук мотался и трепетал, как на ветру.

Но настоящего сквозняка не было, лишь страх и сумятица, когда мужчины всех возрастов поспешно вскакивали с мест и жались неровными рядами к книжным шкафам и эркерам между шкафами – кольцо братьев, наблюдавших за ним с той же жалостью и отстраненным испугом, с каким взирали скорбно нависавшие над нами головы лосей и гну.

К этому моменту библиотека набилась почти до отказа. Последние опоздавшие стекались из самых удаленных крыльев здания по длинным коридорам и лестницам. Один за другим явились все, кроме Джорджа. Среди последних прибыл Милтон. Я увидел, как он входит в главную дверь.

Или не входит. Проем закупорили Клинтон, Род, Беннет, Кристофер, Леон и многие-многие другие, завороженные драмой, разыгрывающейся в центре зала: брат, бесцельно и опасно атакующий пустоту осколками, крепко зажатыми в дрожащих руках.

– Вряд ли он тебя слышит, – сказал вечно шепчущий Вирджил. – Сам на него посмотри. Это все весьма печально. Ему нужна помощь.

Может, кому-нибудь юному и гибкому стоило выйти вперед, рискнуть здоровьем, показать себя истинным гладиатором и повалить Макса. Высоко поднять голову, низко метнуться, опрокинуть его на ковер. Бац – и готово.

– Где Закари, когда он нужен? – тихо спросил я Вирджила.

– В жопу Закари.

– Да, точно. В жопу его.

– Ты же меня понимаешь?

– Да. Конечно.

Но что я должен был понимать? И почему я согласился с Вирджилом? И что это, кстати, за низкий, жужжащий, гудящий шум от камина?

Сказать по правде, мне Зак очень нравился. Конечно, в детстве он порой злоупотреблял своим телосложением против братьев поменьше ростом. Здесь можно вспомнить знаменитый гадкий случай, когда Закари – еще до того, как ему исполнилось семнадцать, вымахавший до внушительных двух метров и весивший сто двадцать килограммов без единого грамма жира, все еще продолжавший расти как вверх, так и вширь, – решил, что будет весело прижать Вирджила коленом к полу, энергично растирать его голый живот щеткой для волос и кричать восторженным и глубоким от гормонов голосом: «Краснопузый! Краснопузый!»

Если так подумать, хватало и других похожих инцидентов.

– Легок на помине, – простонал Вирджил.

И в самом деле – вот он, черноволосый мучитель, собственной персоной. Пробивается сквозь толпу с противоположного конца библиотеки. Вокруг, как поплавки, покачиваются головы не столь высокорослых братьев, торопятся убраться с его пути. Братья расступались перед Закари. Боже, ну и ручищи.

Заметит ли Зак меня с Вирджилом на крошечном двойном кресле? Или же – и остается только надеяться! – проглядит нас и двинет сразу к Максу, которого действительно ненавидит?

Ни то ни другое. Мальчишки есть мальчишки, даже когда они уже взрослые мужики с больным сердцем. Зрелище, разворачивавшееся в центре библиотеки, захватило всех, не исключая и Закари. Братья подбадривали Макса выкриками.

– Гуляй как в последний раз, Максвелл! – крикнул кто-то – пророчески? – когда Макс стукнулся о кресло и чуть не упал.

– Наши братья – свиньи, – вынес вердикт Вирджил.

Ну, и да и нет. «Свиньи» – это резковато. Очевидно, Вирджил впадал в очередную хандру. Не в моих привычках придираться к чужим несчастьям; и все же стоит обозначить сразу – в начале нашего совместного вечера, – что в этой семье, как и в любой другой, некоторые настроения и состояния становятся до того преобладающими и хроническими, что уже воспринимаются не как отдельные события, а скорее как привычные личностные черты, общие атрибуты – те грани характера, которые как раз ввиду своего укрепления свидетельствуют о принадлежности к семейному кругу. Коллективный характер конкретно этой семьи можно со всеми основаниями назвать исступленным, романтическим, летаргическим, саркастическим, пугливым, разочарованным, хмельным, воинственным, распутным, бессердечным, волчьим, погранично нарциссическим, нервно узколобым и более-менее обуреваемым отчаянием, хотя изредка, в нетрезвом состоянии, – радостным. Из-за этого бывают проблемы. То, что мы терпимо относимся к депрессии, еще не облегчает боль одинокого страдальца среди буйного празднования. В общении с Вирджилом я всегда исхожу из худшего.

– Не вынуждай меня просить Барри, чтобы он сделал тебе укол, – заявил я, и Вирджил опустил лицо в ладони и застонал. И вновь я выбираю не тот подход.

– Извини, я не хотел.

– Хотел-хотел. Ты только притворяешься моим союзником, а сам ничем не лучше остальных.

– Никто не будет делать тебе укол.

– Вот зачем вообще было об этом говорить? Ты же знаешь, как я на такое реагирую.

– Я же извинился. Могу повторить. Извини. Это было глупо и нечутко. Мне не стоило. Вот… – Я мягко положил руку ему на плечи и заботливо, по-братски приобнял. – …Все хорошо, все хорошо. Успокойся. Все будет хорошо.

– Я больше не хочу быть таким, Даг. Не хочу быть таким, как раньше.

– И не будешь.

– Обещаешь?

– Да.

Он ссутулился, пряча лицо в ладонях. Затрясся, словно в рыданиях.

– Я хочу умереть, – сказал он.

– Мы все умрем, Вирджил. Ни к чему мечтать о смерти.

И тут, словно услышав меня, Макс упал на пол. Причем красиво, как в балете: его тело изогнулось в падении ничком, руки вытянуты над головой, в ладонях все еще зажаты осколки фамильной лампы, которую он разбил в начале нашего собрания в этом большом красном зале, и вознесенные осколки пылают, отражая сияние созвездий ламп для чтения на столах: наш уютный домашний Млечный Путь из сорокаваттных лампочек, освещающих потертую кожаную мебель, иссохшие головы животных, и неисчислимые пыльные нечитаные книги, и наши лица – все наши лица, залитые янтарным светом, не сводящие глаз с того, как долговязый Максвелл шлепнулся животом на поеденный молью ковер, который сбился в складки, поймавшие и стреножившие ботаника.

– Бог среди нас! – крикнул в падении он.

И – бум.

– Ай! – машинально воскликнул кто-то рядом, когда Макс приземлился. Удар сопровождался звоном фарфора, разлетевшегося по полу. Фарфор рассыпался на все более мелкие осколки. Скользил под креслами.

– Господи, – произнес голос.

– Врача! – воскликнул другой.

А из-за толпы, перегородившей дверь, донесся высокий голос дорогого доброго Милтона, нашего медиума, который спрашивал всех подряд: «Что случилось?»

Пробка в дверях рассосалась. В комнату вошли полдесятка человек. За ними последовали другие зеваки. Люди рассаживались или стояли, глазея на Макса.

– Нервный срыв, – сказал Милтону Зигфрид. В его мозолистых руках тоже были останки разбитой лампы. Теперь скульптор косился на стекло с тревогой, словно оно опасно, может вдруг причинить ему вред. Он пояснил Милтону: – Макс споткнулся о провод и разбил лампу – и это еще ладно, – а мы со Стивеном помогали убирать. И тут ни с того ни с сего Макс стал гоняться за людьми.

– Он пытался меня убить! – взвыл Хайрам у камина. С трудом поднял руку. Продемонстрировал распухшее запястье. На его лице была боль.

– И нас! – вторил ему хор Уинстона и Чарльза из убежища за кожаным диваном.

К Максу уже подоспел Барри и с профессиональным видом присел рядом. Макс лежал ничком и не шевелился. Барри начал осмотр; надавил над ключицей, чтобы послушать сердцебиение. Все умолкли. Шарканье. Покашливание. Под чьим-то ерзающим телом вздохнуло сиденье кресла. Тишина, и в тишине – то смутно знакомое низкое жужжание, вроде бы только что звучавшее со стороны камина. И что бы это могло быть? Ах да, ну конечно. Филдинг со своей восьмимиллиметровой видеокамерой. Он делал наезд, менял фокус, искал свет, фиксировал все на пленку.

– Помогите мне, кто-нибудь, – сказал Барри, не глядя ни на кого конкретно.

Никто не сдвинулся с места. Все переглядывались под тихое и металлическое урчание камеры. Филдинг обвел камерой пол и неподвижную спину Макса; синеватый объектив наезжал на туфли за туфлями под заправленными или незаправленными брюками стоящих плечом к плечу мужчин. Око камеры поднималось мимо штанин, сборок или планок, прячущих ширинки или пуговицы, чтобы взглянуть на карманы, где руки рассеянно игрались с фантиками жвачки, свернутыми банкнотами, ключами, катышками, мелочью и чеками от покупок.

А также с гениталиями. Упрятанными в нижнее белье мошонками всех девяноста девяти (не считая Джорджа) нас.

– Убери уже свою хреновину, – сказал Филдингу кто-то из братьев, когда тот поднял камеру, чтобы в постепенном боковом движении охватить по порядку все наши лица.

Настало очередное наше ежедневное вечное мгновение немой коллективной нерешительности – теперь из-за гаданий, кто и чем поможет Барри помочь Максу, если поможет.

Тут в первом ряду словно очнулась небольшая компания. Вперед выступили трое и встали вокруг Максвелла. Слушая команды врача: «Кажется, ничего не сломано. Хочу попробовать его перевернуть. Милтон, бери Макса за колени. Зигфрид, на тебе – руки. Кристофер, ты держи ступни. Я – голову. Так, поднимаем и переворачиваем, аккуратно, на счет три. Направо. Осторожно. Раз, два, три», они крякнули и переместили распростертого брата с живота на спину.

В иных местах библиотеки совершались другие события. В таком большом помещении несложно происходить множеству всего сразу, без существенных помех для неформального чтения или досужего просмотра тому, кто листает барочные партитуры или какой-нибудь старый литературный, научный или геральдический трактат, выуженный из середины расшатанной некаталогизированной стопки. Я упоминаю здесь наш обширный геральдический архив, поскольку в последнее время для меня он представляет особый интерес. Моим главным призванием стала генеалогия, под которой я имею в виду не просто составление схемы семейного древа, а скрупулезное исследование родословной и наследственных болезней крови, в особенности безумных монархов. Я не сошел с ума. В моих венах действительно течет кровь безумного монарха. Как и у всех нас. Мне хотелось знать, предвещает ли это что-нибудь. И если да, то что именно. И потому вечерами я в любительском режиме погружаюсь во внутрисемейные социобиологические вопросы, раскладываю истлевающие документы на дубовом столе под окном-розеткой, выходящим – если что-то разглядишь через заляпанное стекло цвета индиго – на мощеные тропинки и каменные мостики, тут и там пересекающие покрытые травой лужайки; на систему вонючих и медленно высыхающих прудов в окружении древних деревьев, что когда-то были пышными, но никогда – высокими, а с годами склонились еще ниже и стояли практически голые, одной ногой в могиле… Наш бывший сад зеленых фигур. Сколь многое здесь постиг упадок. В красной библиотеке всюду, куда ни глянь, видно, как долго уже никто не удосуживался взять в руки шпатель. Буреющая краска и желтая штукатурка линяют с крестовых сводов, словно шкура. Из двадцати люстр, висящих на позолоченных тросах, немногие еще способны светить. Эффект, если взглянуть поздним зимним днем, когда смеркается, пугающий: пиранезийский этюд с тусклыми люстрами под смутно освещенными потрескавшимися куполами, которые – в зависимости от освещенности и длины теней, разбросанных во всех направлениях пересекающейся матрицей сводов, – кажутся то выше, то ниже, то более ветхо красивыми, то более отвратительно мрачными, чем, наверное, есть на самом деле; вся угрюмая архитектура плачет по ремонту, грозя попросту рассыпаться и обвалиться, обрушив нам на головы гаснущие светильники. Ну или так может показаться одержимому смертью нервозному читателю. И кстати о головах! Со своего места на двойном кресле, прижатый к безутешному Вирджилу, я мог взглянуть более-менее в глаза не меньше чем дюжине безжизненных млекопитающих, висящих напротив на досках (одинокое исключение – олень, которому выкололи глаза, оставив зиять пустотой раны), каждое – в каком-нибудь унизительном виде: торчащие из свалявшейся серой шерсти рваные уши, сколотые рога, зубы, отсутствующие целыми рядами или же отломавшиеся от почерневших корней, общее облысение под слоями пыли. Несчастные, напрасно загубленные животные. Я болею за них всей душой. Их морды словно застыли в последнем крике ужаса. Что за жалкая загробная жизнь: висеть в зале, полном падающих или матерящих друг друга мужиков, которых заводят французские или английские порнографические труды восемнадцатого столетия – главного предмета интереса в наших запасниках, особенно (предсказуемо? объяснимо?) у женатой молодежи, которая делает вид, словно им это ничуть не интересно, и все же неизменно при любом нашем общем сборе первая торопится к шкафу из красного дерева, где хранится порнография? Кого они хотят обмануть? Вон они в своем углу, озабоченные гады: Сет, Видал, Густав и Клей – вся компашка в сборе, хихикают, тихо обмениваются страницами и похваляются: «Я бы вдул» – в тот самый миг, когда в каких-то пяти метрах от них лежит их брат, исследователь тропической флоры, в бреду, в полукаталепсии, истекая слюной и прочими жидкостями. Не поймите меня неправильно. Не хочу показаться ханжой. Я ценю хорошие эротические иллюстрации, а это рисунки мастерские, великолепные в том же смысле, в каком великолепны гравюры Хогарта из цикла «Переулок джина», читай – пышно гротескные и, следовательно, фантастически любопытные для постороннего зрителя. Да, хорошую эротику я люблю не меньше других. Но вот эти будуарные сцены с колченогими либертинами[2], что суют тощие пенисы в тучных любовниц, склонившихся над балюстрадами или золочеными спинками кресел (юбки раздвинуты, демонстрируя скупо набросанные гениталии, проблеск бедра), – эти картины будуаров, судомоен и оперных лож скорее тревожны (из-за того, что они нам сообщают о частной жизни, общественном здравоохранении и истории европейской сексуальной моды и вкуса), нежели эротичны. Широко известно, что во времена Просвещения гигиена была не в чести. В этих книжных гравюрах, где аристократы со слезящимися глазками по-собачьи занимаются любовью, не снимая шляп, кроется некое сифилисное вырождение. Даже бумага, на которой они изображены, желтеет от ветхости, только подчеркивая кажущуюся бледность, неотъемлемую чахлость фигур. Сета, Видала, Густава и Клея сие макабрическое зрелище как будто ничуть не смущает, – возможно, потому, что они женаты и думают, что будут жить вечно в своем потомстве. Снова эта вечная беда с родословной. От желания размножаться не убежишь. Целибат ведет к скуке и бесцельному ожиданию, обязательным для возобновления страсти к жизни. Что есть эта красная библиотека, как не угнетающий зал ожидания, где взрослые мужчины неловко переминаются с ноги на ногу и пускаются в мелочные тирады о работе, сексе или все еще живых старых межличностных обидах – наследии сотни наших взаимопереплетенных детств? Вот именно. У высоких шкафов с выпусками National Geographic Magazine поднялся шум: это Фостер разгорячился из-за своей любимой темы – гибели мироздания. Рано или поздно каждому из нас приходилось выдержать его импровизированные спичи о человеческом уделе. Этим вечером незадачливой жертвой угораздило стать Эндрю.

– Я, младший, предельно серьезен. Угроза только нарастает, – стращал Фостер.

Он припер брата к подставке с журналами. Его разговорный стиль основан на напоре. Сегодня Фостер был на взводе. Придвинулся вплотную к Эндрю и вещал, глядя ему прямо в лицо:

– Грядут мировые перемены. Все указывает на масштабное геофизиологическое изменение. Я годами говорил об этом и повторю вновь: уровень океанов поднимается! Растения и млекопитающие вымирают! Гибнут города, генетические бедствия всех мастей разгуливают по округе, как в воскресном парке!

– Ты о чем вообще, Фостер?

– Я о грядущей волне новых разновидностей рака, которые во время глобального красного прилива неизбежных будущих распространятся всюду, подобно обычной простуде.

– Будущих?

– Именно. «Будущее» – собирательное слово для всех возможных будущих каждого индивида, – снисходительно, как ребенку, объяснил Фостер и продолжил: – Знаешь ли, Эндрю, я безмерно восхищаюсь тем, что ты делаешь для бездомных.

– Это что ты имеешь в виду?

– Что сказал, то и имею.

В красной библиотеке уже темнело; на улице смеркалось, зимнее небо выглядело пепельно-серым в чистых окнах, выходящих на восток. Который сейчас час? Тот самый мрачный час перед лунной ночью. Час коктейлей. Почему не горит огонь в камине? И где Спунер? У него с собой всегда есть выпить.

– В конце концов, разве не все мы нуждающиеся? С точки зрения метафизики? – напирал Фостер. Его лицо раскраснелось, а в глазах пылала вера в нечто большее, чем он сам. Наш Фостер то и дело во весь голос озвучивает самые что ни на есть поразительные идеи: синхронию, межвидовую телепатию (животные читают наши мысли), ангельское вмешательство (ангелы помогают нам преуспеть в жизни), морфический резонанс (все члены семейной группы с генетическим родством, как бы широко ни были рассеяны и как бы ни отличались друг друга, немедленно понимают или перенимают изменившиеся характеристики или новые навыки одного из представителей рода), теорию о возможном мире, китайскую астрологию и разнообразные древние пророчества о преображении планеты в новом тысячелетии. Добейся Фостер своего – и мы бы все забыли о своих разнообразных депрессиях ради общего страстного крестового похода во имя всеохватной духовной реформы. В этом плане – нешуточной тягой трудиться ради всеобщего блага – мегаломаньяк Фостер немногим отличается от более прагматичного брата Эндрю, который на семейных сборах средств частенько пускает шляпу для пожертвований в пользу процветающего палаточного городка, что вырос – словно в одночасье – на неухоженном лугу за садовой калиткой, сразу перед нашими стенами.

Я всегда отдаю Эндрю то, что у меня завалялось в карманах. Поздно ночью из окон видны их костры.

– Здесь холодно или мне кажется? – прошептал Вирджил.

– Явно дует, – ответил я. Его тело, втиснутое рядом на расшитом двойном кресле с кисточками, казалось сырым и теплым; на щеках и белом лбу светилась липкая испарина – спутница его хронических ночных приступов горячки. – Тебе одолжить свитер?

– Нет.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Когда Хайрам разожжет огонь, все будет хорошо.

– Точно?

– Абсолютно.

– Если что, скажи.

– Мило с твоей стороны. Спасибо.

Мы снова обратили внимание на происходящее рядом с Максвеллом. Упавший лежал на спине в окружении ног. Он не шевелился. Одежда – в беспорядке. У головы пострадавшего присел Барри. Из-за плеч врача наблюдали братья, за ними толклось еще больше зевак, не спускавших глаз с лица Макса и рук Барри. Тот вроде бы полез Максвеллу в рот. Да, в самом деле сунул пальцы в рот, что-то выуживал. Вытащил пальцы обратно. Набрал воздуха в грудь. Зажал Максвеллу нос, прижал рот к его губам и несколько раз выдохнул.

– Это серьезно, – сказал кто-то. И стоило произнести это вслух, как стало ясно, что так оно и есть: жизнь нашего дорогого брата в опасности, а мы нелепо бездельничаем на диванах (кроме Барри, который склонился к голове Максвелла и все дул, дул). Как в тот раз, когда пятилетний Винсент свалился с крыши, и рядом во дворе играли только Рэймонд и Ник, и они были еще маленькие, чтобы осознать серьезность угрозы, и Винс прополз по гравию и ступенькам в холл, где и потерял сознание в море мальчишеской крови. Тогда тоже никто не знал, что делать. Слава богу, у нас есть Барри. Благо Максвелл не истекал кровью. Из его нагрудного кармана как будто торчало что-то зеленое и лиственное.

И тут – тихий голос Вирджила, его влажное дыхание, щекочущее ухо; он придвинулся и злобно пожаловался:

– Черт. Псины Чака.

И правда. В высокую восточную дверь библиотеки вошли, болтая хвостами, свирепо скрежеща когтями по паркету, собаки – флотский доберман и линяющая английская овчарка, Стрелок и Рольф, без поводка, как обычно, – и самодовольно понеслись к телу Максвелла, словно он им игрушка, чтобы лапать и лизать.

– Эй! – воскликнул Генри.

– Осторожно! – крикнул Артур.

– Собаки! – завопил Джеймс.

– Берегись! – предупредил Саймон.

И вот они накинулись. Трепали Макса. Топтали живот. Языки – наружу.

– За ноги хватай!

– Закройте им пасть!

– В другую сторону!

– Уберите их от головы!

Потом – голос Фостера, пронзительный и четкий:

– Оставьте их! Они знают! Они помогают! Они хотят его оживить! Собаки умеют! – кричал наш звериный телепат.

– Да идут они на хрен, – сказал кто-то, как вдруг от двери раздался властный голос владельца собак, вошедшего в библиотеку следом, – Чака, окружного прокурора:

– Сидеть.

Собаки послушно слезли с неподвижного Макса и замерли по бокам от него. Так они и стояли, два бдительных мохнатых стража, наблюдающих за его телом. Косились на уставившихся на них людей, на лицо и волосы Максвелла, блестящие и мокрые от собачьей слюны. Рубашка ботаника и мой итальянский шелковый галстук стали липкими. Доктора собаки вовсе сшибли с ног, и теперь Барри, поднимаясь, ворчал и жаловался. Стрелок в шипастом ошейнике оскалил зубы и зарычал.

К счастью, уже подошел хозяин зверей – с поводками и карманом, набитым лакомствами. Невозмутимым ласковым голосом, которым собаководы разговаривают с непослушными питомцами, Чак сказал:

– Спокойно, Стрелок, спокойно. Стрелок – хороший мальчик, хороший пес. Спокойно, Стрелок, мой пострелок, хороший пес.

Доберман ревниво надулся. Чак достал угощения. Бросил им в пасти. Овчарка и доберман мотнули головами и ловко поймали их на лету, не сходя со своего места рядом с Максом.

Овчарка – душка, но вот второго пса из-за породы боялись все.

Конечно, Барри не смолчал:

– Я тут пытаюсь вернуть к жизни твоего брата. Держи своих зверей на поводке. Особенно этого. – Он указал взглядом на добермана.

– Стрелок и мухи не обидит, – заступился Чак. – Мои собаки – самые добрые создания на всем свете. Не обижай Стрелка. Вот, мальчик, – сказал он, снова угощая чистокровного зверя черно-коричневого окраса.

Глаза Стрелка маниакально загорелись. Энергия в нем била ключом. Как и во всех нас в тот долгий момент, когда заходит солнце и по темнеющим стенам огромного красного зала тянутся тени от ламп.

Собаки чавкали. Барри искал у Максвелла признаки жизни. Зигфрид, Кристофер и Милтон стояли в ожидании приказов о помощи, если потребуется. Рольф, лохматая овчарка, дружелюбно обнюхивал одежду Максвелла. Никто вроде бы не заметил, что Рольф принюхивается к таинственной зеленой веточке, торчащей из нагрудного кармана ботаника. Палка! Рольф взял лиственный сучок в мокрую пасть и потрусил в сторонку. Стрелок покосился на него. Рядом кто-то чихнул. Реакция на собак? Здесь невозможно запомнить, у кого на что аллергия. У всех нас бывает сыпь, кто-то вечно чихает, кто-то вечно приходит с кашлем или гриппом, а кого-то еще вечно мутит. Как поистине познать чужие хвори?

– Кто-нибудь подаст мою сумку? – спросил Барри в своей обычной непререкаемой манере, словно обращаясь к санитару.

Сумка стояла у камина. Ближе всех был Хайрам. Принес ее Кристофер.

– О боже, лишь бы он не делал Максу укол, – прошептал издерганный Вирджил, спрятав лицо в руках и наотрез отказываясь смотреть, как Кристофер подает сумку Барри, как тот ее открывает и извлекает латексные хирургические перчатки, вату, различные инструменты. Стрелок, верный своей собачьей природе, не мог удержаться и не принюхаться.

– Уберите вы пса, – сказал Барри, поднимая на свет маленький флакон, в котором оказался опиатный препарат против дыхательной недостаточности, вызванной передозировкой наркотиков. Как такая бутылочка попала в стандартный набор терапевта? Ответ прост и печален. За годы Барри довелось спасать от бэд-трипов многих из нас, включая Вирджила.

Лицо Макса посерело. Братья, стоя кружком, всматривались в его широко раскрытые глаза.

– А почему у него язык зеленый? – спросил Зигфрид, все еще сжимая в руках осколки фарфора. Вокруг них кружил Филдинг со своей восьмимиллиметровой камерой, пробуя разные ракурсы. Наконец Чак оттащил Стрелка за ошейник и привязал к креслу в стиле ар-нуво; освободившееся от пса место тут же занял Филдинг, чтобы снимать без помех.

– Э-э, никто не подвинет журнальный столик чуток влево? От меня влево. Теперь назад. Осторожно, край ковра. Прекрасно. Пожалуйста, не двигайтесь, ладно? – предупредил Филдинг братьев.

– Прости, приятель, придется тебя привязать, – тем временем утешал животное Чак. На поводке доберман разлаялся. Вирджил с удивлением вскинул голову на шум. Тут-то Барри и сделал то, что делают все врачи с флаконом и шприцем, – театрально набрал в цилиндр жидкость.

– О нет, – прошептал Вирджил.

– Постарайся не брать в голову, – сказал я ему.

– Ничего не могу с собой поделать, Даг. Вижу такую штуку – и перед глазами тут же все чернеет, а меня как будто душат.

Я обнял его, он попытался отодвинуться, встать с двойного кресла, но не смог – так тесно мы на нем сидели. Так что я обнял его посильнее, и после пары беспокойных мгновений он прекратил ерзать и затих, хотя его глаза так и рыскали из стороны в сторону, глядя куда угодно, лишь бы не прямо перед собой, на Барри и Максвелла. Я распознал в этом состоянии нечто вроде параноического подавления – неподвижность тела, оцепенелое и нерушимое состояние покоя, вызванное обостренной гипербдительностью мозга. Словно парализующие мысли, незваные чувства зловредно залегли в засаде, и теперь растормошить и высвободить их может даже простейшее движение. Как я уже отмечал, детские годы Вирджила не назвать светлыми. Он часто болел и не раз стоял на пороге смерти. Над ним безжалостно издевались.

Я прижал к себе руку Вирджила, а с середины комнаты раздался приказ Барри:

– Кто-нибудь, засучите Максу рукав.

Это сделал Кристофер, и Барри воткнул иголку в руку.

– Вот так, – сказал Барри, когда убирал шприц.

Филдинг добавил из-за камеры:

– Снято.

Из-за неуместных замечаний вроде вышеприведенного мы все и ненавидим Филдинга с его бессмысленными съемками любых наших несчастий. Зачем вообще удостаивать его ответом? Барри тем временем принялся объяснять:

– У Макса зеленый язык из-за листьев, которые он жевал. Видите крошки? – Он сунул палец в резиновой перчатке в рот Максвеллу и поймал одну, пока Филдинг снова включил камеру и наклонился для сверхкрупного плана. – Какое-то психоактивное вещество природного происхождения, – должно быть, он нашел его в джунглях. Вероятно, дурман. Сколько времени он уже галлюцинирует, мне известно не больше вашего. Несколько часов. Возможно, дольше. Кто-нибудь сегодня встречал Макса? Нет? Сердцебиение понижено, дыхание впечатляюще замедленное. Зрачки сужены, реакция на свет минимальна. Я ввел ему «Наркан» внутримышечно, чтобы нейтрализовать наркотик. Почему у вас вечно проблемы с наркотиками? Может, пожалуйста, хоть кто-нибудь утихомирить собаку?

Поразительно, но Стрелок замолк без всякого принуждения хозяина. Остается предположить, что в этих мрачных обстоятельствах (бессилие врача; замолкший пес; обреченность, с которой молодые мужья задвигают антикварную пошлятину обратно на полки), когда драгоценность жизни, ее важность, кажущаяся стоимость… Хотя, впрочем, ни «важность», ни «стоимость» не передают должным образом сокрушительную значимость, которую приобретает жизнь, по крайней мере для друзей и родных, когда ей угрожает завершение… Остается предположить, что эта так называемая – мной – драгоценность жизни действительно считывается в поведении и отношении, сознательных или подсознательных повадках среднестатистического наблюдателя, как будто целую вечность ждавшего хороших или плохих новостей, – даже если этот наблюдатель, увы, собака. Я это говорю из-за того, что все мы по примеру Стрелка, внезапно бросившего завывать, вдруг, подобно Максу, перестали дышать (если такое возможно!.. вся сотня, без Джорджа, одновременно быстро и заметно затаила дыхание – от стресса ли, от любопытства, в скепсисе или в надежде), перестали дышать и сопереживательно задумались (разве не ощутили мы слабость и головокружение, стоя, сидя на диванах или на корточках, сознательно не дыша?) о том, что Макс должен чувствовать в этот миг, – если он еще может чувствовать, – пока его легкие силились заработать, о том, как ему сейчас одиноко и холодно, а заодно о том, что мы его по-настоящему любим и будем любить память о нем, если он скончается. Даже черноволосый великан Закари, чью эмоциональную историю слишком часто окрашивает жестокая насмешливая агрессия по отношению к слабым и робким, стоял притихший, искренне озабоченный благополучием Максвелла или по крайней мере уловивший беспокойство, пронизавшее библиотеку. Сейчас-то Закари никому не сделает «крапивку». Он стоял поодаль, спрятав кулаки в карманах, склонив голову. (Какого же размера у Закари обувь? Доходит до пятидесятого? Интересно знать.) А Хайрам у камина словно на время забыл об огне, который собирался развести. Он смотрел из-за ходунков пустым взглядом. Его запястье ужасно раздулось, но он не обращал на это внимания. Рядом его помощник Донован стиснул в нежных розовых руках не до конца скомканную воскресную газету. Донован стоял совершенно неподвижно, ведь в его случае любое движение могло привести к шуршанию бумаги – очевидная грубость в свете того напряжения, что охватило всех, когда Барри наклонился массировать грудь Максвелла.

Жужжала камера Филдинга. Женатые братья наблюдали за происходящим от шкафчика с порно; они, как и Закари, засунули руки глубоко в карманы, у одного (Клея) даже брюки из камвольной шерсти не могли скрыть стояк.

Действительно, так или иначе, но все мы видели друг друга раздетыми, и могу сообщить, что диапазон наших размеров именно таков, как можно предположить. Что можно сказать о пенисах сотни мужчин всех возрастов? Клей мягко, рассеянно наглаживал свой, сжимая сквозь уютную подкладку кармана.

– Даг, кажется, мне нужно на воздух, – прошептал Вирджил очень тихо даже для него. Он вперился глазами в пол. От страха перед иглами его даже пот прошиб.

– Точно. Хорошая мысль, – ответил я в тишине библиотеки, проникнутой ожиданием и напряжением, и потянул его за руку. – Пойдем. Я помогу.

– Все в порядке. Можешь меня отпустить, – заупрямился Вирджил.

– Ничего страшного. Вставай, а я помогу. Улизнем в газебо[3] и расслабимся на скамейке, посмотрим, как бездомные жгут костры на лугу.

– Даг, руке больно. Пожалуйста! Не хочу я в газебо.

Несколько братьев бросили на нас неодобрительные взгляды. Один – Роджер в его вечных ковбойских сапогах – помахал нам. Ни Вирджил (нервно сгорбившийся, упершийся липкими ладонями в колени), ни я (надежно схвативший Вирджила за предплечье) не осмелились махать в ответ. Стоит хоть как-то отреагировать на Роджера – и он обязательно подойдет.

– Люди смотрят, – сказал я Вирджилу.

– Прости.

– Если я тебя отпущу, ты возьмешь себя в руки и будешь себя вести прилично?

– Да.

– Не хочу, чтобы ты убегал. Ладно? Не хочу потом за тобой гоняться.

От Вирджила пахнуло угрюмостью. Со стен на нас взирали мертвые звери. Среди мужчин, собравшихся вокруг Максвелла, шел серьезный этномедицинский консилиум. Время от времени оттуда доносились отдельные слова – «религиозное восхищение», «зомби», «потенциальная слепота» – и более цельные фразы – «значительные психомоторные повреждения», «туземцы в низовьях Амазонки пользуются подобными веществами для духовных ритуалов» и «вообще-то в некоторых случаях люди», – поднимаясь и гулко отдаваясь от мрачных сводов у нас над головой. Наконец из кружка братьев, собравшихся для этого импровизированного совещания, раздался вопль. Совершенно звериный, он все нарастал и нарастал. На звук обернулись все братья до единого. Доберман, услышав его, вскочил и внес собственную грохочущую лепту, опрокинув и потащив за собой стул на привязи. Но никто и бровью не повел. Вопль не стихал. Кричал Макс. Близстоящие братья не знали, то ли подойти, то ли ретироваться, когда сперва ладони, потом ступни, затем руки и наконец ноги Максвелла стали трястись и метаться – конечности взбалтывали воздух рядом с Милтоном, Зигфридом и нашим юным Кристофером. Вся троица подалась назад. Макса было не удержать. Макс дико колотил по воздуху. Лишь Барри – такой ответственный – старался утихомирить заходящегося в крике брата, пристроив его голову себе на колени и поглаживая.

– Шпатель для языка! Скорее! У меня в саквояже! – воскликнул врач, но уже было поздно: раскрытая ладонь Максвелла свирепо вскинулась и дала Барри пощечину, сбив с носа очки и отбросив его самого головой прямо на ножку стола.

– Уф, – сказал Барри.

Затем все залило белым светом от фонарика на камере Филдинга – тот забрался на Макса чуть ли не верхом, снимая бьющегося в судорогах фармакоботаника и получая в процессе тумаки. Преданность Филдинга своему ремеслу вдохновляла. И все-таки было в этом нечто гротескное. Искусство документалиста, разумеется, не только вуайеристское (все мы в конце концов вмешиваемся в жизни друг друга), но и оппортунистское: наш бедный Макс переживает, возможно, божественное озарение прямо на ковре, а его собственный брат с удовольствием снимает все это сверху! Максвелл горячечно бил кулаками по тому, чего нам увидеть было не дано. Вопль, который он издавал, внушал благоговение. Можно было подумать, что Макса вскрывают заживо. Даже слышать его крик было больно. Вирджил уже нацепил свой затравленный вид, закатил глаза – скверный знак, – и тогда я решил, что в данных обстоятельствах желательно вывести его на свежий воздух, что и предложил:

– Пойдем, Вирджил.

К сожалению, побег оказался невозможен. Под конец в долгом крике Макса прозвучало нечто осмысленное. Задыхаясь и бескровно побледнев от света камеры Филдинга, фиксирующей его припадок, ботаник на персидском ковре в сердце библиотеки выкрикнул:

– Даг! Даг!

И снова затих.

Подергивались кисти рук. Опадала и поднималась грудь. Нога пнула свою товарку.

Сперва никто не чувствовал себя в силах пошевельнуться. Братья, находившиеся рядом с Максом, не сводили с него глаз. Но вот я заметил, как кто-то вскинул бровь, кто-то кивнул в мою сторону; по библиотеке полетели шепотки. Барри обеими руками сжимал ушибленную голову – он казался контуженным. Кевин тихо произнес: «Вот, Барри» – и вернул ему очки, которые приземлились невредимыми в секции «Документальная проза, авторы с “С” по “Е”».

Слышал я и многое другое. Затрудненное дыхание Макса, поскрипывание старого паркета – братья расступались один за другим, создавая проход от двойного кресла к Максу, омытому светом и потом.

Филдинг не терял времени даром. Он развернул камеру, чтобы заснять импровизированный коридор из расходящихся братьев, уступающих дорогу – чему? Вирджил закрыл руками глаза от внезапно захлестнувшего нас высоковаттного света его камеры. Я ненавижу появляться в фильмах Филдинга по любому поводу. Неизбежно наступает время, когда нам приходится просиживать их на складных стульях, и кто-нибудь обязательно жарит по случаю попкорн, и Филдинг обязательно выклянчивает отзывы об эффекте его творчества, и это неприятно, это невежливо.

Теперь же Филдинг свободной рукой показывал нам – собственно, мне – режиссерский жест, который можно перевести как «спокойно, иди на камеру».

– Пойдем? – спросил я Вирджила.

– Ты иди. Макс же звал тебя.

– Я был бы благодарен, если бы ты присоединился.

– Это обязательно?

– Нет. Как хочешь. Я тебя приглашаю, если будешь так добр.

– Как думаешь, что он имел в виду, когда сказал: «Бог в нас»?

– Он сказал: «Бог среди нас».

– «Среди нас»?

– Я уверен, что Макс так и сказал. Придется уточнить у него самого, верно? Давай узнаем, как он себя чувствует, а потом посидим где-нибудь в тишине.

– А можно будет что-нибудь выпить? – спросил Вирджил.

– Еще бы.

– А то у меня во рту пересохло, Даг.

Выбраться из двойного кресла оказалось непростым предприятием. Вирджил застрял. Не хватало подъемной силы. Кресло было низким, колени задрались высоко. Сперва был фальстарт, когда Вирджил уперся кулаком мне в ребра, а я его выталкивал, пока у меня не прострелило спину и Вирджил не сдался. Вокруг полыхал свет от камеры Филдинга, отбрасывал на противоположные стены исполинские человеческие тени – тени наших братьев. Ларри стоял прямо перед объективом; его увеличенное подобие накрыло полки и окна почти что до высоты лепнины. Огромно промелькнула по библиотеке тень Дэниэла – чудовище на пути к двери, в которую как раз вошел Альберт, выстукивая себе дорогу складной палочкой между ножками мебели, как и все слепые.

– Добрый вечер, господа, – сказал Альберт, не поворачивая головы. Филдинг проследил камерой за тем, как Дэниэл осторожно провел Альберта мимо Макса к его, Альберта, обычному креслу под безухими головами карибу[4].

И снова свет Филдинга пал на меня с Вирджилом, и от этого уже с души воротило, потому что мы никак не могли подняться с двойного кресла; безнадежное дело, и все молча наблюдали, как Вирджил перелезает через мои колени.

– Не надо.

– Хватит.

– Погоди.

– Хватит.

– Не надо.

– Погоди.

К счастью, на помощь пришел Том. Он схватил Вирджила за руку и вытащил из кресла. Вирджил тогда устыдился и забормотал:

– Подумать только, встать не могу, старею, что ли, уж спасибо, Том.

– Не за что.

– Да, спасибо, – сказал я Тому, а он – возможно, ради душевного спокойствия Вирджила – ответил:

– Эти антикварные кресла явно делались для людей меньше ростом, верно?

– Точно, – согласился я.

– На мой взгляд, пора бы нам всё отсюда вынести и обставить заново. Переложить полы, пробить пару световых люков в потолке, – заявил Том.

– Хм, – ответил я.

– Я хочу сказать: взять хотя бы цвет. Что такого хорошего в красном? Исследования уже давно выявили, что цвет оказывает большое влияние на настроение. Ты знал?

– Вроде бы да.

– А красный… впрочем, не уверен, как конкретно влияет красный.

– Насилие и агрессия, – сказал я.

– Правда?

– Хотя, конечно, в геральдической символике красный цвет часто ассоциировался с монархией.

– Интересно.

– Как и пурпурный. В этом мы видим троякую связь светской власти, возбужденных гениталий и пролитой крови Господа, которую верные пьют как причастное вино.

– Похоже на правду, – сказал Том в ярком свете камеры. Филдинг уже терял терпение – он выглянул из-за видоискателя и одними губами произнес: «Давайте там уже». Макс, лежа на спине, хватал ртом кислород. На полу поблизости сидел Барри и держался за голову. Вирджил передернулся:

– Даг, мне что-то нехорошо. Ты не мог бы померить мне температуру?

– Ладно. – Я приложил ладонь к мокрому лбу Вирджила. Тот был горячим. – Все в порядке, – сказал я. Но на свету от камеры Вирджил выглядел ужасно нездоровым, его кожа была синюшного оттенка – цвета бритого щеночка. На макушке, где редели волосы, копились бусины пота. Он озирался с открытым ртом.

Тогда я понял, что ему все хуже и долго он не протянет.

Свет звал. Филдинг манил. Я взял Вирджила за руку, чтобы поддержать, и мы двинулись в центр библиотеки – к нашему Максу. Братья выстроились шеренгами слева от Вирджила и справа от меня; позади стояли остальные, тянули шеи. По пути кое-кто поздоровался с нами. Вон кивнул, а Эрик приподнял руку в едва заметном приветствии. Фил, стоящий в шеренге бок о бок с Грегори, шепнул, когда мы проходили мимо:

– Привет, Даг. Привет, Вирджил.

– Привет, Фил, – ответил я.

– Филип, – прошептал Вирджил.

– Грегори, – сказал затем я.

– Даг, Вирджил, привет, – отозвался Грегори, и Вирджил снова кивнул. Подал голос Фрэнк:

– Парни.

– Фрэнк, – сказали мы на ходу.

Когда мы проходили мимо, к нам наклонился Ангус:

– Даг, ты когда вернешь мою шлифмашинку?

– Точно. Все время забываю. Прости.

– Чтобы как только, так сразу, – сказал Ангус, а Уолтер, стоявший рядом с ним, нагло заявил:

– Эй, Даг, все еще вычисляешь, откуда мы взялись?

– Генеалогия – это исконная история нашего «я», – бросил я этому мерзавцу на ходу.

А с Вирджилом шепотом поделился, хотя и знал, что особенного интереса к древней геральдике он не питает:

– Напомни показать тебе изумительное изображение четырнадцатого века – лежащий кабан с обвисшим подбородком и задними ногами козы. Точь-в-точь Уолтер.

– Тебе хотя бы не приходится сидеть с ним рядом за ужином, – проворчал Вирджил.

Филдинг тем временем, не прекращая снимать, пятился, расширяя кадр – драматический эффект, с которым раскрывается пространство и все такое прочее, – и заодно втискивая в кадр Макса. Филдинг шел назад – метр, два, три, пять, прочь с потертого ковра на паркет, – словно отъезжал на тележке. Пожалуй, было попросту неизбежно, что какой-нибудь юный юморист не сможет упустить возможность и встанет на четвереньках на пути ничего не подозревающего Филдинга.

Этим шутником оказался Джереми. Я видел, как все к этому идет, потому что, щурясь, смотрел прямо на отступление Филдинга через библиотеку и разглядел позади него щуплую фигурку, обходившую на цыпочках ветхую плетеную кушетку и столик с откидной доской, на котором хранилась коллекция стеклянных пресс-папье в виде пушек. Вирджил тоже это заметил. Все произошло в мгновение ока. Джереми припал к холодному полу. По углам библиотеки понеслись смешки, но никто не сказал ни слова.

Филдинг с головой погрузился в операторскую работу и все равно бы ничего не услышал.

Он навел камеру на Макса. Поднял руку, чтобы поправить фокус. Глаза Макса оставались закрытыми, но рот был открыт, руки вытянуты вдоль тела, кулаки сжаты. Филдинг сосредоточился на нем. Сделал шаг назад. Еще шаг. И вот он уже летит, кувыркнувшись, через Джереми, а ослепительный свет фонарика заливает белизной потолок, стены и пол.

Камера грохнулась на пол, фонарик на ней погас. Показалось, что помещение мгновенно погрузилось во мрак. Из темноты послышались шум борьбы и зловещие крики первой из трех драк той ночи.

– Скотина!

– Да успокойся ты, чувак!

– Я тебя придушу сейчас!

– Это же шутка!

– У тебя мозгов нет? Ты хоть понимаешь, что наделал? Понимаешь?

– Не толкайся ты!

– Буду толкаться. Буду толкаться, если захочу, ничтожный придурок.

– Не сходи с ума! – почему-то придушенно воскликнул Джереми. Потом раздался треск – рвалась ткань. Упало что-то тяжелое, доберман зашелся безудержным лаем, а Филдинг продолжал в бешенстве вопить:

– Часто, по-твоему, можно поймать такой кадр? Часто?

– Не знаю! Прости. Отпусти!

– Никогда! Вот как часто можно поймать такой кадр. Никогда!

Остальные братья обступили дерущихся. Никто не вмешивался: опыт показывал, что – если только нет угрозы увечья – лучше дать стычкам разрешиться самим по себе, а не прерывать их, порождая дополнительную фрустрацию и долговечные обиды, что сопровождают тлеющее напряжение.

Филдинг взял Джереми за шею в классический захват. У их ног лежала камера, только что всех раздражавшая, а ныне ставшая кучкой запчастей. Когда Филдинг увидел, что ей конец, в голову ударила кровь.

– Говнюк! – заорал он, приплясывая на месте, а у него под мышкой без толку трепыхалась голова придушенного Джереми.

Ничего хорошего это не предвещало. Филдинга не назовешь здоровяком, но он невероятно эгоистичен и потому нелюбим, а потому устрашающ, и никому не хотелось с ним связываться. Кто знает, что может учинить нарцисс в гневе?

– А-а-а-а! – смог выдавить Джереми; а Филдинг, продолжая его сжимать, произнес такую речь:

– Чем ты думал? Чем ты думал? Когда-то я снимал, как ты катался на велосипеде, и снимал твой шестнадцатый день рождения, и можешь нисколько не сомневаться: я снимал, как ты вернулся из чертовой больницы, после того как добился ремиссии и мы все поздравляли тебя с выздоровлением. И это же не пустяки, правда? Правда? Может, тебе хочется, чтобы это больше никого не волновало? Этого тебе хочется? Никаких тревожных свидетельств, что ты еще жив, что у тебя есть чувства, что есть люди, которые любят тебя вопреки тому, что ты дитя малое и не понимаешь, что такое любовь? Среди нас даже мелкое проявление доброты окупается сторицей, но, видимо, от тебя хорошего отношения можно не ждать, ведь ты, очевидно, навсегда остался в инфантильном мире глупых шуток и извращенных издевок. И это уже ко всем относится! – Он скользнул взглядом по изумленным лицам, заполонившим библиотеку, и повысил голос, чтобы перекричать дикий прерывистый лай боевого пса Стрелка: – Лично для меня есть разница между дружескими подколками и злоумышленным нападением на человека! – Гав. Гав. Гав. – Взрослые люди должны понимать разницу! – Гав. Гав. Гав. – Поимейте же совесть!

Он отпустил шею Джереми. Тот, избавленный от этого мелкого унижения, рухнул ему под ноги. Филдинг разволновался. И мы, как ни странно, тоже.

– Я снимаю документальные фильмы, потому что люблю своих братьев, – заявил он нам. – Это неправильно? Кто-нибудь, скажите, правильно это или неправильно, а то я уже чувствую себя глупо.

Он наклонился, собрал обломки разбитой камеры. Казалось, никто сейчас не может ни заговорить, ни двинуться с места; пришло время задуматься о хитросплетениях нашей взаимозависимости и жалких оскорблениях, что считаются нашей валютой взамен знаков ласковой заботы.

Филдинг баюкал камеру. Всюду, куда достигал слабый свет едва горящих двадцати люстр, склонились головы. Вирджил всем весом оперся мне на руку, навалился на меня; и на миг все забыли о Максвелле, хоть его дыхание все еще слышалось, как и погавкивание пса Чака, и всхлипывания Джереми. Еще нет и семи часов, а человека уже довели до слез. Печальная функция этого действа (а я уверен, что в подобной динамике ролей задиры и жертвы есть функция, хотя и скрытая), так вот, функция подобного действа – сплотить разобщенных собратьев в отдельные фракции по возрасту или по поведению, принятому в дружеских отношениях (либо по какому-либо присущему идеологическому или эмоциональному воззрению), и тем самым облегчить стресс, без которого не обходится откровенно личная самопрезентация в таком аморфном и крупном обществе, как наше. Подсознательное желание утвердить свою независимость, растворившись в предвзятом коллективе, контринтуитивно, но вполне заурядно; его можно наблюдать в действии на любой вежливой коктейльной вечеринке, когда завязываются политические или философские споры, а гости либо подтверждают, либо опровергают близость с кем-то из компании, заявляя: «Да! Да! Я согласен с таким-то».

Разумеется, это типичное общественное поведение и с ним знакомы все. И сравнение с коктейльными вечеринками не выдерживает критики, поскольку этим вечером в красной библиотеке коктейли пока что не разливали.

Но линии фронта все равно обозначились. Своим припадком гнева Филдинг оказал Джереми неоценимую услугу, превратив его из озорного виновника в жертву, а этим качествам уже может сопереживать практически любой.

В процессе Филдинг перегнул палку сразу в двух отношениях. Его гнев пугал, его машинальное воззвание к милосердию было слишком сентиментальным. Мы видели перед собой пафос человека, стремящегося определить себя через искусство как услугу, как дар окружающим. Признаём, формулировка красивая и романтичная, но и столь же неудобопонятная, химерическая и, пускай выраженная от всей души (думаю, никто не ставил под сомнение искренность нашего брата), недружелюбная к какому-либо реальному сочувствию; вдобавок проявленная жестокость уже сделала Филдинга непривлекательным для симпатии или жалости субъектом; да и кому понравится, чтобы его попрекали любовью? Джереми плакал все громче и громче (похоже, ему действительно досталось: он катался по голому полу как человек, испытывающий ужасную боль), так что после паузы, которая показалась очень долгой, – хотя на самом деле, скорее всего, прошло меньше чем полминуты, пока мы стояли и самоосознанно разбирались, кого в чем обвинить, чтобы самим остаться с чистой совестью, – в конечном счете у нашего брата Филдинга, у которого в любой другой вечер нашлось бы двадцать-тридцать сторонников, готовых отстаивать его предположительно искреннее художественное мученичество, конкретно в этот вечер не осталось никого.

– Да у тебя фильмы дурацкие! – раздался голос из противоположного угла.

– Ты используешь людей и вещи, и тебе плевать, что с ними будет! Так-то ты понимаешь любовь? – выкрикнул неопознаваемый другой из сумрака у «Социологии».

– Моя камера! О, моя бедная камера. Только посмотрите на мою камеру, – сокрушался режиссер.

От камина раздался голос – грубый и знакомый нам всем:

– Завязывай ныть.

Кто же, как не Хайрам. Вот и он, грохочет своими ходунками, с трудом подтаскивает их одной рукой, хромает и внезапно дает, как мне показалось, нетипично великодушный совет:

– Слушай, Филдинг, это не конец света. Сломанное можно починить. У многих вообще нет кинокамер – и они не жалуются, они счастливы. Ты бы лучше не упускал шанс и показал пример, как держать себя в руках. Расправь плечи, стань лидером. Задай планку, к которой будут стремиться остальные. – И, показывая на Джереми, произнес: – Кто-нибудь, помогите несчастному молодому человеку встать с пола. Вы что, не видите, что ему плохо? Вы что, не слышите, как он плачет? Сколько ночей в этом доме я выслушивал бесслезные всхлипы молодежи? Сколько раз вскакивал утром от топота ботинок в коридоре с мыслями о самоубийстве. Я бы и сам подал нашему брату руку помощи, но, как видите, это невозможно… – Здесь потребовалась пауза, чтобы опереться на ходунки и хрипло отдышаться, прежде чем поднять всем на обозрение травмированное запястье. – …Сегодня меня едва не убили, моей руке конец.

Кулак был багряным и раздутым. Речь изнурила Хайрама. Здоровой рукой он ухватился за ходунки и всем телом грузно навалился на металлическую опору. Потом напряг хрупкие ноги – и ходунки сдвинулись чуть вперед. Стук-стук. Хайрам не сдавался. Мы наблюдали, как он продвигается, еле волоча ноги. Затем он распрямился.

– Прочь с дороги. Я еще не в могиле, хотя не сомневаюсь, что многие здесь об этом жалеют, – проскрипел Хайрам. Доберман, все еще привязанный к креслу в стиле ар-нуво, которое он опрокинул в начале приступа Максвелла, пронзительно гавкнул, словно герольд, оглашающий тяжелый путь Хайрама вокруг ламп для чтения и через библиотеку.

Между тем вокруг Джереми собралась небольшая толпа, в основном из близнецов. Одинаковые руки ощупывали его плечи, спину и – очень мягко – голову. Парные голоса справлялись: «Где болит?», «Шея?», «Можешь дышать?», «Голова не кружится?», «Когда твой день рождения?», «Джереми? Посмотри на меня. Можешь посмотреть на меня? Джереми, сколько пальцев я показываю?»

– Вроде кружится. Одиннадцатое января. Два, – говорил между всхлипами Джереми. Ему помогли подняться, и он, хоть и с сопровождением, добрался до лилового дивана с проплешинами от сигаретного пепла на обшивке, где и вытянулся, положив голову на бархатную подушку и свесив ноги с другого конца.

– О-о-ох, – сказал он.

Не лучшее время играть в доктора, но раз уж Джереми было так плохо – он назвал не тот день рождения (у него вроде бы восьмое или девятое), неправильно посчитал пальцы Уинстона прямо у себя под носом (с моего места я бы сказал, что их три, а не два), и ему лучше было бы не двигаться, – и раз уж Барри временно выведен из строя (каждый раз, когда он пытался встать, у него начинало двоиться в глазах, и он опускался обратно), именно это я и решил сделать. Сам не знаю, что за муха меня укусила. Видимо, все дело в страшных страданиях Джереми. А впереди нас еще ожидал целый вечер – с выпивкой и ужином. Ведь в таких обстоятельствах все должны радоваться жизни, верно? Я заметил черную сумку Барри под столом – видимо, туда ее пнули в неразберихе – и решил, что найти подходящие противовоспалительные или болеутоляющие и дать их нашему охромевшему калеке будет несложно. Полная медицинская безграмотность меня не остановила. Пожалуй, я думал, что если просто покопаюсь в докторской сумке, то рука сама найдет то, что нужно.

А заодно можно вколоть Вирджилу транквилизатор. Знаю, сегодня вечером я уже пообещал, что у меня и в мыслях такого не будет. Но что поделаешь с таким напряженным человеком, как Вирджил? Почему бы не угостить его конфеткой, чтобы он продержался ночь?

Как бы только убедить Вирджила? Его отвращение к медицинским инструментам – притча во языцех. Добраться до докторской сумки будет нелегко. Возможно, у меня бы получилось ослабить хватку Вирджила, а потом с силой оторвать его руки от моих и, так сказать, бросить одного. Сколько раз я обещал себе, что уж на этой-то встрече Вирджил не будет висеть у меня на шее? Но все не так-то просто. Такое ощущение, будто мы с ним всегда находим друг друга. Он прямо-таки жаждет сочувствия. Могу представить, что его комплексы, немощь, мрачное и мизантропическое мировоззрение как признаки сложного характера – Искусной Осторожности Вирджила – свидетельствуют не о слабости, а о подавляемой энергии: его воля к счастливой жизни прячется за публичной демонстрацией беспомощности, неадекватности, эмоциональной и моральной деградации. И могу представить – возможно, ошибочно, – что если его всего лишь подтолкнуть, направить в нужную сторону с должным усилием, то он сам отречется от этого обмана и пройдет весь диапазон своих взрослых чувств – гнев, отвращение, восторг, благодарность; и тогда станет тем, кем мне нужно и хочется его видеть, тем, кого я ищу себе в соратники в этом зале, переполненном шумными самоуверенными типами, – искренним и сильным союзником.

Сегодня вечером он выглядел все хуже и хуже. Его близость уже начинала тяготить. Я мечтал от нее избавиться. Но если вырваться, если оставить Вирджила без присмотра, то он, вероятнее всего, свалится с головокружением на пол, а если и не свалится, то непременно убежит и запрется в хранилище редких книг, и мне придется ласково умасливать его через дверь, чтобы он вышел, а потом захочется выбить из него всю дурь.

– Мне нужна твоя помощь, – сказал я.

– Для чего?

– Чтобы кое-что сделать.

– Что?

– Ты мне поможешь?

– Смотря в чем.

– Да брось, Вирджил. Я же тебя прошу. Господи Исусе. Я целый вечер тебя поддерживаю, отгоняю дурное настроение, меряю температуру, веду себя как настоящий друг. Пойди и ты мне навстречу.

– Ну ладно.

– Нам нужна та врачебная сумка. Вон она. Видишь?

– Так, погоди, Даг.

– Давай за сумкой. – И я потянул его к кожаному саквояжу, что валялся под журнальным столиком из красного дерева. Вирджил последовал за мной, но запаниковал:

– Ты что задумал, Даг? Даг, что ты задумал?

– Ничего.

– Ты разве не хотел подойти к Максу?

– Да он спит.

– Не спит. У него глаза открыты. Смотри. Ты ему нужен.

– Подойдем мы к Максу, подойдем. А пока – давай за мной. – И я с силой дернул Вирджила за руку.

– Ты хочешь сделать мне укол. Не надо меня колоть, Даг. Пожалуйста, не надо, – скулил он. Мы запутались друг в друге. Мои ноги запутались в его. – Даг, я хочу пить. Я очень хочу пить.

Я чувствовал, что надо торопиться. Ситуация казалась критической. Лицо Вирджила приобретало скверный оттенок.

– Еще чуть-чуть, Вирджил. Будь другом. Стойкость. Я знаю, что она у тебя есть. Не разочаровывай меня, Вирджил, и тогда я принесу тебе выпить.

– О боже, зачем ты это сказал, ты же только обманываешь. Ты знаешь, чего я хочу.

И правда. Я знал, чего он хотел, и хотел того же самого или даже покрепче. И почему бар еще не открыли? Где там носит Клейтона и Роба?

Докторская сумка была почти в пределах досягаемости. Вдруг Альберт в своем огромном кресле с набивкой из конского волоса постучал по ножке соседнего дивана длинной белой палочкой – официальное извещение, что он берет слово, три громких удара, как всегда. Он прочистил горло и обратился ко всему собранию:

– Напитки уже подают? Если вас не затруднит, я бы хотел джин-тоник. «Гилби» сойдет, и не смешивать, пожалуйста. Конечно, если кто-нибудь собирается к бару.

Хайрам, который в этот самый миг «ходунковал» мимо кресла Альберта, фыркнул, напугав его:

– Ты своей палкой загородил мне дорогу. Двигай, а то без нее останешься.

– Невероятно, – вздохнул Вирджил.

– Сложный человек, – согласился я.

– Но я его люблю, – сказал Вирджил.

– Ага.

Мы, продолжая бороться, двигались к столику из красного дерева, оскверненному кофейными пятнами и мокрыми кольцами, обозначавшими места, где люди раз за разом что-нибудь проливали или ставили стаканы без костера. Вирджил, все еще пытаясь проложить курс подальше от сумки, обхватил меня за талию, прижался лицом к моей груди и крепко обнял; его ноги волочились по полу. В конце концов я уже не выдержал. Чужой страх так утомляет. После еще пары шагов, которые дались мне совсем нелегко, я стал вырываться. Схватил за плечи и оттолкнул, Вирджил всплеснул руками, однако успел ухватиться за мои рукава и только потом потерял равновесие, и мы чуть оба не свалились, но я его поймал. Вирджил ни во что не ставил соотношение физической силы и распределения веса: казалось, ему все равно, если он опрокинет нас обоих и уронит меня себе же на голову. Как можно быть настолько глухим к собственному телу? Я предупредил Вирджила:

– Погоди. Остановись. Задумайся, что ты делаешь. Дай я тебе кое-что объясню. Если ты схватишь меня сбоку и повернешься вот так в поясе, мы оба упадем, и я, конечно, ушибусь, зато ты наверняка вообще размозжишь себе череп вон о ту лампу. Понимаешь? Расставь ноги. Шире. Тебе нужна устойчивая опора.

– Вот так?

– Не совсем.

– А так? – прошептал он.

– Нет. Ты все усложняешь без нужды. В основном все проще некуда. Представь, что ты прирос к полу.

– Вот так?

– Ниже.

– Хорошо?

– Лучше.

– И что теперь?

– Попробуй потянуть.

– Ничего не происходит.

– Ну, я же сопротивляюсь. Но видишь, теперь, когда центр тяжести ниже, ты в надежном положении и можешь применять силу, не теряя равновесия. Сам попробуй, потяни изо всех сил.

– Мне что-то нехорошо, Даг.

– Тяни, Вирджил. Помни ногами, не спиной. Контролируй свое движение.

– Все так и плывет перед глазами, Даг.

Теперь он сполз чуть ли не на колени. Опустив взгляд, я увидел его широко расставленные ноги и неловко обнимающие меня мягкие руки. Я чувствовал тепло его тела сквозь его и свою одежду. Оно было пугающе горячим, хотя я бы не назвал это ощущение неприятным.

– Хватит с меня уроков борьбы, Даг. Я не люблю борьбу. – Он словно задыхался. Его было едва слышно. От него чем-то пахло.

– Ладно. Но на будущее: если не собираешься бороться правильно, то вообще не берись, потому что ты не знаешь, что делаешь, и не думаешь, что делаешь, а ровно так и происходит каждый раз, когда мы боремся, – именно так люди в больницу и попадают. Отпусти мою ногу.

– Ты меня чем-нибудь накачаешь.

– Блин, я всего лишь хочу заглянуть в сумку. Вирджил! Пожалуйста!

Волшебное слово. Он отпустил. Качнулся вбок и повалился на пол, зажав руки между ног и задрав колени, свернувшись в позе эмбриона и подрагивая.

Я быстро окинул взглядом библиотеку. Не хотелось бы попадаться на разграблении черной сумки. Люди не поймут, меня могут раскритиковать за вторжение в частную жизнь или какое-нибудь столь же смутное преступление.

Я переступил через Вирджила. Вокруг простирались братья. В библиотеке кипела деятельность. Барри, сидя на полу, тер глаза и тряс головой. Джереми, лежа на лиловом диване, громко жаловался: «Шея, шея». Близнецы попарно гладили ему лицо и руки. «Все будет хорошо», – заверяли добрые голоса. Слева от них Зигфрид, Рэймонд, Милтон и остальные наблюдали, как Филдинг жалко размахивает запчастями камеры – видоискателем, аккумулятором, треснувшей кассетой, – предъявляя их на рассмотрение, демонстрируя ущерб, пересказывая и разыгрывая свою роль в конфликте, на ходу создавая свою версию событий. «Я не хотел его трогать. Простите меня, если ему больно. Поверьте мне. Вы же мне верите?» Я отвел взгляд и посмотрел направо: Сет, Видал, Густав и Клей уже потеряли интерес и к Филдингу, и к Джереми, Максу, Барри и остальным и снова погрузились в эротические памфлеты и листовки.

– Пробовал когда-нибудь в такой позе, Видал? – спросил Клей старшего брата.

Видал глянул ему через плечо на древние рассыпающиеся картинки, изображавшие скотоложество.

– В которой? «Богоматерь в яслях»?

Я рывком выдернул из-под стола докторскую сумку. Что тут у нас? Шприцы? И ничего, кроме шприцев? Еще вата, спирт, бинты, стетоскоп и россыпь аккуратно закупоренных склянок, в которых что-то переливалось.

Вирджил дернулся. Я запустил руку и достал из сумки пригоршню наверняка уже использованных игл без упаковки, а заодно несколько флаконов. Времени читать этикетки не было.

Добычу я рассовал по внутренним карманам пиджака.

Закрыл черную сумку и задвинул обратно под журнальный столик. Затем, потехи ради, снова достал и тихонько расстегнул молнию. По-моему, стетоскопы – это ужасно весело. Как можно устоять перед стетоскопом? Я выловил его среди остального медицинского скарба и вставил в уши. И только тогда заметил, что на самом деле за мной наблюдают.

– Здравствуй, Макс.

Ботаник смотрел на меня тяжелым, мутным взглядом. Мы уставились друг на друга. Надо признать: увидев, как он медленно открывает рот, я был готов отвернуться в печали или в чем-то наподобие печали. Его серый язык вывалился наружу и начал лизать воздух. У него на шее затянулся мой галстук. Проблема? Костлявые руки Макса беспомощно торчали из засученных рукавов блейзера, сбившихся на локтях в мягкие складки. Из штанин, задравшихся чуть ли не до коленей – намного выше носков, – торчали ноги. Их неожиданная худоба тревожила и пугала. С каких пор Максвелл так немощен, так хрупок и бледен? Это все из-за наркотиков? Выглядел он так, словно его швырнули навзничь с огромной высоты и переломали. Один черный лофер – черный лофер с кисточками, с моего места казавшийся новеньким, очень качественным и комфортным, явно мягким на ощупь, – почти свисал с ноги. Прекрасная туфля болталась на одном большом пальце.

– Похоже, тебе не помешало бы выпить, – сказал я.

Он издал сухое бульканье, и я принял этот тихий звук за знак согласия. Скоро Клейтон и Роб обязательно устроят бар. Главное потом – пробиться через толпу у их стола. Возможно, из-за кровного родства мы допускаем такие стили поведения, которые в другом, менее дружественном окружении большинство из нас наверняка бы подавляли, то есть активная работа руками и локтями, легкие удары и все сопутствующие агрессивные жесты. У нашего бара услышать приглашение «После вас» в диковинку. Поэтому я часто пристраиваюсь к Спунеру, который ходит с собственным коньяком. Живи и дай жить другим. Спунер на глаза не попадался, язык Макса вываливался изо рта все дальше и дальше, Вирджил демонстрировал признаки скорого припадка, Хайрам по своему обычаю ругал того, кто это ничем не заслужил, Альберт колотил палочкой по мебели, Джереми хныкал. Было чуть позже семи. Доберман завывал, и каждый новый вопль бешено и беспощадно отражался эхом во множестве сводов, так что казалось, что у нас тут целая свора собак. Вдруг Барри в очередной неудачной попытке подняться схватился за лоб и громко застонал, а потом рухнул обратно.

– Может, принести тебе добрую пинаколаду? – спросил я Макса. – Ледяная пинаколада – самое оно, чтобы расслабиться. Что скажешь? И соломинку прихвачу, чтобы ты пил лежа. Как тебе мысль? Пинаколада?

На самом деле я сомневался, что в нашем баре найдется блендер – да и соломинки, раз уж на то пошло, – но я считал, что важнее уже сам сострадательный жест, апеллирующий к живому интересу Максвелла к тропикам. Невелик обман, зато на пользу, если его порадует.

Небольшое примечание на тему времени. Я только что сказал, что было чуть за семь. Стоило бы уточнить, что чуть за семь было на мой взгляд. В красной библиотеке время – конструкт субъективный. Казалось бы, изобилие наручных часов дарит все возможности сойтись во мнении, который сейчас час. Однако скорее верно обратное. Простейший анализ динамики взаимосвязей между братьями выявит инфантильные споры из-за таких абстракций, как время. Около сотни часов, новых и старых, покажут разброс по меньшей мере на тридцать-сорок минут в обе стороны. Среди мужчин подобная вариативность пробуждает гордыню и воинственность из-за того, кто прав, а кто – нет. Спрашивать о том, который час, себе дороже. Также нужно иметь в виду, что показания полудесятка едва работающих напольных часов, приткнутых в разных углах и закоулках, сильно расходятся. Следовательно, вопрос времени быстро становится совсем каверзным. По этой и другим, более личным причинам (связанным с моей любовью к откровенно романтичному, немеханистическому образу жизни ушедших времен – эпохи королей) я предпочитаю вычислять час традиционными средствами наблюдения за космосом. Из наших высоких восточных окон открывается красивый вид на еженощную миграцию по небу звезд, планет и луны. В зябкие вечера, когда чистый прохладный воздух сдувает дымку с этой забытой долины, простор кажется неизмеримым, а небосвод – бездонным; Вселенная возвращает свое былое величие, и меня так и подмывает пригубить «Джона Ячменное Зерно»[5], облачиться в Короля кукурузы и вызвать на смертный бой всех претендентов на мой трон.

– Давай-ка послушаем твое сердце! – воскликнул я Максвеллу.

Когда я подошел со стетоскопом, его глаза закатились. Я не собирался причинять ему никакого вреда и уверен, что Макс бы меня понял, находись он в здравом уме. Его голова дернулась, оскалились зубы. Пытается заговорить? Я присел, наклонился и тихо, чтобы никто не слышал, – Вирджил лежал всего в каких-то метрах от нас, на краю ковра, – прошептал:

– Максвелл, это я, твой брат Даг. Ты позвал меня по имени. Не пугайся. Тебя никто не тронет. Мы вместе росли. Помнишь, как мы росли? Помнишь нашу с Вирджилом комнату? Помнишь, как мы устраивали Вирджилу темную? Все будет хорошо, Максвелл. Что ты хотел мне сказать?

Я взял его вспотевшую ладонь и легонько сжал, чтобы успокоить и привести в чувство, а он вдруг зарычал на меня.

Если на вас когда-нибудь рычал другой человек, вы знаете, как это смущает.

– Пожалуйста, веди себя дружелюбнее, Максвелл, – сказал я.

С моих ушей свисал стетоскоп. Расширенные зрачки брата наблюдали, как он болтается над ним. Тогда я качнул головой – легкое ритмичное движение, – и врачебный инструмент мотнулся из стороны в сторону в жутковатом свете ближайших ламп. Стетоскоп блеснул. Макс, глядя, как тот проносится у него перед носом, улыбнулся.

– Нравится?

Макс выглядел довольным. Я опустил голову, поднял и снова опустил. Стетоскоп качался налево, потом направо, туда и сюда, забирался все выше и выше, потом ускорялся вниз и снова возносился на черной эластичной трубке. Вшух! Макс не сводил с него глаз. Я присел на четвереньки, покачивался над ним, всматриваясь в его смеющийся рот, полный какой-то дряни и слюны. Я чувствовал на лице слабое дыхание Макса. Пахло от него горько. От его промежности до бедер, похоже, распространялась сырость.

– О боже, да ты обмочился, – вздохнул я, и вдруг увесистый латунно-стальной стетоскоп Барри помчался по своей траектории-полумесяцу вниз и щелкнул Макса точно по носу – стук. Я тут же зажал ему рот рукой. Если Макс вскрикнет и будет услышан, получится чертовски неудобно, особенно учитывая добычу в карманах моего пиджака и то, что меня обязательно упрекнут за преступное бездействие в связи с печальным состоянием Макса, ведь каждый его вздох драгоценен, и так далее и тому подобное. Общий уровень здешней вздорности сам по себе лучшая реклама осмотрительности. Со стороны каталога карточек уже приближались чьи-то шаги. Я быстро и тихо зашептал на ухо Максвеллу:

– Не вижу повода устраивать сцену. За нос прости, но можешь не сомневаться: если поднимешь шумиху, то тебе же будет хуже.

И вот шаги уже были рядом, чей-то голос произнес:

– Привет, ребят. Что происходит? Даг, все в порядке? Макс в порядке?

– Здравствуй, Бертрам. Да, с Максом все хорошо. Ему уже намного лучше. Как дела у тебя?

– Нормально. Даг, зачем ты зажимаешь Максу рот? Ты уверен, что так можно?

– Да у него что-то язык будто взбесился, Бертрам. Вот я и решил его успокоить.

– Таким манером?

– Прикосновение бывает очень даже целебным.

– Знаю, но ему, по-моему, нечем дышать. Лучше убери руку, Даг.

– Сейчас, Бертрам, сейчас. У Макса все хорошо. Он дышит через нос, а язык уже заметно успокоился.

– Нет, Даг. Сам посмотри. У него кровь пошла из носа.

И в самом деле. Из ноздри сочился отвратительный красный ручеек, скапливаясь у моей ладони и сбегая по грязным и небритым щекам.

– На-ка. – Бертрам протянул салфетки в карманной упаковке. Я утер лицо Макса, а Бертрам добавил: – Наклони ему голову, чтобы кровь сворачивалась.

– Вот так?

– И не откидывай назад. Тогда можно пережать артерию, будет удар. Осторожно! Ты шею ему свернешь!

– Расслабься ты, Бертрам.

– Давай лучше я, Даг. У меня и самого частенько идет кровь из носа. Я отлично знаю, что делать.

– У тебя часто идет кровь из носа?

– Зимой, в сухости и в тепле. Убери-ка руку. – Он присел и взял Максвелла за шею, уложил его затылок на ладони.

– Держишь? – уточнил я.

– Да.

– А еще салфеток не найдется? Эти уже все. – Я показал скомканную окровавленную бумагу. Поблизости мусорки видно не было. Кровь текла без остановки. Я бросил салфетки под кресло. Кровь заполнила уши Макса, маленькая красная волна намочила волосы и капала на ковер. Уже перепачкан воротник, а мой галстук, насколько я мог судить, с задней стороны промок насквозь и наверняка испорчен безвозвратно. Есть ли смысл развязывать и снимать его сейчас? Пожалуй, да. Отдам в химчистку. Я знаю одну надежную химчистку, где часто справляются с трудными пятнами. Я предложил Бертраму снять галстук с Максвелла ради удобства, затем сам принялся за дело. Этот галстук – из качественного шелка с цветочным рисунком, на нем получается особенно красивый и компактный узел. Если затянуть потуже, он уже никуда не развяжется и смотреться будет отлично, что ты с ним ни делай. У Макса узел был удивительно крепким. Я думал было подцепить шелковую складку, но ничего не вышло, и тогда я попытался стянуть нетронутый узел по всей длине тонкого галстука и тем самым увеличить петлю. Тоже без толку. Узел не поддавался. Я только размазывал кровь брата по рукам, а стетоскоп все качался и пикировал на его лицо, и меня угнетали глупость и ничтожность жизни.

– Отчего ты сегодня повесил нос, Даг? – спросил Бертрам.

– Это мой галстук. Мой любимый галстук. Он взял его без спроса, и смотри, что с ним стало.

Бертрам наклонился и пригляделся к окровавленному галстуку.

– Он и сам по себе довольно бордовый и темный. К тому же не глянцевый. Пятен не будет видно. Да они даже усилят этот землистый оттенок. И можно, к примеру, когда его наденешь, завязать так, чтобы спрятать пятна. Я как-то раз намочил галстук водой и обнаружил, что если завязать его вот так, то и никаких пятен не видно.

Нужно ли говорить, как больно мне было от мысли об уставшем, немолодом уже брате, который стоит перед затуманенным зеркалом в ванной и аккуратно, старательно, одержимо поправляет перепачканный галстук? Я так и видел Бертрама своим мысленным взором: непричесанные волосы и застегнутая не на те пуговицы рубашка, шлепающий по груди чумазый галстук, торчащие из носа окровавленные салфетки – подготовка к очередному ужасному дню.

Вообще-то на моей памяти Бертрам всегда был чистым, презентабельным, свежевыбритым и в отутюженной одежде. Но кто же знает, как оно на самом деле. На его пальто могут быть катышки, а в карманах – дырки, куда просыпаются деньги. У лоферов под подвернутыми штанинами, закрепленными на скобках, наверняка уже три-четыре раза сменились стельки. В первые холодные вечера осени такие упадочные мысли сами собой лезут мне в голову. На улице вечно дует. Ряды наших исхудалых оголенных деревьев выставляют переломанные ветки, а разбросанная палая листва время от времени взмывает бурыми или красноватыми вихрями, которые хватают некрашеную деревянную калитку, ведущую в розарий, и раз за разом громко и резко хлопают. Помнится, однажды летом кому-то поручали починить на той калитке щеколду. Никто ничего не сделал, и уже прошла целая вечность, и никто словно не замечает или не переживает из-за калитки розария, что без конца грохочет в темноте. И это лишь один из многочисленных поводов для беспокойства на данный момент. Окна библиотеки на сильном ветру оглушительно трясет – того гляди лопнут, водопад битого стекла прольется нам на головы. Задувают сквозняки. Вечером даже с ревущим в очаге огнем – делом рук Хайрама – и со вкусным виски-кордиалом Клейтона в руке чувствуется холод, быстрый трепет неуловимых ледяных порывов на коже. Каково же в эту злую пору прозябать в убогом палаточном городке, что раскинулся на лугу за стеной? Время от времени я нет-нет да и выгляну в дребезжащее окно и тогда замечаю тут и там костры в мусорных баках, озаряющие мрачные лачуги и присевшие на ветру силуэты. И неизменно задумываюсь, как повезло всем присутствующим в этом зале; и почти всегда возношу про себя молитву благодарности, а то и называю в молитве одного или пару братьев, сейчас страдающих особенно.

Я уставился на залившую руки и галстук кровь – кровь, что так и бежала из разбитого носа Максвелла, – и сказал Бертраму:

– Может, пойти спросить Клейтона и Роба, нет ли у них пары коктейльных салфеток?

– Хорошая мысль.

– Принести тебе что-нибудь из бара?

– Сельтерскую.

– Сегодня не пьем, Бертрам?

– Думаю, не стоит. Сам понимаешь.

– Конечно. Сельтерская, заказ принят, – сказал я, извлекая из ушей резиновые оливы стетоскопа. Уши уже ныли.

– Прихвати арахис, если будет, – попросил Бертрам, и я пообещал принести арахис. Свернул стетоскоп и сунул в карман пиджака, потом двинул в сторону «Архитектуры и ДПИ раннего Нового времени». Там и располагался наш бар.

По дороге пришлось перешагнуть через Вирджила. Он свернулся калачиком на краю ковра. Глаза закрыты – крепко. Судя по тому, как он подрагивал всем телом, его одолевали кошмары. Я снял с ближайшего кресла подушку и как можно нежнее, чтобы не потревожить его покой, подложил ему под голову.

– Спокойных снов, младший. И пусть не кусают клопы. Но если начнут, то ты их дави, и вместе на ужин их слопаем мы, – ласково напевал я ему, глядя, как у него подрагивают руки и ноги.

Если через какое-то время он не проснется – или если не выспится, – тогда можно попробовать и умеренную дозу какого-нибудь внутривенного препарата Барри. Это всегда успеется. Вечер только начинался. Я бросил последний взгляд на Бертрама, положившего голову Макса себе на колени. Максвелл смотрел в лицо брата, а тот поглаживал его по макушке.

Я отвернулся, перешагнул через Вирджила, сошел с вытоптанного бухарского ковра на паркет, которым был выложен пол во всем зале, забитом братьями – те все еще рыскали в поисках мест. Ну и сумятица. Уже давно погас последний отсвет заката; восточные окна потемнели, и в сумраке библиотеки не разберешь, кто есть кто, пока не подойдешь поближе или не узнаешь голос. Да и это непросто, ведь кто-то уже отпер шкафчик с музыкальным центром, и из динамиков, прикрепленных к шкафам, гремела музыка. Ничего не имею против романсов, но всему есть свое время, и это время точно не час коктейлей. Невозможно отрицать величие человеческого голоса, облагороженного пением; и все же в нашей красной библиотеке без того хватало повышенных голосов. Знакомый гвалт множества оживленных разговоров – сам по себе музыка, думается мне. Не то чтобы было желание с кем-то поговорить. Тянуло меня только выпить. Это всегда целое приключение – пройти по библиотеке, не став жертвой какого-нибудь горлопана с собственным мнением о жизни, которое ему необходимо немедленно изложить. Наилучшая стратегия здесь – услышав свое имя, изобразить спешку, быстро шагать и избегать зрительного контакта или всякого намека на узнавание со своей стороны. С другой стороны, и недружелюбным казаться негоже. Но, как я уже сказал, мне хотелось выпить.

С вашего позволения, я опущу все тривиальные встречи вечера, разговоры в духе «Привет, как дела?», беседы, начатые только потому, что уклониться от них не удалось, мелкие тет-а-теты и неформальности, неизбежные всякий раз, когда приходится пробираться сквозь наше лысеющее братство голубых блейзеров и шерстяных кардиганов, осунувшихся лиц, брюшков и желтеющих зубов. Так что можно рассказать о моем походе в бар?

Оконные рамы сотрясал ветер. Лаял Стрелок. Хлопнула, открылась, снова хлопнула калитка розария. Непрестанно моргали неисчислимые лампочки на двадцати золотых люстрах. Их проводка – древняя и сомнительная, щиток перегружен и вовсе огнеопасен. В сумерках библиотека всегда казалась проклятой. Никогда не знаешь, когда твой взгляд встретит тигр на стене. И внезапно, из-за игры теней, тигр кажется живым. Сюрприз! Но тут замечаешь его выцветшую и облысевшую шкуру, почерневшую дыру вместо пасти и матовость стекляшек с эффектом кошачьих глаз, вставленных в пустые глазницы. Тогда и задумаешься о собственной плеши, ухудшающемся зрении, проблемах с зубами. Да где ж эта выпивка?

На другом конце библиотеки. Увы, не успел я отбыть в направлении стола с напитками, как пришлось придумывать, как уклониться от Роджера в его ковбойских сапогах, когда он двинулся навстречу. Роджер бесконечно и взахлеб ругает все, что его раздражает; нытик, одним словом. Чтобы избежать встречи с ним, пришлось заложить вираж влево – в сторону от бара, в направлении журналов «Лайф». Так я миновал страдальца Джереми на лиловом диване. Конечно, в кармане моего пиджака все еще лежали шприцы. Но сейчас было не время развлекаться с иголками, венами и незнакомыми лекарствами. Близнецы сгрудились над Джереми защитным роем, полностью скрыв его из виду, не считая ботинка, торчащего у кого-то между ног.

– Положи ему в рот парочку вот этих, – советовал один из близнецов другому.

Что они там ему пихают, аспирин? Знаю, я сам сказал, что не стану перечислять мелкие встречи и разговоры вечера. С другой стороны, кто знает, какой отрывок диалога, жест походя, взгляд вскользь и так далее, если оглянуться назад, в конце концов окажется важным в каком-нибудь непредвиденном отношении? Я обошел лиловый диван стороной и продолжил путь между высокими шкафами. Приятно было увидеть здесь парочку-другую читателей, прислонившихся к полкам. Одним из них оказался Ларри. Он держал наше зачитанное исследование спасения через предопределение – «Инфралапсарианство в быту» Бартлетта и Гибсона. Когда я проходил мимо, он оторвался от чтения:

– Даг, не будет минутки?

– Конечно.

– У меня тут проблемки с Богом.

– Что такое?

– Жизнь после смерти.

Два брата, стоявших поблизости, Саймон и Генри, – тоже, судя по всему, читавших что-то из «Истории и теологии христианства», – навострили уши, покосились в нашу сторону, прислушались. Ларри то ли не имел ничего против, то ли не заметил; он продолжал:

– В последнее время, Даг, у меня появилось ощущение, что жизнь очень коротка.

Он сделал глубокий вдох. У него было нервное усталое лицо неопрятного человека с недосыпом.

– Сколько тебе лет, Ларри?

– Тридцать.

– Понимаю.

– Все так и пролетает мимо, знаешь?

– Знаю.

– Я думал, к этому возрасту уже научусь не жить в страхе, – сказал он и широко улыбнулся. Не повод ли это для очередной молитвы? Краткой мысленной молитвы о счастье и благополучии измученного младшего брата?

– Насколько тебе страшно? – спросил я.

– Очень.

– Бессонница?

– Да.

– Потеря аппетита?

– Да.

– Расстройство внимания?

– Да.

– Сухость во рту?

– Да.

– Прерывистая гипервентиляция?

– Определенно.

– Учащенное мочеиспускание? Продолжительные суицидальные мысли?

– М-м.

Над головой замигал свет – темно, светло, темно. Среди этих шкафов как будто стоит вечная ночь. Немытое лицо Ларри подплыло ближе к моему. Изо рта у него пахло молоком, голос был слабый, болезненный.

– А у тебя так бывает, Даг?

– Нет.

Почему я ему соврал? Теперь он решит, что его проблемы необычны и серьезны, а не заурядны и повсеместно распространены, и почувствует себя одиноким. Он стоял с опустошенным видом. Надо стараться не причинять боль людям, но иногда кажется, что боль причиняется вопреки самым благим намерениям. Я вдруг возрадовался шприцам Барри в кармане пиджака, хотя сам не знаю, почему вспомнил о них именно сейчас.

– А, – грустно сказал Ларри.

И закрыл «Инфралапсарианство в быту» Бартлетта и Гибсона – аккуратно, потому что у этого томика, как и у многих популярных среди нас книг, уже треснул и рассохся переплет. Ларри вернул его на полку между «Суровым испытанием пуритан» и «Зеркалом и светильником». Беспорядок на наших полках явно достиг пика.

В этом месте мне сразу стоит обозначить, что, как правило, – как общее правило, и под «общим» я имею в виду, что по большей части правило соблюдается, хотя разве не так же верно, что правила, как говорится, созданы, чтобы их нарушать? – обычно я не большой любитель выпить. И потому всегда прихожу в недоумение, когда вспоминаю, что по крайней мере среди некоторых братьев в этой комнате у меня сложилась именно такая репутация. И из-за чего? Из-за пары сломанных стульев да редкой резкой ремарки поздно вечером?

Вот так всех нас превратно понимают в наши самые эмоциональные, самые уязвимые мгновения – мгновения товарищества, ликования и даже страсти.

Но оставим мою репутацию в стороне; бар просто казался мне безопасной гаванью, единственным прибежищем от неизлечимой безнадежности, что кроется во многих из нас в этом красном зале, да и в самом зале. Памятуя об этом, я произнес то, что надо было сказать, чтобы вселить в Ларри мало-мальскую уверенность в возможных загробных перспективах его души.

– Послушай, друг мой. Незачем забивать голову доктриной предопределения, если всегда есть доктрина добрых дел. Круг избранных известен за свои поступки на земле. Если ты так нервничаешь из-за вечносущего будущего, почему бы просто не быть хорошим человеком в настоящем?

Затем я придумал какую-то отговорку, чтобы оставить его. Может, просто сказал правду, что иду выпить и был бы рад поговорить, но сейчас тороплюсь. Я ничего не мог с собой поделать – грудь сдавило, рот словно набили толченым мелом, я прикусил нижнюю губу. Бар все еще находился вне поля зрения – его преграждал отдел «Археология и антропология Среднего Востока». Но я уже слышал мужские голоса, выкрикивающие заказы – виски-сауэр, импортное пиво, водка с тоником, сухой мартини. Слышал, как вонзается в лед ледоруб Клейтона, а потом – мелодичный и всем знакомый звон: идеально наколотые кусочки льда сыплются в стаканы на стойке, только и ждущие, чтобы их наполнили. Дзинь! Горло так и стиснуло от этого манящего звона, нашего уотерфордского карильона[6] хайболов, заставляющего нас встать с кресел и диванов, поднимающего дух, отвлекающего от, пожалуй, довольно нервных дискуссий, ради которых мы собрались в ту зимнюю ночь.

Я имею в виду – дискуссий о пропавшей медной урне. Об урне и прахе внутри нее.

Неизвестно, кто видел урну последним. Как-то раз давным-давно Джейсон сообщил, что заметил ее рядом с выдвижными ящиками, где хранятся карты мира, но, как оказалось, там ее нет. Некоторое время назад Пол предложил поискать в мрачном алькове, набитом архивными коробками с патриотичными песнями мюзик-холлов. Тщательный поиск ничего не дал. Немного погодя подозрение пало на Зигфрида – мол, он расплавил урну и инкорпорировал в какую-нибудь свою биоморфную скульптуру. Но это маловероятно. Зигфрид не работает с медью; он предпочитает сталь, похищенную с древних заводов в долине, – это политическая часть его творческого манифеста. Конечно, не стоит забывать и о рисунках углем, что висят в башне, где находится студия для рисования Илая. Эти иллюстрации уже хрупкие от возраста и отчасти приукрашивают реальность: на них у урны нет ручек, зато есть порнографические рельефы. Мы – по крайней мере большинство – давным-давно сошлись в том, что у оригинала никакой аляповатой орнаментации нет, а следовательно, детские черно-белые натюрморты Илая больше свидетельствуют об эдиповом комплексе нашего одинокого брата, чем об аутентичном погребальном сосуде, а жаль, ведь изображение на рисунке могло бы решить все споры насчет внешнего вида. Не поймите меня неправильно. У нас и так было неплохое представление. В высоту урна приблизительно треть метра. В ширину над пьедесталом – шесть-девять сантиметров. Ваза грациозно расширяется, растет в диаметре, затем снова сужается у горлышка, как и положено урнам. Противопоставленные угловатые ручки, как у кофейника, – единственные элементы в сем скромном сосуде, где заметна работа над деталью; на них выполнена легкая гравировка в духе пейсли[7]. Крышка – без украшений, основание тоже. Вес брутто – пять килограммов. Медь позеленела от старости.

– Хорошо, что все мы снова собрались, да? – раздался голос рядом.

Я обернулся и увидел в тенях человека с цветами.

– Все те же лица, – сказал он. – Все те же знакомые голоса.

– Привет?

– Даг, это я. Уильям.

– Уильям!

– Не пугайся. Я принес цветы. – Он шагнул вперед, почти выйдя на свет. Перед собой он держал охапку бледных цветов. – Лилии оживят помещение.

– И правда, – согласился я.

– Возьми.

– Я?

– Поставь на столик, где-нибудь на свету, чтобы люди видели.

– Ты уверен?

– Почему нет?

– Ты же их принес, Уильям. Разве ты не хочешь сам найти для них место? Пусть все знают, что это твои цветы. Уверен, это много значит.

– Мне бы не хотелось, Даг. Не уверен, что я готов сейчас к общению. Может, позже. – Он вздохнул.

– Понимаю.

– Возьмешь цветы? Пожалуйста? – Он протянул лилии.

Я взял их и ответил:

– Очень красивые. Ты молодец, что их принес. Благодарю, Уильям.

– Не за что, Даг. – Он отступил в тень и произнес на прощание: – Отлично выглядишь, Даг. Жизнь с тобой хорошо обходится. Надо будет нам как-нибудь с тобой поболтать.

И скрылся за «Европейским фольклором и мифологией», а я стиснул лилии, которые он нам принес.

В открытых пространствах библиотеки мужчины поодиночке или с приятелями пробирались к столу с напитками. Другие уже стояли у стола и выпивали. Счастливчики. Теперь толчея у бара уже невыносимая – как минимум пять человек в глубину. Ждать придется целую вечность. Скоро Клейтон и Роб разольют последний «Джонни Уокер Блэк Лейбл», и не останется ничего, кроме «Джонни Уокер Ред Лейбл», и то если повезет, а то и вовсе «Фо Роузес», который идет по скидке за галлон и приемлем поздно ночью, но совершенно не подходит, чтобы начинать вечер. Так уж здесь заведено. Мигающий свет. Пересохшие рты. Мучительное желание выпить чего-нибудь одновременно холодного и теплого.

И я бросился в кишащую толпу в поисках подходящей вазы для подарка Уильяма. Лилиям с длинными толстыми стеблями и пышными свисающими бутонами требовался вместительный и тяжелый сосуд – именно тот, что я нигде не мог найти.

– Никто не знает, где есть ваза для таких вот цветов? – обратился я к компании, отиравшейся у витрины из стекла и металла, в которой находилась коллекция каменных орудий труда индейцев. Деннис пожал плечами, а Ноа сказал: «Нет, извини». Джим, который часто не отвечает, даже если к нему обращаются, – он у нас буддист-созерцатель, – предложил:

– Поищи у африканских масок.

В конце концов кто-нибудь из нас не рассчитает силу, грохнет стаканом или пепельницей по столику-витрине с каменными орудиями и будет беда.

– Вы поосторожней с витриной, ребята, – сказал я, – это все-таки не столик, она на большой вес не рассчитана.

Я не хотел выговаривать братьям, но что поделать, когда люди не соображают?

– Никто не видел вазу? – спросил я на ходу у другой группки братьев, расположившейся на кожаном диване и придвинутых к нему креслах.

– Я нет, – сказал Льюис.

– Может, на каминной полке, – предположил Дрейк.

– А на телефонном столике не смотрел? – спросил Льюис.

– Это на каком? – уточнил я.

– На черном.

– Поищу, – сказал я и посоветовал: – Если уж забираетесь на мебель с ногами, то снимайте обувь, а то испортите кожу.

По дороге через библиотеку я пробежал мимо лежащего на полу Барри. Кожу под его глазами окрасили фиолетовые гематомы. Врачу никто не помогал. Предположительно, потому, что он врач и сам может о себе позаботиться.

Я взял себе на заметку проведать его, когда избавлюсь от цветов и добуду в баре тодди, – в смысле, если Барри так и не сдвинется с места.

– Прошу прощения, – сказал я, обойдя Ричарда, который пер прямо на меня, не глядя, куда идет.

– Ой, прости, Даг. Я тебя не заметил, – извинился Ричард.

– Разуй глаза и будь повнимательнее, а то так и снесешь кого-нибудь с ног, понял?

– Что, ночь не задалась, Даг?

Я задумался:

– Нет, все в порядке. – Потом я подумал еще. – Может быть. – И еще после недолгих размышлений я сказал: – Шум действует на нервы.

Он кивнул, словно соглашаясь, но я понял, что он и не думал соглашаться, – просто его голову вечно трясло, потому что его не слушались мышцы шеи; у Ричарда неврологическое расстройство, что-то вроде синдрома Туретта, хотя куда слабее и без обсессивного голосового тика. Среди симптомов – легкая моторная персеверация верхней части торса, а в возбужденном состоянии – и конечностей; и, хотя его форма расстройства довольно легкая, смотреть на него тошно.

Голова Ричарда дружелюбно, раздражающе покачивалась, как метроном.

– Не нравится музыка, Даг?

– Музыка приятная, но слишком громкая. Зачем выкручивать музыкальный центр на полную? И пес Чака сводит меня с ума. Он что, не может научить его затыкаться? В таком лае своих мыслей не слышно.

– Пес просто рад быть псом. Рано или поздно успокоится.

– Будем надеяться, ради его же блага, – сказал я и вспомнил об иголках и флаконах, припрятанных в моем кармане. Не так уж трудно обезвредить Стрелка на ночь, а то и дольше.

Голова Ричарда качнулась вверх, вниз. Это зрелище наполняло меня ненавистью.

– Ричард, я бы с удовольствием задержался поболтать, но мне еще надо найти воду и вазу для лилий. – Длинные стебли словно вяли на глазах. Но на самом деле они не вяли. Они смялись, потому что я их слишком сжал и ломал. Никогда не умел обращаться с растениями. Я попробовал нести букет в обеих руках, нежно, словно дитя. Я боялся повредить бутоны. Такие тяжелые, свисающие. Как правильно носить охапку цветущих лилий?

Да вверх ногами, как парижане! Но в таком положении, когда рука вытянута вдоль тела, лилии чуть не подметали пол. На ходу я обычно ритмично помахиваю руками; теперь пришлось сдерживаться, чтобы колыхающиеся лепестки не угодили мне под ноги. Я вытянул правую руку и стал нести цветы на отлете, под углом – около тридцати градусов от тела. Левую руку убрал во внешний карман спортивного пиджака, к свернутому стетоскопу; вот и нашлось чем ее занять на пути через библиотеку – играться с гибкой трубкой. Разыскивая вместительную вазу, я подспудно ощущал театрально яркую телесную стеснительность, словно мое неестественное, опасливое внимание к движению и позе из-за цветов каким-то образом само по себе притягивает взгляды братьев. Букет неизменно привлекает внимание к своему носителю. И все же мне было немножко нервно, как вдруг меня позвал с набитым сыром ртом Шеймус:

– Эй, Даг, ты же их прямо по ковру волочишь.

– Иди в задницу, Шеймус. Может, вместо того чтобы набивать брюхо, лучше поможешь мне найти вазу? И что ты там пьешь?

– Водку.

– Дай глотнуть.

– Прости. Сам себе поищи.

– Да брось ты, Шеймус. Один глоток?

– Мне пришлось очередь отстоять, Даг.

Зачем спорить зря? Я и так видел, что стакан Шеймуса почти пуст. В нем оставался один колотый лед. Полноценный напиток, мастерски смешанный Клейтоном на заказ, – самое оно для начала ночи. А сейчас уже была ночь в полном смысле этого слова. Снаружи просачивались ледяные сквозняки. На улице входил в силу ветер. Будь проклята эта садовая калитка. Шеймус поднял стакан с водкой, и, когда он издевательски отпил, лед пересыпался в стакане по направлению к его губам и зазвенел.

– Не особенно налегай, – посоветовал я, а он ответил со смехом:

– Чья бы корова мычала, а, Даг?

Здесь мы видим идеальный пример неуместной личной критики в не самой подходящей обстановке. Общение с семьей всегда утомительно. Это не новость. И все-таки Шеймусу не стоило проявлять свой дискомфорт от нашего общения и развешивать ярлыки без спроса. Какой это уже стакан по счету? Ничто не мешало ему выпить у стола, прежде чем утащить с собой этот пустой и запотевший стакан водки. А то и сразу несколько. Хотя могу заверить: за нашим раскладным столом непросто добиться больше двух стаканов за раз. Давка. Гвалт, все требуют разные напитки. Я люблю просить свой обычный двойной и вдобавок не слишком сладкий коктейль, чтобы потягивать в уединении. Что тут такого плохого?

Шеймус допил последние капли разбавленной водки, и его лицо приобрело привычное встревоженное выражение: тонкие серые губы сжаты, глаза раскраснелись и нервно косятся в сторону бара. Я предположил, что он уже прикидывает, сколько времени придется проторчать в очереди за новым стаканом. Обо мне он уже и думать забыл, когда я спросил:

– Как думаешь, стена в саду достаточно высокая, чтобы к нам не пробрались посторонние?

– Посторонние? – переспросил Шеймус беззаботно и с заплетающимся языком. Всмотрелся в стакан – пристально, словно надеясь разглядеть среди капель и ледышек что-нибудь интересное. Его широкое круглое лицо поблескивало от пота, словно он только что вышел из сауны. – Слышал новости о Расселе? – со вздохом спросил он.

– Какие новости?

– Это не из первых уст, но, судя по всему, у Рассела что-то не так с игровой рукой.

– О нет.

– В возрасте Рассела травмы руки и плеча – дело обычное.

– А сколько лет Расселу?

– Точно не знаю. Но моложе мы не становимся.

– Правда жизни.

– Ты сам-то чувствуешь себя старым, Даг?

– В каком смысле?

– Ну, старым.

– Иногда с трудом встаю с постели по утрам, если ты об этом.

– А то я тут вдруг подумал: мы можем рассчитывать на тебя в следующее воскресенье в три, когда наша команда выйдет против «Епископальных священников»?

– Я уже много лет не играю, Шеймус. Даже не помню, как это делается.

– Когда-то ты был отличным игроком, Даг. Звездой. Отец всегда говорил, что ты лучший.

Тут между нами повисло молчание, после чего Шеймус продолжил:

– В общем, уже никого не волнует тот нелепый прокол в том неважном чемпионате. Ошибки – это часть игры. Конечно, обидно, когда капитан команды упускает мяч в собственной зачетной зоне под самое завершение матча, но такова судьба, что было, то было, сделанного не воротишь, а кто старое помянет – тому глаз вон. Все говорят, что если бы в тот раз блокировали лучше, то игра бы закончилась иначе. Тебя тогда уже не раз сбили с ног, к тому же нет ничего труднее, чем проносить мокрый мяч, а, если я правильно помню, на поле в тот день было сыро. Короче говоря, это дела давно минувших дней, мы все уже забыли. – Шеймус не сводил осоловелого взгляда со столика, где раздавали выпивку, и продолжал бормотать: – Такой талант, как у тебя, не пропьешь. Это как ездить на велосипеде. Обещай, что ты подумаешь, Даг. Если ты будешь на тактике и длинной передаче, то у нас есть шанс против «Епископальных священников».

Я ответил Шеймусу, что пока не уверен насчет возвращения в футбол, хотя и польщен предложением и согласен подумать при условии, что все понимают: я ничего не гарантирую.

– Я с трудом выкраиваю время в графике и на свое генеалогическое исследование. Тебе будет интересно, Шеймус, что недавно я нашел в корабельном манифесте твоего тезку. Причем добавлю: это не первый корабельный манифест, который я обнаружил во время исследований истории нашей семьи. Так или иначе, Шеймус указан в путевом листе рейса из Портсмута до Берега Слоновой Кости, а оттуда – с так называемым грузом в Новый Свет. В 1811 году. Может, заглянешь потом ко мне? Я покажу твое имя. Оно прямо в журнале. Совершенно разборчивое. Представляешь?

– Даг, – сказал Шеймус, – плюнь ты на семейную историю, надевай свою старую джерси и приходи в воскресенье. Уж поверь, там ты снова почувствуешь себя молодым. И, Даг, не переживай насчет раша. Пока у нас на линии розыгрыша Грегори, ни один «Епископальный священник» тебя и пальцем не тронет.

– Грегори же сам епископальный священник.

И снова Шеймус опустил глаза в стакан и, узрев его пустоту, вздохнул. Ответил усталым голосом:

– Что о Грегори ни говори, он верен семье. Он играет за нас.

Беседуя с Шеймусом, я надеялся, что он не впадет, как обычно, в нарколептическую интерлюдию. Время и обстановка были самыми подходящими: ночь уже наступила, красная библиотека была освещена скупо. Шеймус, понял я, разгорячился из-за тем, которые можно считать напряженными, эмоционально заряженными и потому способными резко вогнать его в рефлекторный сон нарколептика. Чтобы его вырубить, большого расстройства или стресса не надо. Хватит, например, и тревог, как Рассел со своей поврежденной рукой справится на матче в воскресенье. Это, очевидно, повод для волнений всей нашей команды. Шеймус, похоже, особенно ощущал на себе бремя коллективных переживаний. Травма Рассела натолкнула Шеймуса – да и всех нас – на печальные, полные отчаяния мысли о приближающейся старости. А потом еще его подавленные гнев и разочарование из-за того, как я подвел команду в прошлом, не говоря уже о серьезном напряжении Шеймуса, вызванном тем, что я принял за нарциссическую дилемму. Здесь я имею в виду его воспоминания о том, что отец восхищался моими бросками. Должно быть, брата это ранило – отметим, как он пытался опосредованно восстановить чувство собственного достоинства неубедительным утверждением о командном духе Грегори. А возможно, излишне оптимистичную оценку характера Грегори можно объяснить и приливом энтузиазма после первого стакана по поводу предстоящего вечера и всяческих развлечений, которые ждут всех нас в красной библиотеке. Это заодно объяснило бы и разочарование с депрессией, навеянные безнадежно пустым видом коктейльного стакана.

Как я уже упоминал, погрузить моего брата в глубокий, нерушимый сон не составляет особых трудов.

Веки Шеймуса задрожали. Мужчины в освещенной дали казались смутными блуждающими фигурами. Кто-то вел в тенях беседы о рискованных сделках, неприглядности чьего-нибудь костюма или когда наконец подадут ужин, а то уже поздно, к восьми, самое время выпить еще по одной.

– Что будешь? – слышалось то и дело, а в ответ:

– Джин.

– Шерри, пожалуйста.

– Бокальчик белого.

– Еще бурбон с водой и льдом, если не затруднит, Клейтон, и можно в высокий стакан.

Праздничное настроение набирало обороты. За обычным исключением близнецов, беседующие братья сбивались в расплывчатые и негерметичные кружки: иными словами, выпивающие переходили вместе со стаканами от компании к компании, пока все они не сливались в одно густое, болтающее, практически непрерывное течение тел по библиотеке и мимо бара. Раздавались деликатные шаги множества ног. Кто-то сделал музыку громче, но ее тут же начали перекрикивать. Кто может выдержать эти шумные часы перед тем, как наш ужин выкатят и расставят на подносах на дубовом столе под окном-розеткой, выходящим на высохшие топиарии?

Под лунным светом наши старые деревья выглядят особенно пугающе. Давно облетела с мертвых ветвей листва, оставив лишь скелеты. По-моему, лучше держаться от окон подальше, чтобы глаза вовсе не видели эти перекошенные силуэты зверей и птиц, как будто кричащих на тебя с облетевших насестов. Конечно, этот крик, как обычно, – всего лишь ветер в ветвях, что скрипят, ломаются и падают на землю. Я уже давно предлагаю пустить всю эту проклятую рощу под топор – или под бензопилу? – но никто и слушать не желает. «Сожжем пни, засеем газон, повесим сетку и будем играть в большой теннис», – как-то предложил я компании, которая собралась за низким столиком, заваленным периодикой на иностранных языках. В ответ кто-то – Форрест, если я правильно помню, – оторвался от итальянского «Вога» и сказал: «Это на таком-то ветру?»

Я оглянулся на Шеймуса. Он стоял, опасно уронив голову на грудь, и шатался, словно сам стал высоким старым голым деревом, которое гнет и треплет ветер. Глаза закрыты или почти закрыты, веки трепещут. Вот он отклонился назад. Ноги – в гибких коричневых туфлях – твердо стояли на полу. А вот и пустой стакан в руке. Стоило бы его забрать, пока Шеймус не уронил, но руки уже покачивались, а когда это начинается, то Шеймуса уже лучше не беспокоить: беспечная жестикуляция означает, что он заснул стоя и может плохо отреагировать на прикосновение. Подобный эпизод может продлиться как несколько минут, так и несколько часов, в течение которых Шеймус без понятных кому-либо причин попытается пройти через книжные шкафы в туалет.

– Шеймус опять уснул, – прошептал я Артуру, отправившемуся в долгий поход к бару. Артур обернулся к Джеймсу – следующему в очереди – и передал:

– Шеймус заснул. Осторожней.

Так весть облетела всех по сарафанному радио, и все принялись обходить Шеймуса по широкой дуге, чтобы он и дальше себе стоял и бешено размахивал руками. Совесть мучила меня при виде всего того, что я не в силах исправить одной лишь любовью к своим братьям, пока они шатаются по библиотеке или падают на пол. Макс, например, так и не сдвинулся со своего места на ковре. Вон он, лежит на спине, раскинул руки, обувь едва не сваливается с ног. Кровь уже засохла, он спокойно отдыхает под присмотром Бертрама, который терпеливо дожидается, когда я принесу сельтерскую.

Тут же неподалеку расположился и Вирджил. Сжался в уютный клубок вокруг расшитой подушки, которую я ему подложил. Я не видел, дрожит он или нет. Он обнимал подушку и выглядел умиротворенным.

Но не Барри. Тот серьезно ушибся головой. Из его горла периодически слышалось довольно громкое клокотание. Очки съехали с багрового хребта переносицы. Из карманов брюк по всему ковру рассыпались яркие монеты.

На этих троих никто не обращал внимания. Все потому, что – как уже должно быть ясно – кто-нибудь из нас вечно падает от слабости или духовного просветления, и нет ничего необычного в том, чтобы переступить человека, лежащего на ковре и вцепившегося мертвой хваткой в подушку. То, что нам время от времени приходится переступать друг через друга, не значит, что мы друг друга не ценим. Напротив. Большие семьи во многом похожи на маленькие поселения. Мы существуем относительно других. Человек учится уважать или хотя бы терпеть образ жизни соседа, а также по возможности воздерживаться от того, чтобы навязываться и мешать. Иначе быть беде. Пример: дрыхнущий с зажмуренными глазами Шеймус, который истерически размахивает руками, чтобы сохранить равновесие. И вот он отправился за бухарский ковер, прокладывая петляющий маршрут вокруг кресел из красного дерева с широкими спинками, то и дело пробиваясь через тесную очередь братьев, ожидающих выпивки. Откуда Шеймус знает дорогу в туалет? Не могу ответить, разве что предположить, что, весьма вероятно, в подсознании спящего хранятся интроекции «карт» знакомого окружения; наверное, можно сказать, что Шеймус сновидит путь в туалет. Этим вечером Портер, Эндрю, Фостер и еще полдесятка братьев проворно уворачиваются от его летящих кулаков; и Портер, отпрыгнув назад, толкнул карточный столик. Столик покачнулся, мужчины вскрикнули, Портер споткнулся, столик упал, а Шеймус скрылся в «Цивилизациях и империях конца Средневековья»; снова голоса, снова лай. Как я и говорил, быть беде. Отовсюду шум, лампочки в люстрах то включаются, то выключаются, то включаются, то выключаются, словно в фойе театра, оповещая о начале первого акта. И что это за печальный театр: в буфет не пробьешься, проводка огнеопасная, своды растрескались, шторы рваные, кресла прожжены сигаретами, люди без конца спотыкаются и валятся на пол. Так и человечество можно возненавидеть. Иногда я представляю себе нашу красную библиотеку мрачной и неуправляемой зоной межличностных страхов. Обостряются чувства, обстановка накаляется, терпение лопается в жестоких ссорах, уходящих корнями в сотню историй стандартной детской конкуренции, унижений, возмездий, наказаний, пыток – всех жестоких пиков боли и власти, неразрывно связанных, как я вижу теперь, оглядываясь назад, с детскими фантастическими представлениями о мужественности. Крики и слезы – обычный бедлам наших ночных спален, заглушающий сверчков и ветер, колотящий в окна, но не перекрывающий издевательские выкрики старших братьев: «Получили, задохлики? Отец вам теперь не поможет!» Закари довел до совершенства искусство «красного живота» – той техники расчесывания щеткой белой голой кожи Вирджила. Бедняга Вирджил, прижатый Закари к матрасу на нижнем этаже нашей двухъярусной кровати. Ночь за ночью я закрывал глаза, притворялся спящим и ничего не делал. Теперь мне больно вспоминать эти давние детские годы, эти мрачные времена, ожившие в душной красной библиотеке из-за того, что здесь не найдешь спокойного уголка, чтобы спрятаться, или удобного кресла, где хватит света для чтения, или глотка неспертого воздуха. Поразительно, не правда ли, как со временем человек привыкает к ужасным условиям существования и считает их нормальными. Проигранные матчи, украденные игрушки, старая одежда с чужого плеча, которая никогда не подходит по размеру. Я люблю своих братьев и ненавижу их до печенок. «Я! Я!» – как будто заходятся в крике все наши голоса, словно мы не истинное сообщество, единое кровью и духом, а просто толпа, которой бы только выпить да пожрать. Я люблю и ненавижу своих братьев. Больше всего я ненавижу себя, когда вечерами вдруг чувствую себя одиноким в толпе, без старого доброго товарища, что помог бы совладать с ужасом. Я стараюсь не чувствовать угнетения, но ничего не могу с собой поделать всякий раз, когда бросаю взгляд вдоль наших бесконечных книжных шкафов, уходящих в серые дали библиотеки. Даже при хорошем освещении названия на корешках почти не разберешь. Время и сырость скрыли имена авторов.

– Джин-тоник! Джин-тоник! – это резко закричал Альберт в своем старомодном кресле с набивкой из конского волоса, придвинутого вплотную к дальней стене.

Пара безухих голов карибу пусто таращится вниз, пока Альберт размахивает складной тростью, колотит по вещам и поднимает шум. Три громких удара – и раздается голос:

– Интересно знать, хоть кто-нибудь подаст мне «Гилби»? Джек! Это я слышу Джека? «Гилби» с тоником, и взболтать. Только не пей по дороге, Джек. Я чувствую, когда у меня отпивают. Джек, ответь. Куда ты делся?

Альберт обращался более-менее в сторону молодого человека, стоящего всего в полуметре от зоны досягаемости трости с красным набалдашником. Слепой, как всегда, все расслышал правильно: рядом с ним действительно был Джек. Альберт размахивал тростью. Джек уворачивался. Джек из тех нелепых типов, которые носят костюм для сафари и на улице, и дома. «Я знаю, что ты рядом, Джек. Я тебя чую», – укорял Альберт, а Джек только поднял палец к губам – беззвучное игривое напоминание, чтобы остальные помалкивали и подыгрывали его проказливой попытке выяснить, как близко можно подобраться к Альберту, не получив при этом тростью.

Порой Джек готов осаждать Альберта больше часа подряд. Все знают, что это добродушное развлечение. Джек рыскает туда-сюда на безопасном расстоянии, подгадывая нужный момент, чтобы подкрасться к Альберту, пока тот слабо размахивает тростью и просит, чтобы брата наконец прогнали и оставили его в покое.

А вот и Хайрам, дребезжит по ковру в сторону действа. Исходя из его скорости можно было рассчитывать, что до порношкафчика он дойдет приблизительно через две-четыре минуты – в зависимости от свободного места между столиками и стульями и скорости, с которой братья будут убирать лампы, пепельницы и кашпо со столешниц и передвигать мебель, чтобы протиснулись ходунки Хайрама, пока он кричит:

– Где ужин? Пора ужинать! Кто из вас, господа, отвечает за ужин?

Кто же, как не Джейсон, Джошуа и Джеремайя? Эти трое уже складывали салфетки (Джейсон), пересчитывали ножи (Джошуа) и протирали сухой тряпкой чрезвычайно длинный прямоугольный дубовый стол (Джеремайя). Все мы за этот стол не помещаемся, но выходим из положения благодаря приставленным по углам складным столикам и маленьким рабочим столам, а также благодаря тому, что располагаем стулья впритирку. Никто не чувствует себя в изгнании на кушетке, практически все могут добраться до еды, никому не приходится есть на весу. Минусы же здесь – план рассадки, то есть кто с кем сидит, и все вытекающие отсюда тонкости: такие неразрешимые проблемы, как левши и правши на расстоянии удара локтем; воинствующие вегетарианцы, которые стремятся отсесть подальше от мяса; равномерное распределение красных и белых вин; непримиримые фракции – например, на ум приходят близнецы и молодые отцы, – которым настолько важно их содружество, что они прогоняют с мест других; застарелые ожесточенные междоусобицы, серьезные аллергии на злаковые, кто пьет чай, кто не ест соленое, как долго ждать, когда какой-нибудь пьяный шутник в конце стола бросит первую за вечер булочку. Идеальный план так и не выработали. Мы бы и вовсе от него отказались, но и этот вариант уже опробован – с не самыми вдохновляющими результатами. Поэтому план рассадки существует, пишется каждый раз с нуля, обновляется, потом пересматривается, редактируется и стирается, замазывается, надписывается, корректируется и пишется вновь цветным карандашом по строительному картону – Джеремайей, хранителем шкатулки с бархатной подложкой, где лежат серебряные таблички с именами. Садиться полагается там, где велит твоя табличка. Если не хочешь садиться там, где велит табличка, полагается известить Джеремайю, чтобы он сказал: «Ну тогда, блин, садись где хочешь».

Он, Джейсон и Джошуа накрывают стол(ы). Джеремайя знает свое дело.

– Не забывайте налить воду в графины. Возьмите еще льда у Клейтона. Где мельницы для перца? Эти подложки разверните так, чтобы изображение головы льва находилось в верхнем левом углу. Свиную корейку ставим здесь, здесь, здесь, здесь, здесь и здесь. Горох можно поставить здесь, здесь и вон там. Запеканку – сюда, сюда, туда и сюда. Не забудьте про мармиты. Дай сюда блюдце для масла. Оно же все захватанное.

Потом он принялся расставлять те самые гравированные серебряные таблички. Рядом без толку ошивались зеваки со стаканами, проверяя, куда их отправит Джеремайя, и время от времени спрашивая, пока он надписывает имена в своем плане с цветовой азбукой: «Может, для разнообразия втиснешь меня поближе к окну?» или «А можно не сажать рядом с Монго?»

– Посмотрим, – отвечал Джеремайя и продолжал рассадку как ни в чем не бывало.

Лично я тоже люблю сидеть у окна. Там есть преимущество в виде свежего воздуха, если станет совсем душно. Большой минус, если об этом вообще нужно напоминать, – вид на луг и на людей на нем, которые жмутся друг к другу, чтобы согреться. В прошлом я раз-другой случайно выглядывал и выхватывал за стеной сада лицо в свете костра. Или это мне мерещилось. Но лицо тут же пропадало, и все, что в краткий миг вдруг казалось в нем знакомым, тоже пропадало, и я уже не мог бы ответить, кто мне там померещился или чем именно лицо так привлекло внимание. Наверное, всем близок этот обескураживающий опыт. Когда замечаешь кого-нибудь вдали, кого-нибудь из прошлого. Кого-нибудь важного. Это так и встряхивает – неожиданное замешательство, ожидание. Но дело в том, что чаще всего этот человек вовсе не знаком. Возможно, вы уже даже громко крикнули «Привет!» и тут же почувствовали себя глупо и виновато, потому что он смотрит на вас с опасливым, но в то же время обнадеженным выражением. Оказывается, это незнакомец. Так что же в нем было знакомо? Контур носа? Другими словами, почему профиль или осанка незнакомца могут так сильно и болезненно нас взбудоражить? В приложении к моей ситуации этот вопрос может звучать так: чем так соблазнителен и страшен вид из приоткрытого окна и почему я иду к своему месту за столом с такими томлением и ужасом? Само собой разумеется, страх перед видом за окном портит аппетит.

Над головой мигали тусклые люстры на двадцати золотых шнурах. Длинная змеящаяся очередь к бару становилась все короче. Ходунки Хайрама стукнули по половицам. И еще раз. Мне показалось, ему на ножках не помешают резиновые подкладки, чтобы приглушить стук и увеличить трение. Хотя, возможно, когда-то подкладки были, да отвалились. Звук был такой, будто Хайрам долбит пол мастерком. С каждым шагом он царапал пол. Мне не хотелось говорить об этом Хайраму. Из динамиков доносилось сопрано, лаяла собака, люди в сложных обстоятельствах изо всех сил старались развлечься и не впасть в депрессию; а пол в любом случае рябой и ободранный, сколько мы его помним. К чему обострять?

Хайрам замешкался и пронзил меня взглядом. Его раненая рука раздулась и стала совсем большой. Он сделал неглубокий вдох. Ему было тяжело, на лице ходили желваки.

– Даг, – произнес он, – удостоишь нас сегодня костюмированным танцем наших предков?

– Мелькала такая мысль.

– Думаю, скажу за всех, что в эти вечера мы все с нетерпением ждем твоих выступлений.

– Рад слышать, Хайрам. По-моему, нам как семье важно ежегодно себе напоминать, кто мы такие и откуда пришли, в культурном смысле. Король кукурузы – такая же часть нашей коллективной истории, как и, например, эти звери, которых подстрелил отец… – Я махнул в сторону гепарда и пары облезлых гну, висящих рядом на стене, исполосованной потеками дождя.

Хайрам кивнул:

– Совершенно верно, Даг. Я всегда жду этого зимнего вечера, когда ты раздеваешься и надеваешь маску из дерева и шерсти.

– Да.

– Особенно люблю погоню через библиотеку. Незабываемый опыт.

– Меня тоже всегда радует, Хайрам.

– Крики сильных молодых людей, звучащие в ночи, возвращают меня во времена моей молодости. В те дни мы знали боль, знали не понаслышке. Откуда у тебя цветы?

– От Уильяма.

– Их надо подрезать и поставить в вазу, пока не завяли.

– Я как раз искал вазу.

– Где-то есть. Найдешь, – сказал он, вцепившись в ходунки здоровой рукой; с трудом распрямился, продвинул ходунки по полу, с трудом сделал еще один шаг (на край ковра с вязаной бахромой, которая запуталась из-за ножек ходунков) к дубовому столу. – Не знаю, как ты, но я умираю с голоду. Я бы полкоровы съел, будь у меня свои зубы. Не забывай следить за зубами, Даг.

– Не забуду.

– Чистишь зубной нитью? Нить важнее щетки, это я точно говорю. Слишком энергичное обращение со щеткой в молодости меня и сгубило. Напрочь стираются все десны – не успеешь оглянуться, как корни зубов уже раскрыты всем стихиям и тебе больно жевать, а потом теряешь зубы один за другим, как и все остальное в жизни.

– Я это запомню.

– Зубы – вот твое главное сокровище. Ты небось думаешь, твое главное сокровище – хрен. Но не хрен, а зубы, особенно два передних.

– Хм.

– Вот эти. – Он раскрыл рот и сунул в него пальцы. Коснулся конкретных зубов – верхних резцов; а когда он их показал, когда дотронулся до вставной челюсти, она сдвинулась. Она разболталась во рту и соскальзывала с десны. Эффект был жутким: зубы повисли под углом, шатались во рту, готовые выпасть, пока их облизывал язык, а Хайрам командовал: – Поставь цветы в вазу, пока все лепестки не осыпались.

– Так точно.

Черт. И снова я подсознательно слушаюсь приказов Хайрама. И так каждый раз, когда мы с ним разговариваем, – рядом с ним почти все мы чувствуем себя детьми, – а подчинившись приказу Хайрама, я неизменно даю себе слово, что в следующий раз взбунтуюсь, откажусь его слушаться, и пусть он себе злится сколько влезет. Приплясывание вокруг Хайрама, лишь бы не вызвать его гнев, ничего не решает и даже, наоборот, усугубляет напряженное и сложное положение вещей, при котором один человек негативно влияет на окружение в целом. Преувеличу ли я, если объясню свое плохое настроение, свои страхи, отчаяние и все прочее реакцией на «хайрамоцентричную» эмоциональную атмосферу в библиотеке? Нельзя ли тогда утверждать, что по большей части только Хайрам и виноват – предположительно, сам того не зная, – в неловкости, которую мы, братья, испытываем при встрече? Возможно ли тогда – если Хайрам действительно первопричина всех наших ссор и свар (а вернее, он, как первенец, исправно воплощает собой гнев и недостатки предшествующего поколения и, следовательно, поколений, предшествовавших ему, уходящих в глубокое прошлое; ни один человек сам по себе не может быть истинной «первопричиной» стародавних семейных дилемм; практичнее представить «первопричиной» ряд психических травм, которые из века в век передаются по наследству; тогда можно сказать, что Хайрам напоминает безумного короля, нашего вероятного предка, о котором известно только то, что он правда был, – что, уверен, я однажды докажу, если раскопаю нужные документы) – пошатнуть и ослабить этот древний и всепроникающий домашний трепет – не знаю, как еще это назвать, – ответив на гнев Хайрама гневом? Из-за этого-то абсурдного бунта против судьбы я и швырнул теперь цветы на пол под ходунки Хайрама, ему под ноги, заключенные в клетку дребезжащей алюминиевой рамы, и сказал:

– Сам ищи свою вазу, садист.

И тут же пожалел об этом и хотел – жаждал – раскаяться и попросить прощения.

Хайрам навалился всем телом на ходунки. Он был низким, сгорбленным, пятнистым и хромым, и я снова осознал, как сильно его боюсь. Бросив цветы, я добился лишь того, что потерял преимущество – продемонстрировал чувства, чего Хайрам себе никогда не позволил бы. Что бы я ни сделал, ничто не поколебало бы его способности запугивать и стыдить.

А бедные лилии, рассыпавшись по полу, все поломались; от удара бледно-белые бутоны отвалились, местами ковер испачкала липкая белая пыльца. Несколько лепестков спланировали на пол у ножек ходунков и на черные загнутые носки туфель Хайрама. Мне вдруг захотелось извиниться перед самими цветами, даже перед Уильямом, который их принес. Как же ужасно я себя чувствовал, когда Хайрам произнес:

– Подними.

Знакомый, печальный момент. Вот бы сейчас зазвенел колокольчик к ужину. Но нет, не повезло. Еще не пришло время для сигнала, чтобы сотня взрослых мужчин поспешили со всех уголков библиотеки хватать тарелки и поварешки и толкаться над мармитами. Еще стоял рядом Дензил, рядом с ним – Сол, а рядом с Солом и почти за спиной Хайрама – Аарон и Пирс. Вот подоспел и Джо, притопал от порношкафчика. Джо держал брошюру с запретными рисунками, принес показать ее Дензилу, Солу, Аарону и Пирсу; и, конечно, вокруг стояли другие братья и всё видели; и никому из них не хотелось ввязываться в ссору с Хайрамом.

Хайрам оперся на металлическую раму ходунков, повис над ними. Пронзил меня взглядом.

– Тебя переполняет ненависть, да, Даг? – спросил он.

– Нет.

– Ты держишь все внутри – свои высокомерие и презрение к людям, – а когда не можешь их сдержать, то они вырываются и перед нами разыгрываются эти трагические сценки. Правильно я говорю?

– Нет.

– Эта семья полна любви, Даг. Мы все любим друг друга. Эта библиотека полна любви. Жаль только, ты ее не чувствуешь, Даг. Ты не можешь причаститься этой любви, потому что слишком занят издевательствами над другими. Тебе бы только издеваться над нами и порочить наших предков.

– Неправда.

– Тебе мало уничтожить живых – обязательно нужно добраться и до мертвых.

– Нет.

– Не спорь со мной, щенок. Вечер за вечером я вижу тебя на одном и том же месте у окна, пока ты роешься в старых книжках и бумажках. Думаешь, будто если найдешь болезнь в других, сам будешь здоров. Думаешь, будто если найдешь в других слабость, сам будешь силен. Что, почувствовал ты себя сильным, Даг, бросив цветы в старика?

– Нет, – прошептал я.

– Громче.

– Нет.

– Подними цветы, Даг.

Все смотрели на меня: Пирс, Аарон, Дензил, Сол и Джо с его старинными эротическими рисунками, на которые никто так и не взглянул. У дальней стены Джек в костюме для сафари подкрадывался к слепому Альберту. Белая трость прорезала воздух, но безрезультатно.

– Помогите, кто-нибудь. О, помогите! – воскликнул Альберт, в то время как Джек, опытный охотник, подбирался к его креслу.

И тут двадцать люстр снова мигнули, на мгновение все чуть потемнело. Словно негативная молния, превосходный аккомпанемент к привычному громыханию окон из-за ветра. Стрелок так и заливался лаем. Доберман умудрился распутать поводок на перевернутом кресле в стиле ар-нуво, наконец освободился и носился вокруг мебели, все расширяя круги.

– Успокойся, мальчик, – крикнул бегущему псу его хозяин Чак.

Стрелок все бегал и бегал, его лапы разъезжались на скользком полу. Когда доберман вылетел на ковер, когти впились в потертую ткань, и она треснула.

Я молился, чтобы Стрелок бросился на Хайрама и сбил его с ног.

Ко мне, мальчик.

Но Стрелок помчался между диванов. Мужчины расступались перед несущимся псом. Он перепрыгнул журнальный столик в направлении узкого прохода «Геологии, естествознания и наук о минералах» и был таков.

– Не наделай там бардак! – крикнул Чак вслед любимому доберману. Откуда ему было знать о плане Стрелка облегчиться за стопкой руководств по спектроскопии кристаллов?

Но погодите. Я только что начал раскладывать по полочкам ситуацию с лилиями и Хайрамом – наш маленький полупубличный скандал, на самом деле не такой уж маленький. В такие моменты (горькие моменты, – пожалуй, их можно назвать так) я вечно сбиваюсь с мысли и начинаю расписывать окружение и не имеющие большого значения проделки своих братьев и их омерзительных питомцев. Будто это кого-то волнует. Как я обнаружил, конфликт – вот что действительно интересно. Конфликт! Конфликт всегда трудно передать словами. Под «трудно» я, пожалуй, имею в виду «больно». Но еще я имею в виду и строгость. Технические аспекты описания настоящего конфликта устрашают. Во-первых, нужно заявить антагонистов. Здесь важно избежать удобных упрощений и подчеркнуть все неявные и неразрешимые проблемы личности и желания, благодаря которым наши жизни и потребности столь разнообразны и несхожи. По сути, человека трудно описать потому, что его трудно познать. Одно из печальных свойств самых тесных отношений – испарение близости как производная времени, трений и всех мелких недопониманий, что неизбежно происходят между людьми и год за годом приводят их к одним и тем же затертым выводам: разговор замолкает, дружба прекращается.

При всем при этом позвольте мне заявить, что мой брат Хайрам – невероятный козел. Просто тот еще мудак. Он находит твои самые слабые места, а потом изводит тебя, пока ты уже не готов практически на все, лишь бы спастись от его сухого хрипения и костлявых кулаков, сжимающих ходунки. Голос Хайрама еще и дрожит. Хайраму девяносто три, у него сбивчивое дыхание, голос естественным образом срывается и надламывается. Можно обоснованно предположить, что в тот вечер, с цветами у ног и молодыми людьми, собравшимися вокруг поглазеть на происходящее, он мог усомниться в своей эффективности как живого символа силы и могущества. Не стоило.

– Посмотри на себя, Даг. Честно посмотри на себя – как ты стоишь, как волосы прячут твои глаза. Тебе бы постричься и побриться. – Он сделал паузу, прокашлялся, с трудом набрал воздуха в грудь. Продолжил: – Тебе бы приодеться. Этот костюм тебе даже не идет. Кто вообще еще носит вельветовые пиджаки? Ты даже стоять прямо не можешь, Даг. Ты сутулишься. Ты всегда сутулился. У тебя осанка слабой личности.

В такие времена я клянусь себе – конечно, всегда постфактум – не ходить на наши вечера и заниматься чем-нибудь конструктивным: заново знакомиться с малоизвестной литературой по геральдике или набрасывать схемы семейного древа, чтобы в дальнейшем их аннотировать. Чистых семейных древ много не бывает.

– Даг, даже хорошо, что отца больше нет с нами и он не видит, во что ты превратился.

Я что, и правда являю собой такую удручающую картину? Да, я действительно малость сутулюсь. Стараюсь выпрямляться, но с годами не становишься моложе, плечи ноют после зимних вечеров в библиотечном кресле с прямой спинкой, где я порчу глаза над заляпанными купчими, расплывающимися свидетельствами о смерти, неразборчивыми корабельными манифестами. Я встаю с кресла изможденным и, конечно, сутулюсь. А с прической вроде бы все не так уж плохо. Волосы у меня от рождения тонкие и редеющие на макушке – это факт, я их поэтому и не стригу по бокам, только немного под ушами. Не поймите меня неправильно. На лысину я их не зачесываю. Нет ничего вульгарнее для взрослого мужчины, чем зачесывать волосы на лысину. Я расчесываюсь утром, а потом практически предоставляю голову воле ветров. Да, признаю, одежда устарела на несколько сезонов. И что с того? Я никогда не гнался за модой и не доверяю мужчинам, которые следят за последним стилем, – я сейчас про близнецов с их дорогими и красочными парными свитерами. Возможно, конкретно этот мой костюм (голубой вельветовый пиджак с накладными карманами, брюки «для охоты на уток» из камвольной шерсти с протертыми и грязными штанинами – все то, в чем мне удобно) постороннему покажется несоразмерным и тесным, а то и давящим. Признаю, недавно я прибавил пару сантиметров на талии. Как я уже говорил, я не становлюсь моложе. Конечно, из-за того что я чуть располнел, одежда на животе натянулась. Рукава уже можно и отвернуть. Не повредит отдать пиджак портному, чтобы поправить лацканы. Но, подозреваю, Хайрам бы не придирался к моей внешности и манере держаться, не будь у меня на галстуке и рубашке столько крови – крови Максвелла.

– То, что я на этой неделе не брился, еще ничего не значит, – сказал я. – Я только хочу помочь. Я хочу, чтобы все ладили. Я хочу, чтобы мы все снова были счастливы.

Как это прозвучало? Горестно? Нежно? Надо пояснить, что, несмотря на антипатию к нашему старшему брату, к его злобным выпадам, среди нас – и я уверен, что это относится к каждому брату, – все еще нередко жила надежда на какую-то доброту и ласку, пусть даже на тень восхищения мнением или чувством, чем угодно. Понимаете, в его присутствии мы чувствовали себя детьми – детьми, застигнутыми в худшие моменты взросления, во время чистейшего и ужасающего понимания собственной ничтожности в большом мире; и во взрослом возрасте чувствовать эту ничтожность мучительно тяжело, потому что это форма регрессии, а значит, это унизительно. Поэтому, несмотря на нелюбовь – несмотря на все, – мы жаждали уважения престарелого брата.

Он с трудом распрямился и снова мучительно втянул в себя воздух. Слушать его было больно.

– Веди себя как мужчина. Прими ответственность за свои зловредные мысли и безнравственное поведение.

Хайрам мог иметь в виду лишь одно. Полагаю, выше я уже упоминал, что наш брат Эндрю – славный парень, болеющий сердцем за обделенных, – недавно взял в привычку пускать по кругу шляпу для сбора пожертвований в пользу бездомных, нашедших пристанище на открытом лугу за высокими каменными стенами нашего дома. Эта шляпа – поношенный хомбург: серое сукно, узкие поля и глубокий залом, темный материал, давно потемневший еще больше из-за чьих-то жирных волос. В эту емкость отправлялись банкноты и монеты из наших карманов. Шляпа ходила по рукам. Открывались кошельки. К концу вечера выручка Эндрю могла стать весьма внушительной.

Время от времени шляпа с деньгами оказывалась на столе. Кто-нибудь положит да и оставит без присмотра, если где-то происходит что-то интересное – завязывается ссора или Грегори торжественно зажигает свой великолепный пылающий десерт, пропитанный коньяком.

Пока что давайте ограничимся тем, что я точно помню, сколько позаимствовал – за годы – из шляпы и что это всего-то чуть меньше восьмисот долларов.

– У меня в последнее время туго с наличностью! Что тут такого? Я все верну! – закричал я на Хайрама.

Чтобы это подчеркнуть и ярче проиллюстрировать кротость своего характера, я сделал два шага и внезапно, драматически, словно сомлев, рухнул ему в ноги. Я опустился на четвереньки и принялся собирать поломанные лилии. Как уже упоминалось, несколько бледных бутонов упали прямо на большие черные туфли Хайрама с загнутыми носками. Этот банальный и одновременно яркий символизм черного и белого не ускользнул от меня, пока я один за другим поднимал сломанные цветы. И еще один, и еще. В напряженных ситуациях люди часто ведут себя наперекор или даже прямо противоположно собственным твердым ожиданиям. Факт остается фактом: в приступе гордыни я уничтожил подаренный букет. Сейчас я это упоминаю не для того, чтобы оправдать свой ничтожный поступок – то, как встал на колени, сдался Хайраму, – но чтобы донести простой постулат: когда подлинный конфликт достигает кульминации, время словно замирает, происходит всплеск адреналина, бросает в жар и в холод одновременно, потому что надо решиться на правильный поступок. Я уверен, что, по мере того как поколение за поколением стараются приспособиться к боли и страданиям, неизбежным в семейной жизни, это накладывает отпечаток на фамильный характер, оставляет поддающийся расшифровке след и дает подсказки, как формируется отдельный характер.

Первый Даг в истории Нового Света умер при родах в глуши в 1729 году.

Другой Даг, кузен первого, по общему мнению, был умным и чутким ребенком, но он погиб в раннем возрасте, упав с лошади.

Следующий Даг успел достичь подросткового возраста, но скончался от травм, свалившись с крыши.

Племянник и тезка этого Дага умер в пять лет, когда лодка с ним и другими домочадцами перевернулась на черной реке, что змеится через горы на западе.

После этого какое-то время Дагов в нашей семье не было. В 1854 году еще один появляется в приемных списках подготовительной академии под управлением шотландца, верившего в богоугодность детского труда и ледяных ванн. Нужно ли договаривать? В последующие десятилетия за именем Даг так и тянулся плотный шлейф суеверий и страха смерти.

Так я возвращаюсь к ситуации, сложившейся с цветами и Хайрамом тем вечером в красной библиотеке. Разве же мог я, взрослый Даг, наследник столь многих Дагов, так красиво растративших жизни задолго до зенита, упустить шанс создать великолепный и благородный поведенческий прецедент, подать славный пример всем братьям и любому Дагу, которому однажды выпадет удовольствие называть меня своим предком? Я не считаю то, что распростерся перед Хайрамом, капитуляцией. Ни в коей мере. Встать на колени ради цветов – это победоносная демонстрация готовности забыть о бессмысленных препирательствах во имя содружества и взаимопонимания. Опуститься на пол было даже приятно.

Ковер был до неприличия грязным. Кто здесь отвечает за уборку? Я заглянул под кресла с ножками в виде звериных лап и увидел пыль, рваные бумажки, засохшие крошки и сигаретные ожоги, прогоревшие дочерна спички и множество серых кучек, – должно быть, тайком сбитого сигаретного пепла. И сам ковер был шершавым на ощупь: сама ткань словно стала песком и грязью, от нее мерзко пахнуло чем-то мокрым и дохлым. Сколько здесь было по рассеянности пролито послеобеденных портвейнов, от которых остались лишь сахарные лужицы, кормившие насекомых и пропитавшие старую ткань вплоть до самой пенопластовой основы и трещин в паркете, что так стонал под нашими туфлями и сапогами, грохотавшими туда-сюда – в туалет, к порношкафчику, к столу с напитками?

Клетчатые гетры Хайрама сбились у него на ногах. Одна вовсе сползла. Да ей особо нечего было прикрывать. Кожа была мертвенно-бледной, в бурых пятнах. Хайрам подтягивал брюки высоко. Завязывал под самой грудной клеткой. Если присмотритесь, многие старики носят штаны именно так. У Хайрама они были зеленого цвета и не гармонировали с носками. Туфли, как я уже говорил, были черными и огромными. Они приковали все мое внимание. Можно сказать, очаровали. Я потянулся за цветком, упавшим поперек мыска туфли. Та, словно в ответ, двинулась руке навстречу. Конечно, это просто Хайрам сместил ногу. Но для меня, лежащего на животе на вонючем ковре, этот объемный черный загнутый носок словно самоактивировался, словно сам решил поднести мне белый бутон. Очевидно, загнутый носок туфли Хайрама – не живое существо. Я это знал. Просто вблизи туфля выглядела такой большой, и вытянутой, и впечатляюще толстокожей, со шнурками-усиками и носком, поблескивающим, словно мокрый нос животного.

Ее захотелось погладить.

Возможно, если бы я приласкал туфлю, то и на душе бы полегчало. Я нахожу, что меня время от времени успокаивают небольшие жесты самоуничижения, истинное соприкосновение с чувствами одиночества и стыда.

Я пополз к туфле. Туфля была правая, не левая. Она стояла рядом со своей товаркой внутри открытой металлической клетки – трубок ходунков. В полуметре от меня. Я распростерся ничком. В руках был десяток переломанных лилий. От них остались лишь ощипанные стебли, да и те погнулись. Опавшие лепестки рассыпались по всему ковру. Я продвигался вперед. Пожалуй, можно сказать, что я подкрадывался к туфле Хайрама. Полз, не высовывался, выслеживал добычу. Ковер источал вкусный тяжелый запах. Я вдохнул его. Туфля ждала. Она словно взирала на меня. Крошечное тиснение на передках складывалось в изящные кружевные арабески, ангельские водовороты в черной коже.

Какие толстые подошвы.

Я подполз ближе, еще чуть-чуть – и хоть целуй туфлю. Мое дыхание затуманило ее блеск. На носке виднелась пыль. Внезапно внутри туфли шелохнулась нога Хайрама, и на миг я испугался, что слишком осмелел и теперь спугну туфлю. Но она осталась на месте. Движение было слабым – Хайрам всего лишь потянулся, перераспределил вес, чтобы встать устойчивее. Естественно, из-за легкого движения мысок натянулся и расширился (во многом как спина отдыхающего зверя, когда он ворочается или потягивается со сна), и это – дышащее расширение туфли – мне показалось совершенно жизнеподобным; да так оно и было; нога старика Хайрама, как говорится, била копытом от избытка энергии – столь очаровательная и манящая, столь откровенно дружелюбная, что меня всего омыло волной тепла. Я был счастлив. И в этом восторге смог сделать то, ради чего полз по грязному полу: бросил лилии и погладил загнутый носок туфли Хайрама.

Похоже, туфле понравилось. Я слегка сжал ее. Почувствовал запрятанную внутри ступню Хайрама. Туфля слегка придвинулась, словно принюхивалась, словно отвечала на мое прикосновение. И с каждым ее слабым тычком накатывала волна удовольствия – физические ощущения, рождавшиеся где-то глубоко внутри меня, в животе. Захлестнуло чудесное чувство умиротворения и покоя, которое я могу назвать только падением напряжения во всем теле. По рукам и ногам разбежались миниатюрные волны удовольствия, и я смог наконец вдохнуть полной грудью; с каждым выдохом я словно нежно испускал из себя все тревоги и тяжести жизни. Как же приятно было лежать на полу. В правой руке – черная туфля Хайрама. Вот штанины Хайрама, а вот – тонкие ножки ходунков. Лепестки лилий походили на водяные цветы, колыхавшиеся на поверхности темного, безмятежного течения – ковра. Сигаретный пепел у ножек кресел стал выше, его горки напоминали мне вулканы. Во всех направлениях двигались караваны ног братьев. Самые разные виды обуви представали перед моим взором: лоферы и кеды, зашнурованные оксфорды и водонепроницаемые рабочие ботинки, дорогие кроссовки и сапоги ковбоев и наездников, мокасины и шлепающие домашние тапочки, сандалии с носками – все на свете, десятки топочущих башмаков; и, глубоко вдыхая на протертом до ниток ковре, я ощущал совокупную отдачу от каждого шага, слабые ударные волны, разбегающиеся по полу и ковру.

Что за славное чувство. Вибрирующий массаж. Я выдохнул, позволил себе расслабиться и на миг задумался о других братьях, лежащих на полу.

Ближайшим был врач. Лицо его побагровело, глаза опухли. Я вообразил себе, что топот ног братьев, сотрясая пол, мягко разминает Барри спину и снимает боль.

В нескольких шагах от Барри лежал Вирджил. Он свернулся калачиком вокруг расшитой подушки. Он дрожал – было видно, как подергиваются плечи, – но, как я уже мог сказать выше, в его случае это обычное дело во время сна. Дрожь не выглядела болезненной. Очевидно, вибрация пола успокоила Вирджила.

Как и Макса. Он все еще лежал на спине, кровь из носа больше не шла, вся его поза стала более свободной. Половицы явно помогали ему расслабиться.

Этот феномен – когда бездумное хождение по комнате вызывает доброкачественный побочный эффект, лечебный массаж тела, – стоит приводить как пример спонтанной внутрисемейной поддержки и заботы. Несомненно, такая непредумышленная забота распространена в больших группах. Возможно, даже у других видов со сложным устройством общества – у термитов и пчел. Меня невероятно радовала мысль о том, что мои братья идут по своим делам и при этом по счастливой случайности укрепляют чужое здоровье. Так и должны сосуществовать члены семьи. Могу честно заявить, что в то мгновение, лежа на животе и глазея на пепел, раненых, моцион обуви, в то мгновение я любил своих братьев.

Я еще раз твердо сжал загнутый носок туфли Хайрама, потом подполз ближе и обнял его. Мягко прижался щекой к холодному мыску. Ампулы с лекарствами и шприцы для подкожных инъекций, лежавшие во внутреннем кармане пиджака, неудобно впились в грудь. Я не возражал против этой боли. Напротив, иглы меня успокаивали. По полу раскатывалась дрожь, слышалось, как из темных каньонов книжных шкафов лает доберман Стрелок. Лежать на туфле было так удобно. Запахи кожи и резкого черного лака что-то навевали, но я не мог понять что: необъяснимое воспоминание о чем-то вроде печали, но не совсем печали. Некоторые ощущения так и поджидают, когда их пробудят какие-либо звуки или ароматы. Все знают о могуществе органов чувств. Глубоко залегающие воспоминания описывают первые манифестации «я». Лежа на туфле щекой, как на подушке, принюхиваясь к коже, я уносился мыслями во времена слишком далекие, чтобы их можно было вспомнить. С нешуточной уверенностью чувствовал, что остался в мире один, что нет ни братьев вокруг, ни единой души на лугу за стеной нашего сада. Мне представилось, что наш сад полон зеленых деревьев и молодых цветущих растений. Особенно ярко перед мысленным взором прошел пылающий разноцветьем розарий. Полагаю, это туфли Хайрама и его крем для обуви с запахом плодородного чернозема вызвали образы красных цветов, ползучих лоз, покачивающихся на ветру ветвей.

– Даг.

Мои глаза были закрыты. Открывать их не хотелось.

– Даг.

Из окна потянуло холодом. Меня передернуло. Пол тоже был холодным.

– Даг. Посмотри на меня. Даг, – произнес голос. И снова я услышал лай. Испуганный и какой-то далекий. С тем же успехом он мог бы быть и близко. Я почувствовал, как меня трогают за плечо, поднял глаза и увидел, что надо мной склонился Спунер. На его лице была написана тревога.

– Отпусти ногу Хайрама, – сказал он мне на ухо.

– Спунер, это ты. Слава богу. Дай выпить. Пожалуйста, дай выпить.

Тут туфля Хайрама брыкнулась и стала вырываться. Я не собирался ее выпускать, но она ударила в лицо, а Хайрам воскликнул:

– Уберите его от меня! Он опасен!

– Погоди, Хайрам, – сказал Спунер и присел рядом со мной, взял меня за запястье и стал мягко отнимать руку от туфли.

– Даг, нельзя хватать людей за ноги. Это нехорошо.

– Дай выпить, Спунер. Дай, будь другом. Я знаю, у тебя есть.

– Не уверен, стоит ли, Даг. – Он потянул за запястье, но я держался крепко. – Ты сам в курсе, что бывает, когда ты выпьешь, – сказал он, пыхтя от натуги.

– Ничего не будет. Мне бы один глоточек. Ничего не будет.

– Ты всегда так говоришь, Даг.

– И я говорю серьезно.

Он задумался.

– Если я дам тебе глотнуть, ты отпустишь ногу Хайрама?

– Да.

– Обещаешь?

– Да.

Он перестал тянуть. Отпустил мою ладонь и залез себе за пазуху. Там-то он и носит красивую оловянную фляжку с коньяком. Не передать, как я был рад фляжке Спунера. Она всегда при нем. Словно она его часть. Ее пробка находится внутри стеклянного стаканчика, который крепится к фляжке изящной серебряной петлей. В нее помещается полпинты. Старинная.

– Отцепите его от меня! Поскорее! Я хочу ужинать! – приказным тоном произнес Хайрам.

Теперь я вспомнил об остальных братьях вокруг, чистых воротниках рубашек и выбритых лицах, блестящих под тусклыми люстрами. Я смог разглядеть Пирса и Джейкоба, Аллана и Ральфа, Ника и Сола, а чуть поодаль, сразу за ходунками Хайрама, – Джо, который небрежно держал все тот же французский эротический рисунок восемнадцатого века на потемневшей бумаге.

– Только глоточек, Даг, – сказал Спунер.

– Только глоточек, – подтвердил я. Там, где пнула туфля Хайрама, все болело. Вокруг глаза все онемело и покалывало. Шприцы в кармане давили в грудь. Я услышал голос из толпы, объяснявший кому-то ситуацию:

– Он вцепился в ногу Хайрама. И не отпускает.

Другой голос добавил:

– Он однажды и в меня так вцепился. На мне были походные ботинки. Даг запутался в шнурках, и я никак не мог его стряхнуть. Жуткое дело.

Голос продолжил перечислять детали. Я не вслушивался. Из куртки Спунера показалась оловянная фляжка, он одним мастерским движением отвинтил ее стеклянную крышку и вынул пробку. Не будет ли преувеличением сказать, что как раз этого я и ждал с самых сумерек? Быть напоенным из фляжки брата! Вот оно, счастье. Я взял металлическое горлышко в губы и присосался, как сосет теленок, чтобы ощутить себя в безопасности, чтобы ощутить тепло внутри, чтобы стать сильным.

Глоток получился немаленький, учитывая диаметр горлышка, и потому я остался весьма доволен собой.

– Можете забирать, господа, – сказал Спунер ближайшим братьям, и я почувствовал, как мужские ладони смыкаются на моих руках, и потом горлышко покинуло меня, а затем меня подняли с ковра. Вдалеке прозвучал колокольчик. Нас звали к ужину. Встав, я обнял брата в знак благодарности за то, что он мне помог, чем сильно его удивил. Народ потянулся к дубовому столу, и достаточно было просто стоять на месте, чтобы тебя подхватило потоком братьев, пробирающихся к своим местам. Оно и понятно: было поздно, все много выпили, а из еды пока предлагался только арахис. Поэтому теперь многие покачивались из стороны в сторону, учуяв угощения, которые вкатили на тележках в северную дверь библиотеки Джейсон и Джошуа. Впереди, над горизонтом колышущихся голов, братья-везунчики уже прибывали к дубовому столу и ставили стаканы воды у излюбленных мест или небрежно накидывали пиджаки на спинки, чтобы застолбить стулья, не принадлежащие им по плану рассадки Джеремайи. Братья в арьергарде переступали через Вирджила. Ноги шаркали, паркет стонал и стонал. В этой торжественной процессии, подмявшей под себя лежащего Вирджила, никто не говорил ни слова. Кое-кто курил, местами вдоль очереди плыли облачка или поднимались к потолку струйки сигаретного дыма.

Теперь выяснилось, что, пока я отдыхал, Донован разжег огонь в камине. Тот действительно пылал. Сухие поленья трещали, дымоход тянул, все было замечательно – за тем исключением, что в трубе проживают летучие мыши. Ничего нового. Никого особенно не удивляло, когда из камина вырывались три-пять мышей и нарезали восьмерки вокруг шнуров, на которых висели люстры. Специально на этот случай у нас имелись длинные сачки.

Той ночью сачки похватали тройняшки – Герберт, Патрик и Джеффри – и отправились на охоту за мышами. Тройняшки – профессиональные танцоры, так что задача им вполне по силам.

– На ужин свиная корейка, – сказал я тихо в спину передо мной.

Это был Рекс. Он ворчливо ответил:

– Хоть бы раз внесли в меню что-то новенькое.

Я спросил его о том, не видел ли он в толчее Спунера. Он сказал, что нет. Потом добавил:

– Хватит наступать мне на пятки, Даг.

Я и не замечал, что наступаю, поэтому извинился и отодвинулся. Позади меня шли Милтон, Пирс и Филдинг. Я спросил их о том, не видели ли они где-нибудь Спунера, но никто не видел. Филдинг держал запчасти разбитой камеры. Мимо с криком «Наверху!» пронесся один из тройняшек, размахивая огромным сачком, – он гнался за мышью, которая, судя по всему, сейчас повисла на роге оленя. Все обернулись посмотреть, но, когда охотник добрался до головы, мышь уже улетела.

– Это Патрик, – сказал Милтон.

– Это Джеффри, – заметил Пирс.

– Нет, – возразил Милтон. – Это Патрик.

– Джеффри.

– Патрик.

– Не знаю, как ты можешь настолько ошибаться. Это явно Джеффри, – сказал Пирс.

– Спорим?

– Спорим.

– Это мог быть Герберт, – предположил Филдинг, неуклюже пытавшийся на ходу собрать осколки камеры в единое целое.

– Это не Герберт, – сказал Пирс и пояснил: – Герберт толстый.

Наступило молчание. Потом Филдинг заявил:

– Да они все толстые.

– Они давно бросили танцы, – вставил я свои пять центов. – Колено повредил один, а ушли все вместе, идиоты.

Снова молчание. Мы приближались к столу, но дорогу загораживала толпа. Кто-то уже сел, остальные бродили со стаканами воды. Я увидел впереди Закари и напомнил себе держаться от него подальше. Джейсон и Джошуа чиркали спичками, разжигая огонь под мармитами.

– Ставлю двадцатку, что это Герберт, – сказал Филдинг. – Каждый ставит двадцатку, победитель забирает всё.

– Тогда можешь сразу отдать деньги, братец, – ответил Милтон, – потому что я чувствую вибрации людей, и мое чутье говорит, что это Патрик.

Потом он обратился ко мне:

– Даг, поучаствуешь?

– Даг не может участвовать, Милтон, – сказал Филдинг. – Мы делаем три ставки на трех человек. Что делать Дагу – ставить, что это и Герберт, и Патрик?

– Ах да. Твоя правда.

– Даг может держать банк, – предложил Филдинг. – Ты не против, Даг?

– Давайте.

– Все даем Дагу по двадцатке.

Так я и получил скромный краткосрочный заём. Деньги я сложил для сохранности в бумажник. К этому времени мы – наша небольшая компания – уже добрались до дубового стола и ужина, где нам пришла пора расстаться и отправиться на поиски предназначенных мест. Под этим я имею в виду, что Милтон, Пирс и Филдинг пошли в одну сторону, а я принялся пробираться через толкучку совсем в другую.

Итак, настала та часть вечера, когда наконец мы все собирались за столом одной семьей.

Как всегда перед ужином, Джеремайя направлял движение и выходил из себя, когда люди забывали или отказывались сесть там, где требовал план.

Точная схема – разноцветная, вся в пятнах от ластика – была нарисована на строительном картоне, метр на полтора в развернутом виде. Во главе стола – Хайрам. Этот параметр не меняется никогда – внесен тушью, – ведь кто посмеет занять его место? Согласно схеме, Хайрам сидит спиной к окну-розетке, на деревянном стуле, напоминающем, разумеется, трон. За ужином Хайрам выглядит на своем кресле-переростке совсем крошечным: видно одну макушку да как тянутся из-под стола за приборами пятнистые руки. К счастью, слева от Хайрама сидит Донован. Он нарезает старику овощи кубиками и помогает поднести вилку ко рту. Это одновременно трогательное и удручающее зрелище. На углу стола, сразу за Донованом, сидит Лестер. Они похожи и родились в один день, хотя Донован старше на несколько лет. Пока Донован нарезает еду Хайраму, Лестер составляет ему компанию. Они закадычные друзья. За углом первым за длинной стороной дубового стола сидит брат Портер. За Портером согласно схеме сидят Чак, Генри, Дрейк, Эрик и Фил. Все эти имена вписаны лимонно-желтым карандашом. Дальше становится только хуже. Фрэнк, Ноа, Джим, Вон, Деннис, Том и еще кое-кто занимают отмеченную синим тихую зону, где никто не разговаривает, разве что попросит передать соль или картошку. Тихую зону давным-давно учредил Джим, который как-то раз решил, что наш ужин настолько шумный, что ему уже невмоготу. Само собой разумеется, этим молчаливым едокам приходится несладко из-за противоположной стороны стола. Первый справа от Хайрама – Ричард. Хайрам любит Ричарда, а тот тепло относится к Хайраму; оба не могут похвастаться крепким здоровьем, – может, в этом и вся причина; как я вроде бы уже упоминал выше, у Ричарда неврологическое расстройство. Кому захочется смотреть, как бешено мотается его голова, когда он поднимает стакан? Шеймус часто проваливается в сон, – видимо, поэтому Джеремайя разместил его рядом с больным трясучкой. Когда Шеймус не спит, они с Хайрамом ударяются в воспоминания о давно ушедших временах футбольной славы. За правым углом идут подряд друзья-приятели. Ральф, Ник, Аллан, Джейкоб, Аарон и Рэймонд сидят вместе на одних и тех же стульях столько, сколько мы помним. Они, как правило, ведут себя прилично, хотя повышают голоса, когда разговор заходит о деньгах. После этой группы следуют буяны, которые напиваются красным вином и потом докучают соседям в тихой зоне напротив. Все согласны, что Топпера, Темпла, Дензила, Фиша и Монго надо рассадить, но Джеремайя этого по каким-то своим причинам не одобряет. Рядом с Монго сидит Саймон, ненавидя каждую минуту ужина. Возле Саймона место Джонатана. Дальше на плане жирным красным мелком показана трехместная «палата» из Антона, Ирвинга и нашего врача Барри. У Антона хроническая депрессия, а Ирв принимает клозапин, чтобы прекратить зрительные и слуховые галлюцинации об ордах мародеров, которые несутся через наш луг, чтобы напасть лично на него и растоптать. Барри часто берет у обоих кровь на анализ; еще он предпочитает следить за их рационом, и это главная причина, почему эта троица сидит рядом с вегетарианцами-левшами – Фостером, Эндрю, Илаем, Милтоном, Пирсом, Филдингом, – отмеченными зеленым карандашом. Место напротив вегетарианцев всегда остается пустым. Это место Джорджа. Если Джордж когда-нибудь явится на ужин, стул будет его безо всяких вопросов. После Джорджа идут близнецы, но только одна пара – Майкл и Абрахам. Джеремайя против слишком крупных клик – из-за них возникают мертвые участки и портится настроение за столом, – плюс он уже милостиво разрешил Джиму создать его тихую зону. За близнецами следуют некоторые молодые отцы: Клей, Сет, Видал, Густав, Джо. Им запрещено читать порнографию за едой, но Джо, как правило, похищает-таки из стеклянного шкафчика пару красивых и скабрезных картинок, чтобы разложить их на дубовом столе. Это оскорбляет Уинстона и Чарльза. Завязываются ссоры. В драки ссоры переходят редко. Уинстона и Чарльза всегда успокаивают братья Лоуренс и Питер с противоположной стороны стола. После Уинстона и Чарльза идет Винсент, а после Винсента – Пол, потом Рассел, потом Спенсер, потом Серджио. Серджио – хороший собеседник, умеет поддержать разговор. Напротив, с правой стороны стола, сидят Кристофер, Стивен, Зигфрид – этих троих водой не разольешь, – после чего следуют еще два молодых отца, Брайс и Датч, а рядом с Датчем, отмеченный ярким-ярким оранжевым цветом, – я так и не понял почему, – ваш покорный слуга. Место незавидное, как ни посмотри. Справа от меня располагается Джек в своем костюме для сафари. Потом уже лучше не становится. Сразу справа от Джека, в двух местах от меня, мы находим последних близнецов – Скотта и Сэмюэла, а за ними сидит Кевин. Означает это, что поговорить не с кем, ужин – в тягость, а на другой стороне стола помощи не найдешь, потому что там вот кто: Рекс, мистер Ворчун; Бертрам, мистер Кровь из Носа; Уолтер, мистер Кабан с Двойным Подбородком. Дальше следует несчастный Вирджил, который любит Уолтера не больше меня. С Максом хотя бы интересно пообщаться. Он сидит далеко, в конце стола, но нам иногда удается поговорить, перекрикиваясь через головы Кевина, Ангуса и остальных на углу. Если Макс не приходит на ужин, мне всегда сложно. В этих случаях Закари, сидящий на стуле рядом с Максвеллом, занимает больше места. На самом деле для Закари хорошего места и не найдешь. Он задирает всех, не щадит никого. Боб хотя бы может одернуть, когда Закари тянется стащить остатки с тарелки Альберта. Альберту повезло, он к своему состоянию приспособился – для него слепота скорее испытание, чем лишение. Этим незрячий брат совсем не похож на Хайрама, чье тело отказывается подчиняться даже в простейших стремлениях к комфорту и подвижности. Свобода воздействовать на материальный мир действительно поддерживает чувство собственного достоинства. Жестокость Хайрама, такая предсказуемая, во многом лишь единственный оставшийся ему способ выразить свою волю. Думаю, мы все это понимаем.

В конце, за длинными рядами сидящих лицом друг к другу мужчин, за тихой зоной, шумными бабниками и леворукими вегетарианцами, между Бобом и Альбертом по углам дубового стола, вдали от Хайрама и с открытым видом на горящие канделябры и дымящиеся мармиты, серебряные ложки и наши раскрасневшиеся лица, под сияющим фиолетовым окном, словно парящим во тьме за деревянным троном Хайрама, – так вот там, глядя на все это и многое другое из конца нашего удивительно длинного стола, во второй его главе, сидит наш Бенедикт.

Иногда Бенедикт приносит с собой «работу» из энтомологической лаборатории – живой образец в банке или, если повезет, сразу несколько. Братья обступают его и слушают рассказы про прозрачную яйцевую камеру на головогруди черного жука с рогами и тяжелым панцирем, который тверже и прочнее наших демитасов из костяного фарфора. Если нам действительно везет, Бенедикт расставляет своих жуков на столе, чтобы они состязались на скорость. Тут обычно делают ставки, дают имена любимым жукам, рисуют майонезом финишную черту. И не подумаешь, что гонки жуков так волнительны. Зачастую жук сворачивает, лезет к кому-нибудь в суп и сучит лапками, перед тем как утонуть. В вечера, когда мы, братья, не ладим, это хорошо разряжает обстановку. Кто-нибудь из близнецов обязательно крикнет: «Бенедикт, убери своих козявок со стола! Они же все в микробах!» Бенедикт терпеливо объясняет в ответ, что его жуки чистые, что болезни переносят тараканы и люди.

– Чем скорее все рассядутся, тем быстрее подадут первую перемену блюд! – закричал на нас Джеремайя. Никто не обратил внимания. И чего он разорялся? Толпы не склонны никого слушаться, и мы не исключение из правила. Толчея царила такая, что было практически невозможно не врезаться в соседей.

– Простите, извините, – бормотал я, пробиваясь к посудному шкафу за тарелками. Чтобы добраться до них, я уперся в спину Джонатана и с силой толкнул. Он пошатнулся вперед, воскликнув:

– Не толкайтесь!

– Я не толкаюсь! – соврал я. – Это меня кто-то толкнул! Тут же как в зверинце!

Свет погас и в этот раз не загорелся снова. Все ненадолго замерли, ожидая, когда двадцать ржавых люстр опять заработают. Во время этого затишья я внезапно с силой толкнул Джонатана, словно на футбольном поле. Я не видел, куда он упал.

Свет вернулся, а я добрался до тарелок намного раньше многих.

– Даг, – окликнул кто-то рядом. Я притворился, что не расслышал, и направился к дубовому столу и свиной корейке в мармитах. Похоже, эта же мысль пришла в голову большинству братьев. Здесь в очереди не ждал никто. Какие там очереди – только плотная роящаяся толкучка вокруг еды.

В таких ситуациях приходит на выручку мой футбольный опыт.

Я сунул пустую теплую тарелку под мышку, вторую руку выставил перед собой как таран, согнув в локте, опустил голову и ринулся в толпу.

Первым я врезался в Рэймонда. Он смотрел в сторону, чем я и воспользовался, толкнув его в солнечное сплетение. Это вышибло дух из его легких, а заодно и тарелку из его рук. Разбитая тарелка немедленно привлекла внимание, а я тем временем сумел быстренько проскочить между Топпером и Винсом. Пришлось пригнуться и рискнуть равновесием, но, к счастью, я наткнулся на Пола и воспользовался им как опорой. Свою тарелку Пол удержал, но сам завалился на Денниса, чем открыл передо мной прямую дорогу – без видимых препятствий, не считая Альберта и Монго. На мой взгляд, на слепого нападать нехорошо. А Монго для меня великоват, чтобы разом сбить его с ног, хоть он и медлителен. Я побежал прямо на него, как на поле, а в последнюю секунду резко вильнул влево и обошел. Перехитрить Монго было приятно, даже очень. Теперь я уже верил, что меня не остановить. Я не учел Ричарда. Ричард вышел из-за Майкла и Абрахама. И встал прямо между мной и едой. Его голова так и ходила ходуном – вверх-вниз, вверх-вниз. Мне хотелось его сбить. Если бы я так и сделал, мне бы устроили выволочку за то, что я толкнул человека с больными нервами. Раздумывая, что делать, я стал бежать на месте. До меня уже доносилось благоухание корейки, и было оно божественно. Я решил, что Ричард, в конце концов, настоящий мужчина и может выдержать удар. Сделал глубокий вдох и с силой ринулся вперед, нацелив локоть ему в почки. Однако я потерял равновесие, пришлось упасть – другой альтернативы я не видел. До стола оставалось меньше пяти метров. Хороший получился раш, я остался собой доволен.

– Даг.

Снова тот же голос, что окликнул меня у серванта. Голос Шеймуса. Он не спал.

– Славный раш, Даг. Некрасиво свалился под конец, зато не упустил тарелку. С таким настроем на матчах и побеждают. – Он протянул мне большую руку. – Рад видеть, что ты готовишься к воскресному матчу против «Епископальных священников».

– Мы их сделаем, – сказал я.

– У тебя тут серьезный фрикционный ожог, Даг, – заметил Шеймус. – Надеюсь, это не игровая рука.

Он был прав. После падения все предплечье покраснело. К счастью, рука действительно была не игровая. Стоило заметить красноту, как пришла и боль.

– А что у тебя с лицом, Даг? Похоже на фингал под глазом. Ты не ударился о стул?

– Меня пнули.

– Не повезло, – сказал Шеймус. – Кто тебя пнул? Возьмем его в команду.

– Хайрам.

– Хм. В свое время Хайрам превосходно доносил мяч до зачетной зоны, но сейчас он слабоват для контактного спорта. – Шеймус помолчал, видимо в знак уважения к подвигам нашего мудреца на поле. Наконец он объявил: – Все мы стареем и умираем.

Вот зачем он об этом за столом?

– Как по-твоему, ты прожил хорошую жизнь? – спросил я брата. – В смысле, если пришло твое время, если сейчас у тебя найдут смертельную болезнь или ты упадешь с высоты, как думаешь, ты бы гордился всем тем, что сказал и сделал?

– Да, – объявил он; потом, похоже, задумался. – Но и нет. Как бы и да и нет. Как и у всех.

Я промолчал. Потом Шеймус сказал что-то еще, но я не разобрал из-за застольного гвалта. Гомон сотни мужчин за едой усиливался хорошей акустикой помещения. Высокие своды отражали звук во все стороны. В разгар ужина, когда вилки и ложки звенят о тарелки, трудно определить направление и расстояние до источника звука, особенно до голосов, которые словно на миг выплывают, возбужденно провозглашают что-то смелое безо всякого контекста («Я знаю о вращательной манжете все!» – услышал я восклицание, и еще кто-то спросил: «Но серьезно, что имел в виду Максвелл, когда сказал: “Бог над нами?”») и сливаются с шумом и гамом.

– Ты слышал? – спросил я Шеймуса.

– Что?

– Эхо?

Мы прислушались, но звук – чей-то приглушенный плач, тихий-тихий, – уже пропал.

– Постарайся до воскресной игры бегать по три захода с двадцатью ускорениями, Даг.

– Обязательно.

Мне хотелось снова услышать плач. Он не вернулся. В воздухе над дубовым столом юркнула черная летучая мышь, которую загонял один из тройняшек, но поймал он только сервировочные подложки. Люди не садились на предназначенные им места. Снова залаял доберман – он выбрался из-за шкафов и нервно метался вокруг стульев. Видимо, засек летучую мышь. Кто-то в толпе предложил открыть окна для мыши. Или мышей. Братья отставили тарелки и приступили к делу. Некоторые из высоких окон закрашены наглухо, но большинство – нет. Одно во главе стола отпер и потом с немалым трудом поднял Брайс. Ему в самом деле пришлось поднапрячься. Древнюю раму перекосило, прогнившее дерево от движения жутко скрипело. Другие окна поддавались так же тяжело, но вот в библиотеку ворвался ветер. Он подхватил страницы манускрипта со стола под африканскими масками. Бумага закружилась в воздухе в центре помещения, пес это увидел и стал взбудораженно носиться кругами, круг за кругом под парящими белыми листами, глядя, как это огромное конфетти опускается и страница за страницей планирует на пол вокруг Стрелка.

Пришло то время вечера, когда все идет наперекосяк и каждый сам за себя.

– Ужин стынет! – крикнул Джеремайя тем, кто открывал окна. Пес, учуяв мясо, бросил бумагу и потрусил через библиотеку к столу.

– Привяжи своего зверя! – бросил кто-то в сторону места, закрепленного за Чаком. Оно было пустым, потому что Чак, прихватив бутылку скотча, перебрался за угловой столик к Леону, Беннету и Солу.

Вокруг бродили неприкаянные братья без мест. Близнецы предсказуемо собрались ввосьмером. Клея, Сета, Видала, Густава и Джо выселили с их законных стульев. Стоял пустым стул юного Джереми – парень остался лежать на спине на лиловом диване с закрытыми глазами, так и не оправившись после нападения Филдинга. У меня возникло такое чувство, будто эта драка произошла много лет назад. Но это было совсем недавно. Который вообще час? Я не осмелился спрашивать. Я вроде бы упоминал, что подобный вопрос может привести к драке. Сет и Видал торопливо обежали стол и схватили оставшиеся пустыми стулья Сэмюэла и Скотта. Тройняшки лишились мест из-за Ральфа, Льюиса и Рода, пока гоняли летучих мышей. Шум становился только громче. Глаза добермана Стрелка поблескивали, слезились. Фрэнк сидел с несчастным видом. Наша корейка исчезала на глазах.

– Уже за десять, – произнес мужской голос рядом.

Я и не заметил, что задал вопрос вслух. Конечно, в царящем вокруг хаосе проще заговорить без собственного ведома, проронить походя сокровенные мысли – и быть услышанным.

– А, да мы всегда садимся за стол поздно, – сказал я, глядя, как мужчины, лишившиеся мест, исступленно носятся туда-сюда вокруг дубового стола, словно играя в «музыкальные стулья». Многие держали в руках тарелки.

Время от времени кто-нибудь говорил: «Ты сидишь на моем месте» или «Прошу прощения, здесь занято?»

Один за другим мечущиеся братья расселись. Джошуа протиснулся боком между Фостером и Эндрю, наклонился к середине стола и зажег свечи длинными кухонными спичками. Из рук в руки переходили декантеры, пока не опустели. Тех, кто уже успел пропустить стаканчик-другой, было просто отличить. Эти шумели больше всех. Широкие загадочные улыбки на раскрасневшихся лицах, восторженные голоса разносятся на весь зал, пока они перекрикиваются через огромный стол.

– Люблю тебя! Ты мой брат! – завопил Льюис Дензилу, а тот, отвечая на тост, воскликнул:

– Ты тоже мой брат, и я люблю тебя, как только можно любить брата!

Тем временем за стульями метался пес, возбужденный и голодный.

– Ко мне, песик, – позвал кто-то, и прежде, чем кто-нибудь успел возразить, Стрелку бросили кусок корейки. Кусок мяса взметнулся по закрученной параболе в самую тьму и скрылся над люстрами, а потом вернулся в поле зрения и на свет, шлепнувшись на ковер у лап Стрелка. Тот вцепился в подачку поблескивающими от слюны зубами.

Практически все ели. В меню были тушеная свиная корейка, горошек (не консервированный), картофельный гратен в укропном соусе, восхитительная запеканка с кабачками и баклажанами, дикий рис для вегетарианцев, булочки на подносах из фольги и салат с латуком и огурцами. Что будет на десерт, держалось в тайне, и я, как всегда, надеялся на кокосовый пирог. Я еще ничего не положил в тарелку. За столом кто-то постучал ножом по бокалу – пришло время объявлений перед ужином.

Дзинь. Дзинь.

Братья оторвались от тарелок. Кевин поставил свой бокал и отложил нож для масла, потом начал:

– У меня краткое объявление. Позволите минуточку вашего внимания? Прошу прощения? Я могу сделать объявление? Сегодня после ужина состоится собрание братьев, которых заботят протечки и отваливающаяся штукатурка в библиотеке. Как некоторым из вас известно, потолок над «Философией сознания» давно подтекал, но тут случилась масштабная протечка. Водой уничтожено от семидесяти до восьмидесяти процентов «Теории познания». В крыше появляются новые щели, из-за них происходит вспучивание на многих участках стен, а также разрушение всего потолка. Когда начнет идти снег, можно ожидать худшего, а снегопад, напомню, прогнозировали на сегодня.

Он сел. Громкий ропот пронесся над столом. Для меня утрата «Теории познания» стала новостью. Еще один нож прозвенел по еще одному бокалу, на сей раз слово взял Эндрю. Он поднялся со своего места среди вегетарианцев-левшей и сообщил:

– Некоторые из нас недавно посовещались и решили, что деньги, собранные для людей на лугу, лучше всего будет инвестировать. В настоящий момент мы изучаем высокодоходные облигации и долгосрочные фонды, гарантирующие надежность и рост. Если рынок сохранит обороты, а взносы продолжат поступать нынешними темпами, лет, скажем, через пять-семь у нас будет весьма солидный оборотный капитал. Это позволит нам помочь нуждающимся, не растрачивая основные средства.

Все закивали. Типичными комментариями были «Хорошая идея» и «Правильно мыслишь, Эндрю».

Дальше пришла очередь Генри. Он поднялся и сказал:

– Я поставлю шахматные доски в обычном месте у «Социологии и урбанистики», завсегдатаи, если хотят, могут прийти на кофе туда, потому что час уже поздний. Пара слов для новых игроков, которых может заинтересовать древняя мужская игра в шахматы. Как некоторым из вас уже известно, нашему брату Полу в последнее время везет… – Знающий смех нескольких шахматистов. – …И нам очень нужно, чтобы пришел какой-нибудь гений и сбил с него спесь. Пара намеков. Не тратьте время на часах и дважды подумайте, прежде чем разменивать ферзей, потому что в эндшпиле Пола обойти очень трудно. Мы более чем рады любому, кому интересно попробовать.

– Меня никто не победит! – похвастался Пол, и шахматисты снова рассмеялись, и тогда встал Фрэнк и сказал:

– Я вряд ли обыграю Пола в шахматы, но с удовольствием разорю его в покер.

Это, естественно, вызвало еще больше смеха в разных местах за столом. Слышать смех было приятно. Фрэнк дружелюбно продолжил:

– Мы попросим всех, кто сидит за маленькими столами, после ужина убрать свои тарелки, валить ко всем чертям и уступить место нам, серьезным игрокам.

– Иди в жопу! – раздался крик от одного из вышеуказанных столиков. Это рявкнул Чак, видимо уже напробовавшийся скотча. Было не совсем ясно, шутит он или нет. Восклицание Чака прозвучало агрессивно, неловко – на грани. У него проблемы с алкоголем. Ему нужна помощь. Фрэнк, сам уже успевший поддать, мудро предпочел не связываться с собратом-алкоголиком.

– Ха-ха, – усмехнулся он и быстро сел.

После объявления Фрэнка поднялся Том, тоже сообщил насчет какой-то игры. Потом последовали новые объявления, и все тоже об играх (кости, червы – наше обычное времяпрепровождение), хотя про одну я раньше не слышал – «Сухопутная война», отмененная из-за плохих погодных условий. Наконец слово взял Шеймус. Он положил себе еды и вопреки всему добрался до своего стула во главе стола, рядом с Хайрамом. Он встал и (мне показалось, то ли сонно, то ли пьяно: его шатало из стороны в сторону) пробормотал:

– Слушайте. Получасовая тренировка, команда в рубашках против команды без. Позже сегодня вечером. Черт бы подрал этих летучих мышей. Тут холодно. Очень холодно. Футболисты, после десерта и кофе собираемся на разминку у черного дивана. Ой.

Он свалился обратно на стул. Его голова упала вперед и словно потянула его за собой, и он тут же уснул, разлегшись на столе. Все молчали.

После небольшой паузы Шеймус поднял голову и вроде бы осмотрелся. Отодвинул стул, поднялся, медленно ушел в книжные шкафы.

Я воспользовался моментом бессловесной тишины, чтобы сделать собственное заявление. Сразу отмечу, что это мое обращение к братьям было совершенно незапланированным, но все же исключительно прочувствованным и, надо добавить, важным для них. Перед тем как заговорить, я дождался, пока Шеймус исчезнет в «Стихах и пьесах эпохи Реставрации». Как только он совершенно скрылся из глаз, я прочистил горло, распрямился (плечи расправлены, воздух свободно наполняет грудь), расслабил диафрагму, напомнив себе не задыхаться во время речи, и сказал:

– Генеалогия – это не просто система составления родословной. Генеалогическое древо – это живой организм. Это буквально живое дерево, и ветки этого дерева – человеческие жизни, что прочнее любой древесины. Узы, связывающие жизни, жизнь за жизнью, протянуты через время. А человеческие узы – это всегда творения чувств. Исследователь рождений и смертей сам переживает – возможно, в виде далекого и необъяснимого воспоминания – эхо древних привязанностей, все радости и разочарования, что всегда сплачивали людей в семьи. Кто хоть раз навещал кладбище? Кто стоял в тиши среди надгробий и не чувствовал, как по спине пробегает холодок? Ужели я один среди братьев сопереживаю умершим?

На меня навалилась усталость. Пес громко глодал хрящи и кость. В библиотеку повеяло холодным воздухом, мне стало зябко. Я с любовью подумал об остальных Дагах, погибших в младенчестве и детстве, и о будущих, еще не рожденных Дагах. Не слишком ли далеко я зайду, представив, что все души моих тезок сейчас во мне или что одна-единственная древняя душа мчится сквозь жизнь по цепочке людей, носящих это имя?

Я продолжил импровизированную лекцию для братьев. По прикованным ко мне взглядам было ясно, что я захватил их внимание. Я не самый плохой оратор, когда войду в раж. Я находил зрительный контакт с каждым, брат за братом, чтобы создать впечатление, словно обращаюсь к нему – лично, доверительно; чтобы все мои братья прекратили жевать, отложили вилки и вели себя как положено.

– Мертвых не следует бояться. Их духи – внутри нас. Нас населяют мертвые. Я чувствую, что во мне живут духи предков. Танец Короля кукурузы – ночной танец смерти и жизни, растущей из смерти! Холодные ветра грядущей зимы задувают через красную библиотеку! Зима рядом! Кто возьмет нож и вырежет бьющееся сердце Короля кукурузы? Короля кукурузы нужно принести в жертву!

Никто не шевельнулся. Один за другим мои любимые братья отворачивались от меня. Они ерзали на стульях, смотрели на еду на тарелках или на потолочные своды и громоздкие люстры, что нежно покачивались на ледяном сквозняке. Один шутник через несколько мест от меня – не знаю, кто именно, – сказал тихо, но отчетливо:

– Что у Дага с лицом? Его будто избили.

– Он пил, – ответил второй голос поблизости.

Времени искать, кто это сказал, не было. Хайрам резко произнес со своего большого стула во главе дубового стола: «Помолимся» – призыв прекратить разговоры, закрыть глаза и склонить головы.

– Отец наш, благослови нашу трапезу и благослови нас. Не дай нам сражаться между собой без нужды, но помоги вести себя благородно. Пригляди за теми нашими братьями, кто не смог явиться к столу из-за увечий, и прости нас за то, что мы изувечили их. Помоги нам возлюбить всех тварей, людей и зверей, рыб и птиц, и все зеленые создания. Охрани нашу красную библиотеку от возгорания проводки в стенах и не допусти к нам дождь, холод и воров. Прошу, помоги нам сберечь наш образ жизни. А особо мы все просим за Дага, который пообещал подменить квотербека в следующее воскресенье и выйти на поле против «Епископальных священников». Аминь.

– Аминь. Аминь, – вторили голоса вокруг.

Трапеза официально началась. Стол обходили графины с водой и горошек в мисках. Моя тарелка, к сожалению, так и осталась пустой. На моем месте сидел Аллан. Проталкиваясь к главному блюду, я молился, чтобы там осталось хоть что-то. Конечно, нам всегда всего мало. Декантеры уже опустели. Ветер звенел оконными стеклами и задувал свечи на столе. Внезапно над головой пронеслась огромная летучая мышь – так низко, что было слышно ее кожистые крылья, когда она в последний момент уворачивалась от препятствий, – и молодые отцы пригнулись. В это время за столом разгорались многочисленные перепалки:

– Что?

– Он сказал не так!

– Спроси Антона. Он всю жизнь в депрессии. Эй, Антон, тебе это помогало?

– Все, что я могу сказать: когда ты болен, себя надо беречь!

– Что?

– Я четко его слышал, потому что стоял рядом в тот самый момент, когда он упал!

– Эти несчастные люди!

– Кто?

– Антона здесь нет!

– Я не слышу!

– Он сказал: «Бог вдали от нас».

– Кто-нибудь видел овчарку?

– Он сказал не так!

– Я говорю: у него сломан нос, большая шишка и мелкие порезы на руках и лице!

– Бенедикт, убери своих козявок!

– Но я должен заметить, он сказал не так! Я был прямо рядом с ним, а ты тогда даже в библиотеку не вошел!

– Кто?

– Я уверен, что дело в его плече!

– Депрессия – серьезное заболевание!

– Делайте ставки! Делайте ставки!

– Что?

– Что?

Шум и гвалт скоро достигли того уровня, когда уже ничего не слышно. Это может создать чувство отстранения, уютное, но совершенно ложное впечатление отделенности от оживленной толпы. В таком вот изолированном субъективном тумане я и бродил вокруг стола в поисках красного вина.

В руках у меня была тарелка. Я обошел стул Хайрама. Он заткнул салфетку себе за воротник. Было отрадно видеть, как он подкрепляет свои силы. Вставные зубы не выпадали, сам он казался довольным. Я прошел мимо. Братья вдоль стола ели, я здоровался с каждым по очереди. «Привет, Портер». «Привет, Эрик». «Привет, Фрэнк». «Привет, Джим». «Привет, Деннис». Кто-то сложил на полу книги в бумажных обложках, я о них споткнулся. Пришлось схватиться за стул – это был пустой стул Джорджа, и я бы сел на него, но об этом и речи быть не могло, потому что садиться на место Джорджа считается непростительным, и я продолжил путь вокруг огромного стола, за сидящими рядом парами близнецов. Естественно, по длинному столу маршировали четыре-пять жуков. Мужчины шумно болели. Боб придвинулся, положил голову на стол и подул на жука сзади – запрещенная правилами уловка, чтобы подогнать летаргическое насекомое. Жук врезался в бокал и не мог ползти дальше. Другой заполз в масло и вызвал всеобщий смех. Он беспомощно барахтался, словно в какой-то смоляной яме для жуков, и один из близнецов решил не упускать шанс и поднял тарелку, чтобы его раздавить. Я не мог на это смотреть. На дне керамической миски осталась остывшая запеканка, я вывалил ее себе на тарелку. Вилки у меня не было, так что я ел руками стоя и смотрел, как над головой покачиваются на шнурах люстры – взад-вперед, взад-вперед. Их качал ветер. Двадцать золотых маятников. Туда и сюда, вразнобой, каждая с собственным ритмом и плавными отклонениями в разные стороны. Наши люстры на ветру выглядели как огромные хрустальные колокольчики. Смотреть, как они бешено мотаются туда-сюда, было жутко, но высокие окна оставались раскрытыми нараспашку из-за летучих мышей, и это было только начало – первая буря, первый снег в конце осени, канун зимы.

Тройняшка, размахивая теннисной ракеткой, бросился на черную летучую мышь, заснувшую на красной стене. Ракетки против мышей действенней, чем сачки, но и оттирать потом приходится больше. На потолок пристально уставился не один я. Я переживал, что качающаяся люстра сорвется наконец со шнура и свалится нам на головы. Глядя на потолок, я оценил весь масштаб повреждений из-за протечек. Поперек сводов, от свода к своду разбегались трещины; эти черные щели пересекались, на их стыках ширились зияющие кратеры, глубокие впадины, окруженные пластами штукатурки, которые опасно отошли от камня и были готовы рухнуть на нас. Тени от этих вертикальных выступов плясали в подвижном освещении, ритмично двигаясь по потрескавшимся пегим сводам. Тут и там с потолка капало. Одно большое бурое пятно, как мне показалось, до чрезвычайности смахивало на голову. Профиль мужчины. Да. Кельтский нос указывает на север. Вот впадины глазниц. Сколы на краске образовывали серые усы, скрывающие знакомые тонкие губы. Была даже сигарета в углу рта – торчащая балка, одна из проседающих опор, что несут на себе вес потолка, крыши, снега.

– Вы только посмотрите, – сказал я братьям вокруг.

– Куда? – спросил один.

– Над столом. Видишь?

– Где?

– Вон там, – указал я Винсенту, Бобу и Фрэнку силуэт на потолке – лицо, рябое от множества черных дырок.

– Ничего не вижу, – сказал Боб, а Винсент, прищурившись на свет, уточнил:

– Ты имеешь в виду цемент, готовый рухнуть в салат?

– Левее на один свод. Посмотри, когда люстра качнется в ту сторону, и поймешь. Погоди. Вот. Видишь подбородок? – Я продолжал показывать, и скоро все остальные тоже задрали головы. Их глаза искали гневное лицо, что появлялось и пропадало с каждым движением теней.

– Вроде бы вижу. Вон же! Это Франция, – воскликнул наш Боб.

– Франция? – переспросил я.

– Точно. Дырка посередине – Париж, а тот шовный герметик – Ла-Манш.

– Это никакой не Ла-Манш, – сказал я Бобу.

– А как по мне, это просто большое мокрое пятно! – сказал Фрэнк и рассмеялся. Следом рассмеялись и остальные, а Клей, верный себе, выдал безвкусный анекдот о простате. Очевидно, никто не замечал того, что находилось у них под носом. В каком-то смысле это можно понять, и это типично для мужчин в нашей семье, – пожалуй, в принципе мужчин в нашей культуре: они прячутся за юмором перед лицом – прошу прощения за каламбур – печали.

– Они не хотят видеть лицо на потолке, Даг, – произнес голос у меня за спиной. Я обернулся поздороваться. Это был Бенедикт. Я был рад его видеть. Он оглядел меня. – Что у тебя с глазом, Даг?

– Меня пнули.

– Кто?

– Хайрам.

Бенедикт кивнул. Что тут еще скажешь? Мы вместе снова перевели взгляд на потолок, на изощренные тени, на формации света.

– Сходство необычайное, правда? – сказал Бенедикт.

– Да.

– Помню, как в детстве отец злился на нас по всяким пустякам. Не играй в розарии! Не воруй деньги у братьев! Хватит избивать Вирджила! Отец всегда выглядел именно так. Даже сигарета один в один.

– Ты хорошо его помнишь?

– Не очень.

Бенедикт отпил вина. Опустил нос в бокал, глубоко вдохнул, как истинный ценитель. Я наблюдал, как он взбалтывает остатки.

– Но что-то ты о нем помнишь?

– Трудно сказать. Тогда мы были так юны, нас было так много – практически всех возрастов, носились по всей божьей земле.

– Ты же должен был с ним общаться, – не унимался я. – Ты всегда был отличником. Год за годом становился лучшим в классе. Тобой он должен был гордиться. Это тебе доставались все призы. Тебе вообще доставалось все, правильно? Ни о чем не приходилось переживать. Как захочешь, так все и будет, да? Все двери открыты. Да ты практически как сыр в масле катался. Твою мать.

Тут всех остальных перекрыл высокий голос. Трудно сказать, чей именно. Мы пропустили крики мимо ушей, и Бенедикт ответил:

– Ценность личных воспоминаний сомнительна, Даг.

С этим я согласиться никак не мог, о чем и сказал, прибавив:

– Возможно, наши воспоминания действительно не точные и надежные исторические источники. Однако мне кажется, они довольно верно отображают восприятие и эмоции. Наши чувства говорят нам, как мы смотрим на мир! С этим же ты согласишься? Все мы накапливаем воспоминания, мысли и чувства, чтобы толковать и понимать их, как сами сочтем нужным.

– Ты прав, как всегда. Здесь я не могу поспорить, – ответил Бенедикт.

– Конечно, со временем все это становится страшной неразберихой, особенно в семьях.

– Да, это так.

– У каждого свое собственное прошлое.

– Хм.

– Сотня разных версий. Тысяча разных ужинов.

– Пугающие числа. – Бенедикт поболтал вино. Крики за столом усилились. Судя по всему, между враждующими братьями, посаженными слишком близко, завязалась драка. Было неясно, дошло уже дело до кулаков или нет. Скорее всего, – здесь я исхожу из прошлых вечеров и неукоснительной регулярности, с которой кто-нибудь пьяный нападает на кого-нибудь в паре мест от себя, – один брат в привычный момент горькой фрустрации дал затрещину другому. Точнее не скажешь, потому что вокруг дерущихся уже толклись собравшиеся зеваки и загородили все спинами. Они стояли плечом к плечу, тесно, мягко покачиваясь, чтобы разглядеть получше. Из толпы доносились возгласы, но трудно было понять, когда охает публика, а когда – драчуны. Кто-то вскрикнул – вроде бы от боли. Скорее всего, яблоком раздора стали либо еда, либо воспоминания о старых детских обидах. Соперники в кольце наблюдателей грубо орали. Я сам повысил голос, чтобы перекричать шум драки:

– Задумайся, Бенедикт! У каждого свои воспоминания! Люди! Места! Чувства!

– Да-да, – согласился Бенедикт. – Ответь мне, Даг: что помнишь ты?

– Я?

Тут мне пришлось задуматься. Нахлынуло сразу столько всего. Кокосовый пирог. Вкус грязи. Приступы астмы. Туфли отца и плач Вирджила по ночам в постели.

– Наш розарий в цвету, – сказал я Бенедикту, – и как мы играли детьми в теплые летние дни. Ты помнишь розарий, Бенедикт? Те красные и темно-розовые бутоны? А желтую траву на лугу за стеной, где кивали на ветру полевые цветы? Ты помнишь, Бенедикт, как на деревья слетались скворцы, как они вдруг, необъяснимо поднимались на крыло? Черные смерчи птиц. Тысячи их. Загляденье. Куда они пропали? Скворцы? Теперь там лишь вороны да бездомные. Во что мы играли? Ты помнишь наши игры? Прятки, хотя в розарии прятаться особо негде. Мы предпочитали жмурки, потому что тогда можно было завязать Вирджилу глаза шарфом и завести его криками в колючий куст. Это нам никогда не надоедало, правда? Вирджил был такой доверчивый. Иногда мы выходили с мячиком и тогда играли в «убей человека с мячом». Ты помнишь «убей человека с мячом», Бенедикт? Кого-нибудь обязательно валили в грязь и чуть ли не насмерть давили кучей тел. Ирву мы сломали ключицу. Он стерпел как мужчина. Одна из моих любимых игр. Или вышибала! Помнишь вышибалу? Где бросаешь мяч в противников со всей силы. А в чем был смысл игры? Там вообще были правила? Младшие братья рыдали от страха, когда мы играли в вышибалу. Они никогда не успевали убежать. Им не хватало физической координации, чтобы увернуться от мяча. Целью игры, насколько я помню, было сбить их с ног и попасть мячом в голову. Ты помнишь? Ты помнишь наши игры в розарии? Столько игр! Как мы были юны! Мы не хотели причинять вреда! Только понарошку. Когда кому-то доставалось, мы всегда раскаивались. Мы всего лишь играли. Ты помнишь, Бенедикт? Ты помнишь, как с деревьев взлетали скворцы, и тогда все бросали игры и смотрели в небо над лугом? Вот тогда-то и можно было швырнуть мяч кому-нибудь в голову. Ты помнишь наш прекрасный розарий в цвету?

Бенедикт, видимо, задумался. На его лице была тревога. Похоже, задумался он крепко. Наконец покачал головой и сказал:

– Розарий? В цвету? Ты уверен, Даг?

– Ну, с годами в памяти все расплывается, – не сразу признал я.

Бенедикт отпил из бокала.

– Где ты его взял? – спросил я.

– Там был декантер. Наверняка уже пустой.

– Черт.

– Если хочешь, глотни у меня. – Бенедикт протянул бокал. – Я не большой любитель красного, у меня от него болит голова. Очень мешает работе на следующий день.

– Как твоя работа? – спросил я, приняв бокал с глотком кларета на донышке. Там оставалась всего пара капель, поэтому я не думал, что Бенедикт правда хочет, чтобы я только глотнул и вернул остальное. Или хочет? Если я допью вино без однозначного разрешения – это будет грубо. С другой стороны, какой смысл пить только половину, тут ведь так мало? Допить ли вино Бенедикта? Оставить ли каплю из вежливости? Я прирос к месту, уставился в бокал и бился над дилеммой. В итоге я не расслышал, что Бенедикт рассказывал о своих нынешних экспериментах с жуками. Поэтому не понял, о чем конкретно идет речь, когда он объявил:

– Во многих отношениях они похожи на нас больше, чем мы думаем, Даг.

– Кто?

– Беспозвоночные.

– Точно. Да. Понимаю. – Очевидно, Бенедикт имел в виду толпу, которая покачивалась то налево, то направо, глядя на драку за столом. Противников наконец разняли. Одного брата поднимали с пола, а второй, встав, медленно двигался к мягкому креслу, поддерживаемый множеством рук. Третий лежал неподвижно, а четвертый рядом с ним – на таком расстоянии трудно быть уверенным, но вроде Генри или скорее Стивен – согнулся пополам, обхватив себя в архетипической позе человека, которого пнули в живот. Я сжимал хрустальную ножку бокала Бенедикта. Вино выглядело прекрасно – слишком прекрасно, чтобы не выпить залпом. У меня во рту стоял вкус глины, ходили желваки. Сердце билось часто и через раз, руки тряслись. Я поднял бокал к губам. Он задрожал в руке. Я выпил, не пролив ни капли; вино было сухим, букет в бокале все еще чувствовался. Я подержал жидкость во рту, дал ей омыть нёбо. Потом сглотнул, и вино побежало по горлу согревающим ручейком. Это тепло растеклось по груди, словно прямо в сердце шлепнулась маленькая теплая бомба, рассылая по крови ударные волны. Стук сердца тут же унялся. Челюсти расслабились. Руки перестали трястись, и я произнес:

– Ах.

Все еще вспоминая скворцов и игры, я всмотрелся в растресканный потолок. Вот и лицо. Оно словно наблюдало, как мы с братом разделили бокал. Вокруг лица клубился белыми облаками дым от сигарет братьев, куривших между переменами блюд; дым носило на ветру туда-сюда, словно его пускал рот на потолке – из тупого конца балки между сводами, напоминающей сигарету.

Курившее лицо будто ожило. Зыбкие тени от подвижных люстр придавали ему правдоподобие, выразительность – лицо то хмурилось, то ухмылялось. Как будто открыло рот, чтобы заговорить. Я прислушался.

Я услышал, как клыки добермана гложут кость. Я услышал, как шумит ветер, сдувая ветхие страницы с письменного стола. Я услышал, как поет сопрано и как говорят и спорят около сотни мужских басов, баритонов и теноров. Я услышал столовые приборы – как скребут по тарелкам наши вилки и ножи; и я услышал, как царапают пол ножки стульев, когда кто-то отодвигается от стола, чтобы потащиться на заплетающихся ногах в туалет. Я услышал ругательства.

Напрягая слух, я услышал, как капает вода, как с потолка на наши книги в темных шкафах падают крохотные капли. Я услышал скрип двадцати позолоченных шнуров под весом люстр. Я услышал, как Донован говорит Хайраму: «Не торопись, пережевывай тщательней». И услышал, как теннисная ракетка тройняшки сбивает на лету черную мышь.

Тошнотворный звук.

Капли воды разлетались брызгами. Шея затекла оттого, что я так долго задирал голову к потолку. Мне не хотелось отворачиваться от говорящего рта. Люстра качалась, лампочки мигали, и тут рот на потолке широко открылся и показалось, что из него повалил дым – огромный ядовитый выдох. Кто-то закурил косяк! Знакомый аромат дури так и манил. Больше того, позже вечером я дуну и сам.

Рот открылся, снова повалил дым, и голос, что я не слышал с детства, произнес:

– Хватит столько пить! Ты погубишь себя и все, что тебе дорого! Хочешь стать алкоголиком? Хочешь умереть алкоголиком?

– Чего? – сказал я.

Но лицо уже пропало. Пришлось дожидаться, когда люстры качнутся обратно в нужное положение, когда снова выстроятся тени, чтобы дымящий рот продолжил говорить.

– Что ты от меня хочешь, папа? – спросил я потолок. Вокруг простирались братья. Я заметил, как некоторые серьезно уставились на меня: наблюдали, как я гляжу наверх и жду возвращения гневного лица.

– Вернись! Скажи, что мне делать! – возопил я, когда наши двадцать люстр на огромной высоте снова прошли по своим дугам и по потолку скользнули длинные тени. Свет упал под нужным углом, и большое бурое пятно от протечки, такое далекое, вновь стало лицом.

У меня снова затряслись руки. Я чувствовал, как глубоко в шее зарождается головная боль от напряжения. Шприцы в кармане тесно жались к груди. Все двигалось и кружилось. В камине полыхал огонь. Разносилось дикое эхо. Я услышал зловещий скрежет клыков добермана по кости. Я услышал шепот братьев поблизости. В открытые окна занесло пригоршню снега, и меня стал распирать смех. Чувствовался едкий запах вина: в бокале оставалась пара лиловых капель. Выпить? Вернуть? Выпить? Вернуть? Кого я обманываю? Рот на высоте раскрылся, чтобы заговорить. Я почти, почти слышал его слова.

– Отец хочет что-то сказать! – закричал я братьям.

Пело на немецком сопрано, лаял пес; запах травки в библиотеке становился все ощутимее и ощутимее.

– Поделись косяком, брат, – громко воскликнул я в пустоту.

Потом вскинул бокал и допил вино. Мне корейки не досталось, а эта псина сожрала целый здоровенный кусок. И все же я смеялся.

Как же хорошо было смеяться. Смех накатывал великолепными волнами. Не то чтобы меня рассмешило что-то конкретное. Где, например, моя тарелка? Должно быть, оставил на одном из незанятых стульев. И это тоже смешно. Подобные пустяки были везде, куда я ни смотрел. На диванах и креслах накапливались братья, пострадавшие от падений или драк, и библиотека стала напоминать военный госпиталь в ветхом особняке. Один брат стонал на кресле, другой просил воды, добрые самаритяне делали обходы, взбивали подушки и раздавали напитки. Обычное дело к полуночи. Симулировать травму – отличный способ допроситься выпивки в этом доме.

– О! Моя нога! Нога! – вскричал я. Кажется, никто не услышал. Я попрыгал на одной ноге, изображая спазм или растяжение. Наклонился и театрально потер левую голень. Глянул искоса, заметил кто-нибудь или нет. Выпрямился, пошатываясь, как хромой, потряс «больной» ногой и скорчил гримасу – выражение, передающее боль. Ничто не привлекало внимания. Я с трудом сделал пару шагов и тяжело оперся на спинку стула, сказал ближайшему человеку:

– Лестер? Можешь помочь?

– Что случилось, Даг?

– Нога. – Я скривился. Лестер уставился на меня, на мой синяк под глазом и окровавленную рубашку, на обожженную ковром руку. Я объяснил: – Я торопился за корейкой и упал.

– Сочувствую, Даг. Давай присядь. Я тебе помогу. Нет ничего хуже, чем содрать руку о ковер. Наложи потом повязку с витамином Е. Ого, ну и фингал у тебя. Видать, ты не сможешь выйти в воскресенье против «Епископальных священников».

Это мне в голову не приходило. Как удобно получилось.

– Скорее всего. Лодыжка, кажется, опухает.

– Опусти носок, давай-ка посмотрим. Хм-м. Не похоже, что опухает. Так больно?

– Ай! – сказал я, – как я надеялся, убедительно. Лестер надавил на лодыжку в нескольких местах, и каждый раз я драматически вскрикивал: «Полегче!», «Не надо!» и «Больно!»

– Надо приложить лед, – посоветовал он. – И держать повыше, чтобы нога не отекала. Лично я против перевязок. Я убежден, что сустав восстанавливается лучше, когда им можно свободно вращать.

– Согласен.

В кресле было удобно. Я опустил ногу на оттоманку. Электрический свет тускло отражался от окон; наши люстры покачивались на ветру, и казалось, что стекло искрится и сияет. Этот приятный глазу эффект, проявляющийся, когда снаружи темно, без сомнения, вызван тем, что окна очень грязные. Внутрь задувало снег, с подоконников капало. Вокруг шнуров, на которых висели люстры, наматывали круги летучие мыши. Я поискал глазами курящее лицо, но оно уже пропало. Отец наверняка еще вернется, я увижу его и услышу его слова. Час уже был поздний, но мне казалось, что времени для всего еще предостаточно. Я радовался, что наконец сел, и надеялся, что Лестер будет так любезен принести лед для ноги. Я всегда считал его самым обходительным и сострадательным из людей.

– Лед – это то, что надо, – сказал я.

– Давай, Даг, ты пока посидишь тут и расслабишься, а я принесу лед из бара.

– Принесешь, Лестер? Ты так добр, – сказал я, подводя к своей истинной цели. – Лестер, не хочу тебя утруждать, но раз ты идешь в бар – ты же все равно уже идешь? – не мог бы ты прихватить еще и стаканчик виски? Неразбавленный? Заодно?

– Пить во время травмы – так себе идея, Даг. Алкоголь – это анестетик. Не стоит притуплять боль: ты же будешь опираться на лодыжку, тебе надо чувствовать, где болит, а где нет. А то сделаешь еще хуже.

Что за чушь. На него хотелось наорать. Чем он вообще думает? Я же не ребенок! Я взрослый человек и могу сам принимать решения.

– Ну только капельку, Лестер. Пожалуйста? – заканючил я.

– Ох.

– Пожалуйста?

И он ушел. Слава богу. Лестер дружелюбен до невозможности, чем и раздражает. Я же не прям страдаю. А сколько братьев страдают здесь по-настоящему. Я глубоко вдохнул и расслабился на мягком кресле с подлокотниками, разглядывая библиотеку, усеянную павшими, и дожидаясь виски. В чем-то, пожалуй, я и правда страдал. Рука болела, ныло место там, где меня пнул Хайрам; заплывал глаз; когда вернется Лестер, лед можно будет приложить к гематоме. Меня не в первый раз пинает по голове брат. Однажды в припадке грусти и тоски я бросился на пол и потискал пару новеньких рабочих башмаков со стальными носками. Вот тогда было больно.

Температура в красной библиотеке падала. Огонь в камине пылал ярко, но бесполезно. Меня трясло. Из протечек на потолке брызгала вода. На подоконниках нарастали сугробы. Поднялась метель. Я уютно запахнулся в пиджак. Карманы были битком набиты: использованные шприцы, закупоренные ампулы и стетоскоп Барри. С этим я был готов встретить все, что бы ни принесла эта ночь. На трехногом столике рядом с моим креслом лежало несколько книг. Вообразите мою радость, когда среди этих томиков я обнаружил давно утраченное – видимо, кто-то сунул не туда – «Полное руководство по геральдике» Артура Чарльза Фокса-Дэвиса, труд, примечательный не только великолепными иллюстрациями гербов вплоть до двенадцатого века, но и редкостным пылом, с которым автор любовно занимается экзегезой современного стремления найти место для семьи и иерархии в мире, столь безразличном к родословной. Вот моя любимая книга детства. К сожалению, от сырости страницы распухли и слиплись и я, как ни старался, так и не смог открыть кожаную обложку. По всей видимости, кто-то оставил «Полное руководство по геральдике» под протечкой потолка или у открытого окна. Разве можно небрежно относиться к труду такой красоты и важности? Я хочу сказать, что, хотя это и библиотека, причем незаурядная частная библиотека с весьма обширной коллекцией книг (наши поэмы и пьесы эпохи Реставрации, наши патриотические песни и так далее), которые наверняка стоят кучу денег, если их разобрать по порядку, а не сваливать стопками где попало и не оставлять на них кольца влажными коктейльными стаканами… хотя красная библиотека – перворазрядное частное хранилище, здесь с книгами обращаются с беспечностью, граничащей с пренебрежением. Мне трудно не презирать любимых братьев всякий раз, когда я вижу примеры их бытовой деструктивности. А когда размокшие романы, клейменные сигаретами столики, наволочки в кофейных пятнах и потертые гардины напоминают о смерти, мне больше всего хочется в одиночестве прогуляться среди темных и пыльных шкафов.

Как летит время в сих зачарованных коридорах, набитых забытыми сокровищами.

Но сегодняшней ночью, как и во все ночи после ужина, среди шкафов обитают одинокие мужчины; они, извинившись и покинув стол, ненадолго удаляются из общества и пропадают в неосвещенных краях библиотеки. Там, скрывшись в тенях, они прислоняются к полкам или бродят по проходам. Только приглядись – и увидишь, как они вроде бы бесцельно рыскают украдкой, спрятав руки глубоко в карманах, уставившись в пол, пока один не заденет другого и они не смерят друг друга быстрыми взглядами. Странно это и слегка зловеще – это тайное внутрисемейно-гомосексуальное блуждание моих братьев. Не то чтобы я совсем не одобряю подобного. Но почему именно здесь, в родных стенах? Я слышал из своего драного кресла, как их туфли шаркают по паркету. Слышал бормотание и тихое, приглушенное покашливание в недрах проходов.

Очевидно, час уже более поздний, чем я думал. Даже доберман Стрелок не находил себе места. И пришел с обглоданной костью к моему креслу.

– Здравствуй, мальчик.

Стрелок уставился на меня своими глазами. Вблизи он казался гигантским. Шерсть под светом лоснилась, ни грамма жира. Из пасти торчала кость.

– Сидеть? – сказал я.

Зубы Стрелка поблескивали. Он не сел, а подошел еще ближе. Встал рядом с креслом. Сунулся носом над подлокотником, словно собирался уронить кость мне на колени. Но подумывал он не об этом. Кость он так и не выпустил. Она вся была во вмятинах и царапинах от его зубов.

– Хороший песик. – Я медленно и робко поднял руку, чтобы погладить Стрелка. Он зарычал через влажные клыки, не выпуская кость. Я быстро отдернул руку. Стрелок уставился на мою рубашку голодным взглядом, и я решил, что он учуял кровь Максвелла. Из пасти на меня накатывала ужасная вонь. Страх перед животными атавистический, и люди считают, что животные его чувствуют. Точно так же полагал и я. Поблизости не было никого, кто бы меня спас, я остался один в своем кресле, и защищаться нечем, разве что «Полным руководством по геральдике» Артура Чарльза Фокса-Дэвиса.

Так мы и сидели, человек и пес. Я представлял, что доберман – демон в зверином обличье, которого инстинкты привели к моей окровавленной рубашке. Я рисовал в воображении, как Стрелок выпускает свиную кость, потом мощно скачет вперед, на рубашку, впивается слюнявыми зубами в грудь, разрывая хлопок пиджака, и пронзает легкие или сердце. Я не мог вздохнуть. Глядя на собаку и сжимая несчастное «Полное руководство по геральдике», я чувствовал себя дразняще близко к смерти.

Где-то ходили люди, играли в карты и шахматы, обрабатывали друг другу раны, гоняли летучих мышей. Они словно пока что не знали страха. Но я им не завидовал. Сам я чувствовал то же, что и люди в древности, на заре времен, когда мир кишел первобытными угрозами и жизнь зависела от прихоти и милости кровожадных богов.

– Ну давай, убей меня, – приказал я псу. Он не выпускал кость. О чем он думал? Никак не узнать. Он же всего лишь пес.

Задувал ветер, и играла музыка. В библиотеку заносило снег. Люди вели беседы, но я к ним не прислушивался. Я чувствовал холод. Глаза Стрелка поблескивали, я прижимал к себе книгу. Глядя в пасть, на эти белые зубы и черные десны, легко было вообразить, какую силу и власть ощутили наши предки, приручив животных вроде Стрелка.

Что за зверь. И на кой черт ему такой хозяин, как алкоголик Чак?

– Ты же понимаешь смерть, правда? – сказал я ему.

Он тихо рыкнул, потом ловко перехватил кость в зубах. Хрусть-хрусть. Я счел это за ответ. И тогда излил доберману душу:

– Давным-давно люди отмечали смерть и перерождение жертвами, сжигали подношения. Мир был холоден и неприветлив, только зазеваешься – и тебя подкараулит враг, поразит копьем или дубиной. Ненастье могло погубить твой урожай всего за одну ночь, обрекая на голод. Каждый день приносил новый ужас. Злые духи напускали на людей гром и молнии, болезни и чуму, свирепых бестий всех мастей. Люди придумали язык, чтобы доносить друг другу свой страх в словах. Люди все время страдали. Они верили, что будут вознаграждены за эти страдания. Это и зовется долей людской.

Мне казалось, что собака слушает. Что за страшный нос у Стрелка. Возможно, он понимал по серьезной интонации, что я говорю о важных материях.

– За годы человечество придумало немало способов облегчить страдания, и во многом человеческую историю можно рассматривать как нескончаемый путь к этой цели, – рассказывал я ему. – Хотя страдание можно отсрочить, целиком его избежать нельзя. Это и есть главный урок мировых религий. Пожалуйста, не пускай слюни на книгу. Ладно, Стрелок? Хороший мальчик. Это и есть главный урок мировых религий. На чем я остановился? Мы терпим тяжесть бытия. Чтобы терпеть, нужно приносить жертвы. Нужно отдавать себя Богу и собрату-человеку. Для того и существует Король кукурузы.

Пес как будто вправду слушал. Словно знал – показывал мне, что знает, – о чем я говорю. Конечно, я и сам понимаю: предполагать, будто звери понимают символизм, слишком смело. Но я верил в лучшее в Стрелке.

– Король кукурузы – это архетип, дух урожая. Его история стара, как само человечество. В примитивных обществах на заре цивилизации, когда верили, что духи обитают во всем – в горах и озерах, деревьях и траве, кошках и собаках… – Тут я улыбнулся Стрелку; он навострил уши, и я продолжил: – …Ни к одному духу не относились с таким почтением, как к духу кукурузы. Она дарила еду и зерновой спирт. От урожая зависела жизнь, и потому ради богатого урожая было заведено приносить людей в жертву. Эти люди – мученики. При жизни – а смерть их была мучительной, Стрелок, очень мучительной – людские воплощения Короля кукурузы почитали как богов. Это их кровь удобрит почву, это их слезы принесут дожди, это их плоть утучнит поля. Они умирали, чтобы другие жили. Сегодня во многих популярных религиях распространено подражание тому древнему обычаю. – Тут пес начал терять интерес. Он зевнул и перехватил кость в пасти. Я быстро добавил: – В некоторых случаях Королю кукурузы вырывали сердце и пожирали, пока оно еще билось!

Я нервничал, рассказывая об этом Стрелку. Кровь на моей рубашке – отличная мишень. Все мы слышали жуткие истории о том, как домашние животные впадают в дикость и разрывают хозяев на клочки. С корейкой Стрелок вон как ловко расправился. У него дернулся нос. Возможно, он уже сыт. Я объяснял, что современные люди позабыли древние ритмы смерти и возрождения, но все еще возможно, приняв психоактивные вещества и надев соответствующие маску и костюм, восстановить связь с первобытными гранями «я» и воспроизвести в ритуальной форме важное торжество жертвоприношения и унижения; что в некоторых отношениях это и есть суть семейных встреч. Закончил я так:

– Понимаешь, Стрелок, Король кукурузы – это мой дар братьям. Каждый год я выпиваю, потом надеваю костюм – и они охотятся за мной. К счастью, большинство давно уже не в форме. В конце концов Король кукурузы должен умереть. Тогда семья человека сможет процветать и развиваться.

На этом моя беседа с собакой завершилась. Но Стрелок не уходил. Сперва он разрешил его погладить. Что за славное создание. Он всего-то хотел того же, чего время от времени хотим мы все: сложить оборону и почувствовать любовь.

– Стрелок, хочешь быть моей собакой?

Мой страх перед ним ушел. Вместо страха пришло самообладание; теперь я понимал, почему люди держат домашних животных. Я поднялся с кресла, осторожно держа перед собой «Полное руководство по геральдике», – просто на всякий случай, – и даже не стал притворяться, что у меня болит нога. Ну и что, если Лестера что-то не устроит? Уже поздно, пора наконец пойти к африканским маскам, выбрать со стены красочный головной убор, надеть, а потом бегать кругами и вопить скабрезности, чтобы раззадорить людей.

– Идем, Стрелок.

Вместе с собакой мы тихо прошли мимо раскинувшихся на диванах раненых, мимо мужчин, лежащих на подушках или просто лицом в красочный ковер. По дороге я поднял взгляд: не вернулось ли лицо отца, пока я дружески беседовал со Стрелком? Но лица не было, только бурое пятно, потемневшее еще сильнее из-за новой протечки там, где находился бы рот отца, будь он на месте. Вокруг большого кожаного дивана собралась компания. Оттуда меня окликнули:

– Даг! Не спать!

Я оглянулся и увидел, что в меня летит подушка. Она была синяя, и я бы ее не разглядел, если бы не потертые золотые кисточки. Они блеснули на свету – и я поймал ее; и Шеймус, наш тренер, воскликнул:

– Отличные рефлексы, Даг! Неси подушку сюда.

Оставалось только подчиниться.

– Даг, ты квотербек-ветеран, так что стратегию я поручаю тебе, – сказал Шеймус, после чего Ангус любезно разметил линию розыгрыша там, где насыщенно-синяя окантовка бухарского ковра встречалась с красной, я положил на эту линию подушку, и Шеймус произнес: – Ковер – это поле.

Мы встали в круг. Стрелок сунул к нам свой мокрый нос. Так нас стало восемь плюс доберман – можно было рассчитывать, что он будет рычать на противников. Я встал на колено, всмотрелся в лица братьев.

Мы были не молоды. Совсем не молоды. Никто не пришел в подходящей обуви.

– Во имя всех святых, что мы вытворяем в такой час? – спросил я.

– А который час-то? – поинтересовался Ник.

– Больше двух, – ответил Ральф.

– Неужели уже так поздно? – спросил Ангус.

– Быть того не может, – сказал Грегори.

– Больше двух, – настаивал Фрэнк.

– Но мы же только что поели, – возразил Ангус.

– Мы ели несколько часов назад, – ответил Ральф.

– Тишина! Нужно определить стратегию перед игрой, – сказал я, останавливая начавшуюся перебранку. – Слушайте внимательно. У кого-нибудь есть выпить? Квотербеку нужно выпить.

Тут игроки затихли. Чувствовалось, что все немного удручены.

– Я сделаю вид, что передаю мяч Ангусу, – сказал я команде. – Ангус, ты идешь по слабому флангу, у третьего оленя поворачиваешь налево. Ник, ты перемещаешься по линии вдоль «Интеллектуальной истории». Топпер, пойдешь по центру через Максвелла для долгого броска, потом делаешь вид, что собираешься перескочить через Вирджила, а сам в это время срежешь через Барри.

Мы выстроились друг напротив друга. Защитники противника были уже пьяны в стельку. Подошел пес, мой вечный спутник, и – когда Монго наклонился, чтобы сделать мне пас назад синей подушкой с кисточками, – принюхался у него между ног. Я отдернул Стрелка с дороги, сунул руки туда, где только что находилась морда собаки, – между ног Монго было тепло, – и сказал:

– Пас.

Трудно передать, что случилось потом. Монго сунул подушку мне в руки, я сделал вид, что передаю ее Ангусу. Он побежал и тут же пропал в «Романах восемнадцатого века», а Топпер рванул куда-то по ковру. Ник упал, Грегори смял Боба, и, когда Боб свалился, как мешок, раздался громкий хруст, словно от сломанного позвоночника. Я заметил, что Лестер стоит у боковой линии с куском льда в одной руке и виски – в другой, так что зигзагом бросился к нему, воскликнув:

– Лестер, лодыжка прошла сама собой! Представляешь? Лед уже не нужен! Но все равно спасибо.

Я бежал на месте, пока меня прикрывал Монго, а Лестер подал виски. Я выхватил его, вернул пустой стакан и с новыми силами вернулся в игру. Тут же понял, что одновременно происходит слишком много всего. Ник поднялся и пробежал между шкафов, где влез в драку с несколькими близнецами. Топпер успешно преодолел ковер и теперь метался взад-вперед, взад-вперед, перескакивая через Вирджила, через Барри, стараясь выйти на открытое поле. Фрэнк и Джо столкнулись лбами, Фрэнк свалился навзничь. Стрелок обнюхивал Боба. Топпер с пугающим грохотом врезался в журнальный столик. Люстры мигали, было почти ничего не видно. Я стоял под протечкой и поднял на нее глаза, и внезапно – стоило мне приготовиться для паса Топперу, который залез на сломанный столик и возбужденно размахивал руками, – внезапно там появился отец, прямо среди люстр, невероятно огромный и сырой на рассыпающемся потолке, попыхивающий сигаретой и глядящий прямо на меня.

Отец раскрыл рот. С потолка полилась черная вода, и он приказал:

– Беги.

Я сунул подушку под мышку, отступил влево, чтобы меня не сбил Клей, безо всякого повода развернулся направо и побежал по ковру. Далеко-далеко виднелись африканские маски – я, видимо, хотел сорвать какую-нибудь со стены, чтобы надеть как шлем. Со всех сторон на меня бросались.

– Убей человека с мячом! – прокричал кто-то, и я понял, что обречен.

Я слышал – и чувствовал – дрожь гниющего паркета под десятками топочущих, бегущих, грохочущих ног. Улепетывая от братьев, я думал, что было бы неплохо, если бы рано или поздно мы собрались не для того, чтобы стараться убить друг друга, а чтобы найти прах отца: позаботиться об урне, чтобы он перестал являться незваным по ночам, а люди больше не страдали от травм.

По древнему ковру ко мне топотали ботинки. Ветер задувал снег в наши раскрытые окна. Я проскочил между двумя креслами, потом свернул с курса, чтобы увернуться от тройняшки. Стрелок не отставал, заложив крутой вираж, – ковер затрещал под его когтями. Теперь мы удалялись от африканских масок. Глаз заплыл, я плохо видел.

– Веди, Стрелок! – крикнул я доберману, и пес действительно ринулся вперед и перескочил через низкий столик, который вырос как из-под земли. Я прыгнул со всех сил, перелетел и приземлился на ледяной пол, не разбив ни единой пепельницы, вазы или пустого стакана. Это вселило в меня надежду и веру, что я еще не совсем старик. Долго ощущение молодости не продержалось, потому что я вообще не разрешаю себе наслаждаться жизнью. Пес проскользил по слякотному снегу, который намело под окнами. Я бросил взгляд на улицу и с облегчением отметил, что видимость из-за плохой погоды ухудшилась и костры на лугу стали не более чем далекими огнями, красиво сияющими, почти погаснув на фоне ночи.

Как говорится, с глаз долой – из сердца вон.

А я тем временем уже задыхался. Я сжимал подушку. Преследователи дышали в затылок. Доберман скорбно взглянул на меня.

– Все будет хорошо, Стрелок, – прошептал я ему.

– Убейте Дага! Убейте Короля кукурузы! Вырежьте ему сердце! – крикнул кто-то. Я оглянулся и увидел, как Клей перескакивает через журнальный столик. За Клеем бежал Грегори. За Грегори – Артур, Рекс, Пирс, Кевин, Вон и – в конце, но уже недалеко и быстро догоняя меня семимильными шагами – возвышающийся надо всеми Закари. С севера приближались еще человек десять, отрезая это направление. Отстающие похватали со стола ножи и, петляя, обходили карточные столики и кресла. «Сюда! Туда!» – кричали мужчины. Окна дрожали, прогнившие шторы взметнулись под порывом ветра. Зигфрид, Портер, Рэймонд и Том бежали через ковер. Зигфрид вспотел и раскраснелся под светом люстр, которые болтались над головами, как гирьки часов; изо рта отца рекой струилась вода; и где-то поблизости разбилось очередное стекло или фарфор.

– Стрелок, нам надо спрятаться, – сказал я, и пес завилял хвостом, а потом сорвался с места и помчался через снег и лед.

Он завел меня в край теней меж полок с коробками. Коробки были ненадписанные, одинаковые, заклеенные. Вокруг шумно капала вода, местами на неровном полу собирались лужицы. Мы плюхали прямо по ним. Стрелок обнюхивал коробки на нижних полках. Его вело чутье. Вместе мы крались вперед. Узкий и сырой проход становился все темнее и темнее, и казалось – хотя, конечно, такого быть не могло, ведь здесь нет лестниц, – что мы со Стрелком спускаемся в другое библиотечное измерение, пробираемся через какой-то старинный забытый туннель, что ведет вниз, прочь от оживленного центра событий. На самом деле в красной библиотеке все рядом. И нет никаких туннелей. Это только обман чувств, означавший приближение панической атаки. Со всех сторон слышался топот – громыхающий кавардак, от которого пес скулил, а я потел. Я ощущал, как пол вибрирует под ногами братьев по ту сторону коробок. Позади и впереди слышались таинственные зловещие шорохи, шарканье и стук, словно кто-то подкрадывался, чтобы оглушить, или искал темные ниши, тайные закоулки, где можно встать, замереть и подстеречь. Я не сомневался, что слышу чье-то дыхание. Возможно, это капала вода. На сухих участках пола лежала пыль, и я видел, что мы с собакой оставляем отпечатки ног и лап – мокрый след. Тогда я присел и протер пол синей подушкой. Пыль взбилась. На полу виднелись не только наши отпечатки. В эту сторону прошел кто-то в больших ботинках – сорок второго, а то и сорок третьего размера. С каждым шагом вода шумела все громче; воздух вокруг – неподвижный, застоявшийся; ощущение глубокого туннеля становилось все острей. Меня словно погребли заживо. По сторонам прохода тянулись шкаф за шкафом, набитые неподписанными коробками; и, конечно, порою Стрелок задерживался их обнюхать. Я прошептал: «Стрелок, на это нет времени», и удивительно, но пес меня понял. Оставил коробки и потрусил впереди, стуча когтями по полу. Можно ли услышать стук когтей издалека? Но Стрелок двигался аккуратными, плавными движениями; казалось, что он изо всех сил старается не шуметь. Где-то вдалеке перекрикивались группы охотников – моих братьев, и я был рад, что в этих обстоятельствах со мной оказался зверь-помощник.

– Найди африканские маски, – прошептал я, и Стрелок уставился на меня пустым взглядом. – Маски, – объяснил я псу.

Глупо было надеяться, что он меня поймет, но мы так слаженно действовали вдвоем, что, признаться, я уже ожидал от пса большего. Я поднял руки и изобразил, как надеваю маску. Исполнил небольшой танец – пара быстрых шагов по луже. Скорчил рожу – растянул пальцами губы, вывалил язык, пытаясь донести мысль до пса, – и показал, как я думал, в приблизительном направлении масок. Собаки не понимают, когда им показывают пальцем.

– Деревянные маски! – уже ругался я. – Африканские маски! Там! На стене у двери хранилища редких книг! Рядом с тигром! Хватит уже лизать яйца и принеси мне маску!

И я подкрепил свои слова хорошим пинком.

– Быстрей, мальчик! – крикнул я вслед, когда он исчез в проходе.

Из-за нетерпения я забыл – почти забыл, на миг, – как мне страшно.

И тут откуда ни возьмись вышел Уильям и сказал приглушенным баритоном:

– Как ты смеешь издеваться над псом Чака?!

– Уильям. Боже. Ты меня напугал. – Подступала паника, у меня пересохло в горле без двойного виски, и разговор с человеком, который прячется в шкафах, будто призрак, совсем не способствовал успокоению. Я спросил этого любителя лезть не в свое дело: – О чем ты?

– Ты его пнул.

– Неправда. Только дружески подтолкнул. Это называется поощрение. С животными надо построже, иначе они не будут тебя уважать.

– Ты говоришь как отец.

На это я не знал, что и ответить. С одной стороны, комплимент. С другой стороны, оскорбление.

– Ты думаешь, будто знаешь, как должны вести себя люди, – сказал Уильям. – Но это ты не умеешь себя вести, Даг. Ты дурно обращаешься как с людьми, так и с животными. Даже с цветами ты дурно обращаешься.

Голос Уильяма звучал едва слышно, и в тусклом свете я с трудом различал очертания его лица, но не рот, нос или глаза. Он был во всем черном, так что в темноте у него словно не было ясного контура: мягкая, расплывчатая тень, что мерзко прозябает за шкафами.

– Прости за лилии, Уильям, но это было много часов назад. Нехорошо быть таким злопамятным.

– Не указывай мне, как себя чувствовать.

– Я и не указываю.

– Раньше ты мне нравился, но теперь я уже не знаю, Даг, – признался Уильям. – По-моему, с тобой что-то не так. Ты мнишь себя таким важным. Думаешь, все должны пасть перед тобой ниц и молиться. Но ты вовсе не важный. Надеюсь, сегодня тебя поймают. Надеюсь, сегодня поймают Короля кукурузы. Правда надеюсь.

– Просто скажи, как отсюда выбраться.

– Вон туда.

Куда? Туда, откуда я пришел? Пес же скрылся впереди. Мне не хотелось его потерять. Я глянул вперед по туннелю и увидел, что от него ответвляются два-три прохода поменьше.

– Первый поворот направо через «Второстепенных драматургов Елизаветинской эпохи», – сказал Уильям. – Слева будут комедии, справа – трагедии. Идешь мимо «Ральфа Ройстера Дойстера» и «Испанской трагедии». Через три шкафа после «Горбодака» увидишь узкую развилку. В Шекспира не углубляйся – там все затоплено, только испортишь себе туфли. Лучше сделай крюк через «Поэтов-кавалеров» и «Куплетистов». Иди прямиком до Гоббса. Следуй за ним через «Эпоху Драйдена», потом поворачивай налево. Упрешься в Поупа и Свифта. Ты не должен видеть ничего переводного. Если все-таки встретишь французские политические памфлеты, поймешь, что ты не в том коридоре. Тогда придется развернуться на сто восемьдесят и пойти через сэра Вальтера Скотта. Это непросто. Будь осторожен и не заходи далеко, потому что роман «Уэверли» будет неизбежно возвращать тебя к «Замку Стойкости», и тогда ты уже никогда не выберешься. Лучше держаться девятнадцатого века, если до него доберешься. Как тебе известно, на полках у нас беспорядок, так что не паникуй, если увидишь русских бок о бок с британскими трехтомниками. Закуси удила и пробивайся через «Военных поэтов». Тогда уже будешь посреди «Нового времени». Оттуда сам выбирай, куда идти. Но будь внимателен, потому что если ошибешься, то сделаешь круголя и придется начинать с самого «Беовульфа». Ты слушаешь?

– Да.

– «Новые критики». Держись «Новых критиков» – и попадешь туда, куда тебе надо.

– Спасибо.

Второстепенные елизаветинцы нашлись быстро. Эти древние тома теснились на полках, провисающих под весом крошащихся переплетов. Пыль от кожаных обложек пахла до странного сладко, напоминая то, как пахнут очень старые люди – телесная приторность клея, гниющей бумаги и выцветающих пигментов. Я вспомнил Хайрама и пообещал себе при встрече высказать ему все, что у меня накипело о дружбе, доброте и человеческой взаимности в отношениях. Я слышал, как вдали неистовствуют братья. Раздавались и другие зловещие звуки – что-то ломалось и грохотало. Что, черт подери, творится в нашей красной библиотеке? Я твердо шел вперед и скоро, как и обещал Уильям, добрался до маслянистых черных луж на неровном полу под полками с Шекспиром.

– Стрелок, что же ты так долго? – прошептал я, протискиваясь мимо забытых поэтов.

Проходы были такие узкие, что я боялся застрять. В нашей библиотеке можно угодить в тесный уголок и пропасть с концами, и никто уже не услышит твой крик, и так можно зачахнуть и умереть, пока твои братья пьют да ломают мебель, – ну или так я думал от страха темноты и одиночества. Сколько прошло времени с тех пор, как кто-нибудь приходил сюда за старым тягомотным романом, отпечатанным на заказ, со страницами, которые, – кто знает, – может, не разрезали вовсе? Годы? Десятилетия? Пока я пробивался вперед, мне казалось, что никто и никогда не заглядывал сюда. И никогда и не заглянет после того, как я выберусь на открытое пространство, где можно думать и дышать чистым воздухом, не наполненным ужасными запахами – запахами, от которых хочется сбежать, не будь тут так темно, что бегать просто опасно.

Тогда до чего же странно, что кто-то действительно бежал. Ко мне. Я слышал шаги, и они быстро приближались и становились все громче, громче. Как жаль, что со мной нет добермана. Где же этот зверь – ах, если бы Стрелок был моим псом! – когда он нужен? У меня не осталось ничего, кроме синей подушки, стетоскопа и одноразовых шприцев, засунутых в карман вместе с ампулами разных лекарств. И я, затерянный среди ужасных шкафов, решил – помните о моем отчаянном, изможденном ночном состоянии, – что если на меня нападут, то я выставлю перед собой подушку, как мягкий щит, и буду угрожающе размахивать шприцем. Картина нелепая, но все же игла лучше, чем ничего. Я осторожно выудил из кармана шприц. Но вот перехватить его поудобнее уже было сложнее, потому что я держал подушку и весь трясся от страха. Бегущий шлепал по лужам, и я прижался к шкафу и выставил ногу, и его нога зацепилась за мою, и он выдохнул «Ах», покатившись кубарем в темноте. Я не разглядел, кто это, но подозревал, что Ангус, который во время футбольной тренировки ушел для короткого паса и пропал в «Романах восемнадцатого века». Тело пролетело по длинной дуге и врезалось в шкаф со звуком, который я назвал бы «треск кочана хрустящего латука под стальным подносом». Упавший застонал от боли, а я сказал:

– Не преследуй меня, а то я тебя проткну! Берегись Короля кукурузы! Ха-ха! – И быстро удалился в поисках главного прохода. Судя по всему, я заблудился среди «Либеральных теологов, антикваров и библиографов»; и по полу текла вода; и туфли промокли насквозь; и вся эта активность начинала сказываться на мочевом пузыре. Это не миф: желание облегчиться усиливается, когда на кожу попадает какая угодно жидкость. В течение большей части восемнадцатого века европейские господа пользовались привилегией справлять нужду прямо на площадях. Я расстегнул ширинку и достал член. Поссать не в туалете – мало что сравнится с первобытным восторгом этого действа. Я ставлю этот акт очень высоко. Писая на природе или в каком-нибудь темном углу, улавливаешь и осознаешь некоторые архаичные версии самого тайного «я» человека – те аспекты характера и личности, что в цивилизованной повседневности остаются завуалированными, замаскированными, запечатанными: неопрятное, нарциссическое, телесное, инфантильное «я»; дикое, величественное, неприрученное «я» времен зари человеческой цивилизации; то общественное любящее «я», что выражается в глубокой связи каждого мужчины с его собратьями; и, разумеется, то самодостаточное, самоуверенное, яростно собственническое «я», что провозглашает: «Прочь с дороги! Я ссу!»

Под наплывом этих чувств было невозможно не поднять струю повыше и, так сказать, не окатить пару литературных шедевров.

Заодно тут отмечу, что достал до третьей-четвертой полки. В среднем возрасте, в котором уже нахожусь и я, это немаловажно.

Я встряхнул и убрал член. Раз уж я заговорил откровенно, должен уточнить, что провел целый стандартный процесс взрослого мужчины – процесс встряхивания: несколько резких движений, короткая передышка, потом еще потряхивания; повторять, пока не почувствуешь сухость, комфорт и надежность. Я ловлю себя на том, что чем старше становлюсь, тем дольше и дольше стряхиваю, предаваясь в это время угрюмым размышлениям о состоянии своего здоровья в общем и в частности из-за вопроса, какова вероятность, что в будущем, а то и прямо сейчас меня поразит смертельная болезнь, засевшая, например, в области мочевого пузыря. Так приятный естественный акт становится толчком для мрачных размышлений и зачатком противоестественной депрессии. Мне думается, в жизни многое следует сему правилу. Мы забываемся в приятном или повышающем самооценку акте – это могут быть как простые плотские радости, так и нечто изысканно-чувственное вроде тонизирующей беседы либо одинокого любования стихотворением, прекрасным пейзажем или картиной – и на этот краткий миг отрешаемся от страданий и тягот жизни. Но вот довольно внезапно и, как правило, шокирующе то самое забвение, наш мимолетный отпуск от забот, становится не более чем лишним поводом вспомнить, как поистине редко нас посещает счастье и насколько вероятно, что мы умрем в каких-нибудь мучениях. Затем, в отвращении от самих себя из-за собственной неспособности наслаждаться жизнью, мы прекращаем приятное занятие и как можно скорее переходим к другим делам. Из-за этой унылой ненависти к себе я лишь дежурно встряхнул пару раз, а убрав член в штаны, почувствовал, как по ноге стекает моча. В таких случаях я всегда впадаю в гнев. Злюсь и перестаю мыслить рационально. Ночь была холодной, и я боролся с отчаянием.

Но безуспешно.

Я возрыдал.

Сперва я возрыдал о себе – о своей очевидной неспособности поссать, не намочив штаны, – а потом и обо всем моем смехотворном существовании, одиночестве, что преследовало меня не только в литературной секции в эту глухую снежную ночь, но и всегда, постоянно, сколько я помню свои чувства. Рыдая, я ощущал себя все более, более и более одиноким. Перед мысленным взором проходили один за другим мои братья, красные обрюзгшие лица моих братьев, всех любимых братьев, но в особенности Хайрама, Вирджила и Максвелла. Этих троих я любил больше всех. И еще Джорджа. Увидим ли мы когда-нибудь Джорджа? Немного погодя я уже возрыдал о розарии и былом величии наших деревьев и лужаек, тех зеленых полей, где мы играли детьми. В играх мы вечно причиняли друг другу боль, она была целью наших игр, и от этого я возрыдал еще сильнее и прижал синюю подушку к груди. Обхватил подушку, обнял и не сдерживал слез. Вода уже доходила мне до лодыжек, и от этого щемящая печаль почему-то охватила меня с новой силой. Видимо, причиной стало то, как быстро поднималась вода. Вскоре, кажется, я рыдал уже обо всем подряд. В красной библиотеке все заслуживало оплакивания. Эти незрячие, истрепанные временем, глухие и мертвые животные на голых квадратах стен всегда напоминали мне о прошлых Дагах – Дагах, сгинувших в юности; и, пока я рыдал, они, животные, напоминали обо мне самом и о том, что однажды – может, уже скоро – обязательно произойдет и со мной. Я не больше чем очередной Даг. Хайрам – старший. Отца, если честно, я знаю только по его нечастым мрачным появлениям над люстрами в виде мокрого пятна. Вообще, строго говоря, это не вся правда. Это правда в том смысле, что я так чувствую, сколько помню свои чувства. Но вроде бы я помню лицо и голос отца. Помню его усы. Помню отца в трусах посреди ночи. Помню его волосы на ногах. Помню запах в ванной после него. Помню его несчастье и ужас перед нашим счастьем и помню, как он говорил: «Ну как тут мой Даг?» Помню запахи его тела, запахи табака, конечно, и алкоголя, и одеколона с ноткой лаванды, который в наше время уже не найдешь. Помню свое удовольствие, когда он входил в комнату. Помню отдельные истории и шутки. Хотя вообще-то истории и шутки я забыл, но помню, что они были. Помню его уверенность, что его ненавидят, и помню грохот его шагов по полу. Раз за разом мы с братьями собираемся вместе поесть, выпить и похоронить этого человека. Но все, что мы делаем, – это едим, пьем и причиняем друг другу боль. Мне стало невыносимо грустно от нашей жестокости. Слезы находили волнами из самого центра моего тела. Мне казалось, что у меня сейчас лопнут мышцы на боках, так горько я рыдал. Вода у ног неуклонно поднималась. Знаю, это слишком эгоцентрично – искать глубокий смысл в обычных прорванных трубах и протекающей крыше, – но мне и правда казалось, что я не одинок в своем горе, что красная библиотека изливает со мной собственные слезы, собственные сожаления.

Все это пришло в голову потому, что я плохо стряхнул после того, как поссал. Ну вот что я за дегенерат? Как это грустно – дойти в жизни до того, что простейшие поступки (поступки, сулящие удовольствие) приносят лишь ужас и неизбывное ощущение утраты.

Я шмыгнул и вытер нос синей подушкой. Было такое чувство, что рядом кто-то есть, что за мной наблюдают. Неужели кто-то из братьев, скрываясь в тенях, видел, как я обоссал Хэзлитта? Я огляделся и увидел в нескольких метрах от себя Стрелка, стоящего в луже. Всего лишь собака. Стрелок держал в пасти туфлю, сжимая ее острыми зубами.

– Где ты ее взял? – спросил я.

Пес пошлепал ко мне. Опустил голову и выронил туфлю в лужу.

Я присел. Туфля была белой, парусиновой, без шнурков. Не новой. Она могла принадлежать кому угодно. Зубы проделали в ней дырки.

Я твердо взял голову Стрелка в руки. Я держал в ладонях череп собаки. И обратился к этому созданию так:

– Выслушай меня. Мне не нужна твоя вонючая туфля. Мне нужна маска. Ты помнишь, что я рассказывал о Короле кукурузы? Я понимаю: возможно, Королю кукурузы глупо носить африканскую маску, но других масок в нашей коллекции все равно нет. Тут тебе не музей естествознания, Стрелок. Мне нужно, чтобы ты вернулся и принес мне маску со стены. Они висят по всей стене, хоть какую-нибудь достать несложно. Как думаешь, справишься?

Стрелок облизнул губы и нос длинным розовым языком. Ему нравилось, когда ему чешут за ухом. Я старался не злиться на пса. Сказал ровно и спокойно:

– Я верю в тебя всей душой, Стрелок. От маски зависит все. Выбери годную. Прислушайся к разуму.

Я отпустил его голову. Доберман тут же подобрал палубную туфлю. Обернулся и потрусил во тьму. Он пропал, а я вновь остался один. Мне не нравилось оставаться одному среди шкафов. Я был не в настроении читать старую книжку. В ожидании Стрелка я разглядывал ампулы в кармане. Обнаружил, что в них морфин. Достаточно морфина, чтобы облегчить самые глубокие страдания. И я осторожно, один за другим, вернул драгоценные ампулы в пиджак.

Я размышлял о Короле кукурузы. Люди редко говорят о том, что человеческие жертвоприношения – не обязательно древняя практика. Она продолжает привлекать сторонников среди определенных людей в определенных местах. Почему бы и нет? У всех по-прежнему есть те же чувства и убеждения, из-за которых первые дикари трепетали перед голодом, изоляцией, брошенностью, бессилием перед природой. Эти шкафы явно были мрачны и населены демонами. Я запахнул пиджак и, как маленький мальчик – одинокий ребенок, – молился, чтобы мне стало лучше. Разве в целом кровавая жертва нужна не для того, чтобы стало лучше? Когда мы пьем чужую кровь – фактически или фигурально, – разве на самом деле мы не хотим защититься от собственных страхов, от собственных страстей, от одиночества?

Разве я не скучал ужасно по отцу? Разве я не возлюбил алкоголь, чтобы познать отца? Разве мои братья не поступили так же?

Я что-то услышал – это вернулся Стрелок. В пасти он держал африканскую маску. Знакомую маску. Старая, деревянная и большая – ярко нарисованный древесный дух из Центральной Африки, с вытянутым подбородком и выступающими алыми скулами. На месте глаз находились проделанные ножом горизонтальные разрезы, пышная шевелюра из высохших сучков сбегала клоками по широкому лбу. Маска была вырезана из какой-то твердой экваториальной породы, местами на ней еще осталась облезающая кора.

Я присел, пес подошел ко мне. Даже обидно, что вместе с морфином у меня в кармане не завалялось никаких лакомств для собаки.

– Эта сойдет, мальчик, – сказал я как настоящий хозяин.

Стрелок явно перетрудился, пока тащил увесистую, громоздкую маску. Он открыл пасть и позволил забрать ее из зубов. Она была вся залита слюной. Должен тут сказать, что я сам выбрал бы другую. Я бы выбрал что-нибудь поменьше, полегче, с прорезями для глаз побольше, с выражением лица позлее и пострашнее. Уж точно без коры. Из-за коры маска кажется какой-то неумытой. Она – с такими абсурдно длинным подбородком и дурацкой прической – наверняка символизировала какого-нибудь комичного дружелюбного духа.

Любая маска, даже маска демона или военная маска зулу, выглядит безобидно, пока ее не наденет человек. Если надеть ее правильно, она оживает. Лицо – как бы ни были гротескны или преувеличенны его черты – словно одушевляется, меняет выражение и через жесты, язык тела носителя начинает передавать эмоциональную суть изображенного персонажа. Подобное творческое оживление может произвести сильный эффект на публику, а на самого носителя порой воздействует еще сильнее. Как дух маски – а это может быть дух бога, зверя, неодушевленного предмета или какой-нибудь растительности – излучается наружу, в мир, так же проникает он и внутрь, в подсознание. В этом и заключается истинная цель: мало-помалу, путем физических усилий (чаще всего – бешеными плясками) привести его в экстаз и в мир, где сосуществуют два главных действующих лица – человек в маске и дух, которого символизирует маска. В этом темном и фантасмагорическом мире надевший маску может оставить позади обыденность, воссоединиться с природными силами за пределами сознательного понимания, а с каплей везения и бурбона – и испытать в какой-то миг ужасное преображение.

– Надев эту маску, – сказал я Стрелку, – я буду уже не собой. Я буду Королем кукурузы. Но не беспокойся, ведь и Король кукурузы будет мной. Готов, мальчик?

Однако к маске нужен подобающий случаю костюм. С этим обычно сложностей не возникало, потому что весь костюм состоит из одной наготы. Первобытной, элементарной, необремененной, старомодной, варварской, уязвимой, добровольной, инфантильной наготы.

И маски.

Однако сегодня разоблачаться полностью было бы вредно для здоровья. Температура рекордно низкая. Промокший пол может быть коварен, если плясать босиком. Я пришел к следующему компромиссу: туфли и носки, но без штанов и трусов, а для согрева – мой спортивный пиджак, но без рубашки. Плюс маска. Не повредит и подушка вместо щита и шприц вместо меча.

Я разделся и опустил маску на лицо. И тут же понял, что попасть в прорези для глаз будет сложно. Чтобы видеть, приходилось все время придерживать острый подбородок маски. Она оказалась невероятно тяжелой, а ее ремешки – всего лишь грубая бечевка – обтрепались, царапали кожу и к тому же совершенно не растягивались. Я завязал их как можно туже, опасаясь порвать; покрутил головой. Маска соскользнула и надавила на нос. Волосы из веток, должно быть, были пропитаны какой-то древней пыльцой. Мне тут же захотелось чихнуть. И я чихнул, и не раз, а выдал целую очередь чихов самого жестокого свойства, ослабив веревки. Маска снова сползла и надавила на нос, а это вызвало новую череду чихов. Стыдно признаться, но вдобавок я оставил на внутренней поверхности немалый объем соплей, покрыв всю ее и – поскольку маска была на мне – заодно свое лицо.

– Погоди, Стрелок. К этой хренотени всегда сперва надо привыкнуть.

Стрелок пребывал в нетерпении, возбуждении, рвался в бой. Я же боролся с маской. Вдруг я почувствовал между ног дрожащий холодный нос добермана; почувствовал между голых ног горячее дыхание, щекочущее пенис; я отскочил и воскликнул:

– Эй! Эй!

Все, с меня хватило. Маска древесного духа – громоздкая, липкая от соплей и собачьей слюны, плохо завязанная и набитая аллергенами – сойдет. Я водрузил ее на голову, затянул веревки, взял остальные принадлежности Короля кукурузы – синюю подушку и рапиру/шприц – и сказал доберману:

– Я ничего не вижу. Веди меня.

Я наклонился и вцепился в шерсть на загривке пса. Но вцепился ласково, потому что испытывал к Стрелку искреннюю приязнь, а еще не хотел, чтобы меня покусал доберман. По правде сказать, взялся я скорее за кожу – доберманы, конечно же, короткошерстные. Стрелок двинулся с места, а я – чихающий, полуголый, практически слепой в маске, с неэффективным оружием, с фингалом и обожженной о ковер рукой, согнувшийся в три погибели, чтобы не потерять собаку, – поплелся следом. В таком абсурдном и печальном виде мы – человек и пес – прокладывали путь через большую часть «Сказок и фольклора».

На ходу я старался расслабиться. В огромной маске важно не задохнуться и не вспотеть. Ровное дыхание и медленное сердцебиение – вот залог преображения.

Я не слышал вдали бушующих мужчин или грохота мебели. Остались лишь плеск капель и наши шаги по лужам – легкие шаги Стрелка и неуклюжие мои.

Был поздний час раннего-раннего утра – затишье перед новым днем, когда праздник кончается и во всех бутылках плавают сигареты, и только отстающие еще не уснули и допивают остатки.

Мы со Стрелком хлюпали по проходам. Доберман резко свернул направо, я дернулся за ним.

– Постарайся найти «Двадцатый век», – сказал я ему. Вода поднималась все выше, уже заливалась в ботинки, и я прошептал Стрелку: – А наводнение серьезное. Должно быть, где-то забился сток.

Доберман сменил направление. Потащил меня за собой в коридор, который, насколько я мог разобрать – то есть очень плохо, маска духа снова и снова сползала, – был просторнее, шире, светлее. Мы почти вышли на свободу, и я почти возрадовался. Начал дышать спокойнее. Мне не терпелось приступить к танцу Короля кукурузы и к согревающему стаканчику сразу после танца. По краям маски Короля кукурузы брезжил тусклый свет, по ногам прошелся ледяной ветер. Всего пара шагов до свободы. Пес перешел на трусцу.

Я уже и забыл о братьях, что рыскали среди шкафов в этот поздний час.

Теперь вокруг внезапно раздались мужские голоса. Когда мы, пес и я, вошли в этот широкий коридор, я услышал по бокам бормотание братьев, хотя их не видел – только чувствовал, что они стоят рядом.

– Смотрите, это же Король кукурузы в своих черных носках и маске древесного духа! – воскликнул один. А другой сделал комплимент:

– Отличный костюм, младший. Сегодня ты в доисторическом прикиде?

Тут я осознал, что на мне нет штанов. Это же безумие, о чем я думал, разгуливая в проходах без штанов? Тогда я стал слепо размахивать шприцем, но только почувствовал себя жалко. Эти мужчины не хотели за мной гнаться. Не хотели убивать Короля кукурузы. Здесь я в безопасности. Они продолжали перешептываться. Один пообещал обо мне позаботиться, а не обижать; я почувствовал, как моего плеча легонько касаются – мягко, ласково; и тогда я воскликнул:

– Что вам нужно?

Ответа не было. Я скомандовал доберману вести меня через толпу. Мужчины следовали по пятам, а впереди мигали огни красной библиотеки. Почему я так опасался своих братьев? Почему так боялся их низких голосов, их прикосновений и едкого, перченого запаха?

Пес ринулся вперед, я чуть не споткнулся об него и не свалился в озеро из растаявшего снега и протекающей с потолка воды. Я с трудом поспевал за животным. Ноги замерзли, промокли и окоченели. Я шлепал по лужам, и тут совсем рядом молодой голос задорно произнес:

– Зачетная задница.

Вроде бы Беннет. Стоит ли с ним поздороваться? Не будет ли это поводом для неловкости в будущем? Я не смог удержаться. Сказал:

– Беннет, как дети?

А маска то и дело съезжала и колотила по носу, оставляя синяк. Завязки царапали уши. Я сжимал синюю подушку и загривок Стрелка, пока мы спешили из «Литературы»; пока мы хромали прочь из рядов шкафов, выстроенных лабиринтами внутри пыльных лабиринтов. И вот мы на свободе – поджарый пес, ведущий побитого, почти голого мужчину в огромной раскрашенной маске, размахивающего шприцем, мимо двойных кресел и ламп для чтения, мимо окон с колышущимися рваными красными шторами.

Нога встретилась с журнальным столиком, я упал и потерял собаку.

Тогда я поправил маску, всмотрелся и разглядел через узкие щелочки, во что за долгую ночь превратилась наша красная библиотека.

Я видел воду, непрерывно капающую с потолка. Там, где по кривым стенам сползал тающий снег, остались темные полосы. Из-за протечек черепицы пострадали штукатурка и дерево.

Я видел окна, распахнутые навстречу всем стихиям. Стекла заиндевели – матовые, черные, украшенные маленькими сосульками. Внутрь врывался ветер; мусор и бумажки летали по залу, как раненые птицы, и садились всюду.

Я видел мужчин на полу, мужчин на креслах и на диванах, отодвинутых подальше от воды, хлещущей неустанным потоком из бурого пятна на потолке.

У камина молча сгрудилась группа мужчин. Они растапливали огонь расщепленными подлокотниками и ножками поломанной ради этого мебели. Из-за люстр опускались летучие мыши, чертили вокруг мужчин лихорадочные зигзаги. Братья передавали по кругу бутылку, и я им позавидовал. В отсветах огня их лица были янтарными, осунувшимися, обездоленными. Я узнал Кристофера и Филдинга, Тома, Милтона и Донована. Остальные присели у самой каминной решетки спиной ко мне.

Вода лилась с потолка, брызгала на ковер. Под столами и стульями, вокруг десятка разбитых ламп, мимо тел Максвелла, Вирджила, Барри извивались темные речушки.

Пришло время пляски. Скоро настанет новый день. Я поднялся на ноги и сделал глубокий вдох. Вдох, выдох. Как правило, перед танцем я недолго разогреваюсь. Небольшая разминка разгоняет кровь и спасает от разрывов мягких тканей, от растяжения связок, от судорог и спазмов. В маске Короля кукурузы разогреваться было сложно. В качества эрзаца разминки я легонько попрыгал с ноги на ногу. Обычно я не люблю сам видеть, как пляшу. Узнать тело – значит напомнить себе о своем материальном существовании. Пляска же есть попытка отречься от материального мира, отдать свою волю маске и подсознанию, войти в царство чувств. Однако сегодня я нарушил традицию и бегло осмотрел живот и ноги. Живот не слишком большой, но на вид рыхлый и, можно сказать, круглый; когда я подпрыгивал, он довольно неприятно сотрясался. Ноги, как мне показалось, щуплые; в коричневых туфлях и гетрах они вовсе не выглядели могучими; напротив, этим только лишний раз подчеркивалась их костлявость. Кое-где в волосах на теле виднелись проплешины. Я с разочарованием заметил, как съежился на холоде член. Обычно вид собственного члена греет мне душу. Сегодня же он словно вполз внутрь в меня. Выглядел, как у маленького мальчика. Я подпрыгивал, а он болтался. От этого во мне взыграли комплексы и инстинкт самосохранения, я запереживал, не потеряю ли власть над зрителями. На миг я увидел себя со стороны: рыхлый скачущий мужик в странном импровизированном костюме – спортивном пиджаке с оттопыривающимися карманами, в маске с огромной шевелюрой из лиственных волос и длинным подбородком, в носках и туфлях, но без штанов, уже не скрывающих не самые впечатляющие гениталии. Я быстро отогнал от себя этот образ. Попрыгал энергичнее, подышал и понемногу расслабился. Шум текущей воды утешал. Было такое ощущение, что за мной наблюдают, и я оглянулся, чтобы узнать, кто тут рядом. В тенях шкафов двигались смутные силуэты. Единственный человек рядом со столом держал ярко поблескивающий нож. Мне показалось, это Зигфрид. Я так говорю потому, что Зигфрид плотный, но не толстый, с огромными ручищами скульптора. У коллекции каменных орудий труда слонялся ворчун Рекс; этот не самый приятный человек, судя по всему, вооружился древним ножом – ценным экспонатом из витрины. Оба наблюдали, как я приступаю к первым па: простой пинок и вращения, размахивание подушкой и шприцем над головой. Аллергены из маски делали свое черное дело, и я громко чихнул.

– Будь здоров, – сказали сзади.

Я обернулся и увидел, что окружен братьями. Со всех сторон стекались пьяные. Уильям, Аллан, Генри, Портер и другие держали ножи и деревяшки, импровизированные дубинки из сломанной мебели. При виде этого всего я ощутил первый всплеск адреналина – его-то я и дожидался, – и танец начался. Аллан бросился на меня с осколком фарфора – фрагментом лампы в форме грубого топорика. Это был вялый бросок стареющего школьного учителя – я отбился от Аллана синей подушкой, но тут свои палки воздели Портер и Сол, и тогда я закружился прочь от них через лужи. Все давалось так просто. Ноги сами пустились в пляс, без труда, и скоро я выделывал пируэты по всему нашему отсыревшему ковру. Когда подобрался Донован, я вскинул шприц, и он – известный трусишка – попятился. Потом с моим плечом встретилась деревянная дубинка Артура. Славный удар, но я почти ничего не почувствовал. С потолка хлестала вода, по полу змеились реки – мимо перевернутых карточных столиков с рассыпанными шахматами, с рассеянными и тонущими черно-белыми армиями. Я видел, как Хайрам оперся на ходунки и изучает свои зубы, вынутые изо рта и ослепительно сияющие в руке. Хайрам потер их о рукав и улыбнулся мне пустым ртом, пока я мчался мимо братьев, вооруженных факелами и кочергами. Шутки ради – и чтобы почтить семейную традицию – на ходу я громко и резко критиковал их одежду и прически. Недалеко лежало мужское тело, я приблизился и всмотрелся через маску, узнав окровавленное лицо Максвелла. Над нами раскачивались люстры, а я крутил головой над Максвеллом. По моим рукам и голым ногам стекал градом пот. Эта пляска – пляска целительная. Тело не чувствовало боли. Я отмахнулся подушкой и крепко ударил Уильяма по голове, заодно хлестнув плетеными кисточками по лицу. Потом взял подушку и шприц в одну руку. Пока Закари и остальные братья кружили, гримасничали и сговаривались наброситься на меня, я ввел Максвеллу болеутоляющее. Хватило какого-то мгновения, чтобы воткнуть иглу в одну из ампул кармана, еще мгновение – и я набрал жидкость в прозрачную камеру. При этом не сбиваясь с ритма сложного танца, символизирующего смерть, возрождение и духовное детство, следующее в начале новой жизни. Я исступленно плясал над братом, безрассудно размахивая иглой, чтобы отпугнуть Рекса, Артура, Генри, остальных; потом быстро наклонился, нащупал вену и вонзил иглу в холодную обнаженную руку Максвелла.

– Пусть тебе будет лучше, – сказал я ему.

Потом перескочил через весь ковер к остальным лежащим братьям. Преследователям я крикнул:

– Назад, если хотите остаться целы!

Я воткнул в уши маски стетоскоп Барри и плясал от павшего брата к павшему брату. Одним из них был наш юный Эндрю, и я понятия не имел, что привело его сюда, из-за чего он растянулся передо мной на ковре, но при ближайшем рассмотрении заметил вокруг рта отек и красноватую сыпь и всадил туда полную дозу опиатов из ампул Барри. Я отбросил использованный шприц и пустую ампулу, полез в карман, перезарядился. Так я обошел всех раненых братьев, кроме дорогого Вирджила, потому что уважаю его страх перед иглами, хоть и считаю иррациональным и бессмысленным. Я переходил от человека к человеку и опустошал ампулу за ампулой в шприц за шприцем. Израсходовал все ампулы и все шприцы. Я был вестником исцеления. Я был носителем стетоскопа. Я был всепрощающим другом. Я был Королем кукурузы. Я опустошал шприцы в людей – и был их Иисусом. Вода лилась из пятна в потолке. Вода сбегала по маске и лицу, и я чувствовал себя очищенным и обновленным. Дико, бешено танцевал я среди усеявших пол бутылочек и шприцев. Благодаря футбольным навыкам ускользнул от Артура и Генри, которые бросились, чтобы схватить меня за ноги. Я слышал в голове великолепное пение, слышал завывание ветра и стук окон. Слышал крики братьев на полу и чувствовал мощь и покой, дарованные пляской. Я схватил маску за подбородок и бешено вращал головой. В меня вошел дух маски, и я не ощущал своего тела, зато знал со всей уверенностью, что человеческий опыт состоит из желания. В какой-то момент Том запустил мне в голову какую-то безделушку со стола, но промазал, и она разбилась о шкаф. Вода заливала меня, а я чувствовал себя счастливым, как, кажется, никогда в жизни, – то есть не чувствовал вообще ничего, даже холода от воды или страха перед Закари и братьями с ножами и дубинками. Братья сужали круг. Я плясал в радости, самозабвении, умиротворении, закинув голову и уставившись в люстры. Потолок даровал воду из дыры, что раскрылась и ширилась у меня над головой. Мало-помалу, кусок за куском мокрая штукатурка отставала и трескалась. Рано или поздно этому суждено было случиться. И вот случилось. Потолок прорвало, я плясал все быстрее, все вращался и вращался, глядя, как раскачиваются в такт наши люстры. Тени на потолке все удлинялись, братья надвигались все ближе, и голова кружилась все сильнее. Ужасающие трещины зазмеились по штукатурке, и вот рухнули первые куски потолка – их снесло водой, что хлестала изо рта отца. Она падала и на пляшущего меня. Для меня все слилось воедино. Прошлые Даги и духи урожая. Братья с их ножами. Древние цивилизации и наша красная библиотека. Все было внутри меня, а я был одним из Мучеников. Вот нос отца. Вот его отвратительные усы. Он с грустью взирал вниз. Вот та горящая сигарета – зазубренная балка. Потолок проломился, профиль отца раскололся надвое на лбу. По щеке, вокруг воспаленного глаза поползли черные щели. Потолок взорвался водой, отцовский глаз – фонтаном осколков. Следом оторвало нос – его унесла вода, извергавшаяся изо рта, вниз. И так одну черту лица за другой. Я плясал под дождем, а вокруг осыпалось лицо отца.

Это меня и погубило. От потолка отвалился огромный кусок, составлявший все лицо. Темно-бурое пятно двух-трех метров в диаметре – двух-трехметровый кусок, основа отцовского лика – отделилось от камня единым тяжелым пластом и, подточенное хлещущей водой, рухнуло на пол.

Братья предостерегающе закричали. Я отскочил. Штукатурка меня не задела. Но с тем же успехом могла и задеть. Лицо упало – и его крушение стало, так сказать, финалом моего небольшого танца.

Хлынула вода. Разлетелись, как камни, белые осколки. Отец рассыпался в пыль у моих ног, обдав облаком пыли. Штукатурка размокла, мои ноги и живот покрыл омерзительный раствор – вода и жижа. Жижа была холодной. Потолок был испорчен. Я был потрясен. Грохочущее, внезапное падение отца вызвало тот же эффект, что производит любой резкий звук или неудачный сюрприз: длящийся несколько секунд шок в сопровождении дезориентации.

Этого хватило моим возлюбленным братьям, чтобы подступить, схватить меня со всех сторон, чтобы я не дергался, и бить меня палками, и резать меня ножами.

Я отвернулся к окнам. Стекла уже выглядели не черными, а посеревшими – начало рассвета.

На ухо велели не сопротивляться. Я горевал из-за падения потолка. На меня навалились братья. Что-то прокричал далекий голос – это был одинокий и слепой Альберт: он что-то просил, стуча тростью по своему креслу с набивкой из конского волоса.

Передо мной стоял Зигфрид, и, насколько я понимаю, это его нож первым полоснул мне по животу. Кто-то другой дергал за маску, пытался стянуть ее с головы, потому что, понятное дело, длинный подбородок мешал человеку сзади перерезать мне горло. Он прижимался ко мне всем телом. Я ощущал его ноги своими ногами, чувствовал, как в спину впивается пряжка ремня. Он обхватил меня руками, царапал плечо небритой щекой.

– Кто это? – спросил я.

– Это я. Артур, – ответил он, пока другой брат что-то вливал в раскрашенный рот маски: в рот маски – и мне в губы.

– Глотай, – произнес голос, и я упал на колени.

– Спунер, это ты? – спросил я того, кто лил коньяк мне на лицо.

– Да.

– Объясни, что происходит, – попросил я брата.

Я лакал льющийся напиток, а из пореза на животе, нанесенного Зигфридом, вытекала кровь.

– С тебя снимают маску, – сказал Спунер. – Ты что-то туговато затянул завязки, Даг.

– Простите, – сказал я.

– Рано или поздно справимся, – произнес голос; и этот же голос – вроде бы голос того, кто силился снять маску, – спросил: – Никто не подаст бритву?

Тычки в ребра были больнее глубоких ран в животе и груди. Это же касалось заостренной ножки стола, которая на моих глазах промелькнула в воздухе над маской и ударила меня по руке.

В нашем обществе считается, что отца превосходит, переживает и в этих и во всех других отношениях убивает его сын.

Но, по-моему, на самом деле все не так. На самом деле, по-моему, это отец всегда убивает сына. Разве нельзя со всеми основаниями сказать, что всякий человек умирает смертью, уготованной для него отцом?

Я ужасно устал. Я ужасно выбился из сил, ужасно хотелось спать. Наша ночь кончалась. Я был рад, что меня поддерживают братья, в нашей красной библиотеке.

– Мне холодно, – прошептал я тому, кто держал меня за руку. Я чувствовал запах перегара из его рта.

– Пожалуйста, закройте окна, Дагу холодно, – попросил он других.

И один из моих братьев действительно прошлепал через лужи, льды и снега к высоким окнам. Я слышал, как они задвигаются одно за другим. Из-под стола наблюдал доберман. Над головой кружили летучие мыши. Куда же все-таки, черт подери, делась овчарка Чака? Братья на ковре – братья, получившие уколы, – ожили, пришли в движение, зашевелили руками и ногами, стали вздыхать. Встречали новый день. У меня же не было ни шприцев, ни лекарств. Все кончилось.

Хотя бы сердце еще билось в груди. Маску сняли, и я снова стал Дагом, и где-то меня резал нож.

Прежде чем закрыть глаза, я взглянул в сторону камина. Отрадно было увидеть, что в нем горит огонь.

И правда, ничто не успокаивает нервы и не восстанавливает порядок в доме так, как огонь в очаге.

Об авторе

Дональд Антрим – постоянный автор The New Yorker и стипендиат Национального фонда искусств, Мемориального фонда Джона Саймона Гуггенхайма и Нью-Йоркской публичной библиотеки. Проживает в Нью-Йорке.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Дарина Андреянова

Литературный редактор Мария Гинзбург

Арт-директор Алексей Богомолов

Дизайн обложки Наталья Савиных

Корректоры Лилия Семухина, Елена Сухова

В макете использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

Пер. Е. Калашниковой. Прим. пер.

2

Сторонники свободной морали в XVII – XVIII вв. Прим. ред.

3

Смотровая площадка в форме купола, с которой открываются дальние виды. Прим. ред.

4

Подвид северного оленя. Прим. ред.

5

John Barleycorn – народная песня. Ее герой олицетворяет собой ячмень и алкогольные напитки, которые производятся из ячменя, – пиво и виски. Прим. пер.

6

Механический инструмент из закрепленных колоколов. Прим. ред.

7

Этнический мотив декора, встречающийся в Турции и Индии. Прим. ред.

Content

Дональд Антрим
Сто братьев

Предисловие Джонатана Франзена

Сто братьев

Об авторе

Над книгой работали

Сноски