Дэвид Гатерсон

Снег на кедрах

Матери и отцу с признательностью

Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу,

Утратив правый путь во тьме долины.

Каков он был, о, как произнесу.

Тот дикий лес, дремучий и грозящий,

Чей давний ужас в памяти несу!

Данте.

Божественная комедия[1]

Гармония – такое же редкое явление, как попутный ветер в море.

Харви Оксенхорн.

Управление оснасткой

© Snow Falling on Cedars © 1994 by David Guterson

© ООО «Эвербук», Издательство «Дом Историй», издание на русском языке, 2023

Глава 1

Подсудимый Миямото Кабуо сидел неподвижно, гордо выпрямившись, едва касаясь ладонями стола, – весь его облик говорил о том, что он никак не соотносит себя с этим судебным процессом. На галерее потом по-разному объясняли непроницаемый вид подсудимого: одни считали, что этим он выражал свое презрение к суду, другие – что скрывал страх перед последующим приговором. Но что бы там ни говорили, Кабуо оставался невозмутим – даже ресницы не дрогнули. Он был в белой рубашке, застегнутой на все пуговицы, и серых, без единой складки брюках. Подсудимый держался подчеркнуто прямо, и все в его фигуре, особенно шея и плечи, говорило об исключительной физической силе. У него были темные глаза, гладкое худощавое лицо с заметно выдававшимися скулами, подчеркнутыми короткой стрижкой. Когда ему зачитывали обвинение, он сидел с невозмутимым видом, глядя прямо перед собой.

Все места на галерее были заняты, и все же ничто не напоминало ту возбужденную атмосферу, которая иногда присутствует во время суда над убийцей в сельской местности. Наоборот, все восемьдесят пять собравшихся вели себя до странности тихо и слушали внимательно. Большинство из них знали Карла Хайнэ – рыбака с женой и тремя детьми, похороненного на лютеранском кладбище на Индейском холме. Многие оделись с особой тщательностью, как на воскресную службу, а поскольку зал суда, каким бы мрачным он ни был, сопрягался в их душах с торжественностью дома богослужений, они и вели себя подобающим образом.

Зал, в котором председательствовал судья Льюэлин Филдинг, находился в самом конце сырого, продуваемого сквозняком коридора на третьем этаже здания окружного суда; это был самый обыкновенный зал, маленький и обшарпанный. В нем преобладали серые оттенки и унылая простота: тесная галерея, скамья для судьи, место для дачи свидетельских показаний, фанерная платформа для присяжных и потертые столы для подсудимого и его обвинителя. Присяжные старались выглядеть бесстрастными и напряженно вслушивались, пытаясь вникнуть в суть дела. Мужчины – двое фермеров, вышедший на пенсию ловец крабов, бухгалтер, плотник, строитель с верфи, зеленщик и чернорабочий с рыболовецкой шхуны – облачились в костюмы с галстуками. Женщины – пенсионерка, прежде работавшая официанткой, секретарша с лесопильного завода и две беспокойные жены рыбаков – надели выходные платья. Рядом в качестве запасного присяжного сидел парикмахер.

Судебный пристав Эд Сомс по просьбе судьи подпустил в едва дышащие радиаторы порядочно пара, и теперь они то и дело вздыхали по углам зала. Казалось, что из-за влажной духоты в воздухе повис кислый запах плесени.

В то декабрьское утро падал снег; четыре высоких узких арочных окна едва пропускали слабый зимний свет. Ветер с моря залеплял окна снежинками; они таяли и стекали по оконному переплету. Снаружи, вдоль побережья острова, протянулся городок Эмити-Харбор. На некоторых холмах острова стояли обветшалые, пострадавшие от непогоды викторианские особняки, пережитки утраченной эпохи морского владычества; они смутно виднелись сквозь снегопад. Над особняками круто возвышались кедры, раскинувшись неподвижным зеленым пологом. Снег скрадывал очертания этих кедровых холмов. Ветер с моря упрямо гнал снежинки на остров, бросая их на душистые деревья, и снег медленно, но верно оседал на верхних ветках.

Каким-то уголком сознания Кабуо следил за снегопадом. Он сидел в окружной тюрьме вот уже семьдесят семь дней, с конца сентября, а сейчас наступил декабрь. В подземной камере не было ни окон, ничего, откуда бы проникал осенний свет. Кабуо с грустью понял, что пропустил осеннюю пору – она уже прошла, испарилась. Яростный, хлещущий снежинками по стеклу снегопад, за которым он наблюдал краем глаза, вдруг показался ему бесконечно красивым.

Сан-Пьедро был островом пяти тысяч отсыревших душ; название острову дали испанцы в 1603 году, когда сбились с курса и стали на якорь неподалеку от берега. Они, как и многие их соотечественники в те времена, отправились на поиски северо-западного пути. Экспедицию возглавлял Вискаино; лоцман, Мартин де Аквилар, послал на берег команду матросов, чтобы те срубили в зарослях гемлока у края воды ствол для рангоута. Едва только матросы сошли на берег, как их тут же убили охотники за рабами из индейского племени нутка[2].

Затем появились переселенцы – большей частью заблудшие души и чудаки, свернувшие с Орегонской тропы[3]. В 1845 году канадские британцы, не поделившие границу, устроили бойню, зарезав несколько свиней, однако с тех пор на острове Сан-Пьедро никакого насилия не происходило. Самым ужасным происшествием за последние десять лет стало огнестрельное ранение, которое получил один местный житель от яхтсмена из Сиэтла во время празднования Дня независимости в 1951 году.

Эмити-Харбор, единственный городок на острове, обслуживал причал, где швартовались сейнеры с кошельковыми неводами и одноместные шхуны с жаберными сетями. Этот приморский городок был не без причуд, его заливало дождями и обдувало ветрами – забытое богом, заплесневелое местечко с выцветшими вывесками и бурыми от ржавчины канализационными трубами. На высоких обрывистых склонах ничего не росло; зимними ночами в сточных канавах с высокими бортиками бурлили дождевые потоки. Морской ветер частенько мотал единственный светофор из стороны в сторону или вызывал перебои с электричеством, на восстановление которого уходило несколько дней. На Главной улице городка находились зеленная лавка Петерсена, почта, магазин хозяйственных товаров Фиска, аптека Ларсена, магазин дешевых товаров, которым владела одна дама из Сиэтла, электростанция «Пьюджет Пауэр», свечная лавка, магазин одежды Лотти Опсвиг, агентство недвижимости Клауса Хартманна, кафе «Сан-Пьедро», ресторан «Эмити-Харбор» и видавшая виды заправочная братьев Торгерсонов, на ней же и работавших. Консервный завод у причала источал запах рыбы, а пропитанные креозотом сваи паромного причала, находившегося в ведении штата, торчали посреди флотилии заплесневелых шхун. Дождь, этот дух места, с завидным упорством подтачивал все то, что было сделано человеческими руками. Зимними вечерами ливневые потоки обрушивались на мостовые Эмити-Харбор, и городок становился невидимым.

Но остров, покрытый зеленью, не был лишен и привлекательности; его пейзажи настраивали местных жителей на поэтический лад. Куда ни глянь, всюду вздымались огромные холмы, украшенные мягкой зеленью кедров. Дома на острове отсыревали и покрывались мхом, выстроенные на отдаленных полях и в долинах, поросших люцерной, кормовой кукурузой и клубникой. Ухабистые дороги, кое-где обнесенные забором из кедра, пролегали под тенью деревьев мимо лугов с папоротником-орляком. На лугах паслись коровы, одолеваемые летом мошкарой; от них сладковато пахло навозом. На обочине то тут, то там встречались кучи душистой стружки и кедровой коры, оставленные местными жителями, в одиночку пилившими бревна. Пляжи поблескивали гладкими камнями и морской пеной. Остров был изрезан парой десятков бухточек и узких заливов, откуда открывался приятный вид на стайки парусных шлюпок и летние домики; таких нетронутых мест на острове было великое множество.

В зале суда напротив четырех высоких окон установили стол, чтобы разместить всех съехавшихся на остров репортеров. Приезжие – трое из Беллингема, Анакортеса, Виктории и еще трое из Сиэтла – относились к происходящему без должного пиетета, столь заметного среди граждан на галерее. Репортеры сидели развалившись, подперев головы руками, и перешептывались с видом заговорщиков. Радиаторы находились за самыми их спинами, и репортеры обливались потом.

Исмаил Чэмберс, репортер из местных, тоже вспотел. Ему был тридцать один год, это был высокий мужчина с суровым лицом и взглядом человека, побывавшего на войне. У него была только одна рука, левую ампутировали на десять дюймов ниже плечевого сустава, поэтому конец рукава пальто свисал, пристегнутый в локте. Исмаил чувствовал, что презрение и пренебрежение кучки заезжих газетчиков направлены на остров и его обитателей – граждан, сидевших на галерее. Разглагольствования газетчиков перемешивались с миазмами пота и духоты, вызывая некую вялость. Трое чуть ослабили узлы галстуков, еще двое сняли пиджаки. Они были репортерами, людьми, которых профессия сделала пресыщенными и невосприимчивыми, слишком поднаторевшими в окончательных оценках, чтобы сделать над собой усилие и соблюсти негласные условности, ожидаемые островом от приезжих с материка. Исмаил, будучи жителем местным, не хотел походить на них. Подсудимый Кабуо не был для него человеком чужим, они вместе учились в школе, и он не мог, как другие репортеры, скинуть пиджак перед Кабуо, которому предъявили обвинение в убийстве. Утром, без десяти девять, Исмаил говорил с женой подсудимого на втором этаже здания суда. Она сидела в коридоре на скамейке, спиной к сводчатому окну, как раз напротив закрытого кабинета юридического советника; по всему было видно, что женщина собирается с мужеством.

– Как ты? – спросил он ее, но вместо ответа она отвернулась. – Пожалуйста, Хацуэ, не молчи, – умоляюще сказал Исмаил.

Тогда она посмотрела ему в глаза. Уже потом, когда суд закончится, Исмаил решит, что темнота ее глаз заслонила собой всякие воспоминания о тех днях. Ему запомнилось, с какой тщательностью ее черные волосы были собраны в низкий пучок на затылке. Она не говорила с ним подчеркнуто холодно, не выказывала ненависти, но он все равно почувствовал отчужденность.

– Уходи, – прошептала она, хмуро глянув на него.

Исмаил потом так и не понял, что означал ее взгляд – упрек, печаль или боль.

– Уходи, – повторила Миямото Хацуэ и снова отвернулась.

– Зачем ты так? – взмолился Исмаил.

– Уходи.

– Хацуэ, не надо, – просил он ее.

– Уходи.

Теперь, сидя уже в зале суда, с испариной на висках, Исмаил испытывал неловкость оттого, что находится среди репортеров; он решил, что после утреннего перерыва сядет где-нибудь на галерее, где его никто не заметит. Пока же он сидел напротив окна, в которое ветер бросал снег, уже начавший засыпать улицы. Исмаил надеялся, что после сильного снегопада на остров опустится невероятная чистота зимы, такая редкостная и драгоценная, о которой у него с юности остались нежные воспоминания.

Глава 2

Первым свидетелем, которого в этот день вызвал обвинитель, был окружной шериф Арт Моран. Утром шестнадцатого сентября, в тот день, когда погиб Карл Хайнэ, шериф сидел в кабинете и занимался описью имущества, попросив новую стенографистку суда, миссис Элинор Доукс (теперь чопорно восседавшую пониже скамейки судьи и молча, с непреклонным видом записывавшую все сказанное), помочь в этом ежегодном мероприятии, которое возлагали на него окружные власти. Когда Абель Мартинсон, помощник шерифа, доложил по недавно приобретенной рации о том, что рыболовное судно Карла Хайнэ «Сьюзен Мари» замечено дрейфующим в заливе Белые Пески, шериф и миссис Доукс удивленно переглянулись.

– Абель доложил, что сеть вытравлена до конца и тянется за судном, – пояснил Арт. – Ну и я, что называется, сразу же заподозрил неладное.

– Судно двигалось? – спросил Элвин Хукс, обвинитель.

Одной ногой он опирался на возвышение, где находился свидетель, как будто они с Артом беседовали в парке у скамейки.

– Так сказал Абель.

– И сигнальные огни горели?

– Да, именно так.

– Что, прямо днем?

– Абель связался со мной утром, кажется, в половине десятого.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, – сказал Элвин Хукс. – По закону к девяти часам жаберные сети должны быть уже выбраны. Так?

– Так, – подтвердил шериф. – К девяти.

Обвинитель щегольски, по-военному крутанулся и, заложив руки за спину, совершил небольшой круг по вощеному полу зала.

– И что же вы предприняли? – спросил он.

– Сказал Абелю, чтобы он оставался на месте. Там, где стоит. Что заеду за ним на катере.

– Вы не связались с береговой охраной?

– Решил повременить. Хотел для начала сам взглянуть.

Обвинитель кивнул:

– Это входит в ваши полномочия?

– Предварительный осмотр, – ответил Арт. – Считаю свои действия правомочными.

Обвинитель снова кивнул и бросил взгляд на присяжных. Ему понравился ответ шерифа – свидетель представал перед судом человеком высоких моральных качеств и добросовестным, а это было очень важно.

– Пожалуйста, расскажите суду обо всем, что вам известно, – попросил он шерифа. – Что произошло в день шестнадцатого сентября?

Шериф, глянув на обвинителя, мгновение колебался. Ему вообще свойственно было нервничать по всяким пустякам. Как-то само собой вышло, что он избрал профессию шерифа; хотя у него никогда не возникало такого желания, все же, к своему изумлению, он им стал. В темно-коричневой униформе, с черным галстуком и в начищенных ботинках, он чувствовал себя явно не в своей тарелке, ему было неудобно, он как будто вырядился на маскарад. Он был худощавого телосложения и особого впечатления не производил; обычно он не расставался с жевательной резинкой «Джуси фрут», хотя сейчас и не жевал – по большей части из уважения к американскому правосудию, которому всецело доверял, невзирая на отдельные недостатки этой системы. К пятидесяти он порядком облысел, а впалый, как будто от недоедания, живот теперь, похоже, совсем высох.

Волнуясь перед выступлением в суде, Арт всю ночь пролежал без сна. Вспоминая последовательность событий, он закрыл глаза, как будто видел сон…

Утром шестнадцатого сентября они с помощником сели на катер и направились к заливу Белые Пески. Три часа назад, в половине седьмого, начался прилив, и вода неуклонно прибывала. Она покрылась глазурью солнечного света, уже приятно гревшего спину. Ночью остров заволокло туманом, плотным, как вата. К утру неподвижно висевшие ядовитые испарения белесого цвета мягко разошлись, как по швам, и туман стал похож на широкие волны, зависшие над морем. Катер, направляясь к «Сьюзен Мари», вспенивал воду; вокруг плавали последние клочки тумана, испарявшегося при свете дня.

Абель, держа одну руку на рычаге мотора, а другую – на колене, рассказал Арту, что рыбак из Порт-Дженсен, Эрик Сювертсен, Эрик-младший, проходил мимо «Сьюзен Мари», дрейфующей от южной стороны мыса Белые Пески с вытравленной сетью; Эрику показалось, что на борту никого нет. Уже давно рассвело, а ходовые огни все горели. Абель доехал до мыса и, пройдя на самый край пирса, посмотрел в бинокль. Действительно, «Сьюзен Мари» унесло приливной волной далеко в залив; тогда-то Абель и связался с ним по рации.

Через четверть часа они встали борт к борту с дрейфующим судном, и Абель заглушил мотор. Волны не было, и они легко поднялись на борт; Арт выбросил кранцы, и вдвоем с Абелем они закрепили причальные концы, надежно обмотав их вокруг стопоров на передней палубе.

– Да, все огни горят, – заметил Арт, ставя ногу на планшир. – Все до единого.

– А Карла-то нет, – ответил Абель.

– Похоже на то, – отозвался Арт.

– Кувыркнулся за борт, – сказал Абель. – Нутром чую.

Арт поморщился:

– Да не торопись ты так. Будем надеяться, что нет.

Он зашел за рубку и сощурился, глядя на ванты и опоры, на концы стабилизаторов. Красный и белый огни на мачте горели все утро; огни лова и лампочка на конце сети едва виднелись при свете дня. Пока Арт раздумывал над этим, Абель оттащил крышку трюма и позвал его.

– Нашел что? – спросил Арт.

– Глянь, – ответил Абель.

Они согнулись над квадратным отверстием трюма; на них пахнуло рыбой. Абель поводил фонариком по куче снулой, лежащей без движения рыбы.

– Кижуч, – определил Абель. – Десятков пять будет.

– Значит, успел-таки выбрать сеть, – рассудил Арт.

– Да уж.

Бывало, что и в штиль рыбаки гибли – проваливались в незакрытые трюмы и проламывали черепа. Арт слышал о таких случаях. Он снова оглядел рыб:

– Как думаешь, во сколько он вчера вышел?

– Не знаю… Может, в полпятого… в пять.

– А куда мог направиться?

– Мог вверх по Северной отмели, – предположил Абель. – А мог и по Судоходному каналу. Или к мысу Эллиот. Там как раз была рыба.

Но все это шерифу было и без того известно. Сан-Пьедро жил и дышал лососем; места, где скрывались рыбные косяки, были постоянной темой для обсуждения. И все же произнесенное Абелем вслух возымело действие – в голове прояснилось.

Размышляя, они еще немного поглядели в трюм. Куча неподвижной рыбы вызывала у Арта необъяснимое беспокойство; он смотрел на нее и молчал. Затем поднялся с корточек, хрустнув суставами в коленях, и отвернулся от темного отверстия.

– Давай поищем еще, – сказал он помощнику.

– Давай, – откликнулся Абель. – Может, он в рубке? Ну как с ним случилось что?

«Сьюзен Мари» была тридцатифутовой шхуной с кормовой выборкой – обычным для Сан-Пьедро судном с жаберной сетью, рубка располагалась как раз посередине. Арт заглянул в рубку. Первое, что он заметил: посреди рубки на полу валялась жестяная кофейная кружка, опрокинутая набок. Справа от штурвала был электродвигатель. В рубке со стороны правого борта стояла небольшая койка, заправленная шерстяным одеялом; Абель провел по ней фонариком. Лампа над рулем горела; солнечные блики, проникавшие через окно, мерцали на стене. Такой образцовый порядок и звенящая тишина вызвали у Арта нехорошее предчувствие. Все оставалось неподвижным; только сигнальный буй в кожухе, подвешенный на проволоке над нактоузом, покачивался в такт судну. Не было слышно ни звука, лишь радио время от времени издавало приглушенный, как будто издалека, треск. Арт, заметив это, начал настраивать радиосвязь; он не знал, что еще можно сделать. Поиски зашли в тупик.

– Плохи дела, – рассудил Абель.

– Слушай, я тут вспомнил… Проверь спасательную шлюпку, – сказал Арт.

Абель выглянул из рубки:

– На месте.

Они переглянулись. Арт со вздохом присел на койку Карла Хайнэ.

– Может, под палубу подлез? – предположил Абель. – Вдруг какие неполадки с двигателем?

– Да я сижу над ним, – возразил Арт. – Как туда подлезешь, там же места нет.

– Значит, упал за борт, – рассудил Абель, качая головой.

– Скорее всего, – ответил шериф.

Шериф и помощник снова переглянулись.

– Может, подобрал кто? – предположил Абель. – Что-то случилось, Карл связался по радио и…

– Тогда бы судно не оставили, – перебил его Арт. – К тому же мы бы уже знали.

– Плохи дела, – повторил Абель.

Арт сунул в рот очередную пластинку жвачки; ему так хотелось, чтобы на его месте оказался кто-нибудь другой. Карл нравился Арту, он знал его семью, виделся с ними на воскресных службах. Рыбак происходил из рода, давно жившего на острове: дед, баварец, расчистил под клубнику тридцать акров превосходной земли в Центральной долине, отец тоже занимался клубникой до самой смерти в 1944-м, когда его хватил удар. Пока сын был на войне, мать, Этта Хайнэ, продала все тридцать акров семейству Юргенсенов. Все Хайнэ отличались трудолюбием и вели жизнь тихую и спокойную. Многие на Сан-Пьедро относились к ним хорошо. Арт вспомнил, что Карл служил канониром на «Кантоне», затонувшем во время вторжения на Окинаву. Он единственный из призванных с острова выжил и, вернувшись, занялся рыбным ловом.

На море русые волосы Карла приобрели рыжеватый оттенок. Он был огромным, особенно в груди и плечах. Зимой, когда Карл выбирал рыбу из сетей, на нем была шерстяная шапка, связанная женой, и потрепанная шинель пехотинца. Он не рассиживал в таверне и не попивал кофе. Воскресным утром он сидел с женой и детьми на задней скамейке в лютеранской церкви, моргая в тусклом свете святилища; огромные квадратные ладони держали книгу гимнов, а на лице отражалось спокойствие. Потом он возился со шхуной, в молчаливой сосредоточенности распутывая сеть или занимаясь ее починкой. Работал Карл в одиночку; с другими был вежлив, но не сердечен. Как и все рыбаки на Сан-Пьедро, он практически не снимал резиновых сапог. Его жена тоже происходила из рода, давно поселившегося на острове, – Варигов, вспомнил Арт, ее отец не так давно умер. Вариги заготавливали сено, резали гонт, возделывали несколько акров выкорчеванной земли на Коровьем мысе. Именем жены Карл назвал свое судно, а в 1948-м построил большой каркасный дом к западу от Эмити-Харбор, куда хотел перевезти и свою мать. Но та к сыну не поехала; поговаривали, что это она из гордости. Мать, полная, степенная женщина, говорившая с легким немецким акцентом, жила в самом городке, на Главной улице, занимая второй этаж над магазином Лотти Опсвиг, торговавшим одеждой. Каждое воскресенье сын звонил в ее дверь и сопровождал к себе на ужин. Арт видел, как они взбирались на Старый холм: Этта одной рукой сжимала зонт, закрываясь от зимнего дождя, а другой придерживала отвороты грубого пальто; Карл шагал, сунув руки в карманы, натянув шерстяную шапку до самых бровей. В общем-то, Карл Хайнэ был человеком неплохим, решил про себя Арт. Смеялся редко, это да, и вид у него был суровый, как у матери, но несчастным или чем-то недовольным он не казался. Смерть его тяжким грузом опустится на Сан-Пьедро, и мало кому захочется слишком уж задумываться об этом, ведь многие здесь зарабатывают на жизнь рыбным промыслом. Извечный страх перед морем, забываемый в суете повседневной островной жизни, снова поднимется в их душах.

– Ну что, выбираем сеть? – спросил Абель, заглянув в рубку; как раз в это время судно сдвинулось с места.

– Пожалуй, – вздохнул Арт. – Только вот что… Давай медленно, без спешки.

– Небось мощности не хватит, – заметил Абель. – Похоже, часов шесть без подзарядки. Да еще эти огни…

Арт кивнул и повернул переключатель рядом с рулем. Двигатель запнулся и заработал вхолостую, громко стуча под палубой. Арт постепенно заглушил его.

– Ну что? – сказал он. – Видал?

– Да, ошибка случилась, – признался Абель. – Двигатель в полном порядке.

Они вышли из рубки: сначала Арт, потом Абель. «Сьюзен Мари» сменила курс, дав небольшой крен правым бортом. Толчок двигателя встряхнул судно, и Арт, проходя через корму, споткнулся и едва успел схватиться за пиллерс, оцарапав руку у большого пальца; Абель в это время смотрел вперед. Арт поднялся, оперся для равновесия ногой о планшир и глянул на воду.

День разгорался; водная гладь теперь отливала серебром. Вокруг не было ни души, лишь вдоль заросшей деревьями береговой линии, на расстоянии в четверть мили, плыла байдарка, на веслах которой сидели дети в спасательных жилетах. Вот кто чист и невинен, подумалось Арту.

– Хорошо, что курс изменился, – заметил он помощнику. – Придется повозиться, пока втащим сеть.

– Я готов, ты только дай знать, – отозвался Абель.

У Арта мелькнула мысль, что неплохо бы помощника насчет кое-чего просветить. Абель, парень двадцати четырех лет, был сыном каменщика из Анакортеса. И видеть утопленников, попавших в сеть, ему еще не приходилось; Арт видел их дважды. И в штиль рыбаки, бывает, оказываются за бортом, зацепившись за сеть. Тут нет ничего необычного; Арт, как шериф, знал об этом. Он знал, что значит выбрать сеть, но знал также и то, что Абель ни о чем подобном не догадывается.

Арт поставил ногу поверх рычага и глянул на Абеля.

– Ты давай туда с лотлинем, – спокойно распорядился он. – Я включу на самую малую. Может, придется помочь вручную, так что будь наготове.

Абель кивнул.

Арт, нажав ногой на рычаг, включил лебедку. Сеть задрожала, натянулась, и барабан потащил ее, преодолевая сопротивление воды, завывая в разной тональности, то выше, то ниже. Шериф и помощник стояли по обе стороны роульса планшира: Арт упирался ногой в рычаг, Абель смотрел на паутину сети, медленно поднимавшейся к барабану. Вытравленный на десять ярдов трос запрыгал в полосе бурлящей белой воды. Судно еще сносило приливом, но, подгоняемое дуновениями южного бриза, оно плавно вошло в гавань.

Шериф с помощником уже выбрали из сети две дюжины лосося, три случайно попавшие ветки, двух катранов, кольцо из длинных, закрученных спиралью бурых водорослей и несколько спутанных в клубок медуз, когда наконец мелькнуло лицо Карла Хайнэ. На мгновение Арт подумал было, в отчаянии понадеялся, что оно ему привиделось – в море часто видятся миражи, – но сеть поднималась, и лицо Карла открылось целиком, а потом и заросшая бородой шея. Оно было повернуто вверх, и с волос серебристыми нитями сбегала вода; не оставалось никаких сомнений в том, что это лицо Карла с открытым ртом. Арт сильнее надавил на рычаг. Тело поднялось на поверхность целиком – Карл зацепился за сеть пряжкой прорезиненной робы, под прилипшей к груди и плечам футболкой перетекали пузыри морской воды. Он тяжело повис на сети, ногами в море; рядом бился застрявший в ячейках лосось. Кожа на ключицах, как раз там, куда не достала волна, блестела, приобретя холодный оттенок розового. Карла будто ошпарило в море кипятком.

Абель перегнулся через борт кормы; его вывернуло, он откашлялся, и его снова вывернуло, на этот раз сильнее.

– Ну все, все, Абель, – сказал ему Арт. – Давай возьми себя в руки.

Абель не ответил, вытирая рот платком. Тяжело дыша, он долго сплевывал в воду. Потом, опустив голову, стукнул кулаком по борту:

– Матерь Божья!

– Я стану поднимать потихоньку, – ответил Арт. – А ты держи его голову подальше от кормы. Да возьми же себя в руки, Абель! И смотри за головой!

Но в конце концов пришлось поднять лотлинь и затянуть Карла в сеть целиком. Он как будто оказался в гамаке. Так они и подняли тело: Абель тащил сеть с помощью роульса, Арт осторожно жал на рычаг, искоса поглядывая за борт, зажав жвачку между зубов. Вместе они положили Карла на корме. В холодной соленой воде он быстро окоченел – правая нога не снималась с левой; руки, сцепленные на плечах, не размыкались, а пальцы так и остались скрюченными. Рот был открыт, глаза тоже распахнуты, но зрачков не видно – глаза закатились и теперь смотрели утопленнику в череп. Сосуды лопнули, и глазной белок покраснел.

Абель таращился на утопленника.

Арт чувствовал, что ведет себя совсем не так, как подобает шерифу. Вместе с помощником, совсем еще мальчишкой, он стоял и думал о том, о чем думает человек при виде такого зрелища, – об уродливой неотвратимости смерти. Повисла неуместная в такой момент тишина; Арт сознавал, что своими действиями должен подать помощнику пример. Но они стояли и молча смотрели на труп.

– Головой стукнулся, – прошептал Абель, показывая на рану среди светлых волос Карла Хайнэ; Арт ее и не заметил. – Вылетел за борт и стукнулся о планшир.

И в самом деле, как раз над левым ухом череп оказался пробит и виднелась дыра. Арт отвернулся.

Глава 3

Нельс Гудмундсон, адвокат, назначенный для защиты Миямото Кабуо, поднялся для перекрестного допроса Арта Морана. Движения его были медленными и натужными, по-старчески неуклюжими; он откашлялся и завел большие пальцы за подтяжки, там, где они пристегивались маленькими черными пуговками. Нельсу было семьдесят девять; его левый глаз почти не видел – мутный зрачок различал только свет и тень. Правый же, словно компенсируя дефект левого, казался необыкновенно зорким, наделенным даром предвидения. Пока Нельс шел, тяжело ступая по половицам зала и прихрамывая, блики света мерцали в его здоровом глазу.

– Доброе утро, шериф, – поздоровался он.

– Доброе утро, – ответил Арт.

– Я хотел бы прояснить для себя всего лишь пару моментов, – сказал адвокат. – Вы говорите, на борту «Сьюзен Мари» горели все огни, так?

– Да, – подтвердил шериф.

– И в рубке тоже?

– Да.

– А на мачте?

– Да.

– Огни лова, фонари на сети тоже?

– Да, сэр, – подтвердил Арт.

– Благодарю вас, – сказал адвокат. – Значит, горели все огни. Все до единого.

Он помолчал, изучая собственные руки, испещренные пигментными пятнами и временами дрожавшие из-за запущенной неврастении. Первым симптомом всегда было ощущение жжения, возникавшее в нервных окончаниях на лбу, которое потом сменялось сильной пульсацией височных артерий.

– Вы говорите, ночью пятнадцатого сентября был туман, – спросил Нельс. – Я вас правильно понял?

– Да.

– И туман густой. Так?

– Совершенно верно.

– Вы уверены?

– Да. Я тогда еще подумал об этом. Вышел на крыльцо около десяти и подумал, что уже с неделю не видал такого тумана. Видимость была не дальше двадцати ярдов.

– В десять часов?

– Да.

– А потом?

– Кажется, лег спать.

– Вы легли спать… А шестнадцатого… не помните, в котором часу встали?

– В пять. В пять часов.

– Это точно?

– Я всегда встаю в пять. Каждое утро. Так что шестнадцатого я тоже встал в пять.

– И что туман? Все еще не рассеялся?

– Нет.

– Такой же густой? Как в десять вечера?

– Почти. Но все же не такой густой.

– Значит, утром было еще туманно?

– Да, часов до девяти. Затем туман стал рассеиваться, и, когда мы сели в катер, его уже почти не было… если вы клоните к этому, сэр.

– До девяти… – повторил Нельс. – Или около того? До девяти?

– Именно так, – ответил Арт.

Нельс поднял подбородок, коснулся галстука-бабочки и щипнул обвисшую кожу на шее – он всегда так делал, когда размышлял.

– А на борту «Сьюзен Мари», – начал он, – двигатель сразу завелся? Никаких проблем не возникло?

– Да нет, – ответил Арт. – Завелся сразу.

– И это при том, что горели огни? И аккумулятор не сел?

– Видимо, нет. Потому что завели мы без проблем.

– А вам это не показалось странным, шериф? Что, несмотря на включенный свет, двигатель завелся, как вы сказали, без проблем?

– Да нет, не показалось, – ответил Арт. – По крайней мере, тогда.

– А сейчас? Сейчас кажется?

– Да, немного, – ответил шериф.

– Почему?

– Потому что огни забирают порядочно энергии. Надо думать, аккумулятор сел бы довольно быстро, все равно что в машине. Так что да, теперь мне это кажется странным.

– Да уж, – сказал Нельс и снова стал тереть шею, пощипывая складки.

Подойдя к столу с уликами, он взял папку и вернулся с ней к Арту.

– Ваш отчет о расследовании, – сказал он. – Тот самый, который прибавил к вещественным доказательствам мистер Хукс. Это ведь ваш отчет, шериф?

– Да.

– Вы не могли бы открыть его на седьмой странице?

Шериф открыл.

– На седьмой странице приведен список найденного на борту «Сьюзен Мари», шхуны, принадлежавшей Карлу Хайнэ. Не могли бы вы зачесть суду название предмета под номером двадцать семь? – попросил Нельс.

– Конечно, – ответил Арт. – Предмет номер двадцать семь. Запасной аккумулятор D-8, шесть элементов.

– Запасной аккумулятор D-8, шесть элементов, – повторил Нельс. – Благодарю вас. Значит, D-8. И шесть элементов. А теперь, шериф, найдите, пожалуйста, предмет номер сорок два. И зачитайте.

– Предмет номер сорок два, – прочел Арт. – Аккумуляторы D-8 и D-6 в аккумуляторном гнезде. По шесть элементов каждый.

– D-6 и D-8? – переспросил Нельс.

– Да.

– Я тут произвел кое-какие измерения, – сказал Нельс. – Так вот, D-6 на дюйм шире, чем D-8. И знаете, шериф, D-6 не поместился бы в гнездо «Сьюзен Мари». Не хватило бы целого дюйма.

– Карл Хайнэ кое-что придумал, – объяснил Арт. – Выбил боковую сторону.

– Выбил боковую сторону?

– Да.

– Вы сами видели?

– Да.

– Что, металлический фланец оказался выбит?

– Именно.

– Наверное, металл мягкий?

– Да, мягкий. Карл выбил фланец, чтобы вставить D-6.

– Чтобы вставить D-6… – повторил Нельс. – Но вы ведь сами говорили, шериф, что в запасе был D-8. Разве не мог Карл вставить его – тогда бы не пришлось проявлять такую изобретательность.

– Запасной сел, – ответил Арт. – Мы проверяли. В нем совсем ничего не осталось. Напрочь выдохся.

– Значит, запасной сел, – повторил Нельс. – Итак, вы обнаружили на судне покойного севший запасной D-8, рабочий D-8 в аккумуляторном гнезде и рядом рабочий D-6, который оказался слишком велик, и потребовались определенные усилия, чтобы вставить его. Пришлось выбить фланец из мягкого металла.

– Именно так.

– Хорошо, – сказал Нельс. – Теперь, шериф, откройте, пожалуйста, на странице двадцать семь. Прошу, зачитайте суду название предмета номер двадцать четыре.

Арт перевернул страницы.

– Предмет номер двадцать четыре, – немного помолчав, прочел он. – Два аккумулятора D-6 в аккумуляторном гнезде. По шесть элементов каждый.

– Два D-6 на шхуне Миямото Кабуо, – заметил Нельс. – А не встретился ли вам запасной, шериф?

– Нет. Запасного аккумулятора в описи нет.

– Значит, ответчик вышел в море без запасного аккумулятора?

– Выходит, так, сэр.

– Ну что ж, – произнес Нельс. – Два D-6 в аккумуляторном гнезде и без запасного аккумулятора. Скажите мне вот что, шериф. Эти D-6 на борту шхуны ответчика… они были такими же, что и D-6 на шхуне покойного? Размер, марка…

– Да, – ответил шериф. – Все аккумуляторы D-6 были одинаковы.

– Значит, D-6 на борту шхуны покойного – чисто теоретически – мог запросто оказаться запасным аккумулятором со шхуны ответчика?

– Вполне.

– Но, как вы уже сказали, на борту шхуны ответчика запасного аккумулятора не нашлось. Так?

– Так.

– Хорошо, шериф. Если не возражаете, я спрошу вас еще кое о чем. Скажите, вы не испытывали никаких затруднений, когда вытаскивали покойного из воды? Из рыболовной сети?

– Да, трудности были, – ответил Арт. – То есть я хочу сказать, что покойный оказался очень тяжелым. И еще… ноги все время норовили соскользнуть. Покойный зацепился за сеть пряжкой. Мы боялись, что если потянем его, то он сорвется – пряжка отскочит, или материя под ней порвется. Дело в том, что ноги у него не были запутаны, они свободно плавали в воде.

– И что же вы с помощником предприняли? – поинтересовался Нельс.

– Ну, мы обернули сеть вокруг тела. А потом уже потянули за лотлинь. Соорудили из сети что-то вроде колыбели, поймав его ноги. Так и втащили.

– Значит, трудности у вас были, – сделал вывод Нельс.

– Да, небольшие.

– И что, вы сразу вытащили тело?

– Нет. Пришлось оборачивать сеть рывками. Но как только обернули, то сразу вытащили.

– Шериф, – обратился к Арту адвокат. – Вы говорите, что приходилось оборачивать сеть рывками… Не мог ли покойный, пока вы поднимали его, удариться головой о борт? Или что-нибудь еще? Скажем, о кормовой планшир или роульс? Возможно ли такое?

– Не думаю, – ответил Арт. – Я бы заметил.

– Значит, не думаете… – сказал Нельс. – Ну, а когда выпутывали его из сети? Когда клали на палубу? Вы говорите, Карл был тяжелым, двести тридцать пять фунтов, да к тому же окоченел в воде. Испытывали ли вы трудности такого рода, шериф?

– Да, тело было тяжелым, и даже очень. Но нас было двое, и действовали мы очень аккуратно. Так что тело ни обо что не ударялось.

– Вы уверены?

– Даже не припомню, чтобы задели телом обо что-то. Действовали мы очень аккуратно.

– Однако вы не помните наверняка, – возразил Нельс. – Иными словами, у вас есть какие-либо сомнения на этот счет? Возможно ли, шериф Моран, что, перемещая тяжелое тело, управляя лебедкой, механизмом, для вас незнакомым, и вообще с трудом затаскивая утонувшего человека весом в двести тридцать пять фунтов, возможно ли, что в процессе этого вы недосмотрели и покойный ударился головой? Уже после смерти? Возможно ли такое?

– Да, – ответил Арт. – Думаю, возможно, однако маловероятно.

Нельс обернулся к присяжным.

– Вопросов больше нет, – сказал он.

И вернулся на место рядом с подсудимым, наблюдавшим за ним. Нельс шел медленно и от этого испытывал неловкость, потому что в молодости, отличаясь гибкостью и спортивным телосложением, легко пересекал зал суда и чувствовал на себе восхищенные взгляды окружающих.

Глава 4

Без четверти одиннадцать судья Филдинг объявил перерыв. Он обернулся, глядя на тихо падающий снег, и потер седеющие брови и кончик носа. На нем была черная мантия; он поднялся, провел руками по волосам и, тяжело ступая, направился в свой кабинет.

Нельс Гудмундсон шептал что-то на ухо подсудимому Миямото Кабуо; тот отклонился вправо и едва заметно кивнул. Через несколько рядов сидел Элвин Хукс, подперев ладонями подбородок и выстукивая по полу каблуком; всем своим видом он выражал нетерпение, но не разочарование. Публика на галерее встала, позевывая; одни, спасаясь от отупляющей духоты, побрели в коридор, другие со смешанным чувством страха и удивления глядели на косой снег, залеплявший окна. В белесом декабрьском свете их лица казались спокойными, какими-то благоговейными. Те, кто приехал на машинах, с раздражением думали о том, как будут добираться домой.

Эд Сомс отвел присяжных попить тепловатой воды из стаканчиков и показал, где находится туалет. Потом вернулся в зал и тяжелой походкой церковного сторожа начал обходить радиаторы, закручивая вентили. Но в зале все равно было слишком душно – нагретый воздух никак не рассеивался. Пар начал оседать тонкой дымкой в верхней части окон, затемняя зал суда, заглушая бледный утренний свет.

Исмаил Чэмберс нашел место на галерее и сел, постукивая резинкой на карандаше по нижней губе. Как и все жители Сан-Пьедро, он узнал о смерти Карла Хайнэ 16 сентября, в тот день, когда нашли тело. Исмаил звонил преподобному Гордону Гроувзу из лютеранского прихода насчет темы воскресной проповеди для колонки «В церквях нашего острова», которую раз в неделю помещал в «Сан-Пьедро ревю» рядом с расписанием паромов Анакортеса. Преподобного он не застал, однако его жена Лиллиан рассказала Исмаилу, что Карл Хайнэ утонул, запутавшись в собственной сети.

Исмаил ей не поверил – у Лиллиан Гроувз была репутация сплетницы. Он повесил трубку, но слова Лиллиан не шли у него из головы. Все еще не веря, он позвонил шерифу и спросил у Элинор Доукс, которой, впрочем, тоже не доверял. Да, ответила она, Карл Хайнэ утонул. Да, в море. Нашли в собственной сети. Шериф? Нет, сейчас его нет. Скорее всего, у коронера.

Исмаил тут же позвонил Горацию Уэйли, коронеру. Да, подтвердил Гораций, придется поверить. Карл Хайнэ мертв. Ужасно, правда? А ведь с Окинавы вернулся… Да, Карл Хайнэ… просто не верится. Ударился обо что-то головой.

– Шериф? – переспросил Гораций. – Недавно был. Только-только с Абелем вышли. Сказали, что едут в доки.

Исмаил повесил трубку и сел, подперев рукой лоб; он вспомнил, как они учились с Карлом в старших классах. Оба окончили школу в 1942-м. Играли в одной футбольной команде. Исмаил вспомнил, как однажды, осенью 1941-го, они ехали всей командой на автобусе на встречу с беллингемцами. Ехали в форме, со шлемами на коленях, каждый держал свое полотенце. Исмаил помнил Карла с полотенцем, обернутым вокруг толстой немецкой шеи; тот глядел в окно на поля. Быстро опускались ноябрьские сумерки. Карл смотрел на заросшие низкорослой пшеницей поля, куда прилетали на зимовку дикие арктические гуси. Наклонив голову, он выставил квадратный подбородок; у него уже пробивалась светлая щетина.

– Слышь, Чэмберс… – сказал он Исмаилу. – Гусей видишь?

Исмаил сунул блокнот в карман брюк и вышел на улицу. Он не стал запирать офис – три комнаты, бывший книжный магазин, от которого остались многочисленные настенные полки. Магазин в конце концов оказался убыточным, а все из-за крутого склона Холмистой улицы, на который редко взбирались туристы. Однако именно это Исмаилу и нравилось. Вообще-то он был вовсе не против отпускников из Сиэтла, все лето отдыхавших на Сан-Пьедро, – большинство островитян их недолюбливали, потому что те были городскими жителями, – однако, с другой стороны, он не испытывал особой радости, глядя, как они бродят туда-сюда по Главной улице. Туристы напоминали ему о том, что есть и другие места, и он начинал сомневаться в том, что поступил правильно, оставшись на Сан-Пьедро.

Но так было не всегда. Когда-то он был твердо уверен в том, где хочет жить. После войны он, двадцати трех лет и с ампутированной рукой, без сожалений оставил Сан-Пьедро, чтобы поступить в университет Сиэтла. Поначалу Исмаил выбрал исторический факультет; поселился он в пансионате на Бруклин-авеню. Нельзя сказать, чтобы он был тогда так уж счастлив, но тут он ничем не отличался от других ветеранов. Исмаил все время помнил о пристегнутом булавкой пустом рукаве, и это смущало его, потому что смущало других. Они невольно обращали внимание – обращал и он. Одно время Исмаил захаживал в бары рядом с кампусом и напускал на себя вид человека веселого и общительного, подражая студентам младше себя. Но после неизбежно чувствовал себя дураком. Не в его обычае было пить пиво и играть в бильярд. Гораздо привычнее было сидеть в дальнем углу ресторанчика, смаковать кофе и читать историю.

Следующей осенью Исмаил стал изучать американскую литературу: Мелвилла, Готорна, Твена. Он с предубеждением ждал встречи с «Моби Диком» – целых пятьсот страниц, и все о чем? о погоне за китом? – однако роман оказался занимательным. Исмаил прочитал его за десять дней, сидя в ресторанчике; еще в самом начале книги он задумался о природе кита. Оказалось, что рассказчик в романе носит его, Исмаила, имя. Этот герой Исмаилу понравился, но вот с Ахавом он так и не примирился, что в конце концов принизило достоинства романа в глазах Исмаила.

«Гекльберри Финна» Исмаил читал еще в детстве и мало что помнил. Запомнилось только, что тогда книга показалась ему забавнее, тогда все было забавнее, однако сам сюжет он не помнил. Другие со знанием дела распространялись о книгах, прочитанных десятки лет назад. Исмаил подозревал, что это все притворство. Иногда он думал над тем, что случилось с книгами, которые он когда-то давным-давно читал, – может, они все еще где-то внутри него? Джеймс Фенимор Купер, Вальтер Скотт, Диккенс, Уильям Дин Хауэллс… Вряд ли, ведь он их не помнит.

«Алую букву» Исмаил прочел за шесть дней. Он дочитывал, когда заведение уже закрывали. Из-за хлопающих дверей вышел повар и сказал, что они закрываются. Исмаил как раз читал последнюю страницу; слова «На черном поле алая буква „А“» он дочитывал уже на улице, стоя на тротуаре. Что бы это значило? Оставалось только догадываться, даже сноска ничего не проясняла. Люди спешили мимо, а он стоял с раскрытой книгой, и порывистый октябрьский ветер дул ему в лицо. Такое окончание истории Хестер Принн взволновало его; женщина, в конце концов, заслуживала лучшего.

Ладно, подумал Исмаил, книги – штука, конечно, замечательная, да только ими не прокормишься. И перевелся на отделение журналистики.

Его отец Артур в возрасте Исмаила работал лесорубом. У него были роскошные усы; в высоких, до икр, прорезиненных сапогах, потрепанных подтяжках и длинных шерстяных бриджах отец трудился на лесопилке больше четырех лет. Дед Исмаила был пресвитерианином, бабка – истовой ирландкой из семейства, жившего на болотах выше озера Лох-Ри; они познакомились в Сиэтле за пять лет до Великого пожара[4], поженились и вырастили шестерых сыновей. Только Артур, самый младший, остался в Пьюджет-Саунд[5]. Двое его братьев стали солдатами, еще один умер от малярии на Панамском канале, другой работал таможенным инспектором в Бирме и Индии, а еще один в семнадцать отправился к восточному побережью, и с тех пор о нем больше не слышали.

Идея издавать «Сан-Пьедро ревью», еженедельник на четырех страницах, пришла Артуру в начале 1920-х. На свои сбережения он приобрел печатный станок, фотоаппарат с ящиком и снял сырое, с низкими потолками помещение в конце рыбного склада. Первый выпуск вышел с заголовком: «Суд оправдал Джилла из Сиэтла». Толкаясь среди репортеров из «Стар», «Таймс», «Ивнинг пост», «Дейли колл» и «Сиэтл юнион рекорд», Артур освещал суд над мэром Хирамом Джиллом, замешанным в скандале со спиртным. Он напечатал большую статью о Джордже Вандевеере, адвокате-шарлатане, защищавшем Уоббли в дискуссиях по поводу резни в Эверетте[6]; в статье звучал призыв мыслить здраво, в то время как Вильсон[7] ратовал за объявление войны. Еще Артур написал о паромной переправе, недавно протянувшейся еще дальше, до подветренной стороны острова. Было сообщение о собрании Общества любителей рододендронов, а также о вечере танцев на площади и рождении у Горация Марчеса с Коровьего мыса сына Теодора Игнатиуса. Все эти материалы Артур набирал жирным шрифтом «Центурион», устаревшем еще в 1917-м; семь колонок и подзаголовки с толстыми рельефными засечками разделяли тоненькие волосяные линии.

Вскоре Артура призвали в армию генерала Першинга. Он воевал в Сен-Мишель[8] и лесу Белло[9], а потом вернулся домой, к своей газете. Женился на жительнице Сиэтла из рода Иллини, блондинке с волосами цвета кукурузного зерна, стройной, с карими глазами. Ее отец, владевший в Сиэтле галантерейным магазином на Первой авеню, а также занимавшийся перекупкой недвижимости, отнесся к Артуру с недоверием. Для него Артур был лесорубом, корчащим из себя репортера, человеком бесперспективным и недостойным дочери. Свадьба все же состоялась, и молодая семья начала усердно трудиться над производством потомства. Но в результате появился только один ребенок, второй умер во время родов. Они построили дом на Южном пляже с видом на море и расчистили дорожку к берегу. Артур превратился в завзятого огородника, заправского наблюдателя островной жизни. В их маленьком городке он стал газетчиком в полном смысле: силой своего слова воздействовал на одних, других делал знаменитыми, третьим помогал. Много лет отец работал без передышки. В канун Рождества, перед выборами и на День независимости он печатал дополнительные выпуски. Исмаил помнил, как во вторник вечером они с отцом становились за печатный станок. Отец укрепил машину на полу корабельного склада на улице Андреасона – обветшалого сарая, пропахшего литографской краской и аммиаком. Печатный станок был огромным, зеленовато-желтого цвета хитроумным приспособлением из валиков и роликов транспортера, заключенных в чугунный корпус; сначала он трогался неуверенно, как локомотив из девятнадцатого века, а разогнавшись, пронзительно визжал и жалобно ныл. Обязанностью Исмаила было устанавливать матрицы и увлажняющие аппараты и вообще быть на подхвате. Отец, за долгие годы привыкший к машине, сновал туда-сюда, проверяя печатные формы и цилиндры, и стоял совсем близко от стучащих валиков. Видно было, что он совсем забыл, как сам же и внушал сыну: стоит только попасть рукавом под пресс, как вмиг разбрызгает по стенам. Даже костей не соберешь, только и найдут, что полоски белых конфетти среди заляпанных газет.

Группа бизнесменов из Торговой палаты пыталась уговорить Артура баллотироваться в законодательные органы штата Вашингтон. Как-то они пришли к нему домой в пальто и клетчатых шарфах, густо напомаженные и надушенные; он угостил их рюмкой смородинового ликера. От предложения же этих джентльменов из Эмити-Харбор он отказался, сказав, что не питает на сей счет никаких иллюзий, что лучше уж будет оттачивать свой слог да обрезать шелковичные изгороди. Он был в полосатой рубашке, рукава которой, засученные до локтей, открывали волосатые руки; мускулистая спина туго обхвачена подтяжками. На носу низко сидели круглые очки в тонкой стальной оправе, своей хрупкостью составлявшие приятный контраст выразительно очерченной челюсти. Нос слегка кривился после перелома, случившегося из-за хлесткого удара каротажным кабелем зимой 1915 года. Бизнесмены не решились спорить с таким человеком, у которого всегда гордо поднята голова. Пришлось им уйти ни с чем.

Артур, преданный профессии и соблюдавший ее принципы, с годами приобрел привычку говорить и действовать обдуманно и не отходить от правды в заметках даже самого легкомысленного содержания. Отец запомнился сыну щепетильностью в вопросах нравственности, и, хотя Исмаил стремился к тому же, ампутированная рука, это наследие войны, мешала ему. Плечо Исмаила несло в себе изъян; оно было своего рода черной шуткой, двусмысленностью, которую понимал только он. С тех пор Исмаилу многие и многое не нравилось. Он стал таким помимо собственной воли, и тут уж ничего не поделаешь. Он, ветеран, страдал от своего цинизма, цинизма человека, побывавшего на войне. Ему казалось, что именно после войны мир сильно изменился. И невозможно было объяснить, почему вдруг все обернулось сплошной бессмысленностью. Люди виделись ему невероятно глупыми – живые оболочки, наполненные студнеобразной массой, кишками и жидкостями. Ему приходилось видеть внутренности вспоротых мертвецов; он знал, к примеру, на что похожи мозги, вытекающие из головы. И в сравнении с этим явления нормальной жизни казались ему до ужаса нелепыми. Исмаил обнаружил, что совсем незнакомые люди раздражают его. Если кто во время урока обращался к нему с вопросом, он отвечал коротко и сухо. В нем никогда не было уверенности, что окружающих не смущает его отсутствующая рука и они действительно говорят то, что думают. Он ощущал их стремление посочувствовать, и это раздражало его еще больше. Отсутствие руки уже само по себе было неприятно, а ему так и вовсе казалось отвратительным. Он мог бы оттолкнуть от себя других, если бы появлялся в классе в рубашке с коротким рукавом, открывавшей обрубок со шрамом. Однако он никогда не делал этого. Он совсем не хотел никого отталкивать. И все же людская суета теперь казалась ему сущей нелепицей, не исключая и собственные потуги, а своим существованием в этом мире он лишь нервировал других. Исмаил, как ни старался, не мог избавиться от такого безрадостного взгляда на жизнь и лишь молча страдал.

Потом уже, когда Исмаил стал старше и вернулся на Сан-Пьедро, его взгляды поумерились. Он искусно маскировал их под личиной сердечности ко всем и каждому. К цинизму воевавшего и получившего ранение прибавился неизбежный цинизм человека повзрослевшего, а с ним и цинизм, свойственный журналисту. Постепенно Исмаил привык видеть себя как однорукого мужчину за тридцать и неженатого. Это было не так уж и плохо, и он уже не раздражался так, как в Сиэтле. И все же оставались эти туристы, думал он, спускаясь по Холмистой улице к докам. Все лето они таращились на его пристегнутый рукав, чего уже давно не делали островитяне. Глядя на молочно-белые, чистые лица приезжих, Исмаил чувствовал, как внутри помимо его воли поднимается желчное раздражение. А ведь ему хотелось любить всех и каждого. Только он не знал, как это сделать.

Матери было пятьдесят шесть; она жила в южной части острова, одна в старом доме, том самом, где прошло детство Исмаила. Когда Исмаил вернулся из Сиэтла, мать сказала ему, что цинизм его, хотя и понятен, совсем ему не к лицу. У отца, сказала она, он тоже был и тоже не шел ему.

– Отец всем сердцем любил человечество, но ему мало кто нравился из окружающих, – говорила она Исмаилу. – И ты такой же – весь в отца.

Когда Исмаил подошел к докам, шериф, опершись ногой о сваю, беседовал с рыбаками. Рыбаки собрались перед шхуной Карла Хайнэ, пришвартованной между «Эриком Джей» и «Торденшёльдом» – первое судно, с носовой выборкой, принадлежало Марти Юхансону, второе было сейнером с кошельковым неводом, из Анакортеса. Исмаил направился в их сторону; в это время подул южный бриз – и заскрипели причальные концы «Передового», «Провидения», «Океанического тумана» и «Торвангера», обычных шхун с жаберными сетями. «Таинственная дева», шхуна для лова палтуса и сайды, в последнее время барахлила, и ее как раз поставили на ремонт. Корпусную сталь по правому борту сняли, двигатель разобрали, рядом лежали коленчатый вал и вкладыши нижней головки шатуна. У носовой части шхуны громоздилась куча трубной арматуры, валялись два ржавых дизельных двигателя, осколки зеркального стекла и корпус электродвигателя, на который были составлены пустые банки из-под краски. Ниже, на воде, как раз на уровне прибитого к докам обрывка дерюги, защищавшего отбойный брус, расплывалось блестящее маслянистое пятно.

Чаек в этот день было полным-полно. Обычно они промышляли около консервного завода, но сейчас сидели на поплавках или буях, точно вылепленные из глины изваяния. Иногда чайки качались на приливной волне, а временами взмывали вверх и вертели головами, ловя ветер. Бывало и так, что птицы садились на оставленные без присмотра суда, выискивая на палубе объедки. Рыбаки иной раз палили по чайкам утиной дробью, но обычно птицы свободно хозяйничали в доках – все было заляпано их сероватым пометом.

Бочку с нефтью перевернули уже давно, еще до того, как поставили «Сьюзен Мари»; теперь на ней сидели Дейл Миддлтон и Леонард Джордж в промасленных комбинезонах механиков. Ян Сёренсен облокотился о сбитый из клееной фанеры мусорный контейнер; Марти Юхансон стоял в заправленной футболке, широко расставив ноги и сложив руки на открытой груди. Рядом с шерифом был Уильям Юваг с сигаретой в руке. Помощник шерифа забрался на носовой планшир «Сьюзен Мари»; болтая ногами, он слушал рыбаков.

Рыбаки Сан-Пьедро тогда выходили в море уже в сумерки. Большинство ловили рыбу жаберными сетями: они бороздили пустынные воды и бросали сети там, где косяками шел лосось. Сети зависали в темной воде, и рыба попадалась в них.

Рыбак коротал ночные часы в тишине, покачиваясь на волнах и терпеливо ожидая. Привыкнуть к этому невозможно, надо было родиться таким, иначе надеяться на успех не приходилось.

Иногда лосось шел в таких узких местах, что рыбакам приходилось ловить на виду друг у друга, из-за чего возникали стычки. Один, опередивший другого, бросал сеть выше по течению; тогда обойденный проходил борт о борт с обидчиком, потрясая гафелем и кляня вора на чем свет стоит. Перебранки в море случались, но чаще рыбак целую ночь рыбачил один и ему не с кем было ругаться. Некоторые, попробовав ловить в одиночку, бросали это дело и вливались в команды сейнеров с кошельковыми неводами или переходили на ярусный лов палтуса. Постепенно Анакортес, городок на материке, перетянул к себе большие суда с командами от четырех человек и больше, в то время как Эмити-Харбор приютил суденышки с жаберными сетями, управляемые в одиночку. На Сан-Пьедро этим гордились, ведь мужчины острова отваживались выходить на лов даже в ненастье. И со временем среди островитян укрепилось такое мнение, что лов в одиночку почетнее всего; сыновьям рыбаков снилось, как они выводят свою шхуну в открытое море и в сеть им попадает лосось невероятных размеров.

Так на Сан-Пьедро закрепился образ настоящего мужчины – молчаливого трудяги, в одиночку выходящего на лов. Тот же, кто отличался излишней общительностью, слишком много болтал и не прочь был послушать других, посмеяться с ними, тот не обладал необходимыми качествами. Лишь вступивший в схватку с морской стихией в одиночку мог рассчитывать на признание других.

Мужчины на Сан-Пьедро отличались молчаливостью. Правда, иногда, заходя в доки уже на рассвете, они делились друг с другом новостями, и это было для них огромным облегчением. Усталые и все еще занятые, они стояли на палубах и говорили о том, что произошло за ночь и что было понятно им одним. Такой задушевный разговор, обнадеживающие голоса других, относившихся с доверием к их собственным вымыслам, смягчали рыбаков, когда те возвращались домой к женам. Словом, это были одинокие люди, чей характер сложился под влиянием островной географии; временами у них возникало желание поговорить, но осуществить его они не умели.

Приближаясь к группе рыбаков, Исмаил знал, что не вхож в это братство, более того, он зарабатывает на жизнь словами и тем подозрителен им. С другой стороны, у него преимущество калеки и человека, побывавшего на войне, чей опыт всегда остается загадкой для непосвященных. Последнее имело ценность в глазах суровых рыбаков и могло перевесить их недоверие к нему, словесному манипулятору, целый день проводящему за печатной машинкой.

Рыбаки кивнули ему и, чуть подвинувшись, пустили в свой круг.

– Слыхал? – спросил Исмаила шериф. – Небось уже побольше моего знаешь?

– Верится с трудом, – ответил Исмаил.

Уильям Юваг сунул сигарету в зубы.

– Такое случается, – буркнул он. – С рыбаками такое случается.

– Да уж, – отозвался Марти Юхансон. – Но вот ведь надо ж… – Он мотнул головой и покачался на каблуках.

Шериф переменил ногу, опиравшуюся о сваю, и положил локоть на колено.

– Был уже у его жены? – спросил Исмаил.

– Был, – ответил Арт.

– Трое ребят… – сказал Исмаил. – Что она теперь будет делать?

– Даже не знаю, – ответил шериф.

– Что сказала-то?

– Да ничего.

– Ну а что тут скажешь? Что скажешь-то? – вмешался Уильям. – Господи!

Исмаил понял, что журналисты у Ювага не в чести. Юваг был загорелым рыбаком с большим пузом и в татуировках; мутный взгляд выдавал в нем любителя джина. Пять лет назад от Ювага ушла жена, и он жил на своей посудине.

– Извини, Юваг, – сказал Исмаил, ища примирения.

– Извини, извини… – проворчал Юваг. – Да иди ты, Чэмберс!

Все засмеялись. Это Юваг не со зла, это он так… в шутку, догадался Исмаил.

– И что же случилось? – поинтересовался Исмаил у шерифа.

– Именно это я и пытаюсь выяснить, – ответил Арт. – Как раз об этом-то мы тут и толкуем.

– Арт выясняет, где мы все рыбачили, – пояснил Марти. – Он…

– Все мне не нужны, – перебил рыбака шериф. – Я хочу знать, куда прошлой ночью вышел Карл. Кто видел его или говорил с ним в последний раз. Вот что мне нужно, Марти.

– Я видел, – подал голос Дейл Миддлтон. – Мы вместе выходили из залива.

– Так уж и вместе? Скорее, это ты за ним вышел. Ведь как пить дать вышел, а? – усмехнулся Марти.

Рыбаки помоложе, вроде Дейла, обычно подолгу сидели в кафе «Сан-Пьедро» или ресторане «Эмити-Харбор», пытаясь выудить ценные сведения. Они все выспрашивали, куда поплывет рыба, как вчера шел лов да где именно. Рыбаки опытные и удачливые вроде Карла Хайнэ не обращали на таких никакого внимания. Вот и получалось, что молодежь пристраивалась к ним в хвост и сопровождала до рыбного места – мол, не хочешь говорить, сами выследим. В туманную ночь преследователям Карла Хайнэ приходилось идти совсем близко; чтобы не упустить из виду источник сведений, они включали радиосвязь – неудачники настраивались друг на друга в надежде разузнать хоть что-то. Самые уважаемые рыбаки, согласно установившейся на Сан-Пьедро традиции, никого не выслеживали, а радиосвязь не включали. Время от времени к ним приближались, но, узнав, тут же разворачивались, понимая, что у этих разжиться нечем. Кто-то делился сведениями о рыбных косяках, кто-то – нет. Карл Хайнэ принадлежал к числу последних.

– Ну ладно, что было, то было, – признался Дейл. – А что вы хотите – к парню рыба так и шла!

– Когда это было? – спросил шериф.

– Где-то в половине шестого.

– А позже его кто-нибудь видел?

– Ага. У Судоходного канала. Народу там было – тьма. За кижучем шли.

– Прошлой ночью был туман, – заметил Исмаил. – Наверняка вы шли близко.

– Нет, – ответил Дейл. – Я просто видел, как он выбрасывал сеть. Еще до тумана. Может, в полвосьмого. Или в восемь.

– Я тоже его видел, – заговорил Леонард Джордж. – Он вытравил сеть до упора. И ловил на отмели.

– Когда это было? – спросил шериф.

– Рано, – ответил Леонард. – В восемь.

– А позже его никто не видел? После восьми?

– Да меня и самого в десять там уже не было, – рассказывал Леонард. – Не поймал ни рыбешки. Ну и пошел к мысу Эллиот, совсем тихо пошел. Туман был, приходилось то и дело гудок включать.

– Я тоже, – подтвердил Дейл. – Многие снялись оттуда, не стали долго выжидать. А как ушли – наткнулись на косяк Марти. – Дейл ухмыльнулся. – И подвезло же нам тогда.

– Карл тоже пошел к Эллиот-Хед? – спросил шериф.

– Я не видал, – ответил Леонард. – Да наверняка и не скажешь. Уж больно густой был туман.

– Вряд ли Карл снялся, – рассудил Марти. – Не в его привычках было бегать. Уж если он где выбрал место, то там и оставался. Может, поживился чем на Судоходном. А впереди я его не видал, нет.

– Я тоже, – подхватил Дейл.

– Но на Судоходном-то вы его видели, – напомнил шериф. – Кто еще там был?

– Кто еще? – переспросил Дейл. – Да разве ж всех упомнишь. Там десятка два судов было, если не больше.

– Густой туман, – сказал Леонард. – Гуще не бывает. Ни черта не видать.

– И все же кто был? – повторил вопрос шерифа Арт.

– Ладно, – сдался Леонард, – попробую вспомнить. «Касилоф», «Островитянин», «Магнат», «Затмение» – это на Судоходном…

– «Антарктика», – прибавил Дейл, – тоже была там.

– Да, «Антарктика», – подтвердил Леонард.

– А как насчет радиосвязи? – спросил Арт. – Слышали кого? Из тех, кого не называли?

– Вансе Шёпе, – припомнил Леонард. – Знаете? У него «Провидение». Перекинулись с ним парой слов.

– Так уж и парой, – усмехнулся Марти. – Да я вашу трескотню всю дорогу слышал, до самого верхнего течения. Ну ты, Леонард, и…

– А еще? – перебил шериф.

– «Вожак стаи», – ответил Дейл. – Я слышал Джима Ферри и Хардвелла. «Берген» был на Судоходном…

– Уверен?

– Вроде да, – ответил Леонард. – Ну да, точно.

– А «Магнат»… чье это судно? – спросил Арт.

– Моултона, – ответил Марти. – Прошлой весной купил его у Лейни.

– А «Островитянин»? Это кто?

– «Островитянин» у Миямото, – ответил Дейл. – Вроде у него. Ну, у того, что младше.

– У старшего, – поправил Исмаил. – Кабуо старший. Младший – это Кэндзи. Тот на консервном работает.

– Все они на одно лицо, – рассудил Дейл. – И не разберешь, кто есть кто.

– Ага, японцы эти… – Юваг швырнул окурок в воду рядом со «Сьюзен Мари».

– Значит, так, – решил Арт, – увидите Хардвелла, Вансе Шёпе, Моултона или кого там еще – скажите, чтобы зашли ко мне побеседовать. Я хочу знать, говорил ли кто из них с Карлом прошлой ночью. Понятно? Чтоб явились все до единого.

– А шериф прямо землю носом роет, – сказал Юваг. – Разве это не несчастный случай?

– Конечно, – ответил Арт. – И все-таки, Уильям, человек мертв. Придется писать отчет.

– Короший человек был, – высказался Ян Сёренсен, говоривший с легким датским акцентом. – Короший рыбак. – И покачал головой.

Шериф убрал ногу со сваи и тщательно заправил рубашку в брюки.

– Абель, – бросил он помощнику, – подготовь катер и жди меня в участке. Я тут пройдусь с Чэмберсом. Надо обговорить кое-что.

Но только когда они совсем вышли из доков и свернули на Портовую улицу, шериф перестал говорить о пустяках и перешел к делу.

– Послушай, Исмаил, – сказал он, – я знаю, что ты задумал. Ты задумал статью. Шериф Моран подозревает, что дело нечисто, и начал расследование. Так?

– Ну, не знаю, – ответил Исмаил. – Я пока еще ничего не знаю. Надеялся, что ты введешь меня в курс дела.

– Конечно, введу, – ответил Арт. – Только ты сперва обещай мне кое-что. Ты ни словом не обмолвишься о расследовании, идет? Хочешь сослаться на мои слова? Вот, пожалуйста: Карл Хайнэ утонул в результате несчастного случая. Ну или что-то в этом роде, ты уж сам придумай. Но о расследовании молчок. Потому что нет никакого расследования.

– Хочешь, чтобы я соврал? – спросил шерифа Исмаил. – Состряпал фальшивку?

– Ладно, только давай без протокола, – предупредил шериф. – Да, расследование ведется. Всплыли кое-какие странные, совсем незначительные детали, и они могут означать все что угодно – такова наша позиция на данный момент. Это может быть убийством, непредумышленным убийством, несчастным случаем… чем угодно в буквальном смысле этого слова. Все дело в том, что пока мы ничего не знаем. И если ты раструбишь об этом на первой странице, не узнаем никогда.

– А как же те парни, с которыми ты только что говорил? Сам знаешь, Арт, что они сделают. Юваг всем и каждому разболтает о том, как ты вынюхивал убийцу.

– Это другое дело, – возразил Арт. – То ведь слухи, так? А слухи пойдут в любом случае, без всякого расследования. Таким образом мы дадим убийце понять – если, конечно, он существует, – что все это пустая болтовня. Пусть длинные языки поработают на нас – введут его в заблуждение. Да и в любом случае я обязан был задать вопросы. У меня ведь нет выбора. И если кто хочет строить догадки, так ведь то его личное дело, тут уж ничего не поделаешь. Но вот заявлений в газете я не потерплю.

– Похоже, ты уверен, что предполагаемый убийца живет здесь, на острове. Уж не это ли…

– Послушай, – шериф вдруг остановился, – что касается «Сан-Пьедро ревью», то чтобы никаких «предполагаемых убийц». Давай договоримся раз и навсегда.

– Договорились, – ответил Исмаил. – Хорошо, дам твои слова насчет несчастного случая. А ты держи меня в курсе.

– Идет, – согласился Арт. – Если что откроется, первый узнаешь. Ну? Теперь доволен?

– Статью-то все равно писать надо, – ответил Исмаил. – Так что расскажи мне поподробнее про этот «несчастный случай».

– Валяй спрашивай, – дал добро шериф.

Глава 5

Утренний перерыв в заседании закончился. Окружной коронер Гораций Уэйли мягким голосом произнес клятву на судебной Библии и втиснулся за стойку, отведенную для свидетелей. Сжав пальцами дубовые подлокотники, он моргнул, глядя сквозь очки в стальной оправе на Элвина Хукса. По натуре Гораций был человеком закрытым, ему было около пятидесяти, слева на лбу у него расползлось темное пятно, которое он часто, сам того не замечая, потирал. Внешне Гораций производил впечатление человека аккуратного и педантичного, он был худым, как аист, хотя и не до такой степени, как Арт Моран. Гораций натягивал наутюженные брюки чересчур высоко на узкую талию, а редкие волосы напомаживал, приглаживая справа налево. Глаза у него были навыкате – сказывалась излишняя активность щитовидной железы – и плавали за стеклами очков. Он двигался с видом человека изнуренного, пребывающего в нервном напряжении.

Гораций без малого два года прослужил офицером медицинской службы, участвуя в военных действиях на Тихом океане; все это время он недосыпал и страдал от тропических болезней, что не могло пройти бесследно. Оставленные на его попечение раненые умирали, а Гораций тем временем находился в бессонном забытьи и с помутившимся сознанием. В его голове эти раненые и их кровавые раны смешались, превратившись в один повторяющийся сон.

Утром шестнадцатого сентября Гораций сидел у себя за столом и разбирался с бумагами. Днем раньше в доме престарелых скончалась женщина девяноста шести лет; еще одну старуху восьмидесяти одного года смерть настигла, когда та колола дрова, – ребенок, привозивший в тачке яблоки, нашел ее распластанной на колоде, рядом с козой, тыкавшейся мордой ей в лицо. Так что, когда зазвонил телефон, Гораций заполнял два свидетельства о смерти, да еще в трех экземплярах каждый. Гораций в раздражении поднес трубку к уху – после войны он не мог одновременно делать несколько дел, а сейчас был очень занят и не хотел ни с кем говорить.

Тогда-то он и услышал о смерти Карла Хайнэ. Тот спасся с затонувшего «Кантона» и, как и Гораций, пережил окинавскую бойню, а все для того, чтобы умереть вот так нелепо, запутавшись в сетях.

Через двадцать минут Арт Моран и Абель Мартинсон внесли брезентовые носилки с накрытым утопленником; из-под покрывала торчали ноги в сапогах. Шериф тяжело дышал, его помощник с искаженным гримасой лицом плотно сжимал губы. Они положили тело на предназначенный для вскрытия стол, лицом вверх. Тело было на манер савана обернуто двумя белыми шерстяными одеялами вроде тех, что выдают на флоте. Война закончилась девять лет назад, но одеял оказалось так много, что на каждой рыбацкой шхуне Сан-Пьедро имелось с полдюжины, а то и больше этого добра. Гораций отвернул край одеяла и, потерев родимое пятно на лбу, уставился на Карла Хайнэ. Он увидел открытую челюсть; в огромном разверстом рту виднелась застывшая глотка, в которой исчезал язык. Глазные белки покойника были испещрены лопнувшими кровяными сосудами.

Гораций снова набросил одеяло и обернулся к Арту:

– Ну и видок! Где вы его нашли?

– В заливе, на Белых Песках, – ответил Арт.

Арт рассказал коронеру о дрейфующей шхуне, тишине на борту и включенных огнях, а также о том, как они вытаскивали покойника из его же сетей. Как Абель пригнал свой пикап с носилками, позаимствованными у пожарных, и на глазах у немногих рыбаков, задававших вопросы, они погрузили Карла на носилки и увезли.

– Надо бы заехать к его жене, – добавил Арт. – Не годится ей услышать про такое от других. Так что я съезжу. И сразу же вернусь.

Гораций заметил, что Абелю, стоявшему у стола, стало не по себе от разговоров в присутствии покойника. Правая нога в сапоге торчала как раз напротив Абеля.

– Абель, – позвал Арт, – ты пока останься здесь. Вдруг Горацию понадобится помощь.

Помощник кивнул. И положил шляпу, которую все это время держал в руке, на стол рядом с лотком для инструментов.

– Ладно, – ответил он, – побуду здесь.

– Отлично, – сказал шериф. – Я быстро. Через полчаса, самое большее час вернусь.

Шериф ушел, и Гораций снова уставился на Карла Хайнэ, оставив молодого помощника шерифа дожидаться в тишине. Потом прошел к раковине и помыл очки.

– Вот что я скажу тебе, – произнес он наконец, закрывая кран. – Пойди посиди пока в моем кабинете. Полистай журналы, радио послушай, кофе себе налей… там термос стоит. Если нужно будет перевернуть тело и я один не справлюсь, позову тебя. Ну что, согласен, помощник?

– Ладно, – согласился Абель. – Если что, зовите.

Он взял шляпу и пошел.

Совсем еще мальчишка, подумал Гораций. Он насухо вытер очки полотенцем и, будучи человеком брезгливым, надел хирургический халат. Натянул перчатки, высвободил Карла Хайнэ из савана одеял и изогнутыми ножницами принялся методично резать прорезиненную робу, бросая куски в брезентовый мешок. Когда с робой было покончено, он разрезал футболку, затем рабочие штаны Карла Хайнэ, нижнее белье и стащил с ног сапоги и носки, с которых потекла вода. Всю одежду Гораций сложил в раковину.

В одном кармане покойника он обнаружил коробок со спичками, большей частью горелыми, в другом – маленький челнок с хлопчатобумажным шнуром. К поясу штанов Карла была пришита петля, державшая пустые ножны. Ножны не были застегнуты.

В левом переднем кармане покойника лежали часы, стрелки которых остановились в час сорок семь. Гораций опустил часы в конверт из оберточной бумаги.

Гораций отметил про себя, что тело не больно-то оттаяло, несмотря на то что его два часа везли с залива в доки, а оттуда в пикапе к нему в морг. Тело было розового цвета, как мясо лосося, с закатившимися внутрь глазами. Оно отличалось чрезмерной мощью: большие, тугие мускулы, широкая грудь, четко очерченные четырехглавые мышцы бедер. Гораций невольно подумал, что перед ним лежит исключительный образчик мужественности: рост шесть футов три дюйма, вес двести тридцать пять фунтов, борода, светлые волосы, крепкое телосложение, цельное, как у гранитного изваяния, хотя в линиях рук и плеч было что-то от обезьяны, грубое и животное. Гораций испытал знакомое уже чувство зависти, оценивая размеры полового органа Карла Хайнэ. Обрезанию рыбак не подвергался, а гладкие, без волос яички выглядели упругими. В ледяной воде они подтянулись к телу, а пенис, примерзший к левой ноге, даже в замороженном состоянии был толстым, розового цвета, раза в два больше, чем у самого Горация.

Гораций дважды сухо кашлянул и обошел вокруг стола. Необходимо было настроить себя на то, что Карл Хайнэ, человек знакомый, теперь вовсе и не Карл Хайнэ, а просто покойник. Правая нога покойника примерзла поверх левой, да так крепко, что Горацию пришлось с усилием рвануть, чтобы порвать связки в паховой области.

По работе коронеру приходится заниматься тем, с чем большинство людей никогда не сталкиваются. Вообще-то Гораций был семейным врачом, одним из трех на Сан-Пьедро, и лечил рыбаков, их детей и жен. Поскольку коллег его не привлекала перспектива возиться с мертвецами, как-то само собой получилось, что обязанность эта пала на него. Отсюда и весь этот опыт Горация – ему доводилось видеть такое, на что большинство людей не в состоянии смотреть. Прошлой зимой привезли краболова, выловленного в заливе: того целых два месяца носило по волнам. Кожа утопленника напоминала мыло: он будто бы целиком был обмазан чем-то вроде серой амбры. На Тараве[10] Горацию случалось видеть тела убитых, упавших лицом в воду на мелководье. Целыми днями их омывало теплым приливом, и постепенно кожа отставала от мяса. Особенно запомнился Горацию один солдат, у которого кожа на руках снялась, точно прозрачные перчатки, даже ногти отошли. Опознавательного жетона у солдата не было, но в распоряжении Горация оказались превосходные отпечатки пальцев, и ему удалось установить личность погибшего.

Горацию приходилось видеть утопленников. В 1949-м он видел рыбака, лицо которого было изъедено крабами и раками. Они основательно поживились мягкими тканями – веками, губами, даже ушами, – так что лицо в этих местах приобрело ярко-зеленый цвет. Такие трупы встречались ему и во время войны в Тихом океане, а еще он видел погибших у берега во время прилива – у этих тела ниже уровня воды сохранялись на удивление целыми, а выше были целиком, до костей, съедены мошкой. Раз он наткнулся на тело – наполовину мумию, наполовину скелет; его нижняя часть, та, что под водой, была начисто обглодана, а спина, иссушенная солнцем, стала коричневой и кожистой. Когда затонул «Кантон», на мили вокруг плавали человеческие останки, на которые не зарились даже акулы. Спасатели их не подбирали, заботясь в первую очередь о живых.

Карл Хайнэ стал четвертым утонувшим рыбаком за все пять лет практики Горация. Еще двое погибли во время осеннего шторма – их вынесло на берег острова Лангидрон. А вот с третьим, вспомнилось Горацию, приключилась занятная история; дело было летом 1950-го, четыре года назад. Рыбака звали Алек Вильдерлинг. Его жена работала машинисткой у Клауса Хартманна, торговца недвижимостью в Эмити-Харбор. Однажды летом, в лунную ночь, Вильдерлинг с напарником поставили сеть и расположились с подветренной стороны рубки распить бутылочку пуэрториканского рома. Потом Вильдерлинг, судя по всему, решил опорожнить мочевой пузырь прямо в морскую воду. И так, с расстегнутыми штанами, и свалился за борт. Напарник, к своему ужасу, видел, как тот трепыхнулся пару раз и над ним сомкнулась посеребренная луной вода. Оказалось, Вильдерлинг не умел плавать.

Напарник Кенни Линден, мальчишка девятнадцати лет, сиганул за ним. Запутавшийся в сетях Вильдерлинг пытался выбраться, Кенни помогал ему. Парню, хоть он и был в подпитии, удалось-таки распороть сеть перочинным ножиком и вытащить Вильдерлинга наружу. Но спасти его уже не удалось.

Любопытным было то, вспомнил Гораций, что в плане чисто теоретическом Вильдерлинг не утонул. Он наглотался порядочно морской воды, однако легкие остались совершенно сухими. Поначалу Гораций, ведя записи, предположил, что у покойного в результате спазма закрылась гортань, предотвратив тем самым попадание воды в нижние дыхательные пути. Но это не объясняло явное растяжение легких, причиной которому должно было быть давление воды, и Гораций пересмотрел первоначальную гипотезу, написав в окончательном отчете, что соленая вода, которой наглотался Алек Вильдерлинг, попала ему, еще живому, в кровь. Формальной причиной смерти Гораций записал аноксию, то есть недостаточное снабжение кислородом мозга, а также серьезные изменения в составе крови.

Стоя над обнаженным телом Карла Хайнэ, Гораций думал, и главным сейчас для него было определить истинную причину гибели Карла, то есть как покойник стал покойником, потому как, напомнил себе Гораций, думать о лежащем куске плоти как о Карле будет неправильно, это лишь затруднит работу. Ведь всего неделю назад ныне покойный заходил к нему, в резиновых сапогах и чистой футболке, может, даже той самой, которую он, Гораций, только что разрезал хирургическими ножницами. Карл внес на руках старшего сына, шести лет, и показал на рану – мальчик порезал ногу о металлическую распорку перевернутой тачки. Мальчика усадили на стол; отец держал его, а Гораций накладывал швы. В отличие от других отцов, Карл не давал сыну никаких советов. Он лишь крепко держал его, не позволял двигаться; мальчик всхлипнул только при первом стежке, а потом уже сидел, затаив дыхание. Когда Гораций закончил, Карл поднял сына со стола и взял на руки, как младенца. Гораций посоветовал держать ногу повыше и сходил за костылями. Карл, по своему обыкновению, заплатил наличными, достав из портмоне аккуратно расправленные банкноты. Этот суровый бородатый гигант не рассыпался в благодарностях; он молчал, не желая вовлекать себя в правила этикета островной жизни. Горацию подумалось, что такой великан должен стараться выглядеть в глазах других человеком безобидным и миролюбивым, чтобы не вызывать в соседях опасений. И все же Карл никак не пытался смягчить то недоверие, которое естественным образом возникает у человека обычного к человеку физически развитому. Он жил как жил, не задаваясь целью убедить окружающих в своей безобидности. Гораций вспомнил, как однажды видел Карла – тот поигрывал лезвием ножа, то вынимая его, то защелкивая ударом о ногу. Однако нельзя было с уверенностью определить, знак ли это угрозы или что-то нервное, а может, просто проявление удали. Казалось, у Карла не было друзей. Не находилось никого, кто бы осмелился оскорбить Карла жестом или запросто поболтать с ним о всякой чепухе, хотя, со своей стороны, Карл со многими находился в добрых отношениях. Более того, мужчины уважали Карла за то, что он такой сильный и работящий; Карл хорошо знал рыбацкое дело и выполнял его по-своему ловко и красиво. И все же восхищались им не без опаски из-за могучего телосложения рыбака и его погруженности в себя.

Да, особым дружелюбием Карл Хайнэ не отличался, но ведь и нелюдимым его тоже нельзя было назвать. До войны, еще в школьные годы, Карл играл в футбольной команде и вообще мало чем отличался от сверстников – имел много приятелей, как и все, носил спортивную куртку с эмблемой оленя, был готов поболтать просто так, ни о чем. Таким он был, а потом началась война, та самая, на которой побывал и Гораций. И что тут объяснишь? Что скажешь другим? Не было больше пустых разговоров, чтобы поболтать просто так, за жизнь, и если кто и усматривал в молчании Карла нечто мрачное, что ж, так оно и было. Карл Хайнэ носил в себе этот мрак войны, и он, Гораций, тоже носит.

То есть нет, не Карл Хайнэ, а покойник. Мешок с кишками и прочими частями человеческого тела, а вовсе не отец, совсем недавно приводивший к нему на прием сына. Надо думать именно так, иначе работу не сделать.

Гораций уперся ладонями – одна на другой – в солнечное сплетение и начал надавливать на тело утопленника, будто пытаясь вернуть того к жизни. У рта и губ покойника быстро образовалась пена, похожая на крем для бритья; пена пошла из легких с розоватыми вкраплениями крови.

Гораций перестал надавливать и стал внимательно изучать пену. Он склонился над лицом покойника и всмотрелся. Руки в перчатках все еще оставались чистыми, Гораций ни к чему пока не прикасался, только к прохладной груди покойника, поэтому он взял лежавший рядом с лотком с инструментами блокнот и карандашом сделал пометки о цвете и качестве выступившей пены, которая образовалась в таком изобилии, что могла бы полностью покрыть бороду и усы утопленника. Гораций знал, что пена эта представляет собой смесь воздуха, слюны и морской воды в результате вдоха, а значит, покойник во время погружения в воду был еще жив. Не умер сначала, а уже потом упал за борт, нет. Когда Карл Хайнэ очутился в воде, он еще дышал.

Что же это, аноксия, как у Алека Вильдерлинга, или он просто захлебнулся? Здесь Гораций ничем не отличался от других: он испытывал потребность не просто узнать, но четко представить случившееся. К тому же это было его прямым долгом, поскольку в окружную книгу регистрации актов смерти должна быть внесена запись правдивая, какой бы горькой правда ни была. Борьба Карла Хайнэ в темноте, попытки задержать дыхание, вода, заполнившая пустоту его внутренностей, глубокая потеря сознания и последние конвульсии, судорожный вдох в тисках смерти, пузырьки ускользающего воздуха, остановившееся сердце и прекративший работу мозг – все это было, а может, и не было записано в куске плоти, лежащем на столе перед ним, Горацием.

Мгновение Гораций стоял, сцепив руки на животе, и обдумывал, стоит ли вскрывать грудную клетку, чтобы добраться до улик в сердце и легких. Именно в это время он заметил – и как только раньше просмотрел?! – что над левым ухом покойника видна травма черепа.

– Вот черт! – вслух ругнулся Гораций.

Парикмахерскими ножницами он выстриг волосы, чтобы видны были контуры раны. Кость сломалась, и в черепе образовалась порядочная, дюйма в четыре, дыра. Между рваными краями раздвинувшейся кожи виднелась полоска розовых мозгов. Такую рану можно нанести только чем-то узким и плоским, шириной около двух дюймов, о чем красноречиво говорил след на голове покойника. Точно такой же след Гораций часто встречал во время войны на Тихом океане – мощный удар со смертельным исходом наносился прикладом во время рукопашной, лицом к лицу с противником. Японские пехотинцы, обученные кэндо, искусству фехтования на мечах, особенно ловко проводили такой прием. А большинство этих японцев, вспомнилось Горацию, наносили смертельную рану над левым ухом, делая выпад справа.

Гораций вставил в скальпель бритву и ввел в кожу головы. Дойдя до кости, он повел скальпель через волосистую часть головы, описывая полукружие по верху черепа, от уха до уха. Надрез, сделанный твердой, опытной рукой, получился ровный, как карандашом по бумаге, линия прошла по верху головы, образовав плавный изгиб. Гораций отогнул кожу, будто это была кожица апельсина или грейпфрута, и лоскут лба лег на нос.

Таким же образом Гораций отогнул кожу с задней части головы, затем положил скальпель в раковину, сполоснул перчатки, вытер их насухо, после чего достал из шкафчика с инструментами ножовочную пилу.

И приступил к распиливанию черепной коробки. Через двадцать минут Горацию понадобилось перевернуть тело, и он нехотя прошел по коридору. Абель сидел на стуле, закинув ногу на ногу, со шляпой на коленях.

– Нужна помощь, – сказал коронер.

Помощник встал и надел шляпу:

– Конечно, буду рад помочь.

– Не будешь, – ответил Гораций. – Я сделал надрез по верхней части головы. Так что у него открыт череп. И красивого в этом мало.

– Понял, – сказал помощник. – Спасибо, что предупредили.

Они вошли и молча перевернули тело: Абель толкал с одной стороны, а Гораций, перегнувшись, – с другой.

Потом Абеля рвало над раковиной. Когда вошел Арт, Абель уголком платка вытирал рот.

– Ну что еще? – спросил шериф.

Абель в ответ показал пальцем на труп Карла Хайнэ.

– Опять блеванул, – объяснил он шерифу.

Арт глянул на лицо Карла, вывернутое наизнанку, как очищенный апельсин, глянул на кровавую пену у подбородка, похожую на крем для бритья, и отвернулся.

– Вот и я тоже, – сказал Абель. – Не могу видеть такое, прямо нутро выворачивает.

– Да я и не виню тебя, – ответил шериф. – Господи, ну надо же!

Однако стоял и смотрел, как Гораций в хирургическом халате методично работает ножовочной пилой, как вынимает свод черепа и кладет рядом с покойником.

– Это называется dura mater[11], – пояснил Гораций, указывая скальпелем. – Вот эта оболочка… прямо под черепом… Dura mater.

Гораций взялся за голову покойника и с усилием, так как шейные связки уж очень затвердели, повернул влево.

– Подойди-ка сюда, Арт, – позвал он шерифа.

Шериф хотя и понимал, что нужно подойти, однако даже не двинулся. Конечно, подумал Гораций, сам он за время работы уяснил для себя, что иногда неприятных моментов просто не избежать. Тогда лучше действовать быстро и без колебаний; именно так Гораций и взял себе за правило поступать. Но шерифу от природы свойственно было колебаться. Он попросту не находил в себе решимости подойти и посмотреть на Карла Хайнэ с отогнутой кожей.

Гораций понимал, что шерифу не хочется разглядывать внутренности черепа Карла Хайнэ. Он уже видел Арта таким – как тот жует жвачку, морщится, трет губы большим пальцем и задумчиво щурит глаза.

– Дело-то минутное, Арт, – убеждал его Гораций. – Ты только глянь. Это важно, иначе я бы не просил.

Гораций показал на кровяной тромб в твердой мозговой оболочке и на рваную рану, в которую виднелся мозг.

– Удар был сильным, Арт. Нанесли чем-то плоским. Мне это напоминает конец приклада, видал на войне. Как в кэндо, японцы мастера были по этой части.

– Кэндо? – переспросил Арт.

– Фехтование на мечах, – пояснил Гораций. – Их с самого детства учат убивать мечом.

– Мерзость какая, – скривился шериф.

– Отвернись, – предупредил Гораций. – Я сейчас сделаю надрез. Хочу, чтобы ты глянул на кое-что еще.

Шериф медленно повернулся спиной.

– Да ты весь бледный, – сказал он Абелю. – Может, присядешь?

– Нет, я в порядке, – ответил Абель.

Он стоял с платком в руке и глядел в раковину, наваливаясь на нее всем телом.

Гораций показал шерифу три обломка черепа, застрявшие в тканях мозга.

– Он умер от этого? – спросил Арт.

– Трудно сказать, – ответил Гораций. – Может, получил удар по голове, свалился за борт и утонул. А может, ударился головой уже после того, как утонул. Или в воде, но еще живым. Наверняка не знаю.

– А можно выяснить?

– Может, и можно.

– Когда?

– Придется вскрыть грудную клетку. Посмотреть сердце и легкие. Хотя даже это может не помочь.

– В смысле вскрытие грудной клетки?

– Именно.

– А предположения? – спросил шериф.

– Предположения? – повторил Гораций. – Да какие угодно, Арт. Случиться могло все, абсолютно все. Мог быть сердечный приступ, и он оказался за бортом. Мог случиться инсульт. А может, выпил лишнего. Но сейчас меня интересует одно: когда он получил удар, до или после падения в воду. Потому что, судя по пене, – тут он указал на пену скальпелем, – в воде Карл еще дышал. Дышал, когда оказался в воде. Так что пока предположение следующее: он утонул. А травма черепа тому только способствовала. Может, ударился о клюз, такое возможно. Работал с сетью, зацепился пряжкой и оказался за бортом. Все это я прямо сейчас занесу в отчет. Но наверняка еще ничего не известно. Вот посмотрю сердце, легкие, тогда и видно будет. Глядишь, все еще переменится.

Арт стоял, потирая губу, и смотрел на Горация, часто моргая.

– А этот удар по голове… Ну… этот удар… странный, правда?

Гораций кивнул:

– Есть немного.

– А может случиться так, что его ударили? – спросил шериф. – Есть такое предположение?

– Что, вообразил себя Шерлоком Холмсом? – усмехнулся Гораций. – Сыщиком?

– Да нет… Шерлока Холмса здесь нет, зато есть Карл с проломленным черепом.

– Что верно, то верно, – согласился Гораций. – С этим не поспоришь.

Потом – и об этом Гораций еще вспомнит во время суда над Миямото Кабуо, об этих своих словах, хотя и умолчит о них во время дачи свидетельских показаний, – он сказал Арту, что если бы он, Гораций, вообразил себя Шерлоком Холмсом, то первым делом начал бы поиски японца с окровавленным прикладом, точнее, японца, бьющего правой рукой.

Глава 6

Гораций потер родимое пятно на лбу и посмотрел в окно на падающий снег. Теперь валил настоящий снегопад; снег падал беззвучно, хотя между чердачных балок завывал ветер. «Мои трубы, – подумал Гораций. – Ведь замерзнут же».

Нельс снова поднялся; он завел большие пальцы за ремни подтяжек и здоровым глазом заметил, что судья как будто дремлет, поддерживая тяжелую голову ладонью, – так он просидел все то время, пока Гораций давал показания. Нельс знал, что судья слушает: за утомленным видом скрывалась энергичная работа ума. Судья имел обыкновение размышлять в полудреме.

Нельс, превозмогая артрит в бедрах и коленях, прошел к месту дачи свидетельских показаний.

– Доброе утро, Гораций, – поздоровался он с Горацием Уэйли.

– Доброе, Нельс, – ответил коронер.

– Вы тут столько порассказали, – заметил Нельс. – И о вскрытии покойного, и о своей работе судебно-медицинского эксперта, которая, конечно же, заслуживает всяческих похвал, о том, об этом… Я слушал вас вместе со всеми, Гораций. И знаете… кое-что для меня осталось неясным.

Он замолчал, ущипнув себя за подбородок.

– Спрашивайте, – нарушил молчание Гораций.

– Ну вот, к примеру, эта самая пена… – начал Нельс. – Что-то я не все для себя уяснил.

– Пена?

– Вы рассказали, как надавили на грудную клетку покойного и через некоторое время изо рта и ноздрей пошла странная пена.

– Да, – ответил Гораций. – Так обычно и бывает. По первому времени пены может и не быть, но как только утопленника начнут раздевать или попытаются сделать ему искусственное дыхание, появляется пена, как правило, обильная.

– И какова же причина? – поинтересовался Нельс.

– Выходит пена в результате давления. А образуется в легких в процессе химической реакции, когда вода смешивается с воздухом и слюной.

– Вода, воздух и слюна, – повторил Нельс. – Но что заставляет их смешиваться, Гораций? Вы говорите о химической реакции… что это такое?

– Все дело в дыхании. Реакция проходит в момент дыхания. Это…

– Вот тут-то я и недопонял, – перебил Горация Нельс. – В смысле, когда вы давали свидетельские показания… Вы говорите, что пена образуется тогда и только тогда, когда есть вода, слюна и воздух. Так?

– Так.

– Но человек утонувший дышать не может, – возразил Нельс. – И как же тогда эта пена… Ну, вы понимаете, что завело меня в тупик?

– Ах, это… Да, конечно, – ответил Гораций. – Попробую вам объяснить. Пена… она образуется на более ранней стадии. Человек погружается в воду и борется за свою жизнь. В конце концов вода неизбежно попадает в дыхательные пути… понимаете?.. И в результате воздух в легких под давлением воды вытесняется, что и приводит к выходу пены. Химическая реакция происходит в тот момент, когда тонущий перестает, именно перестает дышать. Или в момент последних вздохов.

– Понятно, – ответил Нельс. – Значит, по этой пене вы определили, что Карл Хайнэ утонул. Так?

– Видите ли…

– Пена говорит вам о том, что он, к примеру, не был сначала убит, скажем, на палубе своего судна, а потом выброшен за борт. Так? Потому что если бы был, то не было бы пены. Я прав? Правильно ли я понял ваше объяснение химической реакции? Она происходит только в том случае, если тонущий в момент погружения в воду дышит. Правильно ли я понял вас, Гораций?

– Правильно, – подтвердил Гораций. – Однако…

– Прошу прощения, – перебил его Нельс. – Одну минуту.

Он двинулся в сторону Элинор Доукс, которая сидела за стенотипом. Прошел мимо, кивнул судебному приставу Эду Сомсу, взял со стола с вещественными доказательствами документ и вернулся к свидетелю.

– А теперь посмотрите, Гораций, – обратился к нему Нельс. – Я прошу вас взглянуть на вещественное доказательство, о котором вы уже упоминали, ваш отчет о вскрытии, который, по вашим же словам, точно отражает ваши выводы и заключения. Будьте так любезны, возьмите отчет и прочтите про себя абзац четвертый на странице четыре; мы подождем.

Пока Гораций читал, Нельс вернулся к столу, где сидел подсудимый, и отпил из стакана воду. Его стало беспокоить горло – голос сделался сиплым и гнусавым.

– Прочитал, – сказал наконец Гораций.

– Хорошо, – отозвался Нельс. – Скажите, правильно ли я понял следующее: в абзаце четвертом на странице четвертой отчета вы пишете, что Карл Хайнэ утонул и именно это стало причиной смерти?

– Да, правильно.

– Значит, вы заключаете, что он утонул?

– Да.

– И у вас нет никаких сомнений?

– Конечно, есть. Сомнения всегда есть. Вы не…

– Одну минуту, Гораций, – перебил его Нельс. – Вы хотите сказать, что ваш отчет о вскрытии неточен? Вы это хотите сказать?

– Отчет точен, – возразил Гораций. – Просто я…

– Вы не могли бы прочесть вслух последнее предложение абзаца четвертого на странице четвертой вашего отчета? – попросил Нельс. – Абзаца, который вы только что читали про себя? Будьте любезны, прочтите.

– Хорошо, – ответил Гораций. – Тут говорится… цитирую: «Наличие пены в дыхательных путях и вокруг губ и носа покойного указывает на то, что тонувший, без сомнения, был жив в момент погружения в воду». Конец цитаты.

– …без сомнения, был жив в момент погружения в воду? Так, Гораций?

– Именно.

– Без сомнения, – повторил Нельс и повернулся к присяжным заседателям. – Благодарю вас, Гораций, это было важным уточнением. Однако у меня есть еще вопрос. Относительно одной детали в вашем отчете.

– Да, – ответил Гораций, снимая очки и закусывая дужку. – Да, пожалуйста, спрашивайте.

– В таком случае это страница вторая, – указал Нельс. – Вверху. Второй абзац, кажется.

Он подошел к столу, где сидел обвиняемый, и пролистал свой экземпляр отчета.

– Да, абзац второй, – уточнил он. – Второй, точно. Не прочтете ли для всех? Первой строки будет достаточно.

– Цитирую, – сухо начал Гораций. – «Вторая рваная рана, меньших размеров, тянется от складки между большим и указательным пальцами до внешней стороны запястья и имеет недавнее происхождение».

– Порез, – произнес Нельс. – Так? Карл Хайнэ порезал руку?

– Да.

– А как? Есть предположения?

– Нет, но прикинуть можно…

– В этом нет необходимости, – сказал Нельс. – И все же, Гораций, эта рана… В отчете вы указываете, что происхождение ее недавнее. Насколько?

– Я бы сказал, совсем недавнее.

– Совсем… – повторил Нельс. – А именно?

– Совсем недавнее, – повторил Гораций. – Я бы сказал, что он порезал руку в ночь гибели, за час-другой до смерти. Совсем недавно, согласитесь.

– За час-другой? – повторил Нельс. – То есть, возможно, и за два часа?

– Да.

– А за три? Или четыре? Как насчет двадцати четырех часов?

– Нет, только не за двадцать четыре. Рана была свежей. Четыре часа от силы. Но не больше, это точно.

– Хорошо, – сказал Нельс. – Ладно, он порезал руку. Не ранее чем за четыре часа, прежде, чем утонул.

– Так и есть, – подтвердил Гораций.

Нельс снова потянул кожу на подбородке.

– И последнее, Гораций, – сказал он. – Из ваших показаний я недопонял кое-что еще. Рана на голове покойного, о которой вы упомянули…

– Да, – отозвался Гораций. – Да, рана была.

– Не могли бы вы еще раз описать ее?

– Конечно, – ответил Гораций. – Это была рваная рана около двух с половиной дюймов в длину как раз над левым ухом. Кость оказалась проломлена на площади примерно в четыре дюйма. В отверстии раны просматривалась костная ткань. Судя по всему, рана оказалась результатом удара обо что-то узкое и плоское. Пожалуй, это все.

– Удар обо что-то узкое и плоское, – повторил Нельс. – Именно так вы и видели, Гораций? Или же это только догадка?

– Моя работа в том и заключается, чтобы строить догадки, – не сдавался Гораций. – Видите ли, если ночью во время грабежа сторожа ударят по голове ломом, голова и будет выглядеть так, будто ее проломили ломом. Если ударят молотком с круглым бойком, то на голове останется рана серповидной формы. Рана после удара ломом выглядит как, скажем, прямые следы с V-образными концами. Одно дело – удар прикладом оружия, и другое дело – удар бутылкой. Человек падает с мотоцикла на скорости сорок миль в час и ударяется головой о гравий – остаются характерные следы, которые не похожи ни на что другое. Так что да, вот моя догадка, основанная на осмотре покойного, – рана произошла от удара чем-то узким и плоским. Коронер тем и занимается, что строит догадки.

– Пример с мотоциклистом весьма любопытен, – отметил Нельс. – То есть вы имеете в виду, что совсем необязательно чем-то ударять человека, чтобы получилась столь красноречивая рана? То есть если человек натыкается на что-нибудь… скажем, его протаскивает по гравию… значит ли это, что результатом его самостоятельного движения вперед будет рана упомянутого характера?

– Да, возможно, – ответил Гораций. – Точно сказать нельзя.

– Значит, в нашем случае, – продолжал Нельс, – рана, вызывающая сомнения, та самая рана Карла Хайнэ, о которой вы говорили, может быть результатом либо удара по голове, либо столкновения покойного с чем-то. Так, Гораций? Выходит, оба варианта возможны?

– Нет никакого способа определить, каким образом был нанесен удар, – возразил Гораций. – Нельзя сказать, сам ли покойный ударился или получил удар. Ясно лишь одно – удар был нанесен чем-то плоским, узким и достаточно прочным, чтобы проломить череп.

– Чем-то плоским, узким и достаточно прочным, чтобы проломить череп. Например, планшир? А, Гораций? Как по-вашему, такое возможно?

– Да, возможно. Если только он двигался с достаточной скоростью по направлению к этому планширу. Хотя с трудом представляю себе такое.

– А роульс? Или киповая планка на корме? Они тоже плоские и узкие?

– Да, именно, достаточно плоские. Они…

– Мог он удариться о них головой? Возможно ли предположить такое?

– Конечно, возможно, – согласился Гораций. – Да любое…

– Позвольте спросить кое-что еще, – прервал его Нельс. – Может ли коронер определить, когда возникла такая рана – до смерти или после? Возвращаясь к вашему примеру… можно ли отравить сторожа, убедиться в его смерти и ударить бездыханное тело ломом по голове, оставив точь-в-точь такую же рану, как если бы никакого отравления не было?

– Вы имеете в виду рану Карла Хайнэ?

– Да. Меня интересует, располагаете ли вы какими-нибудь сведениями на этот счет. Получил ли он сначала удар и затем только умер? Или же рана на его голове появилась уже после смерти? То есть он получил ее или, правильнее сказать, его тело получило ее после того, как Карл Хайнэ утонул. Может, он ударился головой, пока его тащили шериф с помощником?

Гораций задумался. Снял очки, потер лоб, затем снова надел, зацепив дужки за ушами, и скрестил руки на груди.

– Не знаю, Нельс, – ответил он. – Чего не знаю, того не знаю.

– То есть вы не можете определить, была ли рана нанесена живому человеку или мертвому? Правильно ли я вас понял, Гораций?

– Да, именно так.

– Но причина смерти в том, что Карл Хайнэ утонул. И в этом нет никаких сомнений, так? Я правильно понял?

– Да.

– Значит, Карл Хайнэ умер не от черепной травмы, так?

– Так. Но…

– Вопросов больше нет, – объявил Нельс. – Благодарю вас, Гораций, у меня все.

Арт, сидевший на галерее, испытывал какое-то особенное удовлетворение, глядя на мучения Горация. Он запомнил это оскорбление – Шерлок Холмс. Помнил также, как вышел из кабинета Горация и помедлил в нерешительности, прежде чем направиться вверх по Мельничному ручью к жене погибшего рыбака.

Арт облокотился о крыло машины Абеля, разглядывая руку, поцарапанную утром о пиллерс на судне Карла Хайнэ. Затем стал искать жвачку – сначала в карманах рубашки, потом, слегка раздосадованный, в брюках. Осталось всего две подушечки; восемь он уже сжевал. Арт бросил одну в рот, оставив последнюю, и сел за руль пикапа. Его собственная машина осталась возле доков; он бросил ее там, когда ходил в порт за катером. За рулем пикапа Абеля он чувствовал себя полным дураком – уж очень парень расстарался над своей машиной. Высокий «додж» был выкрашен в малиновый цвет в замысловатых полосах, а прямо за блестящим кузовом тянулись декоративные насадки. Словом, это была игрушка старшеклассника. На материке, в городах вроде Эверетта или Беллингема, парни гоняют на таких после футбола или по субботам поздно вечером. Арт подумал, что в старших классах Абель был парнем неугомонным, но потом изменился, и от прежних времен осталась только эта машина, с которой он никак не может расстаться. Расстанется, подумал Арт, и очень скоро. Жизнь заставит.

Ведя машину вверх по улице к дому Сьюзен Мари Хайнэ, Арт мучительно подыскивал слова и все раздумывал, как ему держаться во время разговора с вдовой. Он решил, что должен продемонстрировать военную выправку с намеком на принадлежность к морской стихии. В речи должна слышаться скорбь, но в то же время и извечная стойкость к превратностям судьбы: «Прошу простить меня, миссис Хайнэ. Я с прискорбием сообщаю, что вчера ночью ваш муж, Карл Гюнтер Хайнэ, погиб в море при трагических обстоятельствах. Позвольте выразить вам соболезнования от жителей всего города и…»

Нет, не годится. Они ведь не чужие. Он каждое воскресенье видит ее в церкви – после службы она разливает в гостиной кофе и чай. Она всегда выглядит безупречно в роли хозяйки – шляпка-таблетка, костюм из твида и бежевые перчатки; Арту приятно было брать чашку кофе из ее уверенных рук. Светлые волосы она закалывала под шляпку; двойная нитка дешевеньких бус под жемчуг украшала шею, цветом напоминавшую ему алебастр. Словом, эта женщина двадцати восьми лет волновала его. Наливая кофе, она обращалась к нему «шериф Моран», после чего показывала указательным пальцем в перчатке на пирог и мятную карамель, стоявшие дальше на столе, как будто он мог не заметить. Потом она мило улыбалась и ставила кофейный сервиз на поднос, а он тем временем брал сахар.

Необходимость рассказать о смерти Карла очень тревожила Арта; сидя за рулем, он пытался подобрать нужные слова, чтобы не бормотать с жалким видом в присутствии этой женщины. Но так ничего и не придумал.

Прямо перед домом семейства Хайнэ дорога расширялась; в этом месте шериф собирал в августе ежевику. Он вдруг остановился у обочины, не готовый к исполнению своих обязанностей; оставив двигатель работать вхолостую, Арт сунул в рот последнюю подушечку жвачки и посмотрел вперед, туда, где стоял дом.

Арту подумалось, что именно такой дом и должен был построить Карл – со стесанными углами, аккуратный, мрачновато-солидный, не отталкивающий, но и не манящий к себе. Дом стоял в пятидесяти ярдах от дороги, построенный на участке в три акра, окруженный люцерной, клубникой, малиной и ухоженными огородными грядками. Карл сам, со свойственной ему быстротой и тщательностью, расчистил участок – древесину продал братьям Торсен, оставшиеся от вырубки сучья сжег, а за зиму успел целиком залить фундамент. К апрелю высадил ягоды и сколотил добротный сарай с двускатной крышей, а с наступлением лета стал возводить стены и скреплять раствором клинкерный кирпич. Он задумывал – так, по крайней мере, поговаривали на собраниях после церковной службы – обзавестись затейливым домом с верандой вроде того, который много лет назад построил отец на семейной ферме в центральной части Сан-Пьедро. Поговаривали, что Карл собирается устроить камин с навесом, ниши, сделать встроенные сиденья у окон, обшить стены деревом, а основание крыльца и низкие стены вдоль главной дорожки выложить известняком. Но в процессе работы Карл понял, что такие затеи ему не плечу – он всего лишь старательный рабочий и талантами художника, как выразилась его жена, не обладает. О деревянной обшивке, к примеру, пришлось совсем забыть; дымоход же, который Карл думал выложить речным камнем, по примеру отцовского, пришлось сделать из клинкерного кирпича. Вот и вышел у него добротный, со стесанными углами дом, крытый кедровой щепой, свидетельство его сдержанной натуры.

Держа ногу на педали тормоза, жуя жвачку и мучаясь, Арт сначала оглядел сад, потом парадное крыльцо с клиновидными подпорками и, наконец, нависающие стропила на двускатной крыше. Он увидел два мансардных окна с навесами, которые, несмотря на изначально задуманную асимметричность, были сделаны в формальном стиле и расположены одно за другим. Арт покачал головой, вспоминая, как однажды ему случилось увидеть дом изнутри: крыши еще не было, на верхнем этаже торчали стропила, а нижний был заставлен громоздкой мебелью Сьюзен Мари. Было это в октябре прошлого года, когда приходское собрание проводили у семьи Хайнэ. Теперь же Арт вдруг понял, что ни за что не войдет в дом. Остановится на крыльце, снимет шляпу, сообщит о гибели мужа и уйдет. Арт понимал, что так тоже нехорошо, но что еще ему оставалось? Он попросту не мог, не способен был войти. Потом он позвонит Элинор Доукс, попросит сообщить старшей сестре Сьюзен Мари. А сам что? Об этом Арт и думать не хотел. Ну не способен он на то, чтобы сидеть с ней и вместе переживать. Объяснит вдове, что у него дела… срочные дела по работе… сообщит о муже, выразит соболезнования, а там, как человек, знающий свое место, удалится.

Арт доехал до дома и свернул на подъездную аллею; он все еще держал рычаг на нейтральной передаче. Оттуда, поверх подвязанных кустов малины, за верхушками кедров вдоль холма виднелось море. Стояла замечательная сентябрьская погода, такая нечасто балует здешних жителей: на небе ни облачка, и если не стоять в тени, то тепло, как в июне, а вдалеке на солнце поблескивают пенистые гребни волн. Теперь Арт увидел то, чего не замечал раньше: Карл выбрал место для дома не только ради солнца, но и ради вида, открывавшегося с северной и западной сторон. Возясь с малиной и клубникой, Карл краем глаза постоянно видел морскую гладь.

Арт поставил машину позади «шевроле» и заглушил двигатель. В это время из-за угла дома выбежали сыновья Карла: одному мальчику было года три-четыре, а другому, который прихрамывал, лет шесть. Они остановились возле куста рододендрона и уставились на него; мальчишки были в шортах, без рубашек и босые.

Арт вынул из кармана рубашки обертку и плюнул в нее жвачку. Не годится жевать перед вдовой.

– Эй, ребятня, – весело крикнул он через окно, – мама-то дома?

Мальчишки не ответили, просто стояли и глазели. Из-за угла дома показалась немецкая овчарка; она шла крадучись, и мальчик постарше схватил ее за ошейник.

– Стоять! – скомандовал он собаке.

Арт приоткрыл дверцу, взял с сиденья шляпу и надел.

– Полицейский, – вырвалось у младшего, и он спрятался за старшего брата.

– Не, не полицейский, – возразил ему старший. – Это, наверное, шериф.

– Точно, – ответил Арт. – Я шериф Моран, ребята. Так мама-то дома?

Старший подтолкнул младшего:

– Сбегай позови маму.

Мальчики были похожи на отца. Видно, что вырастут такими же огромными. Крепкие, загорелые немецкие дети.

– Вы подите поиграйте, – сказал Арт ребятам. – Я постучу в дверь. А вы идите.

И улыбнулся младшему.

Но мальчики не уходили. Они стояли у куста рододендрона и глядели, как шериф поднимается на крыльцо со шляпой в руке и стучит костяшками пальцев по распахнутой входной двери, через которую видна гостиная. Ожидая ответа, Арт заглянул в дом. Стены обиты сосновыми планками, покрытыми лаком и блестящими в местах распила сучков; занавески ярко-желтого цвета накрахмалены, аккуратно подвязаны к кольцам, присборены и с балдахином вверху. Шерстяной коврик, связанный косичкой вкруговую, почти полностью покрывает дощатый пол. В глубине комнаты поблескивает пианино и стоит стол с раздвижной крышкой. В комнате два одинаковых кресла-качалки из дуба с вышитыми подушечками, одинаковые столики из ореха по обеим сторонам видавшего виды дивана и обтянутое плюшем мягкое кресло рядом с торшером из позолоченной меди. Кресло пододвинуто к огромному камину, сооруженному Карлом, внутрь которого были вделаны высокие, с пазами железные подставки для дров. Шериф поразился порядку, царившему в комнате, спокойному, тягуче-бронзовому отсвету, от которого веяло чем-то сентиментальным, фотографиям на стене с изображениями членов семейств Хайнэ и Вариг, живших еще до появления на свет Карла и Сьюзен Мари, – внушительных, дородных немцев с грубо вытесанными лицами, никогда не улыбавшихся в объектив.

Гостиная была образцовой – чистой и уютной. Арт мысленно похвалил Сьюзен Мари, как недавно похвалил Карла за печь и мансардные окна. И пока Арт стоял, восхищаясь всем тем, к чему Сьюзен Мари приложила руку, на верхних ступеньках лестницы появилась сама хозяйка дома.

– Добрый день, шериф Моран, – поприветствовала она его.

Арт понял, что Сьюзен Мари еще ничего не знает и что именно ему придется рассказать ей. Но пока он не мог, никак не мог решиться и стоял со шляпой в руке, потирая губы большим пальцем и щурясь; Сьюзен Мари тем временем спустилась.

– Здравствуйте, миссис Хайнэ, – ответил Арт.

– Я как раз укладывала маленькую, – сказала Сьюзен Мари.

Теперь это была совсем другая женщина, непохожая на привлекательную жену рыбака, угощавшую чаем и кофе после церковной службы. Сьюзен Мари спустилась в простенькой юбке, босиком и без косметики, с давно не мытыми волосами; на плече у нее висела пеленка в пятнах от слюней, а в руках была бутылочка.

– Вы к нам по делу, шериф? – спросила она. – Карл пока еще не пришел.

– Потому-то я и здесь, – ответил Арт. – Дело в том, что… у меня для вас плохие известия, миссис Хайнэ. Самые плохие, какие только могут быть.

Казалось, поначалу она не поняла. И смотрела на него так, будто он несет какую-то тарабарщину. Потом стянула с плеча пеленку и улыбнулась. Арту пришлось говорить предельно ясно.

– Карл мертв, – произнес Арт. – Это случилось прошлой ночью на море. Мы обнаружили его утром в заливе Белые Пески. Он утонул, запутавшись в собственной сети.

– Карл? – переспросила Сьюзен Мари Хайнэ. – Нет, не может быть.

– Понимаю, мне бы тоже не хотелось верить. Однако это так. Я пришел сообщить вам.

Странно было видеть ее внезапную реакцию. Сьюзен Мари попятилась, заморгав, тяжело опустилась на нижнюю ступеньку лестницы и поставила бутылочку на пол у ног. Она согнулась, спрятав руки на коленях, и начала раскачиваться; в руках у нее была пеленка, она мяла ее.

– Я знала, что это случится, – прошептала Сьюзен Мари.

Потом перестала раскачиваться и уставилась в пустоту.

– Мне очень жаль, – сказал Арт. – Я… я позвоню вашей сестре, попрошу ее приехать. Вы согласны, миссис Хайнэ?

Но так и не дождался ответа. Еще раз повторив, что ему очень жаль, он прошел к телефону.

Глава 7

В самом конце зала суда сидели двадцать четыре местных жителя японского происхождения, одетые, как и подобало случаю. Разместиться на задних сиденьях их обязывал не закон. Они подчинялись неписаным правилам, бытовавшим на острове.

Их родители и прародители появились на Сан-Пьедро еще в 1883 году. В тот год двое японцев, Японец Джо и Чарльз Хосе, ютились в пристройке неподалеку от Коровьего мыса. Тридцать девять японцев трудились на лесопилке в Порт-Джефферсон, однако во время переписи населения служащий даже не удосужился вписать их имена, попросту черкнув: Япошка № 1, Япошка № 2, Япошка № 3, Японец Чарли, Старый Япошка Сэм, Япошка-весельчак, Япошка-коротышка, Задира, Коридорный и Крепыш. Не имена, а так… клички.

В начале 1900-х годов на Сан-Пьедро появилось еще более трехсот японцев – большинство плыли матросами, а в заливе Порт-Джефферсон прыгали с корабля, чтобы остаться на территории Соединенных Штатов. Многие добирались до берега, не имея при себе долларов, и плутали по острову, питаясь морошкой и грибами мацутакэ, пока не попадали в «Маленькую Японию»: три бани, две парикмахерские, две церкви (буддийская и баптистских миссионеров), гостиница, зеленная лавка, площадка для игры в бейсбол, кафе-мороженое, лавка, где торговали тофу[12], и пятьдесят некрашеных хибар, выходивших на грязные улицы. За неделю беглые матросы устроились на лесопилку – складывать древесину, подметать стружку, тягать распиленное дерево, смазывать машины, – все за одиннадцать центов в час.

В учетных книгах компании, отправленных в архив округа, сохранилась запись о том, что в 1907 году на лесопилке в Порт-Джефферсон получили травмы и увечья восемнадцать японцев. Япошка № 107, свидетельствовали учетные книги, двенадцатого марта угодил под лезвие распила и потерял руку; ему была выплачена компенсация за увечье в размере семи долларов восьмидесяти центов. На Япошку № 57 двадцать девятого мая опрокинулись сложенные брусья древесины, и у него произошло смещение правого бедра.

В 1921 году лесопилку разобрали – все деревья на острове скормили пилам, и Сан-Пьедро оголился, только пни торчали. Владельцы лесопилки распродали имущество и уехали с острова. Японцы стали расчищать поля под клубнику, благо клубника на острове росла хорошо и солидных вложений не требовала. Говаривали, только и нужны что лошадь, плуг да орава ребятишек.

Вскоре кое-кто из японцев взял в аренду небольшие участки земли и начал работать на себя. Большинство же были наемными фермерами или издольщиками, трудившимися на полях, принадлежащих хакудзинам[13]. По закону японцам запрещалось владеть землей, пока они не получат гражданство, и закон же гласил, что гражданство они не могут получить до тех пор, пока являются японцами.

Японцы копили деньги в жестянках, затем писали родителям в Японию с просьбами подыскать им жен. Некоторые шли на обман, говоря, что разбогатели, или отправляли свои фотографии в молодости; так или иначе, жены прибывали к ним через океан. Они селились в дощатых бараках из кедра, освещенных масляными лампами, и спали на тюфяках, набитых соломой. В щели задувало. В пять утра и жених, и невеста уже были на клубничном поле. Осенью они, сидя на корточках, выпалывали сорняки или ведрами разливали удобрение. В апреле разбрасывали приманку для улиток и долгоносиков. Обрезали усы сначала у годовалых кустиков, потом у кустов двух- и трехлетнего возраста. Выпалывали сорняки, смотрели, как бы клубника не покрылась плесенью, как бы ее не поразили пенница или грибок, появлявшийся в сырую погоду.

В июне, когда ягоды созревали, они выходили на поля с широкими неглубокими корзинами. Каждый раз к ним присоединялись канадские индейцы, они тоже работали на хакудзинов. Индейцы спали у края полей, в старых курятниках или сараях. Кое-кто работал на консервном заводе, закручивая клубнику в банки. Индейцы оставались два месяца, на все время сбора клубники, а потом снова уходили.

Но каждый год летом в течение целого месяца приходилось собирать огромное количество клубники. Через час после рассвета опрокидывались первые корзины, и бригадир из белых записывал в тетрадь с черной обложкой цифры против имени каждого сборщика. Он ссыпал ягоды в жбаны из кедра, а рабочие консервной фабрики грузили их на грузовики без бортов. Сборщики шли работать дальше, передвигаясь на корточках по нумерованным грядкам.

В начале июля, после сбора урожая, устраивали фестиваль клубники, и японцам выпадал день отдыха. Выбирали принцессу – молоденькую девушку; хакудзины запекали лосося, команда от Общества добровольных пожарных играла в мяч с командой от Центра японской общины. Садоводческий клуб демонстрировал клубнику в ярко-красных корзинах, а торговая палата вручала приз в соревнованиях на самую красочно украшенную платформу[14]. В павильоне танцев в Уэст-Порт-Дженсен вечером зажигали фонари; туристы из Сиэтла валом валили с экскурсионных пароходов, чтобы станцевать польку шведскую, баварскую, шоттиш. На праздник приходили все: сенокосцы, конторские служащие, торговцы, рыбаки, краболовы, плотники, лесорубы, вязальщики сетей, садоводы, старьевщики, дельцы по части недвижимости, наемные писаки, священники, юристы, моряки, животноводы, слесари, водители грузовиков, водопроводчики, заготовители грибов и подрезчики падуба. Они устраивались на пикники в Бёрчиллвилле и Сильван-Гроув и, растянувшись под деревьями, потягивая портвейн, слушали выступление школьного оркестра, игравшего медленные американские марши. Все это, напоминавшее одновременно и вакханалию, и племенной ритуал с приношением даров, и еще не ушедший окончательно традиционный семейный ужин, венчалось коронацией принцессы – непременно юной японки, наряженной в шелк, с тщательно выбеленным рисовой пудрой личиком; церемония проходила до странности торжественно, перед зданием окружного суда, на закате дня. Окруженная полумесяцем корзинок с клубникой, девушка с поклоном принимала корону из рук мэра, обряженного в красную перевязь от плеча до талии и державшего разукрашенный скипетр. В наступавшей затем тишине мэр торжественно объявлял, что министерство земледелия – а у него было с собой письмо – присудило их замечательному острову право именоваться производителем лучшей клубники по всей Америке. Или что королю Георгу и королеве Елизавете во время их недавнего визита в Ванкувер подавали на завтрак клубнику с острова Сан-Пьедро. Тут же раздавались радостные возгласы, и мэр высоко вздымал скипетр, обнимая хорошенькую девушку. Выходило так, что девушка, сама о том не подозревая, становилась посредником меж двумя сообществами, человеческим жертвоприношением, позволявшим празднеству идти своим чередом, без проявлений откровенной неприязни.

На следующий день, обычно в полдень, японцы выходили на сбор малины.

Так и шла жизнь на Сан-Пьедро. Ко времени событий в заливе Пёрл-Харбор на острове уже жили восемьсот сорок три выходца из Японии, включая двенадцать старшеклассников, так и не закончивших учебу той весной. Рано утром двадцать девятого марта 1942 года пятнадцать транспортных судов американского ведомства по делам интернированных свезли всех американцев японского происхождения к паромной пристани в Эмити-Харбор.

Их погрузили на корабль, а белые островитяне, поднявшись рано и стоя на холоде, глядели, как изгоняют соседей; среди глядевших находились и друзья, но в основном это были любопытные зеваки да рыбаки на палубах своих судов в заливе. Рыбаки, как и большинство островитян, считали, что изгнание японцев было делом правильным; они стояли на палубах, облокотившись о рубки, убежденные в том, что японцы должны уйти – шла война. А война все меняла.

Во время утреннего перерыва жена подсудимого подошла к тому месту, где сидел ее муж, и попросила разрешения поговорить с ним.

– Только вам придется говорить, сидя сзади, – предупредил Абель. – Мистеру Миямото разрешается обернуться к вам, но и только. Слишком много двигаться ему не позволяется.

Все семьдесят семь дней Миямото Хацуэ приходила к трем часам в тюрьму на свидание с мужем. Поначалу она ходила одна и разговаривала с ним через стеклянную перегородку, но потом он попросил жену привести детей. Так она потом и делала – рядом с ней были две девочки, восьми и четырех лет, а мальчика одиннадцати месяцев она держала на руках. Кабуо сидел в тюрьме, когда однажды утром его сын сделал первые шаги; днем Хацуэ принесла сына, и мальчик сделал четыре шага перед отцом, смотревшим на него через стекло. Хацуэ поднесла сына к перегородке, и Кабуо сказал ему в микрофон:

– А ты далеко пойдешь, сынок, дальше, чем я! Уж сделай несколько шагов за меня, ладно?

Теперь же, в зале суда, Кабуо повернулся к Хацуэ:

– Как дети?

– Скучают по тебе, – ответила Хацуэ.

– Нельс над этим работает, – сказал Кабуо.

– Я пока отойду, – сказал Нельс. – Да и помощнику Мартинсону тоже не мешало бы. Абель, почему бы вам не смотреть за вашим подопечным на расстоянии? Дайте же людям спокойно поговорить.

– Не могу, – ответил Абель. – Увидит Арт – шею намылит.

– Не намылит, – возразил Нельс. – Можно подумать, вы только и ждете, что миссис Миямото тайком передаст мистеру Миямото оружие. Встаньте хотя бы чуть-чуть дальше, дайте им поговорить.

– Не могу, – стоял на своем Абель. – Правда не могу.

Но он все же незаметно отступил на три фута и сделал вид, что не слышит их разговора. Нельс извинился и отошел.

– А где дети сейчас? – спросил Кабуо.

– У твоей матери. Там миссис Накао. Все нам помогают.

– Ты хорошо выглядишь. Мне тебя не хватает.

– Я выгляжу ужасно, – возразила Хацуэ. – А вот ты – вылитый солдат Тодзё[15]. Может, не стоит сидеть так прямо? Ты только оттолкнешь присяжных.

Кабуо посмотрел жене прямо в глаза, и она поняла, что он задумался над ее словами.

– Приятно выбраться из камеры, – наконец произнес он. – До чего же приятно!

Хацуэ захотелось прикоснуться к нему. Ей захотелось протянуть руку и дотронуться до его щеки, коснуться кончиками пальцев его лица. Впервые за последние семьдесят семь дней их не разделяла стеклянная перегородка. Все это время она слышала его голос только через микрофон. Хацуэ так и не обрела спокойствие, она перестала мечтать о будущем. На ночь Хацуэ брала детей к себе в постель и тщетно пыталась уснуть. По утрам к ней заглядывали родные и двоюродные сестры, тети и приглашали на обед. Она приходила, потому что ей было одиноко и хотелось слышать голоса других. Женщины готовили бутерброды, пекли пироги, заваривали чай и беседовали на кухне, а дети тем временем играли. Так прошла осень; жизнь в Хацуэ как будто замерла, пребывая в заключении.

Иной раз Хацуэ засыпала днем на диване. Пока она спала, остальные женщины присматривали за ее детьми, и после Хацуэ непременно благодарила их. Однако раньше с ней такого никогда не случалось – заснуть вдруг, когда в доме гости, а собственные дети носятся как угорелые.

Ей исполнился тридцать один год, но ее фигура все еще сохраняла стройность. У нее была твердая походка босоногой крестьянки, узкая талия и маленькая грудь. Часто Хацуэ надевала мужские брюки цвета хаки, серый шерстяной свитер и сандалии. Летом она обычно подрабатывала, собирая клубнику. В такое время руки ее становились красными от сока ягод. В поле Хацуэ надвигала соломенную шляпу пониже – в молодости она этим пренебрегала, и теперь вокруг глаз появились морщинки. Хацуэ была высокой, пяти футов восьми дюймов, но это не мешало ей подолгу сидеть на корточках между клубничных грядок.

Недавно она начала пользоваться тушью и помадой. Нет, тщеславной Хацуэ не была, просто она заметила, что красота ее начала увядать. В свой тридцать один Хацуэ ничуть не переживала, что теряет привлекательность, потому как с годами все отчетливее понимала: в жизни есть нечто гораздо большее, чем необычайная красота, которую в ней всегда отмечали. В юности Хацуэ была ослепительно красива, и красота ее становилась всеобщим достоянием. В 1941 году на ежегодном фестивале клубники ее короновали принцессой. Когда Хацуэ исполнилось тринадцать, мать обрядила ее в шелковое кимоно и отвела к госпоже Сигэмура, обучавшей девочек танцу одори и премудростям чайной церемонии. Хацуэ, усаженная перед зеркалом, с госпожой Сигэмура за спиной, узнала, что волосы ее уцукусии[16] и обрезать их все равно что совершить святотатство. Волосы струились переливчатым ониксом, говорила госпожа Сигэмура по-японски, и сразу бросались в глаза – так бросалась бы в глаза обритая голова девочки ее возраста. Хацуэ узнала, что существует множество способов причесывать волосы: она могла укротить их заколками, заплести в толстую косу, перекинув через грудь, закрутить в причудливый узел пониже затылка или откинуть свободно назад, подчеркивая широкие и гладкие скулы. Госпожа Сигэмура взяла волосы Хацуэ и сказала, что они напоминают ей ртуть и что Хацуэ следует научиться играть своими волосами с любовью, как на струнном инструменте или на флейте. Затем она стала причесывать волосы Хацуэ за спиной, пока они не легли раскрытым веером и не заблестели таинственными черными волнами.

По средам госпожа Сигэмура обучала Хацуэ чайной церемонии, а также каллиграфии и пейзажному рисованию. Она обучала ее правильно располагать цветы в вазе и умело наносить на лицо рисовую пудру в случаях, когда этого требовал этикет. Госпожа Сигэмура отучала Хацуэ хихикать и смотреть на мужчину прямо. Чтобы сохранить цвет лица – а у Хацуэ, по словам госпожи Сигэмура, кожа что ванильное мороженое, – девочка не должна была находиться под прямыми солнечными лучами. Госпожа Сигэмура также обучила Хацуэ красиво петь, сидеть, ходить и стоять. Последнее та усвоила крепко – Хацуэ до сих пор двигалась так, будто ощущала цельность всего тела, от пяток до макушки. В ней чувствовалась цельность и изящество.

В жизни Хацуэ приходилось нелегко – полевые работы, интернирование, снова полевые работы и вдобавок хлопоты по дому, – однако еще девочкой под руководством госпожи Сигэмура она научилась стойко переносить тяготы жизни. В какой-то мере это зависело от умения правильно держаться и дышать, но все же решающее значение имела сама душа. Госпожа Сигэмура научила Хацуэ стремиться к единству с Всеобъемлющей Жизнью, видеть себя листом на огромном дереве. Она учила, что неотвратимое умирание осенней порой ничего не значит в сравнении с радостным осознанием того, что являешься частью жизни самого дерева. Американцы, говорила она, страшатся смерти, они понимают жизнь слишком узко. Японцы же, наоборот, видят, что жизнь объемлет смерть; стоит только Хацуэ осознать эту правду, как на нее снизойдет спокойствие.

Госпожа Сигэмура учила Хацуэ сидеть неподвижно и внушала, что зрелость наступает только после овладения умением долго оставаться неподвижной. В Америке, говорила наставница, такое дается нелегко, здесь повсюду напряжение и беспокойство. Поначалу тринадцатилетняя Хацуэ не могла высидеть и минуты. Потом уже, когда у нее получилось успокоить тело, она поняла, что беспокойным остается ум. Однако постепенно ее сопротивление спокойствию ослабевало. Госпожа Сигэмура была довольна, она утверждала, что беспокойное внутреннее «я» мало-помалу успокаивается. Наставница говорила Хацуэ, что умение оставаться неподвижной пригодится ей в жизни. Она будет пребывать в гармонии с самой собой даже среди неизбежных в жизни перемен и треволнений.

Однако Хацуэ, возвращаясь от госпожи Сигэмура домой лесными тропинками, боялась, что, несмотря на все старания, так и не пришла к согласию с самой собой. Иногда она тратила время впустую, сидя под деревом, срывая венерины башмачки или белые триллиумы и раздумывая о том, что ее так притягивает к себе мир иллюзий, что она так стремится к жизни и развлечениям, красивой одежде и косметике, танцам и кино. Хацуэ казалось, что она обрела лишь видимое спокойствие, вводя тем самым госпожу Сигэмура в заблуждение, тогда как в душе желала мирских утех, и желание это пугало ее своей неодолимой силой. Однако не меньше была и потребность скрыть свою внутреннюю жизнь, и уже в старших классах Хацуэ в совершенстве овладела умением изображать спокойствие, которого на самом деле не было и в помине. Так у нее появилась тайная жизнь, которая тревожила ее и от которой она искала способа избавиться.

Госпожа Сигэмура говорила с Хацуэ открыто и прямо, когда наставляла ее в вопросах природы интимных отношений. Со всей серьезностью предсказательницы она пророчила Хацуэ интерес к ней со стороны белых мужчин и их попытки лишить ее девственности. Наставница утверждала, что в глубине души белые мужчины вожделеют чистых японских девушек. Достаточно глянуть на американские журналы и фильмы, говорила госпожа Сигэмура. Кимоно, саке, затянутые рисовой бумагой стены, кокетливые и притворно застенчивые гейши… Белые мужчины мечтают о страстной Японии, о девушках с сияющей глянцевой кожей и тонкими, длинными ногами, идущих во влажной жаре босиком по рисовому полю, и фантазии эти извращают их сексуальные потребности. Они становятся опасными эгоистами, целиком и полностью убежденные в том, что японки боготворят их за бледную кожу и бесстрашие в честолюбивых устремлениях. Держись подальше от белых мужчин, внушала ей госпожа Сигэмура, выходи замуж за мужчину из своего рода-племени, в чьем сердце сила и доброта.

Родители отправили Хацуэ к госпоже Сигэмура для того, чтобы девочка не забыла – прежде всего она японка. Отец, возделывавший клубнику, приплыл из Японии и происходил из клана гончаров, занимавшихся своим ремеслом из поколения в поколение. Мать, Фудзико, родившаяся недалеко от Курэ, в трудолюбивом семействе со скромным достатком, владевшем лавкой и торговавшем рисом, приплыла в Америку на борту «Кореа Мару» как «невеста по фотокарточке». Свадьба была устроена посредством байсакунина[17], сообщившего семье Сибаяма о том, что предполагаемый жених сколотил в чужой стране целое состояние. Однако семейство Сибаяма владело солидным домом и считало, что дочери Фудзико не пристало выходить замуж за наемного работягу в Америке. Тогда байсакунин, зарабатывавший на жизнь поставкой невест, показал им двенадцать акров превосходной земли в гористой местности, которую жених собирается купить по возвращении из Америки. На этих акрах росли персики и хурма, высокие, тонкоствольные кедры; около недавно построенного дома были разбиты три традиционных сада камней. Последним доводом байсакунина было желание поехать в Америку самой Фудзико: ей всего девятнадцать, она молода и, прежде чем начать размеренную супружескую жизнь, хотела бы взглянуть на мир за океаном.

Однако всю дорогу Фудзико было нехорошо: она лежала ничком со скрученными кишками, и ее тошнило. Приехав же в чужую страну и сойдя на берег в Сиэтле, она поняла, что вышла замуж за нищего. Обгоревшие на солнце пальцы Хисао были в мозолях, а от одежды разило потом из-за тяжелой работы в поле. Оказалось, у Хисао нет за душой ничего, кроме нескольких долларов и монет; он молил Фудзико о прощении. Поначалу они устроились в общежитии на Маяковом холме; стены были оклеены страницами из журналов, а белые на улицах относились к ним с оскорбительным презрением. Фудзико стала работать в портовой кухне на берегу. Она тоже обливалась потом, тоже изранила себе руки, работая на хакудзинов.

Родилась Хацуэ, первая из пятерых дочерей, и семья перебралась в общежитие на улицу Джексона. Дом принадлежал японскому семейству, выходцам из префектуры Тотиги, на удивление неплохо устроившимся: женщины в этом семействе носили шелковые кимоно и красные тэта на пробковой подошве. И все же улица Джексона провоняла гниющей рыбой, перебродившей капустой и редисом, медленно текущими отбросами в сточных канавах и дизельными выхлопами трамваев. Фудзико три года убиралась в комнатах, пока однажды Хисао не пришел домой с известиями о том, что раздобыл им обоим работу на консервном заводе. В мае семья Имада села на корабль и отправилась на Сан-Пьедро, туда, где была работа на многочисленных клубничных полях.

Работа была тяжелой – на долю Хацуэ и сестер выпадет еще немало такой работы, – приходилось все время наклоняться под палящим солнцем. Но, несмотря ни на что, им было гораздо лучше, чем в Сиэтле: аккуратные грядки клубники тянулись вверх и вниз вдоль долины, ветер доносил запах моря, а пасмурное утро напоминало Японию, которую Хисао и Фудзико оставили.

Первое время они ютились в углу сарая, в котором также жила семья индейцев. Семилетняя Хацуэ работала бок о бок с матерью, собирая в лесу папоротник и обрезая ветки падуба. Хисао продавал окуня и мастерил венки на Рождество. Они набили монетами и банкнотами мешок из-под зерна, взяли в аренду семь акров пнистой, поросшей завитым кленом земли, купили тягловую лошадь и принялись расчищать поле. Наступила осень, кленовые листья свернулись в кулачки, опали, и дождь прибил их, превратив в красно-бурую пасту. Зимой 1931 года Хисао занимался тем, что жег кучи листьев и выкорчевывал пни. Дом из кедровой филенки поднимался медленно. Наконец земля была возделана и первые посадки проведены как раз вовремя, к тому моменту, когда впервые забрезжил бледный весенний свет.

Хацуэ росла; она собирала съедобных моллюсков на Южном пляже, ежевику, грибы, выпалывала сорняки с клубничных грядок. А еще заменяла мать четырем сестрам. Когда Хацуэ было десять, соседский мальчик научил ее плавать и давал посмотреть в морскую воду через коробку со стеклянным дном. Тихоокеанское солнце грело им спины, когда они на пару припадали к стеклу и наблюдали за морскими звездами и скалистыми крабами. Брызги воды на коже Хацуэ высыхали, оставляя после себя следы соли. И однажды мальчик поцеловал ее. Он спросил, можно ли, но она промолчала; тогда он потянулся через коробку и всего на какое-то мгновение коснулся губами ее губ. Хацуэ почувствовала его теплые, соленые губы, прежде чем мальчик отпрянул и посмотрел на нее, моргнув. Потом они опять разглядывали через стекло актиний, морские огурцы и трубчатых червей. В день свадьбы Хацуэ вспомнит, что первый поцелуй у нее был с этим мальчиком, Исмаилом Чэмберсом, когда они покачивались на волнах океана, глядя в коробку со стеклянным дном. Но муж спросил ее, целовалась ли она с кем-нибудь прежде, и Хацуэ ответила, что нет, никогда.

– Снег так и валит, – сказала она Кабуо, посмотрев из окна зала суда. – Настоящий снегопад. Первый снег в жизни твоего сына.

Кабуо оглянулся посмотреть на снегопад, и Хацуэ заметила с левой стороны шеи толстые сухожилия, повыше того места, где застегивалась рубашка. Сидя в тюрьме, он совсем не растерял свою силу; ему казалось, что источник ее находится внутри него и что сила приноравливалась к меняющимся условиям жизни; в камере Кабуо настроился на то, чтобы сберечь ее.

– Хацуэ, не забудь проверить погреб, – велел он ей. – Не то там все замерзнет.

– Уже проверила, – успокоила она его. – Все в порядке.

– Вот и хорошо, – ответил Кабуо. – Я знал, что ты не забудешь.

Какое-то время он молча смотрел, как падает снег, как снежные иголки залепляют окна. Потом снова повернулся к жене.

– Помнишь снегопад в Манзанаре? – вдруг спросил он. – Я вспоминаю то время всегда, когда идет снег. Сугробы, сильный ветер и пузатую печку. И звезды в окне.

Обычно он не говорил жене такие романтические слова. Но, может быть, тюремная камера научила его высказывать то, что при других обстоятельствах он оставил бы при себе.

– Тогда тоже была тюрьма, – сказала Хацуэ. – Было и хорошее, но все равно…

– Нет, не была, – возразил ей Кабуо. – Мы думали так, потому что еще не знали: бывает и хуже. Но тюрьмой это не было.

Хацуэ подумала, что он прав. Они поженились в лагере для интернированных в Манзанаре; церемония проходила в буддийском храме, сооруженном из толя. Ее мать завесила половину тесной комнаты армейскими шерстяными одеялами и выделила им в первую брачную ночь две раскладушки рядом с печкой. Она даже сдвинула их вместе, чтобы получилась кровать, и разгладила простыни ладонями. Четверо сестер Хацуэ стояли рядом и смотрели, как мать молча делает свое дело. Фудзико подбросила уголь в пузатую печку и вытерла руки о фартук. Она кивнула, напомнив, что через сорок пять минут надо будет задвинуть вьюшку. Потом вышла, забрав дочерей; Хацуэ и Кабуо остались одни.

Стоя у окна, в свадебных одеждах, они поцеловались; Хацуэ прикоснулась к теплой шее и горлу Кабуо. За окном мело; снег собирался у стены барака.

– Они всё услышат, – шепнула Хацуэ.

Кабуо, не убирая рук с талии жены, повернулся в сторону висевших одеял и сказал:

– По радио наверняка что-нибудь передают. Может, послушаем музыку?

Они подождали. Кабуо повесил куртку на крючок. Немного погодя заиграла музыка с радиостанции из Лас-Вегаса – кантри и вестерн. Кабуо сел, снял ботинки, носки и аккуратно положил их под раскладушку. Потом развязал галстук.

Хацуэ сидела рядом. Она посмотрела на его профиль, на шрам у челюсти, и они поцеловались.

– Помоги мне с платьем, – шепотом попросила Хацуэ. – Оно расстегивается со спины.

Кабуо помог ей расстегнуть платье. Он провел рукой по ее спине. Хацуэ встала и стянула платье с плеч. Платье скользнуло на пол, она подобрала его и повесила на крючок рядом с курткой Кабуо.

Хацуэ вернулась в одних лифчике и трусиках. И села рядом с Кабуо.

– Не хочу, чтобы было много шума, – попросила она. – Сестры все равно услышат.

– Хорошо, – ответил Кабуо. – Мы сделаем это тихо.

Расстегнул рубашку, снял и повесил на край раскладушки. Затем снял майку. Кабуо оказался очень сильным. Хацуэ видела, как играли у него мышцы живота. Она порадовалась, что вышла за него замуж. Он тоже был из семьи, возделывавшей клубнику. Умел обращаться с растениями и знал, какие усы обрезать. Летом его руки, так же как и ее, окрашивались; красный сок пропитывал ладони ароматом клубники. Хацуэ понимала, что отчасти из-за этого аромата и хотела связать свою жизнь с Кабуо; осознание этого родилось у нее в носу, как бы странно такое объяснение ни звучало. Хацуэ знала, что у них с Кабуо одна и та же цель – они хотели владеть клубничной фермой на Сан-Пьедро. И только, больше ничего – им нужна была своя ферма, любимые люди, живущие рядом, и аромат клубники за окном. Кое-кто из ровесниц Хацуэ, из тех, кого она хорошо знала, верил в иное счастье, стремился в Сиэтл или Лос-Анджелес. Они не могли толком объяснить, почему их так влечет большой город, просто хотели уехать туда, и все. Одно время Хацуэ хотела для себя того же, но теперь она словно пробудилась и осознала, что внутренней природой ей предназначено вести ровную и спокойную жизнь на острове, трудясь на клубничной ферме. Хацуэ инстинктивно догадывалась о своих желаниях и о том, откуда они идут. Она понимала, что будет счастлива в том месте, где работа чиста, где есть поля, на которые она выйдет с человеком, любимым ею осмысленной любовью. То же испытывал и Кабуо, того же хотел от жизни и он. И они строили планы вместе. Когда закончится война, они вернутся на Сан-Пьедро. Кабуо, так же как и она, сроднился с островом, он понимал толк в земледелии и сознавал, как хорошо жить среди родных тебе людей. Кабуо оказался тем самым японцем, которого госпожа Сигэмура описывала Хацуэ много лет назад, когда говорила с ней о любви и замужестве, и поэтому Хацуэ поцеловала его, поцеловала крепко. Она поцеловала его лоб, теперь уже нежнее, притянула голову к себе и зарылась лицом в волосы. Волосы пахли сырой землей. Кабуо обнял ее и крепко прижал к себе. Поцеловал чуть выше грудей и ткнулся в ткань лифчика.

– Ты так приятно пахнешь, – сказал он.

Выпустив ее из объятий, он снял брюки и положил их рядом с рубашкой. Они сидели рядом, в одном нижнем белье. На ноги Кабуо падал свет из окна, и они блестели. Хацуэ видела, как под трусами у него вздымается пенис, концом приподнимая ткань.

Хацуэ забралась на кровать с ногами, опустив подбородок на колени.

– Они подслушивают, – сказала она. – Я знаю, подслушивают.

– Нельзя ли сделать погромче? – попросил Кабуо. – А то нам здесь ничего не слышно.

Музыка заиграла громче. Поначалу они не двигались. Лежали на боку, лицом друг к другу, и Хацуэ чувствовала его плоть напротив своего живота. Она опустила руку и дотронулась до нее через ткань трусов, коснувшись головки и ободка пониже. Слышно было, как в пузатой печке горит уголь.

Хацуэ вспомнила, как поцеловала Исмаила, прильнув к коробке со стеклянным дном. Он был загорелым мальчиком, жившим по соседству; они вместе собирали ежевику, лазали по деревьям, ловили окуней. Она думала об этом мальчике, в то время как Кабуо целовал ее пониже грудей и в соски через ткань лифчика, и поняла, что с Исмаила все и началось: она поцеловала мальчика, когда ей было десять лет, и уже тогда испытала странное ощущение, а сейчас совсем скоро почувствует глубоко внутри себя совсем другого. Но в брачную ночь ей не составило труда избавиться от мыслей об Исмаиле. А что одна мысль все же прокралась, так это по досадному недоразумению – все романтические моменты неизбежно связаны друг с другом, даже если и случались очень давно.

Немного погодя Кабуо снял с жены трусики, расстегнул лифчик, а она стянула с него трусы. На них ничего не осталось; в свете ночного неба, лившемся через окно, Хацуэ отчетливо видела лицо мужа. Это было лицо хорошего человека, с прямыми, гладкими чертами. За окном бушевал ветер, слышно было, как он свистит между щелей в досках. Хацуэ обхватила рукой твердую плоть Кабуо и сжала; она слегка дернулась у нее в руке. Хацуэ уже знала, как это должно произойти: не разжимая руки, она легла на спину, и Кабуо оказался на ней, обхватив руками ее ягодицы.

– Ты когда-нибудь делала это? – шепотом спросил он у нее.

– Никогда, – ответила Хацуэ. – Ты – мой единственный.

Кабуо устроился как раз напротив вожделенного места. На какое-то время он замер, нежно целуя Хацуэ в нижнюю губу. Потом резким, сильным движением притянул Хацуэ к себе, одновременно входя в нее с такой силой, что она почувствовала шлепок мошонки. Хацуэ всем телом ощущала, что так и должно быть, и подчинилась целиком и полностью. Ее плечи выгнулись, она прижалась грудью к груди Кабуо, и по телу пробежала слабая дрожь.

– Так, Кабуо… – вспомнился ей собственный шепот. – Да, так… хорошо…

– Тадаима аварэ га вакатта, – ответил он. – Теперь я постиг всю глубину красоты.

Через восемь дней он уехал в Кэмп-Шелби, Миссисипи, чтобы записаться в боевую группу 442-го полка. Он должен, просто обязан пойти на войну, убеждал жену Кабуо. Это необходимо, чтобы доказать свою смелость. Это необходимо, чтобы доказать верность Штатам, ставшим родной страной.

– Тебя же могут убить, – возражала ему Хацуэ. – Достаточно и того, что я знаю – ты смелый и верный.

Но Кабуо все равно ушел. Хацуэ не раз пыталась отговорить его, и до свадьбы, и после. Но Кабуо не мог оставаться в стороне от военных действий. И не только потому, что это было для него делом чести, а еще и потому, что у него было лицо японца, говорил он ей. Придется доказывать и кое-что еще, взвалить на себя тяжкую ношу, навязанную этой войной. И если не он, то кто же? Хацуэ поняла, что Кабуо от своего не отступится, и признала за ним эту таящуюся глубоко внутри твердость, это отчаянное стремление сражаться. Та часть души Кабуо, где принимались решения в одиночку, была недосягаема для нее. Хацуэ охватило беспокойство не только за него, но и за их будущее. Теперь, когда жизни их так тесно связаны, Хацуэ казалось, что между ними не должно оставаться недомолвок. Это все война, твердила она себе, это все тюремные условия лагерной жизни, гнет обстоятельств и оторванность от дома, именно они стали причиной такой отчужденности. Многие молодые мужчины уходили на войну против воли женщин, очень многие, каждый день. Хацуэ сказала себе, что должна ждать, последовав совету обеих матерей, а не идти против сил, побороть которые невозможно. Ее, как в свое время и мать, подхватило потоком истории, и лучше отдаться воле течения, иначе собственное сердце поглотит ее и она не сможет пережить войну, не получив ран, на что до сих пор надеялась.

Хацуэ скучала по мужу. Она принялась ждать его и за долгий срок овладела искусством ожидания, научившись сдерживать истерию, похожую на то, что чувствовал сейчас Исмаил Чэмберс, глядя на нее в зале суда.

Глава 8

Наблюдая за Хацуэ, Исмаил вспомнил, как они вместе выкапывали «земляные хвосты»[18] под отвесной скалой на Южном пляже…

Хацуэ было четырнадцать; в черном купальнике она шла вдоль берега, неся садовую лопату и железное ведро с ржавым прохудившимся дном. Шла босиком, обходя острые края «морских уточек»[19]; прилив схлынул, и на песке остались пропитавшиеся солью пучки травы, блестевшие засушенными веерами. Исмаил шел в резиновых сапогах, с садовой лопаткой; солнце жгло ему плечи и спину, высушивая песок, налипший на руки и колени.

Так они прошли с милю, по пути искупавшись. После отлива на прибрежной полосе начали показываться моллюски, выстреливавшие фонтанчиками воды вроде маленьких гейзеров, спрятанных среди водорослей. В нижней части прибрежной полосы фонтанчики выстреливали высоко, на два фута и выше, потом еще раз, уже не так сильно, а затем и вовсе сходили на нет. Моллюски высовывались из песка, поднимая шейки и поворачиваясь губами к солнцу; сифоны на концах их шеек блестели. Моллюски расцветали нежно-белым и перламутровым, выглядывая из образовавшейся после отлива трясины.

Исмаил и Хацуэ присели над моллюском, рассматривая сифон и обсуждая подробности его строения. Они сидели тихо, стараясь не делать резких движений, чтобы не вспугнуть моллюсков. Хацуэ поставила ведро; в одной руке у нее была лопата, другой она показывала на темно окрашенную раскрытую губу моллюска, отмечая ее размер, тона и полутона, окружность влажной щели. Хацуэ решила, что им попался «конский» моллюск[20].

Им с Исмаилом тогда было по четырнадцать, и они с увлечением отыскивали моллюсков. Стояло лето, и остальное их не больно-то занимало.

Они подошли ко второму сифону и снова присели. Хацуэ, сидя на коленях, выжимала волосы, и соленая вода стекала по рукам. Перебросив волосы за спину, Хацуэ расправила их, чтобы высушить.

– Вот он, – тихо сказала она.

– Здоровенный, – ответил Исмаил.

Хацуэ наклонилась вперед и просунула указательный палец в отверстие сифона. Они увидели, как моллюск вдруг замер и втянул шейку в песок. Хацуэ сунула ему вдогонку ольховый прут; прут погрузился на два фута.

– Он там, – сказала Хацуэ. – Большой.

– Теперь моя очередь копать, – ответил Исмаил.

Хацуэ передала ему свою лопату.

– Ручка расшаталась, – предупредила она. – Гляди, чтобы не сломалась.

Исмаил копнул, и на поверхность поднялись раковины, ветки и морские черви; он вырыл канавку, чтоб не залило приливной водой. Хацуэ, улегшись животом на теплый песок, вычерпывала воду протекавшим ведром; ее ноги были гладкими и загорелыми.

Когда ольховый прут опрокинулся, Исмаил упал на землю рядом с Хацуэ и стал глядеть, как она копает. Показался сифон моллюска; они увидели отверстие, в котором скрылась его шейка. Исмаил и Хацуэ лежали у края ямки; они копали в грязи до тех пор, пока раковина моллюска не показалась на треть.

– Тащим? – предложил Исмаил.

– Лучше подроем под него, – ответила Хацуэ.

Это он научил ее выкапывать съедобных моллюсков. Четыре года они каждое лето охотились за ними, и у Хацуэ стало получаться гораздо лучше, чем у него. Она говорила с такой уверенностью, что у него не оставалось в этом никаких сомнений.

– Крепко засел, – показала она на моллюска. – Потянем сейчас – разорвем на части. Не будем торопиться, покопаем еще. Так лучше.

Когда пора было уже вытаскивать, Исмаил просунул руку как можно глубже, прижавшись щекой к земле, рядом с коленкой Хацуэ. Он был так близко, что видел только коленку и чувствовал запах соли, выступившей на коже.

– Осторожнее, – приговаривала Хацуэ. – Потихоньку, не торопись… Потихоньку…

– Поддался, – пропыхтел Исмаил. – Пошел…

Потом Хацуэ взяла моллюска у него из рук и промыла на мелководье. Потерла раковину ладонью и обмыла длинную шейку и ногу-присоску. Исмаил положил моллюска в ведро. Отмытый моллюск, с виду хрупкий, был крупным, примерно с индюшачью грудку без кости. Исмаил любовался им, вертя в руке. Его всегда изумляла толщина и вес этих моллюсков.

– Да, хорош, – сказал он.

– Большой, – согласилась Хацуэ. – Прямо-таки огромный.

Пока Исмаил забрасывал вырытую канавку, она стояла на мелководье и смывала с ног песок. Приливная волна накатывала на нагретую солнцем прибрежную полосу, и вода была теплой, как в лагуне. Они с Хацуэ сели рядом на мелководье, лицом к глади океана; за ноги цеплялись бурые водоросли.

– Он нигде не кончается, – сказал Исмаил. – Больше всего в мире воды.

– Где-то же кончается, – возразила Хацуэ. – Или попросту замыкается в крут.

– Это одно и то же. Значит, нигде не кончается.

– Но есть же где-то берег, где сейчас прилив, – не соглашалась Хацуэ. – Вот там и кончается.

– Не кончается. Он сливается с другим, и выходит, что они смешиваются.

– Океаны не смешиваются, – заявила Хацуэ. – У них разная температура. И разное количество соли в воде.

– Смешиваются. В глубине, – настаивал Исмаил. – На самом деле это один общий океан.

Он откинулся, опершись на локти, и набросил на ноги прядь водорослей. Потом снова выпрямился.

– Общего океана нет, – продолжала Хацуэ. – Есть четыре: Атлантический, Тихий, Индийский и Северный Ледовитый. Они все разные.

– Чем это они разные?

– Просто разные, и все.

Хацуэ откинулась на локти рядом с ним, и волосы ее повисли.

– Просто разные, – повторила она.

– Это не объяснение, – сказал Исмаил. – Вода она и есть вода. Названия на карте ничего не значат. Ты что, думаешь, если переплывешь на лодке в другой океан, то увидишь там табличку, да? Это…

– Говорят, меняется цвет воды, – ответила Хацуэ. – Атлантический – он бурый, ну или вроде того, а Индийский – синий.

– Кто тебе такое сказал?

– Не помню.

– Да ладно, враки все это.

– А вот и нет.

Они замолчали; слышен был только шум набегавших волн. Исмаил физически ощущал сидевшую рядом Хацуэ. Соль в уголках ее губ высохла, и остались следы. Он рассматривал ее ногти, пальцы на ногах, ложбинку внизу шеи. Исмаил шесть лет знал Хацуэ и в то же время совсем не знал ее. Незнакомая часть ее души, та, которую она не открывала, вдруг заинтересовала его.

Уже потом, думая о Хацуэ, Исмаил чувствовал себя несчастным и очень долго, всю весну, раздумывал о том, как бы сказать ей об этом. Целыми днями он просиживал на вершине отвесной скалы, что на Южном пляже, и все думал. Думал и в школе, но так и не придумал, как заговорить с Хацуэ, на ум ничего не приходило. Рядом с ней он чувствовал, что открыться – значит совершить непоправимую ошибку. Хацуэ оставалась закрытой и не давала повода заговорить, хотя вот уже много лет они вместе ходили от школьного автобуса домой, вместе играли на пляже и в лесу, собирали ягоды на одних и тех же фермах по соседству. Детьми они играли с ее сестрами и другими ребятами: Шериданом Ноулзом, Арнольдом и Биллом Крюгерами, Ларсом Хансеном, Тиной и Джин Сювертсенами. Когда им было по девять, дождливыми осенними днями они прятались в дупле кедра и, растянувшись на земле, глядели, как капли бьют по листьям папоротника и плюща. В школе же вели себя так, будто друг с другом не знакомы. Исмаилу непонятно было почему, хотя в то же время он сознавал, что так оно и должно быть, ведь Хацуэ – японка, а он нет. Так было заведено, и ничего с этим не поделаешь.

Ей исполнилось четырнадцать, и под купальником стали угадываться груди, маленькие и упругие, как яблоки. Он не мог толком объяснить, что же в ней изменилось еще, но даже лицо теперь было другое. Другой стала кожа. Исмаил наблюдал за тем, как она меняется; сидя рядом с Хацуэ, вот как сейчас, он испытывал влечение к ней и беспокойство.

Сердце Исмаила отчаянно забилось, в последнее время с ним всегда так бывало в ее присутствии. У него не находилось слов выразить то, что он должен был сказать, язык будто не слушался его. Исмаил не мог больше и секунды вынести, не открывшись ей. Внутри у него росло настойчивое стремление заявить о своей любви. Его завораживала не только красота Хацуэ; он также сознавал, что в их жизни есть нечто общее: этот пляж, эти волны, вот эти самые камни и лес, что за спиной. Эти места принадлежали им и всегда будут принадлежать, а Хацуэ стала их воплощением. Она знала, где искать грибы мацутакэ, ежевику и побеги папоротника, они собирали их вместе вот уже несколько лет. Исмаил и Хацуэ не слишком задумывались друг о друге, они просто дружили… до недавнего времени. Теперь Исмаил заболел ею и понимал, что болезнь его так и будет тянуться, пока он что-то не предпримет. Все зависело от него, он должен был решиться. То, о чем он никак не мог спросить, терзало его. Он не мог дольше выносить это и зажмурился.

– Ты нравишься мне, Хацуэ, – признался он, все еще не открывая глаз. – Всегда нравилась.

Она не ответила. Не посмотрела на него, а опустила взгляд. Но, заговорив, Исмаил потянулся ближе, к теплу, исходившему от ее лица, и коснулся ее губ. Губы оказались такими же теплыми, он почувствовал соленый привкус и жар ее дыхания. Исмаил был слишком настойчив в своем поцелуе, и Хацуэ, чтобы не упасть, оперлась рукой о землю. Она потянулась к нему, и он ощутил вкус ее поцелуя. Их зубы соприкоснулись. Исмаил закрыл глаза, потом снова открыл. И увидел, что Хацуэ зажмурилась, что она так и не решается посмотреть на него.

Как только их губы разомкнулись, она вскочила и, схватив ведро с моллюском, помчалась вдоль пляжа. Исмаил знал, что бегала она очень быстро, и встал, только чтобы посмотреть ей вслед. Когда же она скрылась в лесу, он лег в воду и все вспоминал поцелуй. Исмаил подумал, что будет любить Хацуэ всегда, как бы там ни вышло. Это не было осознанным решением, скорее он примирился с неизбежностью любви. Ему стало легче, хотя он и тревожился, чувствуя, что поступил неправильно, не так. Но на его взгляд, на взгляд четырнадцатилетнего мальчишки, они просто не могли не влюбиться друг в друга. Все началось с того поцелуя в море, когда они качались на волнах, цепляясь за коробку с прозрачным дном, и теперь будет длиться вечность. Он был уверен в этом. И был уверен, что Хацуэ испытывает то же самое.

После Исмаил почти две недели работал. Брался за любую работу, полол сорняки, мыл окна, но мысли о Хацуэ все не давали ему покоя. Казалось, она нарочно не приходит на пляж, и постепенно он сделался мрачным и угрюмым. Исмаил скрепил поперечными рейками натяжную проволоку, к которой миссис Верда Кармайкл подвязывала малину, разобрал содержимое ее сарая с инструментами, в котором царил полумрак, связал кедровые поленья; все это время он не переставал думать о Хацуэ. Бобу Тиммонсу Исмаил помог отскоблить краску от сарая; у миссис Герберт Крау, которая составляла букеты и к матери его относилась с прохладцей, Исмаил прополол цветник. Миссис Крау, стоя коленями на подкладке, трудилась рядом с Исмаилом, обрабатывая землю тяпкой. Она то и дело останавливалась вытереть с лица пот и все не переставала удивляться, почему это Исмаил такой унылый. Потом она пригласила его на веранду; они потягивали из высоких бокалов чай со льдом и дольками лимона. Миссис Крау показала на инжирное дерево и рассказала Исмаилу, что посадила его очень давно, так давно, что теперь даже и не помнит; дерево на удивление принялось и стало давать обильный урожай сладкого инжира. Мистер Крау очень любил инжир, добавила она. Потом отпила чай и заговорила о другом. О том, что на семьи, живущие вдоль Южного пляжа, жители Эмити-Харбор смотрят как на самозваных аристократов и бунтарей, народ нелюдимый и чудаковатый, в том числе и на семью Исмаила. Знает ли он, что его дед помогал доставлять сваи для строительства пристани в заливе Южного пляжа? О семействе Папино миссис Крау отозвалась как о голи перекатной, а все потому, что ни один из них не хочет работать. Семья Имада, напротив, отличалась невероятным трудолюбием, даже пятеро их девочек. Эберты нанимали профессиональных садовников и всяких технических мастеров – сантехники, электрики и разнорабочие приезжали в фургонах и делали за хозяев всю грязную работу, – а вот они с мужем всегда приглашали местных. Уже сорок лет, сказала миссис Крау Исмаилу, как они живут здесь, на Южном пляже. Мистер Крау зарабатывал на добыче угля и производстве древесных плит, но недавно занялся кораблестроением и сейчас в Сиэтле финансирует постройку сторожевых кораблей и минных тральщиков для флота Рузвельта, хотя на самого Рузвельта ему плевать, добавила миссис Крау… но что это Исмаил хандрит? Ну-ка, гляди веселей, подбодрила она его, отпивая чай. Жизнь ведь так прекрасна!

В ту субботу Исмаил рыбачил на побережье с Шериданом Ноулзом, и ему все не давали покоя мысли о Хацуэ. Он видел мистера Крау – тот, упершись руками в колени, глядел в телескоп, водруженный на треногу посреди ступенчатой лужайки. С этой удачной позиции он завистливо разглядывал яхты приезжих из Сиэтла, проплывавшие мимо Южного пляжа к якорной стоянке в Эмити-Харбор. Мистер Крау отличался вспыльчивым нравом, а высоким лбом походил на Шекспира. Дом семьи Крау выходил на морские просторы и обдувался ветрами; в саду низкими изгородями росли азалии, были также камелии, миниатюрные китайские розы и подвязанный к шпалерам самшит, сам же сад обрамляли белые барашки вздымающихся волн и прибрежные камни цвета серой окалины. Стена с огромными окнами, прикрытыми ставнями, выходила на солнечную сторону; с трех сторон дом обступали величавые кедры. Мистер Крау никак не мог поделить границу участка с Бобом Тиммонсом, соседом с северной стороны, утверждая, что хвойная роща на самом деле растет на его стороне. Восьмилетним мальчиком Исмаил видел, как однажды утром объявились двое землемеров с теодолитами и угломерами и понатыкали всюду красные флажки. В последующие годы этот ритуал время от времени повторялся, приезжали уже другие землемеры, однако ничего не менялось, разве что деревья вырастали и кончики их ветвей загибались на фоне неба зелеными завитками. Боб Тиммонс, бледный и молчаливый, человек твердого характера и пуританских взглядов, переселенец из гористого Нью-Гэмпшира, взирал на все это с безразличием, уперев руки в боки; мистер Крау, наоборот, беспокойно ходил взад-вперед и ворчал, а его высокий лоб блестел от пота.

Исмаил работал также и у Этерингтонов, энергичного семейства, прибывавшего на лето из Сиэтла. Каждый год в июне они наезжали en force[21], чтобы занять домик у Южного пляжа, где такой целебный воздух. Приехав, они плавали в своих крошечных парусных шлюпках, меняя курс в зависимости от того, куда подует ветер, красили, копали, мели и сажали, если вдруг у них появлялось настроение поработать с пользой для здоровья, или просто нежились на пляже. По вечерам разжигали костры, ели отварных моллюсков, мидии, устрицы, окуня; шлюпки оттаскивали за линию прилива, лопаты и грабли, помыв, убирали. Пили Этерингтоны джин с тоником.

В верхней части залива Миллера, повыше прибрежной полосы, жил капитан Джонатан Содерланд, который каждый год бороздил воды на своем утлом паруснике «Мёрфи», отправляясь в торговый рейс к Северному полярному кругу. Когда капитан стал слишком стар для таких походов, он принялся развлекать своими россказнями приезжавших на лето отдыхающих. Одетый в длинные шерстяные бриджи с видавшими виды подтяжками, он поглаживал снежно-белую бороду и позировал фотографам у штурвала «Мёрфи», нашедшего постоянный приют в прибрежных песках. Исмаил колол капитану дрова.

Единственным жизнеспособным предприятием кроме клубничной фермы семьи Имада был питомник голубых песцов, принадлежавший Тому Пеку. В дальнем конце залива Миллера, в тени земляничных деревьев, Том Пек, посасывая трубку, пощипывал свою жгуче-рыжую эспаньолку. Занимался он тем, что разводил американских голубых песцов с блестящей шерстью, рассаженных по шестидесяти восьми тесным клеткам. Жил он в полном одиночестве, хотя этим летом, в июне, Исмаил и еще парочка ребят подрядились чистить у него клетки. Пек жил в собственном мире с его войнами против индейцев, золотоискательством и наемными убийствами; все знали, что он носит с собой небольшой крупнокалиберный пистолет в потайной наплечной кобуре. Дальше вдоль бухты, у заводи в восточной части узкого морского залива Литл Хаус Коув, семья Уэстингхаузов построила особняк в колониальном стиле на тридцати акрах, заросших дугласовой пихтой. Обеспокоенные всеобщим падением нравов на востоке страны – чего стоило одно только дело о похищении сына Линдберга[22], – известный промышленник, производивший бытовые приборы, и его высокородная жена из Бостона привезли на уединенное побережье Сан-Пьедро трех сыновей, прихватив также горничную, повара, дворецкого и двоих гувернеров. Однажды Исмаил целый день помогал Дейлу Папино обрезать ветки ольхи, нависавшие над длинной подъездной аллеей Уэстингхаузов; Дейл нанимался убирать в домах пяти-шести семейств, приезжавших на лето.

Исмаил с Дейлом чистили также и сточные канавы у Этерингтонов. Исмаилу все казалось, что Этерингтоны пытаются всячески угодить ему, видя в нем колоритного местного жителя, неотъемлемую часть этого очаровательного места. Когда ударяли заморозки или два дня кряду лил дождь, Дейл ковылял от дома к дому с фонариком в руке; он прихрамывал, потому что в сырую, холодную погоду у него болело бедро, поврежденное на креозотовом заводе, и щурился, упорно не желая надевать очки. Дейл возился у гаражей и подвалов, прочищая водостоки, забитые грязью. По осени жег сметенный мусор и сгребал опавшие листья на территории Вирджинии Гейтвуд, маяча там сумеречной порой в тряпичных перчатках и ветхой куртке, потертой на рукавах. Вены у него на щеках лопнули и сплющились, похожие на голубую пасту под кожей; кадык выпирал, как у жабы. Исмаилу он казался огородным пугалом в подпитии.

Прошло четыре дня после того поцелуя на пляже; вечером, в наступивших сумерках, когда в лесу уже стемнело, а на клубничных полях еще было светло, Исмаил притаился около дома Имада и стал ждать. Прошло полчаса, но ожидание ему, как ни странно, нисколько не наскучило, и он просидел еще час. Приятно было прижаться щекой к земле и ждать под звездным небом в надежде увидеть Хацуэ. Страх, что его застанут за подглядыванием, побуждал Исмаила уйти, и он совсем уже было собрался, даже привстал, но тут наружная сетчатая дверь со скрипом открылась, на крыльцо упала полоса света и вышла Хацуэ. Она прошла к угловому столбу, поставила на кедровые перила плетеную корзину и стала снимать высохшее белье.

Исмаил глядел, как Хацуэ стаскивала простыни с веревки; она стояла в кругу приглушенного света, лившегося с крыльца, и в таком освещении руки ее казались особенно изящными. Зажимая прищепки зубами, Хацуэ складывала полотенца, штаны, рабочие рубахи и клала их в корзину. Закончив, она на минуту прислонилась к столбу, потирая шею, глядя на звезды и вдыхая свежий запах высохшего белья. Потом подхватила корзину и снова исчезла в доме.

На следующий вечер Исмаил снова пришел; пять дней он неукоснительно соблюдал этот обряд. Каждый раз обещая самому себе больше не ходить, он на следующий же день, когда смеркалось, выходил погулять, и прогулка оборачивалась каким-то паломничеством. Исмаил чувствовал себя виноватым, ему было стыдно, но все же он перемахивал через насыпь, огораживавшую клубнику, и перед ним открывались обширные поля семьи Имада. Исмаил все думал, поступают ли так другие парни, или он ненормальный. Однако ему посчастливилось еще раз увидеть Хацуэ; она снимала белье – одна изящная рука над другой – и бросала прищепки в корзину на перилах, а потом складывала рубахи, простыни, полотенца. Однажды Хацуэ ненадолго задержалась на крыльце отряхнуть платье. Затем ловким движением собрала длинные волосы в узел и только тогда вошла в дом.

В последний вечер слежки Исмаил видел, как Хацуэ вынесла кухонное ведро с очистками и остановилась всего в каких-то пятидесяти ярдах от него; он пригнулся к земле. Хацуэ, как обычно, вдруг показалась на крыльце в полосе света и тихо прикрыла за собой дверь. Когда она пошла в его сторону, сердце Исмаила дернулось и замерло. Теперь он видел ее лицо и даже слышал постукивание сандалий. Хацуэ прошла между клубничных грядок, перевернула ведро над компостной кучей, глянула на луну, голубоватым светом осветившую ее лицо, и вернулась к крыльцу уже другим путем. Исмаил видел, как Хацуэ мелькнула за кустами малины, а потом показалась перед крыльцом, одной рукой закручивая волосы в низкий узел, а в другой неся ведро. Исмаил подождал, и Хацуэ показалась уже в окне кухни, с нимбом света над головой. Пригибаясь, он подкрался ближе и увидел, как она поправляет волосы руками в мыльной пене. На клубничных грядках уже созревали первые ягоды, и их аромат разливался в ночи. Исмаил придвинулся ближе, но тут из-за угла выскочила хозяйская собака; он замер, приготовившись бежать. Собака понюхала воздух, взвизгнула, подползла к нему, позволяя погладить себя по голове, за ушами, лизнула ему ладонь и перевернулась брюхом вверх. Это была старая сука, желтушная, с гнилыми клыками и кривобокая, какая-то жилистая и с выгнутой спиной; она печально глядела слезящимися глазами. Исмаил почесал ей брюхо, и собака вывалила серый язык, свесившийся до земли, грудная клетка ее заходила, вздымаясь и опадая.

Чуть погодя на крыльцо вышел отец Хацуэ и позвал собаку, выкрикнув что-то по-японски. Снова позвал, произнеся команду гортанным голосом; собака подняла голову, дважды тявкнула, вскочила и, хромая, побежала на зов.

Это был последний раз, когда Исмаил подглядывал у дома Имада.

С началом сезона сбора клубники, в половине шестого, Исмаил повстречал Хацуэ на тропинке, пересекавшей лес у Южного пляжа, – Хацуэ шла под неподвижными кедрами. И он, и она направлялись к мистеру Нитта, платившему щедрее всех на острове – тридцать пять центов за корзину.

Исмаил шел позади Хацуэ, сжимая в руке коробку с обедом. Нагнал ее и сказал: «Привет». Оба и словом не обмолвились о том поцелуе на пляже две недели назад. Они тихо шли по тропинке; Хацуэ сказала, что в такое время можно повстречать чернохвостого оленя, который кормится побегами папоротника, – вчера утром она видела олениху.

В том месте, где тропинка выходила на пляж, земляничные деревья склонялись над прибрежной водой. Стройные и извилистые, оливкового, коричнево-красного, алого и пепельного оттенков, они клонились под тяжестью широких блестящих листьев и бархатистых ягод, отбрасывая тень на прибрежные камни и песок. Исмаил и Хацуэ вспугнули цаплю с перьями песочного цвета. Цапля издала пронзительный крик и взлетела, расправив крылья с широкими перьями на концах, изящная даже во внезапном полете, спланировала над заливом Миллера и села в отдалении на засохшей верхушке дерева.

Тропинка петлей огибала мыс и сбегала к болотистой местности под названием Чертова яма – низкий туман окутывал саваном душистую малину и заманиху, до того было сыро в этой низине, – потом взбиралась среди кедров и отбрасывавших тень елей и, наконец, спускалась в Центральную долину. Давно стоявшие здесь фермы – Андреасонов, Ульсенов, Маккалли и Коксов – приносили хороший доход; земля вспахивалась при помощи быков, потомков тех самых животных, которых перевезли на Сан-Пьедро еще во времена заготовок древесины. Это были огромные, едко пахнущие серовато-белые быки; Исмаил и Хацуэ остановились поглядеть на одного быка, который чесал задние ноги о столб забора.

Когда они добрались до фермы, там уже трудились канадские индейцы. Миссис Нитта, маленькая женщина с тонкой талией, носившая соломенную шляпу сборщицы, сновала между грядок взад-вперед, как колибри. Во рту у нее, как и у мужа, было полно золотых коронок, и, когда она улыбалась, зубы посверкивали на солнце. Днем миссис Нитта сидела под брезентовым зонтом, разложив на кедровом ящике счета; в одной руке она держала карандаш, другой подпирала голову. Почерк миссис Нитта был безукоризненным – маленькие округлые красивые циферки заполняли страницы. Писала она вдумчиво, не торопясь, как судебный писарь, часто затачивая карандаш.

Исмаил и Хацуэ разделились – каждый присоединился к своей компании. Ферма была такой большой, что в разгар сезона нанимали старенький школьный автобус, подвозивший сборщиков к пыльным воротам. На полях царила атмосфера прямо-таки фанатичного упорства в работе, сбор урожая сопровождался весельем – трудились школьники, у которых только что закончился учебный год. Работа была детям в радость: можно было пообщаться друг с другом, да и сам сбор урожая казался им частью летних каникул. Яркое солнце, вкус клубники во рту, легкая болтовня и деньги, которые можно потратить на газировку с сиропом, фейерверки, рыболовную наживку и косметику, манили подростков на ферму мистера Нитта. Целый день под палящим солнцем они тесными группками сидели на корточках между грядок. Там же начинались и заканчивались романтические отношения; подростки целовались на краю поля или в лесу, по дороге домой.

Исмаил, работавший через три грядки, наблюдал за Хацуэ. Ее волосы расплелись, а пониже шеи выступил пот. Клубнику Хацуэ собирала умело, все знали о том, как быстро и ловко она работает – в то время как у других набиралось по полторы корзины, она умудрялась собрать две. Хацуэ работала рядом с подругами – стайкой склонившихся над грядками японок, чьи лица закрывали соломенные шляпы, – и ничем не выдавала своего знакомства с Исмаилом, когда он проходил мимо с наполненной доверху корзиной. Он снова прошел рядом с ней и заметил, до чего она была поглощена работой – собирала ягоды хоть и без спешки, но не останавливаясь. Исмаил согнулся над кустиками в трех грядках от нее и попытался сосредоточиться на работе. Глянув как-то на Хацуэ – она отправляла в рот ягоду, – он засмотрелся. Хацуэ повернулась, и они вдруг встретились взглядами, но Исмаил не мог разобрать, что она почувствовала в этот момент, и ему показалось, что так вышло случайно, что она этим ничего и не думала сказать. Отвернувшись, Хацуэ отправила в рот еще одну ягоду, медленно, без тени смущения. Устроившись на корточках поудобнее, она вернулась к своей методичной работе.

Ближе к вечеру, в половине пятого, над полями нависли тяжелые тучи. Яркий июньский день окрасился в мягкие серые тона, и с юго-запада подул легкий ветерок. Запахло дождем, повеяло прохладой; воздух сделался плотным, и внезапный порывистый ветер обрушился на кедры с краю полей, мотая их ветки. Сборщики, выстроившись в очередь, торопились сдать последние корзины с ягодами, а миссис Нитта под зонтом ставила галочки напротив имен и выдавала деньги. Сборщики тянули шеи, вглядываясь в тучи, и выставляли ладони, проверяя, не начался ли дождь. Поначалу упали всего несколько крошечных капель, подняв маленькие облачка пыли, потом небеса как будто прорвало, и летний дождь хлынул прямо в лица сборщикам. Те бросились врассыпную, лишь бы укрыться, неважно где: на пороге сарая, в машине, под навесом для хранения ягод, в кедровой роще. Кто-то стоял, подняв над головой корзину с ягодами, которую заливало дождем.

Исмаил увидел, что Хацуэ перебежала верхнее поле и скрылась в кедровой роще. Он вдруг понял, что и сам двинулся следом, сначала медленно, шагая среди клубники, под теплым дождем, приятно бившим в лицо (он уже успел вымокнуть, так что теперь ему было все равно), потом уже бегом через лес. Тропинка от Южного пляжа, закрытая кедровым пологом, отлично укрывала от дождя, и ему захотелось пройти до дома с Хацуэ, пусть даже и молча, если таково будет ее желание. Но когда Исмаил уже за фермой Маккалли увидел Хацуэ, он перешел на шаг и следовал за ней на расстоянии. От потоков дождя было шумно, да к тому же он и не представлял, что скажет ей. Достаточно уже и того, что он видит Хацуэ, как видел на полях или когда прятался на ферме. Он пойдет за ней следом, слушая, как дождь барабанит по листве, а она тем временем будет все приближаться к дому.

Там, где тропинка выбегала к заливу Миллера, где росла стена жимолости, только-только отцветшей, сплетавшейся с морошкой, и доцветал дикий шиповник, Хацуэ углубилась в лес. Исмаил пошел следом, через лощину, заросшую папоротником, по зеленому ковру, расцвеченному белыми цветками ипомеи. Упавший ствол кедра, увитый плющом, мостом перекинулся через лощину; Хацуэ скользнула под ним и свернула на боковую тропинку, уводившую к мелкому ручью, где три года назад они пускали кораблики. Трижды свернув, Хацуэ по бревну перешла через ручей, взобралась по заросшему кедрами холму и нырнула в дупло дерева, в котором они играли, когда им было всего-навсего девять лет.

Исмаил присел на корточки под ветвями деревьев и с полминуты смотрел на расщелину дупла. Мокрые волосы лезли ему в глаза. Исмаил все раздумывал над тем, что же привело Хацуэ сюда, сам он давно позабыл об этом месте, находившемся не меньше чем в полумиле от его дома. Ему вспомнилось, как они устилали землю в дупле мхом и потом валялись там, глядя вверх. Встать во весь рост в дупле не получалось, но вот сидеть на коленях и даже лежать было можно. Вместе с другими детьми они забирались в дупло, представляя, будто это их укрытие, и перочинными ножиками затачивали ольховые прутья, чтобы обороняться. В дупле скопился целый арсенал стрел – поначалу для воображаемых битв, потом для сражений друг с дружкой. Из бечевки и тисовых прутьев они мастерили небольшие луки; дупло дерева служило им чем-то вроде форта, они носились вверх-вниз по склону, стреляя друг в друга. Исмаил сидел и вспоминал, как они играли на этом склоне в войнушку и как в конце концов отвадили этим от себя девчонок, сначала Тину Сювертсен, а там и сестер Имада… Тут он увидел, что Хацуэ смотрит на него из расщелины дупла.

Исмаил оглянулся; таиться не было смысла.

– Давай лучше сюда, – позвала она его. – Дождь ведь.

– Ага, – отозвался он.

В дупле Исмаил сел на мох; с него капала вода. Хацуэ сидела в мокром платье, рядом с ней лежала шляпа с широкими полями.

– Ты ведь следил за мной, так? – спросила она.

– Я не специально, – оправдывался Исмаил. – Так… само собой вышло. Вообще-то я домой шел. Ну, увидел, что ты свернула, вот и… Ты уж извини. Извини, что так получилось.

Хацуэ заправила выбившиеся пряди волос за уши.

– Я вся промокла, – сказала она. – Хоть выжимай.

– Я тоже. Но вообще-то ничего. По крайней мере здесь сухо. Помнишь это дупло? Кажется, будто оно было больше.

– Я приходила сюда время от времени, – сказала Хацуэ. – Подумать. Здесь никого не бывает. За все эти годы ни души не видела.

– А о чем ты думаешь? – спросил Исмаил. – В смысле, когда приходишь сюда. О чем думаешь?

– Ну, не знаю… Обо всем. Просто место такое… где можно подумать.

Исмаил лег, положив голову на руки, и посмотрел в расщелину на дождь. Дупло отгораживало от внешнего мира. Исмаилу казалось, что здесь их никто бы не нашел. Внутри ствол блестел и отсвечивал золотым. Удивительно, до чего много зеленоватого от листвы света проникало сюда. Капли дождя эхом отдавались под шатром листьев, барабанили по папоротнику, вздрагивавшему от каждой капли. Дождь создавал ощущение еще большей уединенности – ни один человек не зайдет сюда, ни один не отыщет их в дупле дерева.

– Ты уж извини за тот поцелуй на пляже, – сказал Исмаил. – Давай забудем об этом. Как будто ничего и не произошло.

Хацуэ ответила не сразу. Это было так похоже на нее – отвечать не сразу. Исмаил всегда испытывал потребность что-то сказать, даже если слова давались ему с трудом, однако Хацуэ, казалось, свойственно было молчание особого рода, какого сам он в себе не чувствовал.

Она взяла шляпу и стала смотреть на нее.

– Не стоит извиняться, – ответила она, смотря в землю. – По-моему, просто не за что.

– Я тоже так думаю, – согласился Исмаил.

Хацуэ легла на спину рядом с ним; на лице ее заиграли зеленоватые блики. Исмаилу захотелось прижаться к ее губам и оставаться так вечно. Теперь он знал, что может сделать это без всяких сожалений.

– Как ты думаешь, в этом есть что-то дурное? – спросила его Хацуэ.

– Другие так думают, – ответил Исмаил. – Твои подруги, например, – прибавил он. – И твои родители.

– Твои тоже, – ответила Хацуэ. – Мать и отец.

– Твои все-таки больше, чем мои, – возразил Исмаил. – Узнай они, что мы здесь, в этом дупле, вместе… – Он тряхнул головой и усмехнулся: – Твой отец наверняка прирезал бы меня. Разрубил бы на тысячу маленьких кусочков.

– Может, и нет, – ответила Хацуэ. – Но рассердился бы не на шутку, это уж точно. На обоих, за то, что мы тут делаем.

– А что мы такого делаем? Просто разговариваем.

– Все равно, – не соглашалась Хацуэ. – Ты ведь не японец. Да и я тут с тобой одна.

– Ну и что? – возразил Исмаил.

Они лежали и разговаривали, так прошло полчаса. Потом они снова поцеловались. Целоваться в дупле было приятно, и они целовались еще полчаса. Снаружи шел дождь, они лежали на мягком мхе; Исмаил закрыл глаза, глубоко вдыхая ее запах. Он решил, что никогда еще не был так счастлив, и его пронзила легкая грусть – то, что он испытывает сейчас, ему больше никогда не испытать, никогда в жизни.

Глава 9

Исмаил сидел в зале, где шел суд над мужем Хацуэ, обвиняемым в убийстве. Хацуэ разговаривала с Кабуо; Исмаил поймал себя на том, что наблюдает за ней, и отвернулся.

Перерыв кончился, вернулись присяжные заседатели, судья Филдинг, и к месту дачи свидетельских показаний прошла мать Карла Хайнэ. Несмотря на десять лет жизни в городе, она так и осталась фермерской женой: тучная увядшая женщина с обветренной кожей. Усевшись, Этта поправила свой пояс, так что послышался хруст и шелест ее нижнего белья из плотного нейлона; бандаж, поддерживающий спину, Этта купила в магазине Лотти Опсвиг по рецепту врача из Беллингема – она страдала от ишиаса, приобретенного за годы работы на ферме. Двадцать пять лет она выходила в любую погоду, работая рядом с мужем, Карлом-старшим. Зимой, когда изо рта вылетал пар, она надевала сапоги, пальто, а голову обвязывала шарфом, затягивая узел под тяжелым подбородком. В шерстяных перчатках без пальцев, которые она вязала поздно вечером в постели, когда Карл уже храпел, Этта садилась на стул доить коров. Летом она сортировала ягоды, обрезала усы клубники, выпалывала сорняки и присматривала за индейцами и японцами, каждый год нанимавшимися собирать ягоды.

Этта родилась в Баварии, на молочной ферме неподалеку от Ингольштадта, и до сих пор говорила с акцентом. С будущим мужем она познакомилась, когда тот пришел на ферму ее отца, выращивавшего пшеницу около Геттингера в Северной Дакоте. Она сбежала с Карлом, и на поезде (Этта помнила завтрак в вагоне-ресторане) они добрались до Сиэтла, где Карл два года работал в литейном цехе и еще год грузил древесину на побережье залива. Этте, дочери фермера, Сиэтл понравился. Она работала швеей на Второй авеню – шила клондайкские куртки. На Рождество они съездили на Сан-Пьедро, где у отца Карла, крупного мужчины, была клубничная ферма. Когда Карлу исполнилось семнадцать, он покинул отчий дом, пустившись на поиски приключений, но после смерти отца, уже с Эттой, перебрался обратно.

Этта прилагала все усилия, чтобы полюбить Сан-Пьедро. Но на острове было сыро; она начала кашлять, а там появились и боли в пояснице. У Этты родилось четверо детей, и она надеялась, что дети вырастут надежными помощниками. Но старший уехал в Даррингтон прокладывать тросы, а еще двое сыновей ушли на войну. Вернулся только один – Карл-младший. Дочь же, как и когда-то сама Этта, сбежала из дому и обосновалась в Сиэтле.

Этте клубника надоела, она ее не то что есть – видеть не могла. Муж клубнику прямо-таки обожал. Для Карла-старшего клубника была чем-то священным, сахарной драгоценностью, алой жемчужиной, сочным рубином, сладчайшей королевской регалией. Он знал все ее секреты, знал, как она растет, как отзывается на солнечные лучи. Он рассказывал жене, что камни между грядок днем собирают тепло, а ночью отдают его растениям. Но Этта к таким разговорам оставалась безучастна. Она жарила мужу яичницу и шла в хлев за молоком. Из карманов передника сыпала зерно курам и индюшкам. Оттирала землю с пола в прихожей. Давала корм свиньям и наведывалась в хижины сборщиков, чтобы проверить, не справляют ли те нужду в украденные банки для консервирования.

Ясным октябрьским днем 1944 года сердце Карла-старшего остановилось. Этта обнаружила мужа в туалете – он сидел, привалившись головой к стене, со спущенными штанами. Карл-младший тогда был на войне, и Этта, воспользовавшись его отсутствием, продала ферму Уле Юргенсену. Тот получил в собственность шестьдесят пять акров земли посреди Центральной долины. А Этта выручила сумму, которой вполне хватало на жизнь при разумной экономии. По счастью, привычка экономить была у нее в крови: она получала от этого такое же удовольствие, какое муж получал от возни с клубникой.

Элвин Хукс, обвинитель, в присутствии Этты еще более оживившийся, подробно расспрашивал ее о денежных делах. Он прохаживался перед ней, упираясь одной рукой в подбородок и поддерживая локоть другой. Да, отвечала Этта, она вела учет в бухгалтерских книгах фермы. Нет, большого дохода ферма никогда не приносила, но с тридцатью акрами они жили сносно в течение двадцати пяти лет, в иной год лучше, в иной хуже, в зависимости от цен консервного завода. К 1929 году семья рассчиталась с долгами, жить стало легче, но тут грянула Великая депрессия[23]. Цены на клубнику упали, нужен был новый подшипник для трактора, не каждое лето выдавалось солнечным. Одной весной ягоду побило ночными заморозками, в другую поля затопило талой водой, и низко висевшие ягоды потом сгнили. В один год клубника заболела грибком, в другой никак не удавалось справиться с пенницей. В довершение ко всему в 1936-м Карл-старший сломал ногу; он ковылял вдоль грядок на самодельных костылях, но не мог ни столб подправить, ни ведро поднять. Потом Карл вбухал деньги в очередной свой эксперимент, решив на пяти акрах высадить малину, – пришлось покупать проволоку, кедровые столбы, устанавливать шпалеры. Они здорово потратились, прежде чем Карл научился отбирать на кустах нужные стебли и подвязывать их так, чтобы они приносили урожай. Как-то он решил испробовать новый сорт, а тот все никак не плодоносил – Карл внес слишком много азота. Кусты вымахивали огромными, с большим количеством листвы, но ягоды получались мелкими и твердыми – не урожай, а так, сплошное недоразумение.

Да, она знакома с подсудимым Миямото Кабуо, давно его знает. Лет двадцать назад они подрядились собирать ягоды: сам ответчик, двое братьев, двое сестер, мать и отец. Да, она помнит их. Работали они хорошо, ни с кем особо не общались. Тележки привозили наполненными доверху; она отмечала и платила. Первое время жили в одной из хижин для сборщиков; по вечерам до нее доносился запах рыбы, которую они готовили. Иногда она видела, как они всей семьей усаживались под кленом и ели из оловянных тарелок рис и рыбу. Они развешивали белье на веревке, натянутой между двумя молодыми деревцами в поле, заросшем кипреем и одуванчиками. Машины у них не было, неизвестно, как они без нее обходились. Рано утром двое-трое детей отправлялись с удочками к заливу и удили с пирса или переплывали на скалы, возле которых водилась треска. В семь она уже видела их на дороге, они несли прутики с нанизанной рыбой, а еще грибы, побеги папоротника, моллюсков, а то и морскую форель, если повезет. Ходили они босиком, опустив глаза. Вся семья носила плетенные из соломы шляпы сборщиков.

Да, да, еще бы ей их не помнить. Да разве забудешь такой народ? Этта сидела, глядя прямо на Кабуо, и в глазах ее собирались слезы.

Судья, видя, что ей трудно справиться со своими чувствами, объявил перерыв; Этта прошла за Эдом Сомсом в приемную, где села в тишине и стала вспоминать…

Миямото Дзэнъити постучался к ним уже в конце уборочного сезона, это был их третий сезон. Этта стояла в кухне у раковины; выглянув в прихожую, она увидела, что японец смотрит на нее. Он кивнул ей; она зыркнула на него и вернулась домывать посуду. Немного погодя к Дзэнъити вышел Карл с трубкой в руке. Ей плохо было слышно, о чем они говорят. Она выключила воду и стояла, прислушиваясь.

Вскоре мужчины вышли и вместе отправились на поля. Она видела их из окна в кухне над раковиной: они то и дело останавливались, то один, то другой, показывали на что-то и шли дальше. Снова останавливались, снова взмахивали рукой то в одну сторону, то в другую. Карл закурил трубку и почесал за ухом. Дзэнъити махнул шляпой, обводя поля к западу, и снова надел ее. Они еще немного походили среди грядок, дошли до самого верха и повернули, пойдя между кустов малины.

Когда Карл вернулся, Этта поставила на стол кофейник.

– Чего хотел-то? – спросила она.

– Земли, – ответил муж. – Семь акров.

– Это каких же?

Карл положил трубку на стол:

– Те, что прямиком к западу, посередине. Между северными и южными. Я предложил те, что к северо-западу. Если, конечно, надумаю продавать. Все равно земля там холмистая.

Этта налила кофе себе и ему.

– Не будем мы ничего продавать, – твердо заявила она. – Сейчас не время – земля дешево стоит. Подождем до лучших времен.

– Земля холмистая, – повторил Карл. – Обрабатывать ее трудно. Хоть и солнечное место, да вечно вода стоит. Там всегда меньше всего клубники урождается. Потому он и попросил ее, знал, что на другую-то меня вряд ли уговоришь.

– Он же хотел средние семь акров, – напомнила мужу Этта. – Думал выгадать два акра хорошей земли, ну как ты не заметишь?

– Может, и так, – согласился Карл. – Но я заметил.

Они пили кофе. Карл съел кусок хлеба, намазанный маслом и посыпанный сахаром. Съел второй. Он всегда был голоден. Прокормить такого было нелегко.

– И что ты ответил? – спросила Этта.

– Что подумаю. Знаешь, я и так уже готов был забросить те пять акров, пусть зарастают сорняками, уж больно тяжко бороться с чертополохом.

– Не продавай, – отговаривала его Этта. – Продашь – потом пожалеешь.

– Люди они порядочные, – рассуждал Карл. – Вот увидишь, будут себе жить тихо-мирно. Ни тебе ругани, ни попоек. Соседи что надо. Гораздо лучше других, если уж на то пошло.

Карл взял трубку и стал вертеть, ему нравилось чувствовать ее в руке.

– В общем, сказал ему, что подумаю, – заключил Карл. – Ничего не обещал, просто сказал, что подумаю.

– Уж ты подумай, подумай как следует, – увещевала его Этта.

Она встала и начала убирать со стола. Ей никак не хотелось пускать дело на самотек – семь акров составляли почти четверть их земельной собственности.

– Подожди – не прогадаешь, – советовала она мужу. – Попридержи их пока.

– Может, и так, – согласился Карл. – Я подумаю.

Этта стояла у раковины, спиной к нему. Она с остервенением оттирала тарелки.

– А неплохо бы разжиться деньжатами, а? – помолчав, заговорил Карл. – Прикупили бы кое-что, да и…

– Если ты об этом, – сказала ему Этта, – то даже не начинай. Нечего соблазнять меня обновками к воскресной службе. Если мне что нужно, вполне обойдусь своими силами. Что мы, совсем обеднели, чтобы продавать землю японцам этим? Ради чего? Ради новых нарядов, мешочка дорогого табака? Говорю тебе, Карл, держись за свою землю, крепко держись, а шляпка с оборками из магазина Лотти мне ни к чему. Да и то сказать, – тут Этта развернулась к мужу, вытирая руки о передник, – ты что думаешь, у него кубышка где в поле зарыта? Думаешь, он выложит тебе сразу кругленькую сумму, да? Ты так думаешь? У него же ничего за душой нет, только то, что платим ему мы, Торсены, которым он дрова рубит, да эти католики… как их… ну те, что на Южном пляже, у пирса. Так что ничего у него нет, Карл, ничего! Будет выплачивать полдоллара за раз, аккурат тебе на карманные расходы. На табачок, на журнальчики… Да эти семь акров отправятся прямиком в магазин дешевых товаров в Эмити-Харбор.

– Католики эти – Хепплеры, – напомнил ей Карл. – И вроде как Миямото на них больше не работают. Прошлой зимой рубили дрова для Торгерсонов и, кажется, неплохо заработали. Они трудолюбивые люди, Этта, сама знаешь. Да о чем я, ты же видела, как они работают на полях. И деньги не тратят. Едят только рыбу да рис, который оптом закупают в Анакортесе.

Карл почесал под мышкой, потер грудь толстыми, сильными пальцами, взялся за трубку и снова принялся вертеть ее.

– Дом у Миямото в образцовом порядке, – убеждал он жену. – Ты никогда не заходила к ним? Так вот, у них с пола есть можно, такая там чистота, даже стены скребут от плесени. Ребятишки спят на тюфяках, не носятся по округе чумазыми. Белье развешано аккуратно да на прищепках. Вручную вырезанных, представляешь? Встают ни свет ни заря, по ночам не горланят, не давят на жалость, не ищут дармовщинки…

– Ага, ну прямо как иньдеицы эти, – перебила его Этта.

– Зря ты индейцев ни во что не ставишь, – урезонил жену Карл. – Будь к ним добрее – покажи, где находится туалет, где можно кристаллы соли раздобыть, где наловить моллюсков… Знаешь, Этта, мне все равно, какие у них там глаза. Плевал я на это, понимаешь. Люди есть люди, вот и вся правда. А эти живут прилично, их не в чем упрекнуть. Итак, дело за малым – решить, продаем мы или не продаем? Миямото говорит, что готов сразу выложить пятьсот. Пятьсот! А остальное растянем на десять лет.

Этта снова повернулась к раковине. «Уж этот Карл со своими затеями!» – раздраженно подумала она. Любитель побродить по полям, поболтать со сборщиками, посмаковать ягоду, выкурить трубку, наведаться в город за мешком гвоздей… В чем он только не принимал участия: и фестиваль клубники помогал готовить, и в соревновании судействовал, и лосося на гриле жарил… В любое дело уходил с головой: найти площадку для ярмарки, собрать пожертвования на строительные материалы и всякую всячину для танцевального павильона в Уэст-Порт-Дженсен. Вступил в общество масонов и в тайную братию, помогал с бухгалтерией в ассоциации фермеров. Вечера просиживал в хижинах сборщиков, болтал с этими японцами и индейцами, глядел, как индианки вяжут, и толковал с мужчинами о прежних временах, когда на острове еще не было клубничных ферм. Уж этот Карл! Только заканчивался сезон сбора ягод, как он уже отправлялся в какую-нибудь глухомань, на место, которое указали ему индейцы, и притаскивал наконечники стрел, какие-то старые кости, раковины и бог знает что еще. Один раз он пошел со старым вождем; вернулись они с наконечниками стрел и потом до двух ночи сидели на крыльце, курили трубки. Карл тогда угостил вождя ромом – Этта слышала из спальни, как они прикладывались к бутылке, – и оба захмелели. Она лежала с открытыми глазами, прислушиваясь в ночи, как Карл с вождем хлещут ром, гогочут, а вождь все рассказывает байки. Про какие-то там тотемные поля, про каноэ, про потлач, весенний праздник, на котором ему довелось побывать, когда выдавали замуж дочь другого вождя, и где старый вождь самолично выиграл состязания в метании копья, а на следующий день вождь тот умер во сне, взял и умер, мертвый вождь и дочь замужем, и как в каноэ того вождя пробили дыру, положили мертвое тело и затащили каноэ на дерево с какой-то богомерзкой целью. В два ночи Этта вышла к ним в халате и велела индейцу идти домой, мол, уже поздно, вон и звезды высыпали, а ей не по нраву запах рома в собственном доме.

– Что ж, – скрестив руки, сказала она Карлу, стоя уже на пороге кухни, где последнее слово, как она знала, останется за ней, – ты у нас в доме хозяин, ты штаны носишь… Валяй продавай нашу собственность какому-то японцу… Потом увидишь, что из этого выйдет.

Перерыв закончился, и Этта снова отвечала на вопросы Элвина Хукса. Она рассказала, что уговор у них был таким: пятьсот долларов в рассрочку и восьмилетний контракт аренды с передачей в собственность. Карлу причиталось по двести пятьдесят долларов каждые полгода, тридцатого июня и тридцать первого декабря, да еще шесть с половиной процентов годовых. Один экземпляр контракта оставался у Карла, второй – у Дзэнъити, третий – для инспектора, пожелай тот взглянуть на контракт. Семья Миямото – а это был 1934 год, рассказывала Этта, – все равно не могла владеть землей. Оба, и муж, и жена, приехали из Японии, родились там, поэтому закон запрещал им иметь собственность. Карл оставил землю записанной на свое имя, а в бумагах на случай проверки записал аренду. Лично она, Этта, тут ни при чем, все затеял один Карл, она же только свидетель. Следила за уплатой и тратой денег, высчитывала процент. И больше ни в чем не участвовала – сделка была затеей Карла, и только Карла.

– Минуточку, – перебил ее судья Филдинг. Он провел рукой по мантии и, моргнув, посмотрел на женщину. – Простите, что прерываю вас, миссис Хайнэ. Суд должен сделать заявление по данному вопросу. Прошу меня извинить.

– Да, конечно, – ответила Этта.

Судья кивнул ей и обернулся к присяжным.

– Оставим эти перешептывания на судейской скамье, – начал он. – Мы с мистером Хуксом могли бы продолжить, но все равно пришлось бы прервать свидетеля для разъяснения законодательных тонкостей.

Он потер брови и отпил воды. Поставил стакан и продолжал:

– Свидетель ссылается на законодательный акт штата Вашингтон, ныне уже не действующий, согласно которому иностранец, то есть подданный другого государства, не имел имущественных прав на недвижимость. Кроме того, в данном законодательном акте оговаривалось, что никто не может обладать имущественными правами в пользу иностранца – подданного другого государства – никоим способом, ни в коем виде или форме. Более того, в 1906 году, если я не ошибаюсь, генеральный прокурор Соединенных Штатов издал распоряжение по всем федеральным судам отказывать лицам японского подданства в получении американского гражданства. Таким образом, в строгом юридическом смысле для японских иммигрантов представлялось невозможным владеть землей на территории штата Вашингтон. Миссис Хайнэ свидетельствовала, что ее покойный супруг вступил, что называется, в тайный сговор с покойным отцом подсудимого и соглашение их, скажем так, основывалось на несколько вольной, хотя и взаимно удовлетворяющей обе стороны, трактовке данного законодательного акта. Они довольно нехитрым способом обошли его, заключив контракт о так называемой аренде, скрывавший фактическую продажу земли. Значительная сумма, уплаченная в рассрочку, означала переход земли в собственность другого, а для государственного инспектора были заготовлены фальшивые документы. Документы эти, равно как и другие, упомянутые миссис Хайнэ, были, как вы помните, приложены к делу в качестве вещественных доказательств по просьбе государственного обвинителя. Действующих лиц этого подлога, как миссис Хайнэ потрудилась объяснить, среди нас больше нет, поэтому их виновность не рассматривается. Если адвокат или свидетель считают, что требуются дальнейшие разъяснения, пусть выскажутся, – добавил судья. – Однако позволю себе заметить, что суд не будет рассматривать какие бы то ни было нарушения в отношении законодательного акта «О владении землей иностранными подданными», по счастью уже не существующего. Мистер Хукс, пожалуйста, продолжайте.

– Я хотела бы добавить… – сказала Этта.

– Да, конечно, – отозвался судья.

– У них, японцев этих, не было никаких прав на землю, – заявила Этта. – Не понимаю, с чего эти Миямото вдруг стали претендовать на нашу землю. Они…

– Миссис Хайнэ, – вмешался судья, – прошу прощения, что снова вынужден прервать вас. Но должен напомнить вам, что мистер Миямото находится здесь в связи с обвинением в убийстве при отягчающих обстоятельствах, а всевозможные тяжбы в отношении правомерности владения землей разбираются в гражданском суде. Убедительно прошу вас отвечать только на задаваемые вам вопросы. Мистер Хукс, – обратился судья к обвинителю, – продолжайте.

– Благодарю вас, – ответил Элвин Хукс. – Я только хотел бы добавить для протокола, что свидетель пыталась лишь вспомнить подробности, связанные с владением землей, и тем самым непосредственно ответить на заданный ей вопрос. Кроме того, данные сведения носят исключительно важный характер, и подробная картина соглашения между подсудимым и свидетелем позволяет пролить свет на мотивы подсудимого к убийству. Это…

– Достаточно, – прервал его судья Филдинг. – Вы уже произнесли свою вступительную речь, Элвин. Перейдем к следующему.

Элвин Хукс кивнул и снова принялся расхаживать.

– Миссис Хайнэ, – обратился он к свидетелю, – давайте вернемся немного назад. Если, как вы говорите, семье Миямото по закону невозможно было владеть землей, зачем понадобилось заключать контракт?

– Чтобы они могли выплачивать, – ответила Этта. – По закону им позволялось владеть землей, если они были американскими гражданами. Дети этих Миямото родились в Америке и, как я думаю, считались американскими гражданами. В двадцать лет земля бы перешла к ним, на их имя – по закону такое разрешалось, – землю бы переписали, когда детям исполнилось бы двадцать.

– Понимаю, – ответил Элвин Хукс. – Как вы думаете, миссис Хайнэ, а в 1934 году у родителей подсудимого, у Миямото, были дети в возрасте двадцати лет?

– Самый старший сейчас сидит здесь, – ответила Этта, ткнув пальцем в Кабуо. – По-моему, тогда ему было двенадцать.

Элвин Хукс обернулся посмотреть на подсудимого, будто желая удостовериться, что именно его Этта имела в виду.

– Подсудимый? – переспросил он. – В 1934-м?

– Да, – подтвердила Этта. – Подсудимый. Вот к чему вел этот восьмилетний контракт. Через восемь лет ему исполнилось бы двадцать.

– То есть в 1942-м, – подсчитал Элвин Хукс.

– Да, так, – подтвердила Этта. – В ноябре 1942-го ему исполнилось бы двадцать, тридцать первого декабря они внесли бы последнюю плату, землю переписали бы на их имя… на этом все бы и кончилось.

– Все бы и кончилось? Почему «бы»? – спросил Элвин Хукс.

– Не внесли последнюю плату, – пояснила Этта. – Вообще-то, две последние платы. Да, две. Так и не выплатили. Последние две. А всего было шестнадцать.

И она замолчала, скрестив руки на груди и поджав губы.

Нельс Гудмундсон кашлянул.

– И что же, миссис Хайнэ? – спросил Хукс. – Что вы предприняли, когда в 1942 году не получили два последних взноса?

Этта ответила не сразу. Она потерла нос и снова скрестила руки. Этта вспомнила, как однажды Карл принес листок бумаги, подобранный в Эмити-Харбор. Он сел за стол, положил листок перед собой, разгладил и стал читать, вчитываясь в каждое слово. Этта стояла над ним и тоже читала.

Начало было следующим: «Предписание всем лицам японского происхождения, проживающим на следующих территориях…» Дальше перечислялись Анакортес, Беллингэм, Сан-Хуан, Сан-Пьедро и многие другие места в долине реки Скагит… Она уже позабыла какие. Во всяком случае, этим японцам предписывалось покинуть территории к полудню двадцать девятого марта. Депортировать их должны были войска 4-й армии.

Этта сосчитала на пальцах: времени на сборы ровно восемь дней. Разрешалось взять с собой постельные принадлежности, предметы личного пользования, кое-что из одежды, ножи, ложки, вилки, тарелки, миски, кружки… Все это требовалось аккуратно связать в тюки, которые будут пронумерованы, и на каждом надписать имя. Японцам разрешалось взять все, что они в состоянии были унести, кроме домашних животных. Депортируемым было обещано, что их мебель останется на хранении. Мебель останется, а самим японцам предписывалось явиться двадцать девятого марта к восьми часам утра на пункт сбора в доках Эмити-Харбор. Для переезда туда им обещали предоставить транспортные средства.

– Господи! – покачал головой Карл, разглаживая листок большим пальцем.

– Да, не видать нам сборщиков в этом году, – отозвалась Этта. – Может, нанять этих… китайцев из Анакортеса?

– Потом решим, времени достаточно, – ответил Карл. – О господи, Этта! – снова покачал он головой.

Карл убрал руки с листка, и он тут же свернулся в трубку.

– Нет, ну надо же! – не мог успокоиться Карл. – Подумать только, восемь дней!

– Распродадут весь скарб по дешевке, – сказала Этта. – Вот увидишь. Все свои безделушки, кастрюли и сковородки. Говорю тебе, в каждом дворе будет распродажа. Так они и сделают, японцы эти, вмиг все распродадут, сбудут любому, кто возьмет.

– Да, и поживятся же некоторые, – отозвался Карл, все еще качая своей большой головой. Он сидел, положив руки на стол. Этта знала, что сейчас он попросит что-нибудь поесть и насорит по всей кухне. У него вид такой, будто он чего-нибудь съел бы, будто предвкушает еду. – Плохо, очень плохо, – сказал Карл. – Несправедливо все это.

– Они же японцы, – возразила ему Этта. – Мы же с ними воюем. К чему нам шпионы под боком.

Карл покачал головой и тяжело, всем телом, повернулся к ней.

– Знаешь что, Этта… – прямо заявил он ей. – У нас с тобой вместе ну никак не получается.

Она конечно же поняла, что он имел в виду. Но промолчала. Карл и раньше говорил. Ее это не больно-то и задевало.

Этта постояла, демонстративно уперев руки в боки, но Карл не отвернулся.

– Господи, Этта, где твое христианское милосердие? – взмолился он. – Неужели ты такая черствая?

Она вышла – надо было выполоть сорняки и задать корм свиньям. Этта задержалась в прихожей, снимая фартук. Повесила его на крючок и села обуть сапоги. Натягивая сапог, она с тревогой думала о словах Карла, что они не подходят друг другу, – он не первый раз уже такое говорит. Вдруг в дверях показался Миямото Дзэнъити; он снял шляпу и кивнул.

– Уже слыхали про вас, – сказала Этта.

– Миссис Хайнэ, дома ли мистер Хайнэ?

Японец сначала держал шляпу перед собой, но потом спрятал за спину.

– Дома, да, – ответила Этта. Она крикнула в дом: – К тебе!

Когда Карл подошел, она сказала:

– Можете говорить прямо здесь, меня это тоже касается.

– Привет, Дзэнъити, – поздоровался Карл. – Да ты не стой, входи.

Этта стащила сапоги и пошла за мужчинами в кухню.

– Садись, – пригласил японца Карл. – Этта нальет нам кофе.

Он выразительно посмотрел на жену; та кивнула. Сняла с крючка чистый фартук, повязала и наполнила кофейник.

– Мы уже видели предписание, – сказал Карл. – Восемь дней! Мыслимо ли, собраться за восемь дней? Несправедливо все это, – прибавил он. – Попросту несправедливо.

– Ничего не поделать, – ответил Дзэнъити. – Заколотим окна досками. Оставить все. Если хотите, мистер Хайнэ, работайте и на наших полях тоже. Мы так признательны, что вы продать их нам. Там все больше двухлетние кустики. Будет много ягод. Пожалуйста, соберите их, а выручку оставьте себе. Иначе ведь все сгнить, мистер Хайнэ. Не достаться никому.

Карл принялся растирать лицо. Сидел напротив Дзэнъити и растирал. Карл выглядел большим и грубоватым, японец – маленьким, с проницательным взглядом. Оба были примерно одного возраста, но японец этот казался моложе лет на пятнадцать, не меньше. Этта поставила на стол чашки, блюдца, открыла сахарницу. Смотри-ка, в деле хоть и новичок, а какой шустрый, подумала она. Предложить ягоды, которые самим все равно ни к чему. Да, ловко, ничего не скажешь. А потом завести разговор о деньгах.

– Спасибо, Дзэнъити, – ответил Карл. – Мы соберем. Огромное тебе спасибо.

Японец кивнул. Вечно они кивают, подумала Этта. Так и обводят вокруг пальца – только с виду скромничают, а в мыслях никакой скромности нет. Кивнут, промолчат, опустят глаза – тем и берут; ушли ее семь акров.

– А с чего плату будете вносить? Если мы соберем ваши ягоды? – спросила она, стоя у плиты. – Это не…

– Погоди, Этта, – перебил ее Карл. – Не стоит пока об этом. – Он снова повернулся к этому японцу: – Как дела дома? Что семья?

– Дома все заняты, – ответил Миямото. – Паковать вещи, готовиться.

Японец улыбнулся, и Этта заметила, какие крупные у него зубы.

– Может, чем помочь? – предложил Карл.

– Соберите наши ягоды. Это большая помощь.

– Я не об этом. Может, вам нужно что?

Этта поставила кофейник на стол. Она заметила, что Миямото сидит со шляпой на коленях. Ну конечно, Карл весь из себя такой гостеприимный, а об этом-то и позабыл. Пришлось японцу сидеть со шляпой, как будто он обмочился.

– Карл разольет, – бросила она, села, расправила фартук и сложила руки на столе.

– Подождем, пока заварится, – сказал Карл.

Они сидели, когда в кухню ворвался Карл-младший. Из школы вернулся. Еще и четырех нет, а он уже тут. Можно подумать, бежал. В руках один учебник – по математике. Куртка в пятнах от травы, лицо потное, покраснело на ветру… Этта видела, что сын тоже голоден, как и отец, готов съесть все что угодно.

– В кладовке яблоки, – сказала она сыну. – Возьми одно. Выпей молока и погуляй. К нам тут пришли, мы разговариваем.

– Я уже знаю, – ответил Карл-младший. – Я…

– Карл, поди возьми яблоко, – повторила Этта. – К нам пришли.

Он вышел. Вернулся с двумя яблоками. Из холодильника достал кувшин с молоком и налил в стакан. Карл-старший взял кофейник и наполнил сначала чашку Миямото, потом жены, затем свою. Карл-младший посмотрел на них, с яблоками в одной руке и стаканом – в другой. И ушел в гостиную.

– Иди на улицу, – крикнула ему Этта. – Там ешь.

Карл вернулся и встал на пороге – одно яблоко надкусано, молоко выпито. Сыну исполнилось восемнадцать, и по росту он уже догонял отца. С трудом верилось, что сын такой большой. Куснув яблоко, Карл спросил:

– А Кабуо дома?

– Кабуо дома, – ответил Миямото. – Да, дома. – И улыбнулся.

– Я зайду тогда, – сказал Карл-младший и поставил стакан в раковину.

А потом громко хлопнул кухонной дверью.

– Учебник забери! – крикнула ему мать.

Сын вернулся за учебником и отнес его наверх в свою комнату. Зашел в кладовку, взял еще яблоко и, проходя мимо, махнул им.

– Скоро вернусь, – бросил он.

Карл-старший пододвинул сахарницу к японцу.

– Угощайся, – предложил он. – Может, сливок?

Дзэнъити покачал головой:

– Спасибо. Только сахар.

Он размешал пол-ложки сахара. Размешав, аккуратно положил ложечку на блюдце. Дождавшись, когда Карл возьмет свою чашку, отпил.

– Очень хороший, – похвалил Дзэнъити. Глянув на Этту, он чуть улыбнулся в ее сторону; от него только и можно было ждать что улыбки. – Сын у вас такой большой, – заметил Дзэнъити. Он все еще улыбался, потом опустил голову. – Я внести плату. Еще два раза, и все. Сегодня я платить сто двадцать долларов. Я…

Карл-старший покачал головой. Поставил чашку и снова покачал.

– Нет, Дзэнъити, – остановил он его. – Даже не думай. Мы соберем твой урожай, а в июле поглядим, какой будет выручка. Тогда что-нибудь и придумаем. Как знать, может, там, на новом месте, ты устроишься на работу. Вдруг что подвернется. А пока я ни за что не возьму с тебя денег, Дзэнъити. Даже говорить об этом не будем.

Японец выложил на стол сто двадцать долларов – много десяток, несколько пятерок и десять банкнот по доллару, – разложив их веером.

– Пожалуйста, возьмите это, – попросил он Карла. – Остальное я прислать, я внести плату. Если не хватать, у вас остаться наши ягоды. А в декабре еще одна выплата. Так?

Этта скрестила руки на груди: а ведь она как чувствовала – просто так он ничего не отдаст!

– Ягоды! – скривилась она. – Какой тут может быть расчет? Да и цену устанавливают не раньше июня. Ладно, допустим, это хорошие двухлетние кусты. И все пойдет хорошо. Мы нанимаем людей на прополку. Никаких тебе пенниц, лето солнечное, кусты вырастают, ягоды завязываются, урожай хороший. Допустим, после затрат на работы, на удобрения и останется долларов двести. Это если год удачный. Если цена хорошая. Если все в порядке. Но, допустим, год выдался неудачным. Средним. Грибок, дожди… да что угодно, хотя бы одна из десятка напастей. Ягод наберется на сто, самое большее сто двадцать долларов. И что тогда? Тогда денег недостанет, чтобы покрыть выплату в двести пятьдесят долларов.

– Возьмите эти, – предложил Дзэнъити.

Он сложил банкноты в стопку и придвинул к ней.

– Тут сто двадцать. С ягод еще сто тридцать. Следующая плата внесена.

– А я-то думала, ты отдаешь нам ягоды просто так, – сказала Этта. – Разве не за этим ты пришел – чтобы отдать ягоды бесплатно? Разве не просил нас продать их, а выручку оставить себе? А теперь просишь отнести их на счет выплаты. – Этта потянулась за аккуратно сложенной пачкой и, пересчитывая, продолжала: – Сто тридцать долларов, если, конечно, удастся столько выручить, да еще эти в качестве предоплаты – компенсация возможной отсрочки до июня. Так ты за этим пришел?

Японец смотрел на нее, ничего не говоря и не притрагиваясь больше к кофе. Он застыл, в нем появилась холодность. Этта видела, что он разъярен, но сдерживается, не давая гневу вырваться наружу. «Ишь ты, гордый, – подумала Этта. – Я такого ему наговорила, а он делает вид, будто ничего не случилось. Будто и не было ничего».

Пересчитав деньги, Этта положила пачку обратно на стол и снова скрестила руки на груди:

– Еще кофе?

– Нет, спасибо, – ответил японец. – Пожалуйста, возьмите деньги.

На стол опустилась большая рука Карла. Пальцы накрыли пачку и придвинули ее к японцу.

– Дзэнъити, – сказал ему Карл, – мы не возьмем их. Что бы там Этта ни говорила, мы не возьмем. Она нагрубила тебе, я прошу за нее прощения.

При этом Карл посмотрел на жену, но она не отвела взгляд. Она знала, что он чувствует, но ей было все равно, она хотела, чтобы Карл понял, что происходит, как его дурачат. Она и не подумала отвести взгляд, она смотрела ему прямо в глаза.

– Мне очень жаль, – ответил японец. – Очень жаль.

– Давай подождем, пока созреет урожай, – предложил Карл. – Вы поезжайте и напишите нам, а мы соберем ягоды и спишемся с вами. Будем действовать по обстановке. Насчет оставшихся выплат договоримся – ничего страшного, если ты внесешь их чуть позже. Договоримся. Пока у тебя и других забот хватает, так что оставим эти разговоры. И, Дзэнъити… Если я чем могу помочь, ты только дай знать.

– Я обязательно внести плату, – заверил Карла Дзэнъити. – Найти способ выслать деньги.

– Вот и отлично, – заключил Карл и протянул ему руку.

Японец пожал ее.

– Спасибо, – поблагодарил он. – Я внести плату. Вы не беспокоиться.

Этта разглядывала японца. Только теперь она заметила, что он нисколько не постарел. Десять лет работает на полях, а взгляд такой же чистый, спина прямая, кожа упругая, а живот плоский. Десять лет он делает ту же работу, что и она, а ни на день не состарился. Одет опрятно, голову держит прямо, цвет лица загорелый и здоровый… Это было частью его тайны, и это же делало его чужим. Что-то он знал такое, что не давало ему состариться, в то время как она, Этта, все старела и увядала; что-то он знал такое, но держал при себе, не выдавал. Может, все дело в религии этих японцев, подумала Этта, а может, это вообще у них в крови. Как знать.

Давая свидетельские показания, она вспомнила, как тем же вечером сын принес домой бамбуковую удочку. Как вошел с улицы с взъерошенными ветром волосами. Сын, когда ввалился на кухню, показался ей таким большим и юным, совсем как щенок дога. Ее сын такой большой, но еще ребенок.

– Глянь, – показал он ей удочку. – Кабуо одолжил на время.

И стал рассказывать. Этта стояла у раковины и чистила картошку на ужин. Сын объяснял ей, что это отличная удочка для морской форели. Что специально расщепили бамбук, что ободки гладкие, обернутые шелком. Что он захватит Эрика Эвертса или кого еще и они пойдут ловить на блесну, а может, возьмут байдарку. Опробуют удочку, посмотрят, какова она в деле. А где отец? Он покажет ему удочку.

Этта, продолжая чистить картошку, сказала сыну то, что должна была сказать: пусть вернет, эти японцы должны им деньги, и удочка сейчас ни к чему.

Она вспомнила, как сын посмотрел на нее. В его взгляде была обида, и он старался скрыть ее. Хотел поспорить, но не стал – знал, что не переспорит. Взгляд побежденного, взгляд отца, большого фермера-трудяги. Привязанного к земле, прикованного к ней. Сын говорил как отец и двигался как отец, но у него были широкие брови, маленькие уши и глаза, как у нее. Сын взял не только от отца. Это был и ее сын тоже, она чувствовала.

– Пойди и отнеси, – снова сказала она и показала на удочку картофелечисткой.

И сейчас, сидя в зале суда, Этта понимала, что не обманулась в своих предчувствиях. Сын вернул удочку, прошло несколько месяцев, он ушел на войну, вернулся, а потом этот японец взял и убил его. Она с самого начала раскусила этот народ, а вот Карл – нет.

Они не внесли плату в срок, ответила Этта Элвину Хуксу. Не внесли, и все. Не выслали к сроку. Она продала землю Уле Юргенсену, а их долю выслала по адресу в Калифорнию, ей чужого не надо. Выслала все, до последнего пенни. В 1944-м, под Рождество, переехала в Эмити-Харбор. Вот, кажется, и все. Теперь-то она видит, что ошибалась в одном – там, где речь идет о деньгах, от людей просто так не отделаешься. Так или иначе, но они хотят, они требуют. Вот из-за чего, рассказывала Этта судьям, Миямото Кабуо убил ее Карла. Сын мертв, нет у нее сына.

Глава 10

Элвин Хукс обошел край стола, прохаживаясь все так же медленно и плавно, что было частью его стратегии все утро.

– Итак, миссис Хайнэ, – продолжил он, – в декабре 1944-го вы переехали в Эмити-Харбор. Так?

– Да.

– А муж ваш умер недавно?

– Да.

– И вы решили, что без него не сможете обрабатывать землю?

– Решила.

– Значит, вы переехали в Эмити-Харбор, – подытожил Элвин Хукс. – А куда именно, миссис Хайнэ?

– На Главную улицу, – ответила Этта. – Туда, где магазин Лотти Опсвиг.

– Лотти Опсвиг? То есть магазин одежды?

– Да, он самый.

– В квартиру?

– Да.

– В большую?

– Нет, – ответила Этта. – У меня всего одна спальня.

– Значит, в квартиру с одной спальней. Рядом с магазином одежды, – повторил Элвин Хукс. – В квартиру с одной спальней… Позвольте поинтересоваться, сколько стоила тогда аренда в месяц?

– Двадцать пять долларов, – ответила Этта.

– Квартира за двадцать пять долларов в месяц, – повторил Элвин Хукс. – Вы и сейчас живете там? Постоянно?

– Да.

– За ту же плату?

– Нет, – ответила Этта. – За тридцать… тридцать пять долларов. С 1944-го цены поднялись.

– С 1944-го… – повторил Элвин Хукс. – То есть с того года, когда вы переехали? Того самого года, когда вы переслали семье Миямото их долю и переехали в Эмити-Харбор?

– Да, – ответила Этта.

– Миссис Хайнэ, – обратился к ней Элвин Хукс, остановившись, – а после того случалось вам иметь дело с семьей Миямото? После того, как выслали им деньги?

– Да, случалось, – ответила Этта.

– Когда же? – спросил Элвин Хукс.

Этта закусила губу, вспоминая.

– В июле 1945-го, – наконец ответила она. – Вот этот появился у меня на пороге.

И показала на Миямото Кабуо.

– Подсудимый?

– Да.

– Он появился у вас на пороге в 1945-м? На пороге квартиры в Эмити-Харбор?

– Да, именно.

– Он предварительно звонил вам? Вы его ждали?

– Нет. Взял и появился. Просто так.

– Просто так? И даже не предупредил? То есть появился прямо из ниоткуда?

– Да, так, – ответила Этта. – Прямо из ниоткуда.

– Миссис Хайнэ, – обратился к ней обвинитель, – как подсудимый объяснил вам цель своего визита?

– Сказал, что хочет поговорить насчет земли. Насчет моей земли, которую я продала Уле Юргенсену.

– А что именно он сказал, миссис Хайнэ? Вы можете вспомнить? Это важно.

Этта сложила руки на коленях и глянула на Миямото Кабуо. По взгляду того – а уж ее-то он не проведет – она видела, что он все помнит…

Японец стоял у нее на пороге, опрятно одетый, и, сцепив руки, смотрел не моргая. Стояла июльская жара, и в квартире было настоящее пекло; на пороге же ощущалась прохлада. Они смотрели друг на друга в упор; Этта, скрестив руки на груди, спросила у японца, что ему надо.

– Миссис Хайнэ, – заговорил он, – вы помните меня?

– Еще бы не помнить, – ответила Этта.

Она не видела его три года, с той самой поры, как в 1942-м вывезли всех этих японцев, но сразу узнала. Это он дал Карлу удочку, это его она видела из окна кухни с деревянным мечом в полях. Он был старшим ребенком в семье Дзэнъити – она помнила его в лицо, но имя вспомнить не могла, – это с ним пропадал ее сын.

– Я приехал три дня назад, – сказал он. – А Карла, наверное, еще нет дома?

– Карл умер, – ответила Этта. – Карл-младший сражается. С японцами. – И пристально посмотрела на молодого человека, стоявшего на пороге. – Еще немного, и им крышка, – прибавила она.

– Да, еще немного, – отозвался Кабуо. Он расцепил руки и завел их за спину. – Мне очень жаль, что мистера Хайнэ больше нет. Я узнал об этом в Италии. Мать написала мне.

– Ну да, я же и сообщила ей об этом. Еще когда переслала вашу долю, – бросила ему в ответ Этта. – Написала, что муж умер и я вынуждена продать землю.

– Да, – подтвердил Кабуо. – Но, миссис Хайнэ, у моего отца была договоренность с мистером Хайнэ. Разве…

– Мистер Хайнэ скончался, – перебила его Этта. – Мне пришлось принимать решение самой. Не могла же я обрабатывать землю одна! Я продала ее Уле Юргенсену, и все дела. Вот с ним и говори. Я к этому не имею никакого отношения.

– Я уже был у мистера Юргенсена. Как приехал в среду, так сразу же и отправился на участок. Посмотреть, что да как. Мистер Юргенсен был в поле, работал на тракторе. И я говорил с ним.

– Вот и прекрасно, – ответила Этта. – Говорил, так говорил.

– Да, говорил, – подтвердил Кабуо. – И он направил меня к вам.

Этта плотнее скрестила руки на груди:

– Вот еще! Теперь это его земля. Вот пойди и скажи ему. Передай, что так я и сказала. Передай.

– Оказывается, он не знал, – ответил Кабуо. – Вы ему даже не сказали, что нам остался еще один взнос. Не сказали, что мистер Хайнэ…

– Не знал, – хмыкнула Этта. – Это он сам так сказал? Что не знал? А мне что, надо было сказать: «Знаешь, Уле… тут вот есть одна семейка… они уговорились с мужем насчет семи акров… только договор их не имеет силы»? Надо же, он не знал! Смех, да и только! Можно подумать, я должна была рассказать покупателю о незаконной сделке! А даже если бы и рассказала, что тогда? Семейка ваша не уплатила в срок. И все, тут и говорить не о чем. Представь, что ты возвращаешь кредит банку. Нет, ты представь. И пропускаешь выплату. Тебя что, терпеливо дожидаются? Нет! Твоя собственность переходит к банку, так-то! Я не сделала ничего такого, чего не сделали бы на моем месте другие. Банк, к примеру. Я не сделала ничего дурного.

– Вы не сделали ничего незаконного, да, – ответил ей тогда этот японец. – Но вот насчет дурного…

Этта заморгала. Шагнув назад, она взялась за дверную ручку.

– Вон отсюда! – бросила она ему.

– Вы продали нашу землю, миссис Хайнэ, – не унимался японец. – Вы продали ее, увели у нас прямо из-под носа. Воспользовались тем, что нас не было, и…

Но Этта захлопнула дверь, не желая больше слушать. Карл такую кашу заварил, подумала она, а ей теперь расхлебывай.

– Миссис Хайнэ, – обратился к ней Элвин Хукс, когда она закончила говорить, – после этого вам случалось видеть подсудимого? Он обращался к вам насчет земли?

– Случалось ли видеть? – переспросила Этта. – Конечно. Я видела его в городке, видела в лавке у Петерсена, то здесь, то там… Да, время от времени я его видела.

– Он заговаривал с вами?

– Нет.

– Ни разу?

– Нет.

– То есть после того случая вы с ним больше не общались?

– Нет. Если, конечно, не иметь в виду косые взгляды.

И она снова сердито посмотрела на Кабуо.

– Косые взгляды? Что вы имеете в виду, миссис Хайнэ?

Этта провела рукой по платью, разглаживая, и выпрямилась:

– Стоило ему только завидеть меня, как он зыркал, прищурившись. Понимаете? Косился, зло косился.

– Понимаю, – ответил обвинитель. – И долго это продолжалось?

– С той поры и продолжалось, – ответила Этта. – По сей день. Ни разу не посмотрел нормально, ни разу. Вечно щурился, вечно косился.

– Миссис Хайнэ, – обратился к ней Элвин Хукс, – вы когда-нибудь говорили с сыном насчет земли подсудимого? Рассказывали, что Миямото Кабуо приходил и оспаривал продажу вашей земли?

– Да, сын знал об этом. Когда он вернулся, я рассказала ему.

– Вернулся?

– С войны, – пояснила Этта. – Месяца через два, в октябре, кажется.

– И вы рассказали ему, что подсудимый приходил к вам?

– Да.

– Вы помните, что он на это ответил?

– Да, помню. Сказал, что присмотрит за ним. Что, если Миямото Кабуо будет косо смотреть в мою сторону, он приглянет за ним.

– Понятно, – сказал Элвин Хукс. – И что, он так и сделал?

– Да, насколько мне известно.

– Приглядывал за Миямото Кабуо?

– Да. Наблюдал за ним.

– Как вы считаете, миссис Хайнэ, между ними были разногласия? Ведь оба – рыбаки, а это сближает. К тому же, как вы рассказали, они росли вместе. Но между ними кое-что стояло… Этот спор насчет земли. Итак, каковы были отношения между подсудимым и вашим сыном начиная с 1945-го? Они дружили или враждовали?

– Нет, подсудимый не был другом моего сына. Разве не видно? Они были врагами.

– Врагами? – переспросил Элвин Хукс.

– Карл не раз говорил, что лучше бы Кабуо забыть об этих семи акрах и перестать коситься.

– Миссис Хайнэ, когда вы рассказали сыну, что подсудимый косо смотрит на вас, что именно ответил сын?

– Сказал, что лучше бы Кабуо прекратил это. Что иначе придется приглядеть за ним.

– Приглядеть… – повторил Элвин Хукс. – А что, ваш сын считал, что мистер Миямото может быть опасным?

– Протестую, – прервал обвинителя Нельс Гудмундсон. – Свидетеля подталкивают к догадкам насчет мыслей и чувств другого человека. Он…

– Согласен, согласен… – тут же поправился Элвин Хукс. – В таком случае скажите нам, миссис Хайнэ, что вы достоверно видели. Расскажите, что ваш сын говорил или делал. Можно ли по его словам и поступкам сказать, что он видел в Миямото Кабуо опасность?

– Сын говорил, что приглядит за ним, – повторила Этта. – Понимаете, приглядит.

– Говорил ли ваш сын, что за мистером Миямото необходимо приглядывать? Что от него может исходить угроза?

– Да, – ответила Этта. – Он приглядывал за ним. Каждый раз, когда я жаловалась ему на косые взгляды, сын именно так и говорил, что приглядит за ним.

– Миссис Хайнэ, – обратился к ней Элвин Хукс, – как на ваш взгляд, можно ли определить отношения между вашей семьей и семьей подсудимого как семейную вражду? Были ли вы врагами?

Этта уставилась прямо на Кабуо.

– Да, – ответила она. – Мы были врагами, это точно. Они уже лет десять как не дают нам покоя с этими семью акрами. Из-за них погиб мой сын.

– Протестую, – вмешался Нельс Гудмундсон. – Свидетель строит догадки о том, что…

– Протест принимается, – согласился судья Филдинг. – Предлагаем свидетелю отвечать на поставленные вопросы прямо, без каких-либо домыслов. Я призываю присяжных не принимать во внимание последние пояснения свидетеля. В дальнейшем эти пояснения будут исключены из записей. Продолжайте, мистер Хукс.

– Благодарю вас, ваша честь, – ответил Элвин Хукс. – Однако мне больше не о чем спрашивать свидетеля. Миссис Хайнэ, спасибо, что пришли, несмотря на такую погоду. Что не побоялись снежной бури и пришли дать свидетельские показания.

Он крутанулся на одном носке туфли и выставил указательный палец в сторону Нельса Гудмундсона.

– Ваша очередь, – объявил он.

Нельс неодобрительно покачал головой.

– Всего три вопроса, – буркнул он, не вставая с места. – Я тут произвел кое-какие подсчеты, миссис Хайнэ. Если не ошибаюсь, семья Миямото приобрела у вас эти семь акров за четыре тысячи пятьсот долларов. Так? За четыре тысячи пятьсот?

– Да, они пытались, – подтвердила Этта. – Только я не получила всего, что мне причиталось.

– Второй вопрос, – объявил Нельс. – Когда в 1944-м вы обратились к Уле Юргенсену с предложением купить землю, какую цену вы назначили за акр?

– Тысячу, – ответила Этта. – Тысячу за акр.

– Выходит, что вместо четырех тысяч пятисот долларов вы получили семь тысяч. Так? То есть, вернув семье Миямото их деньги и продав землю Уле Юргенсену по новой цене, вы получили на две тысячи пятьсот долларов больше?

– Это ваш третий вопрос? – спросила Этта.

– Да, третий, – ответил Нельс.

– Да, вы все верно сосчитали. Две тысячи пятьсот.

– В таком случае у меня все, спасибо, – сказал Нельс. – Миссис Хайнэ, можете идти.

Уле Юргенсен спустился с галереи, тяжело опираясь на трость. Элвин Хукс придержал для него вращающуюся дверь, и тот прошел, шаркая; в правой руке у него была трость, левой он держался за поясницу. Уле Юргенсен передвигался боком, как покалеченный краб; он направился туда, где его ждал Эд Сомс с Библией. Когда Уле доковылял до него, он переложил трость из одной руки в другую, но потом все же решил, что удобнее будет повесить ее на запястье. У старика дрожали руки; дрожь появилась после удара, случившегося с ним в июне. В тот день он был на полях, среди сборщиков, перебирал ягоды. С утра у него не проходило ощущение легкой тошноты и головокружения. Вдруг ощущение это усилилось, и ему показалось, что земля уходит у него из-под ног. Уле, сидевший на корточках, попытался встать, отчаянным усилием воли стряхивая с себя это ощущение. Но небо нависло у него над головой, земля будто бы вздыбилась, и он упал на колени прямо в клубнику. Так и лежал, уставившись на облака и моргая, пока на него не наткнулись двое сборщиков, канадских индейцев; индейцы взяли старика под мышки и потащили. Домой они доставили его в прицепе трактора и положили на крыльцо как труп. Жена Лисель трясла его, пока он не замычал, разбрызгивая слюну; увидев это, она тут же принялась выспрашивать его о том, что случилось. Но когда выяснилось, что ответить он не может, она молча поцеловала его в лоб и поспешила в дом звонить доктору Уэйли.

С того самого времени Уле быстро сдал. Ноги стали как ходули, глаза слезились, куцая бороденка повисла клоками, а кожа порозовела и одрябла. И теперь этот долговязый трясущийся старик с трудом уселся на место для свидетелей, для чего ему пришлось обеими руками обхватить набалдашник трости.

– Мистер Юргенсен, – начал Элвин Хукс, – вы ведь давно уже живете в Центральной долине по соседству с семьей Хайнэ, так?

– Та, – ответил Уле Юргенсен.

– И сколько же лет?

– Та сколько себя помню, – ответил Уле. – По… помню, как сорок лет назат Карл… старина Карл расчищать землю рятом с моим участком.

– Сорок лет, – повторил Элвин Хукс. – И все это время вы занимались клубникой?

– Та, сэр. Таже больше, чем сорок.

– Сколько у вас было акров, мистер Юргенсен?

Старик задумался. Облизнув губы, он прищурился и уставился в потолок; руки его ходили вверх-вниз по трости.

– Начать с тритцати пяти, – ответил он. – Потом – еще тритцать у Этты, как она и говорить. Так что по… получилось шестьтесят пять акров – большая ферма, знаете ли.

– Да, – согласился Элвин Хукс. – Значит, вы купили тридцать акров у Этты Хайнэ?

– Та, сэр. Так и было.

– А когда?

– Та как она и сказать – в тысяча тевятьсот сорок четвертом.

– Значит, тогда она и передала вам права на владение землей?

– Та, сэр.

– Как по-вашему, мистер Юргенсен, бумаги были в порядке? Не было ли в них каких обременений или особых условий? Уступок там, прав удержания или чего еще?

– Нет, – ответил Уле Юргенсен. – Ничего потобного. Все быть в порятке.

– Понятно, – сказал Элвин Хукс. – Значит, вы даже не подозревали о притязаниях семьи Миямото на часть купленной вами земли?

– Нет, таже не потозревать, – ответил Уле. – Я, знаете ли, обсужтать с Эттой, потому что семья Миямото… у них бы… быть том на земле, я знал, что им протать семь акров. Но Этта говорить, что они не вносить плату и что она… что земля снова ее. Она говорить, что не иметь выбора после смерти Карла. Она говорить, что с бумагами все в порятке. Говорить, что семья Миямото в лагере тля перемещенных лиц, что, может, они и не ве… вернуться. Говорить, что высылать им их теньги. Нет, сэр, они не могли заявить права на землю.

– Значит, вы тогда не знали о притязаниях семьи Миямото?

– Нет, ничего не знать. Пока этот человек, – тут он мотнул головой в сторону подсудимого, – не прихотить ко мне.

– Вы имеете в виду подсудимого Миямото Кабуо?

– Его, – подтвердил старик. – Та-та, его.

– Когда он приходил к вам, мистер Юргенсен?

– Тайте вспомнить, – задумался Уле. – Он прихотить летом 1945-го. Та, точно. Он по… появиться у меня и говорить, что миссис Хайнэ ограбить его. Говорить, что мистер Хайнэ никогта не топустить такое.

– Что-то я не совсем понимаю, – прервал его Элвин Хукс. – Вы хотите сказать, что летом 1945-го подсудимый объявился у вас и обвинил Этту Хайнэ в грабеже? В грабеже?

– Та, сэр. Так оно и было, я точно помнить.

– И что же вы ему ответили?

– Сказать ему нет, сказать, что она протавать мне, что его имя в бумагах нет.

– Так… И что же?

– Он хотеть знать, не протам ли я землю.

– Продать землю? – переспросил Элвин Хукс. – Что, тридцать акров?

– Нет, он не хотеть все тритцать, – возразил Уле. – Хотеть только семь, те, которые быть у них еще то войны.

– А вы что ответили?

– У него не быть тенег, совсем не быть, – сказал Уле. – Та я тогта и не тумал про… протавать. Это быть еще то… то болезни. У меня быть хорошая ферма, шестьтесят пять акров. Я никому не хотеть протавать.

– Мистер Юргенсен, – обратился к нему Элвин Хукс, – когда вы покупали тридцать акров у Этты Хайнэ, отошел ли вам также и ее дом?

– Нет. Она протать его Бьёрну Антреасу. Он и сейчас там жить.

– А что стало с домом семьи Миямото, семьи подсудимого?

– Этот том купить я, – ответил Уле.

– Вот как? И как же вы распорядились им?

– Тержу тля сборщиков, знаете ли, – ответил Уле. – Моя фе… ферма стать такой большой, что я нанять управляющего на весь гот. Он там жить, та еще сборщики.

– Мистер Юргенсен, – обратился к нему Элвин Хукс, – а не говорил ли подсудимый во время своего визита летом 1945-го что-нибудь еще? Вам ничего не приходит на память?

Уле Юргенсен снял правую руку с набалдашника трости. Трясущейся рукой он неуклюже порылся в боковом кармане пиджака, что-то нащупывая.

– Та, вот еще что… – вспомнил Уле. – Он сказать, что отнажты вернуть свою землю.

– …что однажды вернет ее?

– Та, сэр. И быть очень сертитый.

– Что же вы ему ответили?

– Я спросить его, почему он так сертиться на меня. Я ничего не знать об этой земле, я не хотеть ее протавать. – Уле поднес ко рту платок и вытер губы. – Я советовать ему говорить с Эттой Хайнэ, она переехать в Эмити-Харбор. Рассказать, как ее найти, потому что говорить нато с ней.

– И тогда он ушел?

– Та.

– А после этого вы его видели?

– Та, витеть. Остров-то маленький.

– Понятно, – сказал Элвин Хукс. – Вот вы говорите, мистер Юргенсен, что с вами случился удар. Когда это произошло? В том же году, в июне?

– Та, сэр, тватцать восьмого июня.

– Понятно, – ответил Элвин Хукс. – И это повлекло за собой нетрудоспособность? В смысле вам не под силу было управляться с фермой?

Уле Юргенсен ответил не сразу. Правой рукой с платком он снова взялся за набалдашник. Пожевал щеку изнутри; у него тряслась голова. Ему трудно было говорить.

– Я… я… нет, – ответил он.

– Не могли управляться с фермой?

– Не… нет.

– И как же вы поступили?

– Я… я… выставить ферму на рынок. На протажу, – ответил Уле Юргенсен. – Сетьмого сентября, сразу после празтника.

– В том же году? Вы внесли ферму в список агентства недвижимости?

– Та, сэр.

– Агентства Клауса Хартманна?

– Та, сэр.

– А вы объявляли о продаже фермы каким-то иным способом?

– Мы повесить щит на сарай, – ответил Уле. – И все, больше ничего.

– А что потом? – спросил Элвин Хукс. – Кто-нибудь приходил смотреть ферму?

– Карл Хайнэ прихотить, – ответил Уле. – Ка… арл Хайнэ, сын Этты.

– Когда это было?

– Сетьмого сентября, – ответил Уле. – Вроте того. Прихотить Карл Хайнэ, чтобы купить ферму.

– Расскажите, пожалуйста, поподробнее, – мягко попросил его Элвин Хукс. – Карл Хайнэ ведь был… очень даже неплохим рыбаком. Они жили в прекрасном местечке на Мельничном ручье. Зачем ему понадобилась ваша ферма?

Уле Юргенсен долго моргал и в конце концов промокнул глаза носовым платком. Он вспомнил, как этот молодой человек, Карл-младший, в то утро въехал к нему во двор на «шевроле» небесно-голубого цвета, распугав всех кур. Он, Уле, был на крыльце и сразу понял, кто к нему пожаловал, сразу догадался, что тому нужно. Парень приезжал каждое лето с женой и детьми. Они брали с собой тележки и собирали ягоды. Он, Уле, всегда отказывался от денег, но Карл настаивал. В конце концов Карл оставлял деньги на столе рядом с весами, придавив камнем. «Мне дела нет, что когда-то эта земля принадлежала отцу, – говорил он. – Теперь она ваша. Так что мы заплатим».

И вот теперь он приехал, такой же огромный, как и его отец, телосложением в отца, лицом в мать, одетый как рыбак, в резиновых сапогах. Да он и был рыбак, вспомнил Уле, и шхуну свою назвал в честь жены – «Сьюзен Мари».

Лисель налила парню чая со льдом. Он сел так, чтобы видеть клубничные поля. Вдалеке едва виднелась широкая стена дома Бьорна Андреасона – в том доме когда-то и жил Карл-младший.

Они поговорили о том о сем. Карл поинтересовался урожаем клубники, Уле в свою очередь спросил, как ловится лосось. Лисель справилась о здоровье Этты и спросила Карла, нравится ли ему выходить в море. «Нет», – ответил Карл.

Уле тогда подумал, что странно слышать такое от молодого парня. Он как будто сам себя унижал. Уле понял, что признание это неспроста. Карл к чему-то клонил.

Поставив стакан прямо у ног, Карл придвинулся к ним, будто хотел в чем признаться. На мгновение задержал взгляд на дощатом полу. «Я хочу купить у вас ферму», – произнес он.

Лисель рассказала Карлу, что теперь в его доме живет Бьёрн Андреасон и тут уж ничего не поделаешь. Лисель рассказала, что они с Уле вовсе не хотят расставаться с фермой, но и тут тоже ничего не поделаешь. Карл кивнул и потер щетину на подбородке: «Мне очень жаль, мистер Юргенсен… Я совсем не хотел воспользоваться вашим положением. Но если вы надумаете продавать, имейте меня в виду».

Уле тогда ответил, что согласен. Что Карл жил в этих местах, знает их. И он, Уле, готов поступить по справедливости. После чего протянул молодому человеку руку.

Тот пожал ее с серьезным видом. «Я тоже так думал», – сказал он.

В кухне они обговорили детали. У Карла деньги были вложены в «Сьюзен Мари» и в дом на Мельничном ручье. Наличных на тот момент у него была тысяча долларов, он выложил их на стол. Десять банкнот по сто долларов. И обещал, что к ноябрю продаст шхуну, а потом и дом. «Вот жена-то обрадуется, – улыбнулась Лисель Карлу. – А то вечно вас, рыбаков, не бывает по ночам дома».

Уле Юргенсен оперся на трость. Он припомнил еще одного посетителя, пришедшего в тот же день, только позже, – Миямото Кабуо.

– Подсудимый? – переспросил Элвин Хукс. – В тот же день, седьмого сентября?

– Та, сэр, – подтвердил Уле.

– В тот самый день, что и Карл Хайнэ?

– Та, сэр.

– Только позднее?

– Мы как раз сатиться обетать, – ответил Уле. – И тут постучать Миямото.

– Он сказал о цели своего визита, мистер Юргенсен?

– Та, сказать то же самое, – ответил Уле. – Хотеть купить землю.

– Расскажите нам поподробнее, – попросил его Элвин Хукс. – Что именно он сказал?

Они сели на крыльцо, стал рассказывать Уле. Миямото видел щит на сарае. Уле вспомнил слова японца – как поклялся, что вернет участок, принадлежавший его семье. Этот японец совсем вылетел у него из головы. Все-таки девять лет прошло.

Еще Уле вспомнил, что еще в 1939-м японец работал у него – вместе с бригадой он сажал малину. Уле вспомнил, как японец стоял в кузове пикапа, сбросив рубаху, и взмахивал кувалдой, забивая кедровые столбы. Должно быть, тогда ему было лет шестнадцать-семнадцать.

Уле вспомнил, что видел японца и по утрам – тот упражнялся в полях с деревянным мечом. Отца парня звали, кажется, Зэничи, ну или вроде того, Уле никогда не мог выговорить его имя.

На крыльце Уле спросил Кабуо об отце, но оказалось, что отец давно умер.

Потом японец поинтересовался насчет земли, насчет тех самых семи акров, когда-то принадлежавших его семье. Он хотел купить их.

– Видишь ли, ферма не продается, – ответила ему Лисель. – Уже продана. Сегодня утром приходил покупатель. Мне очень жаль, Кабуо, но это так.

– Та, – подтвердил Уле. – Нам очень жаль.

Японец напрягся. Вежливое выражение мигом слетело у него с лица, оно стало непроницаемым.

– Продана? Уже? – переспросил он.

– Да, – ответила Лисель. – Уже продана. Нам очень жаль, что так получилось.

– Что, вся земля? – спросил японец.

– Да, – ответила Лисель. – Нам очень жаль. Мы даже не успели снять щит.

Лицо Кабуо оставалось непроницаемым.

– И кто же купил ферму? – поинтересовался он. – Я бы поговорил с ним.

– Карл, сын Этты Хайнэ, – ответила Лисель. – Был здесь около десяти.

– Карл Хайнэ… – повторил японец, в голосе его послышалось что-то недоброе.

Уле посоветовал Кабуо поговорить с Карлом. Может, что из этого и выйдет.

Лисель покачала головой, спрятав руки в фартук.

– Уже продана, да, – сокрушенно повторила она. – Понимаешь, Уле с Карлом уже ударили по рукам. И Карл внес задаток. Мы не можем пойти на попятную, ты уж нас извини.

Японец тогда встал.

– Надо было мне прийти раньше, – сказал он.

Лисель позвонила Карлу и сообщила о Кабуо. На следующий день Карл снова пришел, чтобы снять объявление о продаже. Уле, опираясь на трость, стоял у лестницы и говорил Карлу о визите японца. Теперь Уле вспомнил, что Карла тогда интересовали подробности. Он слушал внимательно и все кивал. Уле рассказал обо всем, даже о том, как лицо вежливого японца вмиг окаменело, когда тот услышал, что земля уже продана. Карл Хайнэ все кивал и кивал; наконец он спустился с лестницы.

– Что ж, спасибо, что предупредили, – сказал он.

Глава 11

В тот день после объявленного в полдень перерыва Кабуо отвели в камеру на обед; это был уже семьдесят восьмой обед в тюрьме. В здании суда было всего две камеры, находившиеся в подвале; в них не было ни железных прутьев, ни окон. В камере едва помещалась низкая армейская койка, унитаз, умывальник и тумбочка. В углу бетонного пола было сточное отверстие, а в двери – крошечное зарешеченное окошко. Наружный свет в камеру не проникал. Под потолком висела лампочка без абажура; Кабуо включал и выключал ее, вворачивая и выворачивая из патрона. Однако уже в первую неделю пребывания в камере он понял, что предпочитает темноту. Глаза к ней быстро привыкали. В темноте не так давили стены и он меньше думал о заключении.

Кабуо сел на край койки и придвинул к себе тумбочку, разложив на ней еду. Сэндвич с арахисовым маслом, две морковины, лаймовое желе, жестяная кружка с молоком – все на подносе из кафе-закусочной. Он ввернул лампочку, чтобы видеть то, что ест, а также чтобы посмотреться в зеркальце для бритья. Жена сказала, что он выглядит как солдат Тодзё. Кабуо захотелось убедиться, так ли это на самом деле.

Он сидел перед подносом и рассматривал свое отражение. Кабуо видел, как менялось его лицо, некогда лицо мальчишки, на которое потом наложилось лицо военных лет, то самое, которое поначалу так поражало его самого, но к которому он теперь привык. Кабуо вернулся с войны и увидел в своем взгляде потревоженную пустоту, виденную во взглядах других солдат. Они не просто смотрели сквозь вещи, а смотрели сквозь мир в настоящем, видя вместо него прошлое, далекое, но казавшееся таким реальным. Кабуо многое видел из этого прошлого. Под поверхностью повседневной жизни находилась другая жизнь. Кабуо видел каску солдата на поросшем деревьями холме, слышал монотонно гудевших пчел, и вдруг оказывалось, что это совсем молоденький парень, в которого он выстрелил и попал прямо в пах. Когда Кабуо подошел к нему, парень посмотрел на него и, стиснув зубы, заговорил дрожащим голосом по-немецки. Потом запаниковал, его рука дернулась к пистолету, и Кабуо выстрелил в упор, угодив в сердце. Но парень все не умирал, он лежал на спине между двух деревьев, а Кабуо стоял в пяти футах от него, замерев, все еще держа винтовку у плеча. Парень обхватил грудь обеими руками; он попытался поднять голову, одновременно собираясь с силами, чтобы сделать вдох, и втянул в себя горячий воздух. Потом он снова заговорил сквозь стиснутые зубы, и Кабуо стало ясно, что он молит, заклинает, просит застрелившего его американского солдата о спасении, ему попросту некого больше просить. Но усилия эти оказались слишком тяжкими для парня – он замолчал, его грудь дернулась в конвульсиях, а изо рта по щеке побежала струйка крови. Тогда Кабуо подошел с винтовкой и присел на корточки рядом, с правой стороны, а парень положил руку на ботинок Кабуо и испустил дух. Кабуо смотрел, как напряженность, собравшаяся вокруг его рта, постепенно уходит. Вскоре от кишок немца распространился запах недавно съеденного завтрака.

Кабуо сидел и внимательно рассматривал свое отражение. Лицо было тем, что не поддавалось контролю. Его черты сложились уже на войне, и Кабуо вернулся в мир зажатым изнутри, таким, каким и ощущал себя. Потом, после войны, он все вспоминал о немецком парне, умиравшем на холме, чувствовал собственное сердцебиение, когда приседал, опираясь о дерево, и пил из фляги, а в ушах звенело и ноги дрожали. Как мог он объяснить жителям Сан-Пьедро свою холодность? Мир был нереальным, он был помехой для Кабуо, силившегося сосредоточиться на том парне, на туче мух, круживших над изумленным лицом, на луже крови, просачивавшейся через рубашку и уходившей в землю, на вони, на звуках орудийной пальбы с восточного холма; он и был там – и в то же время не был. После Кабуо убивал еще трижды; и хотя уже не было так тяжело, как в первый раз, все же это были убийства. Как же ему объяснить другим выражение своего лица? Посидев в камере неподвижно, Кабуо начал смотреть на свое лицо беспристрастно и тогда увидел то, что увидела Хацуэ. Он хотел донести до присяжных свою невиновность, хотел донести до них свой мятущийся дух, он сидел прямо в надежде на то, что состояние невероятной собранности отразит состояние души. Именно этому его учил отец: чем сильнее собранность, тем больше она раскрывает человека, тем яснее отражается его внутренняя суть – такой вот парадокс. Кабуо казалось, что его отрешенность от внешнего мира должна говорить сама за себя, что судья, присяжные, жители, собравшиеся на галерее, увидят в его лице лицо прошедшего войну, того, кто пожертвовал своим спокойствием ради их собственного. И теперь, вглядываясь в свое лицо, Кабуо понял, что вместо этого показался им дерзким. Он будто бы отказался от сопереживания происшедшему, не дал присяжным прочесть в своем лице движения души.

И все же, слушая свидетельские показания Этты Хайнэ, Кабуо не мог подавить в себе гнев. Его выдержка, которую он с таким тщанием взращивал в себе, не помогала, когда Этта Хайнэ бросала оскорбления в адрес отца. Кабуо захлестывало желание опровергнуть ее, оборвать, рассказав правду об отце, этом сильном, неутомимом человеке, честном до чрезмерности, добром и скромном. Но он подавил в себе это желание.

И теперь, глядя в зеркало, Кабуо видел маску. Она должна была свидетельствовать о том, что владелец ее прошел через войну и сумел справиться с ее последствиями; однако вместо этого она говорила о его надменности, о чувстве скрытого превосходства не только над судом, но и над самой смертной казнью, грозившей ему. Лицо в зеркале было тем самым лицом, которое он носил с тех пор, как война заставила его обратиться внутрь себя. И хотя он старался изменить его – носить такое лицо было тяжким бременем, – оно осталось с ним, неспособное измениться. В глубине души он знал, что виновен в убийстве, в убийстве людей на войне, и это была его вина – именно вина, он не мог подобрать другое слово, – с которой он жил постоянно и которую стремился скрыть. Хотя уже само это стремление выдавало его, и он не знал, как с этим быть. Он не мог изменить свое лицо, находясь там, в зале суда, положив руки на стол, с соседями-островитянами, сидевшими позади. Кабуо понимал – лицо его было его же судьбой; Нельс Гудмундсон сразу предупредил: «Факты есть факты, и присяжные прислушаются к ним, но еще больше они будут присматриваться к тебе. К твоему лицу, к тому, как оно изменится, когда свидетель начнет давать показания. Для них окончательным ответом станет то, каким ты предстанешь перед ними, как будешь выглядеть, как поведешь себя».

Человек этот, Нельс Гудмундсон, понравился Кабуо. Он понравился ему с того самого сентябрьского дня, когда впервые переступил порог камеры, неся под мышкой сложенную шахматную доску и коробку из-под гаванских сигар с шахматными фигурками. Достав из кармана рубашки сигару, он предложил ее Кабуо и закурил сам. Потом вытащил из коробки две шоколадки и бросил их на койку, никак, однако, не объяснив свой жест. Это был его способ делать добрые дела.

– Меня зовут Нельс Гудмундсон, я ваш адвокат, – представился он. – Суд назначил меня представлять ваши интересы. Я…

– Я не убивал, – перебил его Кабуо. – Я ни в чем не виноват.

– Послушайте, – сказал ему Нельс, – вот что я скажу вам. Об этом позже, договорились? Я уже пятьдесят лет, да что там, дольше ищу кого-нибудь с уймой свободного времени, чтобы поиграть в шахматы. Похоже, вы тот самый.

– Да, – ответил Кабуо, – но…

– Вы служили в армии, – не дал договорить ему Нельс. – А значит, отлично играете в шахматы. В шахматы, шашки, рамми, бридж, черви, домино, криббидж… А как насчет пасьянса? – поинтересовался Нельс. – Пасьянс в вашей ситуации может оказаться самое оно.

– Никогда не любил пасьянс, – ответил Кабуо. – К тому же раскладывать пасьянс в тюрьме – верный способ впасть в депрессию.

– Вот как? А я и не подумал, – удивился Нельс. – Надо вас отсюда вытаскивать, да побыстрее. – И улыбнулся.

Кабуо кивнул:

– А сможете?

– Пока что у них на вас ничего нет, Кабуо. Думаю, вы здесь временно, до суда.

– Не должно быть никакого суда, – возразил Кабуо.

– Элвин Хукс так не думает, – ответил Нельс. – Он серьезно взялся за дело – собирается доказать убийство при отягчающих обстоятельствах и настоять на смертной казни. Нам тоже стоит быть серьезными. Предстоит проделать большую работу, и вам, и мне. Но для начала давайте партию в шахматы, а?

Смертная казнь, подумал Кабуо. Он исповедовал буддизм и верил в законы кармы, поэтому ждал расплаты за убийства на войне – все возвращается к человеку, ничто не бывает случайным. В нем начал расти страх смерти. Подумав о Хацуэ, о детях, он решил, что его могут оторвать от них – он их так сильно любит, – чтобы тем самым заплатить долг убитым, оставшимся на итальянской земле.

– Садитесь на койку, – предложил он Нельсу, стараясь успокоиться. – А доску положим на тумбочку.

– Вот и отлично! – обрадовался Нельс. – Просто замечательно!

Старик неловко расставлял фигурки по полю. Руки у него были в пигментных пятнах, а кожу, казавшуюся прозрачной, изрезали вздувшиеся вены.

– Черными или белыми? – спросил Нельс.

– Преимущество и у тех и у других, – ответил Кабуо. – Выбирайте вы, мистер Гудмундсон.

– Обычно хотят сделать ход первыми, – заметил Нельс. – Интересно почему?

– Наверное, считают, что первыми лучше, – предположил Кабуо. – Верят в преимущество тактики нападения.

– А вы? Не верите?

Кабуо зажал в кулаках по пешке и завел руки за спину.

– Так будет вернее всего, – сказал он. – Остается лишь угадать.

И выбросил кулаки перед Нельсом.

– В левой, – сказал старик. – В таком деле неважно, правая или левая.

– Вам все равно? – спросил Кабуо. – Так какими же? Белыми? Или черными?

– Показывайте, – ответил Нельс и сунул сигару между зубов, задвинув высоко с правой стороны.

Зубной протез, догадался Кабуо.

Первому выпало ходить Нельсу. Оказалось, старик не был приверженцем рокировки. Не интересовала его и игра до победного конца. Его стратегией было сдавать фигуры ради позиции, жертвовать пешками в самом начале ради неуязвимой позиции на доске. Он выиграл, хотя Кабуо и видел все его ходы, старик не юлил. Игра совсем неожиданно, как-то вдруг закончилась…

Кабуо положил зеркальце на поднос и съел половину лаймового желе. Сгрыз морковины, доел сэндвич, вылил из кружки молоко и дважды наполнил ее водой. Помыл руки, снял ботинки и лег на койку. Полежав, снова встал и повернул лампочку в патроне. Потом, уже в темноте, лег, закрыл глаза и предался воспоминаниям.

Он смотрел сны наяву – дневные сны, пробуждающие, часто являвшиеся ему в тюремной камере. Он выходил за пределы стен и бродил по лесным тропинкам Сан-Пьедро, вдоль кромок полей, подернувшихся коркой осенней изморози; в памяти своей он натыкался вдруг на тропку, внезапно приводившую к буйно разросшимся кустам ежевики или зарослям ракитника. Он помнил боковые тропинки и заброшенные фермерские дороги, красными ручейками сбегавшие в долины зеленовато-белесого папоротника и низины с ядовитой скунсовой капустой. Иной раз эти тропки терялись среди отвесных скал, нависавших над морем, в другое время петляли, выводя к пляжу, где лежали могучие кедры, ольховая поросль и завитые клены, выдернутые зимними приливами, с кончиками засохших ветвей, погребенные под песком и гравием. Волны приносили на берег водоросли – густые, тягучие мотки цеплялись за поваленные деревья. Потом память Кабуо устремлялась к морским просторам, и он снова оказывался на своей шхуне, с вытравленной сетью и посреди косяка лосося; он стоял на носовой палубе «Островитянина», бриз дул ему в лицо, вода вспыхивала фосфоресцирующими огоньками, а пенистые гребни в лунном свете отливали серебром. Лежа на тюремной койке, он снова чувствовал море, шхуна качалась, вздымаясь на волнах. Закрыв глаза, Кабуо чувствовал вкус холодной соли и запах лосося в трюме, слышал звук работающей лебедки и глубокий рокот двигателя. Морские птицы тучами снимались с воды в едва забрезжившем мутном рассвете, прокладывая путь вместе с «Островитянином», возвращавшимся в это прохладное утро с уловом в полтысячи голов чавычи, с ветром, завывающим в оснастке. На консервном заводе Кабуо каждую рыбину брал в руки и только потом бросал; искрящиеся чешуей рыбины, гибкие и лоснящиеся, длиной с руку, весом в четверть его самого, хитро глядели стеклянными бусинами глаз. Он все еще чувствовал их вес на руках, а над головой зигзагами носились чайки. Когда Кабуо отчаливал, направляясь к докам, чайки следовали за ним, летя высоко, рассекая грудью ветер. Очищая шваброй палубу, он оказывался в самой гуще стаи. Он слышал крики чаек и видел, как они чертили низкие круги, кидаясь на рыбные остатки, а Марлин Тенешёльд на пару с Уильямом Ювагом палили в них; чайки отлетали и садились на воду. Эхо залпов отражалось от холмов острова. Кабуо с грустью подумал о том, что пропустил в этом году: золотистую окраску берез и ольхи, красные оттенки кленов, медно-рыжий октябрь, давку сидра, вырезанные тыквы со свечами и корзины молодых кабачков. Пропустил запах преющей листвы, неподвижное серое утро, когда с трудом выбирался на крыльцо после ночного лова, сильную, густую поросль на кедрах, шорох листьев под ногами и сами листья, сбитые в кашицу дождем. Пропустил осеннюю морось, воду, затекающую за шиворот, брызги моря в волосах – все то, о чем и не думал никогда грустить.

В августе он повез семью на остров Лангидрон. Отвязал шхуну, и они отправились к пляжу Сахарный Песок. На пляже дочери стояли в полосе прибоя, тыкали прутиками в медуз и собирали плоские диски морских ежей. Потом вся семья с Кабуо, несшим младенца на руках, углубилась в лощину. Они шли вдоль ручья и вышли к водопаду – потоку воды, низвергавшейся с поросшей мхом скалы. Семья пообедала в тени хвойных деревьев, а потом все собирали морошку. Хацуэ нашла под березами с полдюжины поганок и показала их дочерям. Грибы, объясняла она, такие белые и красивые, но есть их ни в коем случае нельзя. А вот у папоротника венерин волос, рассказывала она, показывая на растение, черные стебли блестят, даже если их вплести в корзину.

В тот день Кабуо по-настоящему восхищался Хацуэ. Она собрала стебли дикого имбиря к приправе для риса и листья тысячелистника для чая. На пляже Хацуэ заостренным прутом прочертила дугу и выкопала моллюсков. Нашла обкатанное морскими волнами стекло и окаменелую лапку краба. Потом Хацуэ окунала младенца в морскую воду. Дочери помогали отцу собирать хворост для вечернего костра. Уже в густых сумерках они вернулись на шхуну. Недалеко от берега старшая дочь закинула крючок и поймала среди водорослей тихоокеанскую треску. Кабуо разделал ее на палубе, а Хацуэ, закинув уже удочку, поймала еще одну. Ужинали в море – треской, моллюсками, рисом с имбирем и чаем из заваренного тысячелистника. Средняя дочь и младенец спали на койке, старшая дочь стояла у руля. Кабуо и Хацуэ пошли на переднюю палубу. Кабуо прижался к ней сзади, управляя снастями, пока с южной стороны не показались огни Эмити-Харбор. Тогда Кабуо спустился в кабину, направляя «Островитянина» к приближающемуся каналу. Взял руль из рук дочери, и она прислонилась к нему. В полночь они вошли в гавань; дочь стояла рядом, склонив голову ему на руку.

Потом Кабуо вспомнились клубничные поля, еще до Манзанара, как он бродил в этом море клубники, проходя гряду за грядой, среди лабиринта усов, этой запутанной сети питающих артерий, оплетающей поля десятка ферм, виденных им с детства. Он стоял посреди грядок и собирал ягоды; было жарко и припекало шею. Он низко склонялся, а вокруг было море зелени и ягод, запах земли и аромат клубники поднимались как туман. Он трудился усердно и заполнил ягодами двенадцать плетеных корзинок в тележке. Тогда и увидел свою будущую жену – она собирала ягоды на ферме Итикава. Подошел к ней с тележкой, будто бы случайно, невзначай, а она не заметила его, поглощенная работой, склонившись над грядками. Но в последний момент глянула темными глазами, не переставая проворно собирать ягоды, казавшиеся в ее руках красными самоцветами. И пока смотрела, заполнила плетеную корзинку; три другие уже стояли в тележке. Он присел на корточки неподалеку, собирал ягоды и рассматривал ее – она сидела, уткнув подбородок между колен, волосы туго заплетены в длинную толстую косу, на лбу бисеринки пота, завитки волос выбились и лезли в лицо. Хацуэ было шестнадцать. Она сидела у самой земли, грудь упиралась в бедра, а на ногах – плетеные сандалии. Она была в красном муслиновом платье на узеньких бретельках. Он снова отметил про себя ее сильные загорелые ноги, гибкую спину, испарину у основания горла. Вечером он возвращался лесной тропинкой, шедшей от Южного пляжа, и свернул с пути, чтобы посмотреть на ее дом из обветшалых кедровых филенок и на поля. Поля, окруженные высокими кедрами, освещала тусклая луна. В окне оранжевым светом мигала керосиновая лампа, дверь была приоткрыта, и клин света падал на крыльцо. Пели сверчки, ночные жабы, ворчала собака, хлопало белье под дуновениями ночного ветерка. Он снова вдохнул запах клубничных кустов, запах сырой древесины кедра и соленой воды. Хацуэ прошла в его сторону, поскрипывая сандалиями, неся ведро с очистками к компостной куче, и на обратном пути прошла между рядов малины. Он смотрел, как она придержала рукой волосы, а другой поискала сладкую ягоду, шурша стеблями. Хацуэ то и дело приподнималась на носках, отрывая пятки от сандалий. Сунула малину в рот и, все придерживая волосы, потянула еще несколько ягод, отделяя от сердцевины; стебли согнулись дугой. Он стоял и смотрел, представляя, что, если бы поцеловал ее сейчас, на губах осталось бы ощущение прохлады и вкус малины.

Он видел ее такой же, какой видел на уроке истории, когда она, зажав карандаш зубами, завела руку за спину и запустила пальцы в густые волосы. Она шла по коридору, прижимая учебники к груди, в плиссированной юбке, в свитере с узором из ромбов, в белых носках, приспущенных до блестящих черных пряжек туфель. Она глянула на него и тут же молча отвела взгляд; он прошел мимо.

Кабуо вспомнился Манзанар, пыль в бараках, в хибарах из толя и столовой; даже на хлебе чувствовался песок. В лагерном огороде они выращивали баклажаны и салат-латук. Платили им мало, часы работы тянулись и тянулись, им втолковывали, что они обязаны трудиться усердно. Поначалу они с Хацуэ говорили о всяких пустяках, потом стали вспоминать поля Сан-Пьедро, аромат созревающей клубники. Кабуо полюбил ее, и полюбил не только за красоту и изящество – он понял, что у них одна и та же мечта, и это лишь укрепило его чувство к ней. Они поцеловались за грузовиком, и влажный, теплый поцелуй Хацуэ, хоть и мимолетный, приблизил ее, прежде недосягаемую, к нему, к миру смертных. Любовь Кабуо сделалась еще глубже. Работая в огороде, он проходил мимо нее и на мгновение обхватывал за талию. Она быстро сжимала его руку, мозолистую и твердую, он сжимал в ответ ее, и вот они уже снова пололи сорняки. Ветер задувал песок в лицо, сушил кожу, а волосы становились жесткими, как проволока. Кабуо вспомнилось выражение лица Хацуэ, когда он сказал ей, что записался добровольцем. Это еще не конец, сказала она, хотя все равно ужасно, ведь он может не вернуться или вернуться, но совсем другим. Кабуо ничего тогда не обещал ей, он не мог знать наверняка, каким вернется и вернется ли вообще. Он убеждал Хацуэ, что обязан пойти на войну, что это дело чести, что он должен исполнить долг, налагаемый на него военным временем. Поначалу Хацуэ отказывалась понимать его, говоря, что долг не так важен, что любовь важнее и он, Кабуо, наверняка думает так же. Но Кабуо стоял на своем. Любовь была чем-то очень глубоким и означала саму жизнь, но долг требовал выполнения. Он не мог не подчиниться, иначе оказался бы недостоин ее.

Хацуэ отвернулась от него, отдалилась, три дня они не разговаривали. Наконец в сумерках, когда она была в огороде, он подошел к ней и сказал, что любит ее больше всего на свете и надеется, что она его поймет. Он ничего больше не просил, просил только принять его таким, какой он есть, как устроена у него душа. Хацуэ стояла с мотыгой в руках; она ответила, что госпожа Сигэмура учила ее – характер определяет судьбу. Ему придется сделать то, что он должен, а ей – то, что должна она.

Кабуо кивнул и усилием воли подавил свои чувства. Повернувшись, он пошел между грядок с баклажанами. Отойдя на двадцать ярдов, он услышал, как Хацуэ окликнула его и спросила, женится ли он на ней до отъезда. «Почему ты хочешь выйти за меня замуж?» – спросил он ее тогда. И она ответила: «Чтобы владеть частичкой тебя». Хацуэ бросила мотыгу, подошла к нему и обняла. «Таков мой характер, – прошептала она. – Моя судьба теперь любить тебя».

То была, как он теперь понимал, военная свадьба, сыгранная в спешке, потому что выбора не было и оба чувствовали, что поступают правильно. Они знали друг друга совсем недолго, хотя Кабуо давно восхищался ею, любуясь издалека. Когда он задумался об этом, ему показалось, что их союз был предначертан. Его родители одобрили выбор, ее тоже, и Кабуо с легкой душой отправился на войну, зная, что Хацуэ ждет его и дождется. И дождалась – убийцу. Она боялась, что он придет к ней другим, и страх ее сбылся.

Перед глазами Кабуо встало лицо отца, ему вспомнился меч, который отец хранил в деревянном сундуке еще до Пёрл-Харбора. Это был меч катана, изготовленный оружейных дел мастером Масамунэ; говорили, что меч хранится в семье Миямото уже шесть столетий. Отец оборачивал его материей, это было боевое оружие, без всяких украшений. Красота заключалась в простоте линий; даже деревянные ножны были выдержаны в стиле строгом, без изысков. Однажды ночью отец взял меч и вместе с остальными вещами – тренировочными мечами кэндо, шнуром сагэо для ножен, поясом-оби, алебардой нагината, штанами хакама и деревянным мечом боккэн – закопал на клубничном поле; тщательно завернув вещи, он опустил их в яму и туда же положил динамитные шашки, с помощью которых корчевал на участке пни, а также ящик с японскими книгами и свитками, фотографию, на которой был изображен Кабуо в Центре японской общины, облаченный в феодальные одежды бугэйся[24] и вращающий шестом кэндо.

Кабуо начал тренироваться с кэндо, когда ему исполнилось семь. Однажды в субботу отец отвел его в зал, где в углу было оборудовано додзё[25]. Они опустились на колени в задней части зала, перед нишей, где в строгом порядке были расставлены маленькие пиалы с рисовой крупой. Кабуо научился тогда кланяться, сидя на коленях. Пока он сидел, опираясь на пятки, отец неторопливо рассказывал ему о понятии дзэнсин[26], которое мальчик понял как необходимость быть постоянно бдительным. Отец закончил объяснение, дважды выкрикнув: дзэнсин! дзэнсин! Затем снял со стены деревянный шест и, прежде чем Кабуо успел что-либо сообразить, ткнул его в солнечное сплетение.

– Дзэнсин! – напомнил Дзэнъити, пока сын хватал воздух ртом. – Разве ты не говорил мне, что понял?

Отец сказал, что, если Кабуо будет изучать кэндо, с него и спрос будет иной, больше, чем с обычного человека. Не передумал ли он и так же тверд в своей решимости учиться? Выбор за ним, пусть хорошенько все обдумает.

Когда Кабуо исполнилось восемь, отец впервые вложил ему в руки оружие – боккэн. Июльским утром, после того как была собрана вся клубника, они стояли посреди поля. Боккэн, изогнутый меч из вишневой древесины, длиной в три фута, принадлежал еще прадеду Кабуо, самураю. После реставрации Мэйдзи[27], когда запретили ношение мечей, дед стал фермером на государственных рисовых полях острова Кюсю. Вскоре он присоединился к двум сотням восставших самураев, засевших в крепости Кумамото. Они образовали «Союз божественной бури». Выдержав трехдневный пост, самураи с мечами наголо напали на правительственные войска. Солдаты с ружьями открыли залповый огонь и расстреляли всех; оставшиеся двадцать девять самураев совершили ритуальное самоубийство на поле боя. Среди них был и прадед Кабуо.

– Ты происходишь из рода самураев, – сказал ему по-японски отец. – Твой прадед принял смерть, потому что не мог перестать быть самураем. Такова его злая судьба – родиться в то время, когда надобность в самураях отпала. Он не мог смириться с этим – гнев на весь мир захлестнул его. Я помню, Кабуо, каким он бывал, когда гневался. Он жил с единственной целью – свергнуть императора Мэйдзи. Когда вышел приказ, запрещавший носить мечи открыто, дед стал тайно убивать безвинных – государственных чиновников, людей семейных, – живших с нами по соседству и относившихся к нам по-доброму, с чьими детьми мы играли. Он вел себя необъяснимо, твердил о самоочищении, после которого даже пули императора не возьмут его. По ночам его никогда не было дома. Мы не знали, где он пропадает. Бабушка совсем отчаялась. По утрам, когда он возвращался домой, она ругалась с ним, но он ничего не объяснял. Его глаза были красными, лицо – каменным. Он садился и молча ел; дома он не снимал меч, носил его за поясом. Поговаривали, что он присоединился к другим самураям, оставшимся не у дел в результате реставрации Мэйдзи. Они рыскали по дорогам, переодетые, с мечами, и убивали правительственных чиновников. Это были бандиты, воры, отступники. Я помню, как дед радовался, услышав, что убили Окубо Тосимити, конфисковавшего крепость у их предводителя и разгромившего его армию. Дед оскалил зубы в усмешке, а потом напился.

Он был отличным фехтовальщиком, – рассказывал Дзэнъити, – но в конце концов гнев переполнил его. Хотя прежде он, будучи еще человеком спокойного нрава и пребывая в согласии с самим собой, учил меня, мальчишку твоего возраста: «Цель самурая – меч, дарующий жизнь, а не меч, ее забирающий». Назначение меча – даровать жизнь, а не забирать ее. Если научишься сосредоточению, в совершенстве овладеешь боккэном, – учил Кабуо отец. – У тебя все есть для этого. Нужно только твердое желание учиться сейчас, когда тебе восемь.

– Я буду учиться, – ответил Кабуо.

– Я знал, что ты так скажешь, – ответил отец. – Ну-ка, что с твоими руками?

Кабуо переменил положение рук.

– А ноги? – продолжал отец. – Передняя слишком завернута внутрь. И не опирайся так сильно на заднюю.

Они начали отрабатывать вертикальный удар, двигаясь между клубничных грядок, – мальчик нападал, отец защищался; оба двигались слаженно.

– Боккэн ударяет, – объяснял отец, – и ранит в бедро или живот; ты должен напрячь мускулы живота. Нет, так зажимаются колени, а они во время удара не должны терять подвижность. Локти остаются расслабленными, иначе удар не получится, энергия всего тела не передастся боккэну. Бедра пониже, колени и локти расслаблены, живот напряжен… удар… поворот… снова удар…

Отец показывал Кабуо, как держать деревянный меч, чтобы запястья оставались подвижными. Прошел час, пора было работать, и они отложили боккэн. С тех пор каждое утро Кабуо тренировал удары кэндо: вертикальный взмах, разрубающий голову человека вдоль переносицы, по глазу с обеих сторон, раскраивая череп; четыре удара наискось, слева направо, вверх и вниз, пронзающие человека между ребер или легко отделяющие руку от туловища; горизонтальный удар слева, приходящийся как раз повыше бедра, и, наконец, самый распространенный в кэндо удар, выпад по горизонтали с мечом в правой руке – меч с огромной силой опускается на голову противника слева.

Кабуо тренировался до тех пор, пока удары не стали выходить у него естественно, не стали частью его самого, пока боккэн не сделался продолжением руки. Когда ему исполнилось шестнадцать, в Центре японской общины не осталось уже никого, способного противостоять ему. Из той горстки взрослых, для которых кэндо было серьезным увлечением, никто не мог тягаться с ним, далее отец, без стыда признавший превосходство сына. Многие в «Кэндо-клубе» говорили, что Дзэнъити, несмотря на преклонный возраст, оставался самым лучшим фехтовальщиком, его техника была чище в сравнении с техникой сына, но Кабуо обладал более крепким бойцовским духом и готов был, призвав в помощь темную сторону своей души, сражаться до окончательной победы.

Только убив четырех немцев, Кабуо понял, что имели в виду другие, умудренные возрастом, и как глубоко убитые проникли в его душу. Он был воином, и эта темная ярость была у семьи Миямото в крови; Кабуо суждено передать ее следующему поколению. История о прадеде, безумном самурае, была и его собственной историей, теперь он понимал это. Иной раз, когда Кабуо чувствовал, как в нем закипает гнев из-за отнятой земли, он собирал этот гнев внутри, выходил во двор и, вооружившись шестом кэндо, принимался оттачивать черный танец своего искусства. После войны Кабуо видел только тьму, и в мире, и в собственной душе, во всем, кроме клубничных полей, жены и трех детей, сына и дочерей, трех даров. Он чувствовал, что ничем не заслужил такое счастье, и глухой ночью, когда его одолевала бессонница, он представлял, как напишет им записку, рассказав все-все о своем грехе. Как уйдет от них, будет страдать в одиночестве и страдание затопит гнев. Ярость угаснет и освободит его для размышлений о собственном предназначении и следующей жизни, предначертанной великой чередой перерождений.

Сидя в камере, обвиняемый в убийстве Карла Хайнэ, Кабуо думал, что наконец нашел то, к чему так стремился. Потому что страдал в этой камере от страха перед неотвратимо надвигающимся судом. Возможно, в этом теперь его судьба – заплатить за жизни, отнятые у других в приступе ярости. Такова природа причины и следствия, таково непостоянство всех вещей. Что за загадка эта жизнь! Все связано между собой непостижимым предначертанием; Кабуо размышлял об этом в темной камере, и сознание его прояснялось все больше и больше. Непостоянство, причина и следствие, страдание, стремление, ценность жизни. Каждое существо, пребывающее в сознании, стремится прорвать скорлупу индивидуальности и определенности. У него было достаточно времени, чтобы направить страдание по пути вверх, в сторону освобождения, к которому он будет идти еще много-много жизней. Ему необходимо сделать все, чтобы пройти как можно больше и смириться с тем, что вершина его грехов слишком высока, чтобы перевалить ее в срок, отпущенный этой жизнью. Он продолжит восхождение в следующем, даже последующем рождении, и страдания его будут только умножаться.

Глава 12

За окном дул, не переставая, северный ветер, заметая снегом здание суда. К полудню на город выпало три дюйма снега, но такого мелкого, что едва ли про него можно было сказать, что он выпал; снежинки повисли ледяной взвесью, дыханием призраков, перемещаясь вверх-вниз по улицам Эмити-Харбор: бесовская пудра, заиндевевшие клочья облаков цвета слоновой кости, скрученные завитки белого дыма. К полудню запах с моря улетучился, оно подернулось туманом и как будто уменьшилось; видимость ухудшилась, повсюду мельтешил снег, и невозможно было ничего разглядеть; ноздри отважившихся выйти из дому жег сильный мороз. Снег взметывался у них из-под ног, когда они брели к зеленной лавке Петерсена, в резиновых сапогах и наклонив головы. Когда же они поднимали головы, щурясь на белизну, покрывшую все, ветер швырял в них снег, и они переставали видеть.

Исмаил вышел из суда и побрел без цели, восхищаясь падающим снегом, стараясь запомнить его красоту. Суд над Миямото Кабуо побудил его снова погрузиться в воспоминания…

Почти четыре года они с Хацуэ приходили к тому кедру и обнимались, счастливые, – им, молодым влюбленным, этого хватало. Они расстилали поверх подушки мха пальто и долго оставались внутри, уходя уже после сумерек, а по выходным встречались у кедра днем. Кедр источал аромат, которым пропитывались их одежда и они сами. Забираясь в дупло, они глубоко вдыхали, затем ложились и ласкали друг друга. Жар прикосновений, мягкое скольжение губ и языков, кедровый аромат, уединенность, шелестящий снаружи дождь – все это создавало у них иллюзию исчезнувшего мира; не было никого, только они вдвоем. Исмаил крепче прижимал к себе Хацуэ, и она отвечала ему, приподнимаясь со мха и разводя под юбкой ноги. Исмаил ощущал ее грудь, чувствовал резинку трусиков под одеждой, а она проводила рукой по его животу, груди, спине. Иногда по дороге домой Исмаил останавливался в глухом лесном уголке и, поскольку иного выхода у него не было, удовлетворял себя рукой. Прикасаясь к себе, он представлял Хацуэ. Закрывал глаза и прислонялся к дереву; после ему становилось и легче, и в то же время тяжелее.

Ночами Исмаил порой мечтал с закрытыми глазами, представляя их с Хацуэ свадьбу. Мечта не казалась ему несбыточной – можно уехать куда-нибудь, где она могла бы осуществиться. Исмаилу нравилось представлять себя и Хацуэ в Швейцарии, Италии, Франции… Он всем своим существом отдался любви, он поверил, что чувства его к Хацуэ предопределены. Им суждено было встретиться на пляже еще детьми и потом навсегда остаться вместе. Иначе и быть не могло.

В дупле они болтали о чем угодно, споря с жаром и подолгу, как это водится у подростков; Исмаил узнал, что Хацуэ бывает в самом разном настроении. Временами она приходила холодная и неразговорчивая, и ему казалось немыслимым достучаться до нее. Даже когда он обнимал Хацуэ, в ее сердце оставался уголок, куда вход ему был заказан. Порой он отваживался заговорить с ней, давая понять, как это больно, когда она не открывается ему целиком. Хацуэ же объясняла, что от природы сдержанна и не в силах переделать себя, что так ее воспитали, отучив от чересчур бурного проявления чувств. Но это совсем не значит, что в сердце у нее пустота. Молчание, говорила она Исмаилу, наполнится для него смыслом, когда он научится прислушиваться к нему. И все же Исмаил думал, что любит Хацуэ сильнее, чем она его, и мысль эта постоянно тревожила его.

Еще он узнал, что в жизни Хацуэ есть место и религии; в детстве Исмаил об этом только догадывался. Как-то он заговорил с ней об этом, и она призналась, что старалась запомнить основные принципы своей веры. К примеру, что все в жизни преходяще – она размышляла об этом каждый день. Для человека важно взвешивать любой свой поступок, объясняла Хацуэ, потому что поступок влияет на будущее души. Она призналась, что испытывает угрызения совести от того, что тайно встречается с ним, обманывая отца и мать. Она знала, что впереди ее ожидает наказание, что нельзя так долго обманывать и избежать потом расплаты. Исмаил не соглашался, доказывая, что Бог не считает их любовь чем-то дурным и греховным. Бог, отвечала ему Хацуэ, это нечто личное; только ей самой дано понять, что ждет от нее Бог. Важен мотив поступка – то, что побудило ее скрыть от родителей встречи с ним, Исмаилом. Вот о чем она все время думает – как определить для себя этот мотив?

В школе Исмаил делал вид, будто незнаком с ней, искусно имитируя безразличие; этому его научила Хацуэ. Она была мастером по части всяческих притворств – проходила в коридоре мимо, одетая в клетчатую блузку, аккуратно заправленную, с рукавами-фонариками и кружевным воротничком, с бантом в волосах, в плиссированной юбке, прижав учебники к груди, и совершенно не замечала его. Первое время Исмаил воспринимал это очень болезненно. Разве можно так умело изображать безразличие, в то же время не испытывая его? Однако постепенно он вошел во вкус и начал получать удовольствие от такой игры, хотя у него притворство всегда выходило искусственным, он всегда пытался поймать ее взгляд, хотя и скрывал это. Иногда Исмаил даже бросал ей в конце занятий (и это тоже было частью игры):

– Привет! Ну и контрольная! Как написала?

– Даже не знаю – учила, но недоучила.

– А сочинение? Которое Спарлинг задавал?

– Написала где-то страницу.

– Я тоже. Ну, может, чуть больше.

После чего хватал учебники и выходил из класса с Шериданом Ноулзом, Доном Хойтом или Дэнни Хорбачом.

На фестивале клубники в 1941-м Исмаил смотрел, как мэр Эмити-Харбор короновал Хацуэ принцессой. Он возложил ей на голову венок и перекинул через левое плечо перевязь. Хацуэ вместе с четырьмя другими девушками прошла сквозь толпу, разбрасывая конфеты с клубничной начинкой для детей. Отец Исмаила – владелец, издатель, редактор, главный журналист, фотограф и наборщик газеты «Сан-Пьедро ревью» – был особенно заинтересован в этом мероприятии. Из года в год на первой странице газеты публиковалась статья, завершавшаяся портретом коронованной красавицы и искренними признаниями выбравшихся на пикник семейств («Молтоны с Охранного мыса в восторге от фестиваля клубники, прошедшего в субботу»), а также редакционной статьей или стандартной по содержанию заметкой, выражавшей благодарность местным устроителям торжества («Эду Бэйли, Луи Дункирку и Карлу Хайнэ-старшему, без которых не состоялся бы фестиваль, и…»). Артур расхаживал среди празднующих в галстуке-бабочке и подтяжках, низко надвинув на лоб шляпу с круглой плоской тульей и загнутыми кверху полями; на шее его был толстый кожаный ремень с огромным фотоаппаратом. Пока отец фотографировал Хацуэ, Исмаил стоял рядом; улучив момент, когда тот посмотрел в объектив, Исмаил подмигнул Хацуэ, и она едва заметно улыбнулась.

– Соседка наша, – похвалился тогда отец. – Южному пляжу есть чем гордиться.

В тот день Исмаил был с отцом: сначала они перетягивали канат, потом играли в «трехногий забег»[28]. Платформы, убранные к фестивалю папоротником, цинниями и незабудками, с принцессой и королевским двором, увитые вишневыми и еловыми ветками на опорах, проплывали как корабли перед оценивающими взглядами членов судейского комитета, включавшего мэра, председателя торговой палаты, начальника пожарной службы и Артура Чэмберса. И снова Исмаил стоял рядом с отцом, а Хацуэ проплывала мимо и, величественно поводя скипетром из гофрированной бумаги, приветствовала зрителей. Исмаил помахал ей и засмеялся.

Наступил сентябрь; они перешли в последний, выпускной класс. Все вокруг замерло, окрасилось в серые тона. Отдыхающие, приезжавшие на лето, снова вернулись в город; низко нависали облака, по ночам опускался туман, во впадинах между холмами тянулась легкая дымка, дороги развезло. Пляжи опустели, среди скал остались лежать пустые раковины, в безлюдных магазинах воцарилась тягостная тишина. К октябрю Сан-Пьедро сбросил маску разбитного гуляки и предстал оцепенелым, вгоняющим в сон лежебокой, чья зимняя постель застелена влажным зеленым мхом. Машины месили грязь вперемешку с гравием, двигаясь со скоростью двадцать – тридцать миль в час, похожие на медлительных жуков под нависавшими ветвями деревьев. От приезжих из Сиэтла остались лишь воспоминания и суммы на сберегательных счетах. Огонь в очагах был разведен, топливо запасено, книги с чердаков принесены, а одеяла заштопаны. Сточные канавы заполнились ржавыми сосновыми иглами и ольховыми листьями, источавшими резкий запах; в водосточные трубы устремились зимние дожди.

Одним осенним днем Хацуэ рассказала Исмаилу об уроках госпожи Сигэмура, о тех наставлениях, которые японка дала ей, тринадцатилетней девочке, – выйти замуж за молодого человека своего крута, за японца из хорошей семьи. Хацуэ снова призналась, что ей мучительно сознавать свой обман. Эта тайная жизнь, которую она скрывает от родителей и сестер, наводит на мысли о предательстве, ужасном предательстве, другого слова и не подобрать. Снаружи капли дождя просачивались через шатер кедровых ветвей и падали на заросли плюща, покрывавшего землю. Хацуэ сидела, прижавшись щекой к коленкам, и выглядывала в щель дупла; ее волосы были заплетены в косу, спускавшуюся по спине.

– В этом нет ничего ужасного, – убеждал ее Исмаил. – Глупости какие! С чего ты взяла? Это мир ужасен, Хацуэ, – прибавил он. – Не стоит забивать себе голову.

– Все не так просто, Исмаил, – возразила Хацуэ. – Я каждый день лгу своим. Иногда мне кажется, что еще немного – и я сойду с ума. Иногда мне кажется, что так не может больше продолжаться.

Потом они лежали рядом на мхе, заведя руки за голову, глядя вверх на потемневшую древесину кедра.

– Так не может больше продолжаться, – прошептала Хацуэ. – Неужели ты никогда не задумывался об этом?

– Да, ты права, – согласился Исмаил.

– Как же нам быть?

– Не знаю, – ответил Исмаил. – Похоже, ответа нет.

– Ходят слухи, – сказала Хацуэ, – что один рыбак видел немецкую подлодку совсем рядом с островом. Подлодку с перископом; он шел за ней с полмили. Как думаешь, это правда?

– Нет, – успокоил ее Исмаил. – Байки, да и только. Люди боятся, вот и верят всяким россказням. Это всего лишь страх, ничего больше. Просто всем страшно.

– Мне тоже страшно, – призналась Хацуэ. – Сейчас всем страшно.

– Меня призывают, – сказал Исмаил. – Ничего не поделаешь, придется идти.

Они сидели внутри кедра и думали о войне, но она все же казалась слишком далекой. Здесь, в дупле дерева, она не тревожила их; им казалось, что они невероятно счастливы, живя тайной жизнью. Поглощенные друг другом, жаром тел, смешением запахов, сплетением рук и ног, они были защищены от правды жизни. И все же по ночам Исмаил иногда не мог заснуть, потому что в мире шла война. Тогда он в мыслях устремлялся к Хацуэ и думал о ней до тех пор, пока не начинал дремать; тогда война отступала, чтобы потом разлиться ужасом в его снах.

Глава 13

В буддийском храме закончилась служба, и Хацуэ стояла, застегивая пальто. В это время миссис Катанака, мать Джорджии, рассказывала о Пёрл-Харборе.

– Плохо, очень плохо, – говорила она. – Воздушная бомбардировка. Японские самолеты все разбомбили. Для нас это плохо, просто ужасно. По радио только об этом и говорят. Все время Пёрл-Харбор.

Хацуэ плотнее застегнула ворот и посмотрела на родителей. Отец, помогавший матери одеться, стоял и растерянно моргал, глядя на миссис Катанака.

– Не может быть, – произнес было он, но тут же поправился: – Хотя… может.

– Да, – подтвердила миссис Катанака. – Послушайте радио. Разбомбили Гавайи. Утром.

В кухоньке рядом с приемной они стояли вместе с семьями Катанака, Итихара, Сасаки и Хаясида и слушали радио. Никто ничего не говорил, просто стояли и слушали. Так продолжалось минут десять – никто не шелохнулся, все стояли, опустив головы, прислушиваясь к голосу диктора. В конце концов отец Хацуэ принялся ходить взад-вперед, почесывая голову и потирая подбородок.

– Пожалуй, мы пойдем, – сказал он.

Дома они снова слушали радио, – пятеро сестер и родители. Радиоприемник оставался включенным весь день, до позднего вечера. То и дело звонил телефон, и отец, говоря на японском, обсуждал случившееся с господином Осиро или господином Ниси. И сам звонил. Позвонит, почешет голову и снова слушает радио.

Господин Осиро позвонил еще раз и рассказал отцу Хацуэ, что в Эмити-Харбор один рыбак, Отто Виллец, поставил у входа в кинотеатр Итияма Сигэру лестницу и выкрутил лампочки под шатром. Пока он выкручивал, двое других помогали ему, поддерживая лестницу, и изрыгали проклятия в адрес семьи Итияма. Выяснив, что их нет, Отто Виллец с дружками отправился на улицу Лундгрена, остановил пикап перед домом Итияма и жал на сигнал до тех пор, пока Сигэру не вышел на крыльцо. Виллец обозвал Сигэру грязным япошкой и грозил перебить все лампочки в его кинотеатре – он что, не знает, что объявили затемнение? Сигеру ответил, что нет, не знает, спасибо, что сообщили; он поблагодарил их за то, что они выкрутили лампочки. На оскорбления Отто Виллеца он не обращал внимания.

В десять часов господин Осиро позвонил снова и рассказал, что вокруг всего городка расставлены вооруженные посты на случай нападения японцев. Мужчины с ружьями укрылись за бревнами вдоль пляжа с южной и северной сторон. Организована оборона острова, и прямо сейчас у охотничьего домика Мейсонов собираются люди. В восемь там проезжали Оцуба и видели не меньше сорока легковых машин и пикапов, припаркованных вдоль дороги. Говорят, три-четыре рыбачьи шхуны патрулируют воды Сан-Пьедро. Господин Осиро видел, как прямо рядом с его домом у бухты Полумесяца на приливной волне покачивалась шхуна с заглушенным двигателем и выключенными ходовыми огнями; ее силуэт едва виднелся в темноте. Отец Хацуэ, говоря по-японски, спросил у господина Осиро, правда ли, что пришли подводные лодки, и действительно ли японцы вторглись в Орегон и Калифорнию.

– Все может быть, – ответил господин Осиро. – Будь готов ко всему, Хисао.

Отец Хацуэ достал из кладовки ружье и поставил незаряженным в углу гостиной. Еще он достал коробку зарядов для охоты на белок и сунул три пули в карман рубашки. Затем выключил свет повсюду, кроме одной комнаты, и завесил окна простынями. Слушая радио, он то и дело вставал, подходил к окну и, отогнув край простыни, вглядывался в клубничные поля. Потом выходил на крыльцо, прислушивался и поднимал голову кверху, высматривая самолеты. Самолетов не было, однако из-за туч они вполне могли подлететь незаметно.

Все легли, но никто не спал. Утром в школьном автобусе Хацуэ, проходя к своему месту мимо Исмаила, посмотрела прямо на него. Исмаил обернулся и кивнул. У водителя автобуса, Рона Ламберсона, из-под сиденья торчала газета из Анакортеса; на каждой остановке он широким жестом распахивал дверцу автобуса и, пока дети молча садились, прочитывал колонку.

– Вот так дела, – бросил он через плечо, когда автобус ехал по Мельничному ручью. – Японцы атакуют по всему фронту, не только в Пёрл-Харборе. Воздушные налеты по всему Тихому океану. Рузвельт, конечно, объявляет войну, а вот как быть с налетами? Весь флот уничтожен, такие дела. На Гавайях и в других местах ребята из ФБР арестовывают японцев-предателей. И свозят в Сиэтл, так-то. Арестовывают шпионов и все такое. Правительство заморозило банковские счета японцев. Да, а вот и главное – на сегодня по всему побережью объявлено затемнение. Военно-морское командование считает, что есть угроза нападения с воздуха. Не хочу вас пугать, ребятишки, но очень даже может быть – у нас же передающая станция, та, что на Агатовом мысе, причем военно-морская. Радиоприемники отключат с семи вечера и до утра, чтобы японцы не засекли сигнал. Всех просят не впадать в панику, а завесить окна чем-нибудь черным и оставаться дома.

В школе уроков не было – все слушали радио. Убито две тысячи человек. Голоса дикторов звучали сурово и безрадостно; они говорили с едва сдерживаемым напряжением. Старшеклассники сидели с закрытыми учебниками и слушали: объяснения военного моряка о том, как тушить зажигательные снаряды; сообщения об очередных японских налетах; речь Рузвельта перед Конгрессом; заявление министра юстиции и генерального прокурора об аресте японских корреспондентов в штатах Вашингтон, Орегон и Калифорния. Мистер Спарлинг, школьный преподаватель, мрачный и не находящий себе места, уныло вещал об одиннадцати месяцах, проведенных им во Франции во время Первой мировой. Он выразил надежду на то, что молодые люди из его класса отнесутся к своему военному долгу со всей серьезностью и сочтут за честь сразиться с этими японцами, отплатить им.

– Война – грязное дело, – сказал он. – Но это они развязали ее. Они сбросили бомбы на Гавайи воскресным утром. Подумать только, воскресным утром!

Преподаватель покачал головой, включил радио и с мрачным видом оперся о классную доску, скрестив руки на узкой груди.

К трем часам дня отец Исмаила напечатал и разослал первое в истории Сан-Пьедро военное приложение на одной странице с заголовком «Остров к обороне готов!».

«Вчера поздно вечером, всего через несколько часов после внезапно начавшейся войны между Японией и Соединенными Штатами, на острове Сан-Пьедро были проведены мероприятия с целью противостояния, по крайней мере на начальном этапе, возможным бомбардировкам с воздуха или другим чрезвычайным действиям.

Вчера днем особый уполномоченный Ричард А. Блэкингтон созвал заседание комитета сил местной обороны. Заседание проходило в охотничьем домике Мейсонов; присутствовали заместители всех отделений. Было вынесено следующее решение: ввести систему оповещения о возможных налетах с воздуха (подробно об этом далее). Оповещение будет происходить с помощью церковных колоколов, заводских гудков и автомобильных сигналов.

Руководители сил местной обороны, полагая, что „ожидать можно всякое“, призвали жителей острова быть готовыми по первому же требованию погасить свет.

Бригада перехватчиков, сформированная из островитян, будет нести дежурство круглосуточно. Члены японской общины Сан-Пьедро присягнули на верность Соединенным Штатам.

Втрое усилена охрана военно-морской передающей станции на Агатовом мысе, а также охрана компании железнодорожных и морских путей сообщения. Представители Тихоокеанской телефонно-телеграфной компании и энергетической компании на Пьюджет-Саунд заявили, что будут приняты меры по защите средств связи и производственных мощностей, расположенных на острове.

Предполагается переправить на остров противопожарное оборудование, отправленное на зимнее хранение в Анакортес.

На заседании комитета сил местной обороны выступил лейтенант Р. Б. Клосон, заместитель начальника передающей станции на Агатовом мысе Л. Н. Чэннинга. Заместитель сообщил, что военно-разведывательные части контролируют ситуацию и принимают все необходимые меры против шпионов и диверсантов. „Сразу же после поступления информации о нападении на Пёрл-Харбор передающая станция перешла на работу в режиме военного времени, – сказал лейтенант Клосон. – Однако, несмотря на помощь со стороны военных сил, гражданское население острова со своей стороны обязано принимать меры для предотвращения актов диверсии или бомбовых ударов, нацеленных на жилые и рабочие помещения“.

На вчерашнем заседании комитета местной обороны присутствовали следующие члены комитета: Билл Ингрэм, ответственный за средства связи; Эрнст Тингстад, ответственный за средства передвижения; миссис Томас Маккиббен, ответственная за медицинские средства; миссис Кларенс Вукстич, ответственная за продовольственные запасы; Джим Миллерен, представитель вспомогательного отряда полиции; Эйнар Петерсен, ответственный за пути сообщения и инженерные устройства; Ларри Филлипс, представитель вспомогательного отряда пожарных, и Артур Чэмберс, ответственный за связи с общественностью.

Также присутствовали майор О. В. Хочкинс, председатель отдельного совета местной обороны, Барт Юхансон, помощник майора Хочкинса, и С. Остин Кони, ответственный за организацию группы перехвата».

Внизу страницы крупным жирным шрифтом было напечатано обращение комитета местной обороны: «По сигналу продолжительного колокольного звона, автомобильных сигналов и гудков компании железнодорожных и морских путей сообщения гражданам предписывается немедленно выключить свет. Выключению подлежит постоянное ночное освещение, например витрин магазинов, находящееся в зоне досягаемости. Электричество должно оставаться отключенным до сигнала отбоя, полностью повторяющего сигнал о воздушном налете».

В приложении также приводилось требование Ричарда Блэкингтона использовать колокольный звон и автомобильные гудки исключительно в соответствии с системой оповещения воздушных атак. Миссис Томас Маккиббен, ответственная за медицинские средства, призвала островитян с многоместными легковыми автомобилями, пригодными для использования в качестве машин скорой помощи, обращаться к ней по адресу Эмити-Харбор, 172-Р; она же занималась регистрацией медсестер и тех, кто прошел курс оказания первой медицинской помощи. И, наконец, шериф острова, Джеральд Лундквист, обратился к островитянам с просьбой немедленно сообщать о любой подозрительной либо диверсионной деятельности прямо в его управление.

В своем военном приложении Артур также напечатал статью «Главы японской общины присягают на верность Америке», в которой фермеры Нагаиси Масато, Уэда Macao и Миямото Дзэнъити сделали заявление о том, что все японцы на острове готовы встать на защиту американского флага. Они выступили от имени японской Торговой палаты, Союза японо-американских граждан и Центра японской общины; в статье говорилось, что они присягнули «немедленно и без всяких оговорок», а мистер Уэда заявил, что «если они заметят признаки диверсии или шпионажа, то первыми сообщат властям».

Артур также подготовил материал для постоянной редакционной колонки «Поговорим начистоту»; статью он закончил к двум ночи, усталый, примостив рядом с пишущей машинкой свечу.

«В понедельник утром, восьмого декабря 1941 года, жители острова Сан-Пьедро столкнулись с чрезвычайной ситуацией, явившейся отголоском того, над чем они, эти жители, не имели никакого контроля.

И в самом деле, настало время поговорить начистоту о том, что представляется важным каждому из нас.

На нашем острове живут около восьмисот человек, то есть сто пятьдесят семей, чьи кровные узы связывают их с нацией, предпринявшей действия, идущие вразрез со всеми принципами гуманности. Эта нация объявила нам войну и тем самым вызвала быстрые и уверенные ответные действия. Америка объединится, чтобы дать отпор силам, угрожающим нам на Тихом океане. И когда пыль сражений осядет, Америка окажется победительницей.

Пока же на наших плечах лежит тяжкое бремя, и это вызывает сильные эмоции. Однако редакция газеты считает своим долгом напомнить, что не следует поддаваться слепой, истеричной ненависти к лицам японского происхождения. Эти люди – а среди них есть и американские граждане – на самом деле преданы нашей стране и не имеют ничего общего с бывшей родиной. Они не отвечают за трагедию Пёрл-Харбора. И об этом надо помнить. Эти люди присягнули на верность Соединенным Штатам, они давно уже живут на острове и успели показать себя с лучшей стороны. Шестеро из них, молодые японцы, отправились служить в армию США. И эти люди – наши соседи. Они нам не враги, не больше, чем другие жители острова, в чьих жилах течет кровь немцев или итальянцев. И мы должны помнить об этом.

Редакция газеты призывает всех жителей острова, независимо от происхождения, сохранять в это непростое время спокойствие. Давайте жить так, чтобы потом, после войны, мы могли посмотреть друг другу в глаза с полным осознанием того, что вели себя достойно. Давайте помнить о том, что так легко забыть в безумстве военного времени, – ненависть и предрассудки неприемлемы в обществе, основанном на справедливости».

Исмаил сидел в дупле и читал статью отца. Он как раз перечитывал ее, когда в расщелину заглянула Хацуэ, в пальто и с шарфом. Забравшись внутрь, она села на мох рядом с Исмаилом.

– Отец всю ночь не спал – выпускал это приложение, – сказал Исмаил.

– А моему деньги в банке не выдают – он ведь не имеет американского гражданства, – ответила Хацуэ. – У нас наличными совсем немного осталось.

– Что же вы будете делать?

– Не знаю.

– У меня осталось двадцать долларов – из того, что заработал на клубнике, – сказал Исмаил. – Завтра я принесу в школу. Возьми их, отдавать не нужно.

– Нет, не стоит. Отец что-нибудь придумает. Я бы никогда не взяла у тебя деньги.

Исмаил повернулся к Хацуэ; он лежал на боку, опираясь о локоть:

– Такое творится… даже не верится!

– Да, в голове не укладывается, – согласилась Хацуэ. – Это несправедливо, просто-напросто несправедливо. Как они могли? И как только мы оказались втянуты во все это?

– Только не мы, – возразил Исмаил. – Это все японцы. Сбросили бомбы, да еще в воскресенье утром – никто ни о чем и не подозревал. По-моему, так это просто подло. Они…

– Посмотри на меня, – перебила его Хацуэ. – Посмотри на мои глаза, Исмаил. Мое лицо такое же, как и лица тех, кто сделал это. Понимаешь, о чем я? Мое лицо – японское. Родители приехали на Сан-Пьедро из Японии. Они до сих пор плохо говорят по-английски. Наша семья попала в беду. Понимаешь? Нас ждут большие неприятности.

– Погоди, – возразил Исмаил. – Ты же не японка. Ты…

– Слышал новости? Идут аресты. Многих хватают как шпионов. Вчера вечером кто-то остановился напротив дома Итияма и выкрикивал проклятия. Сидели в машине и сигналили. Как такое могло случиться? Как вообще до такого дошло?

– Кто выкрикивал? – спросил Исмаил. – О ком ты говоришь?

– Виллец. Отто Виллец. Дядя Джины Виллец. И с ним были другие. Их взбесил свет, горевший в кинотеатре. Итияма оставил освещение включенным.

– Бред какой-то! – возмутился Исмаил. – Все – сплошной бред.

– Они выкрутили лампочки и подкатили к его дому. Кричали ему «грязный япошка».

На это Исмаил не нашелся что ответить. Он только покачал головой.

– После школы я пошла домой, – рассказывала Хацуэ. – Отец говорил по телефону. Все беспокоятся за передающую станцию, ту самую, на Агатовом мысе. Боятся, что сегодня вечером ее будут бомбить. Мужчины с оружием собираются идти туда, устраивать засады в лесу вдоль всего пляжа. У Сирасаки на Агатовом мысе ферма; к нему приходили солдаты со станции. Забрали радиоприемник, фотоаппарат, телефон, а самого арестовали. И семье запретили покидать дом.

– Там был мистер Тиммонс, – сказал Исмаил. – Я видел его, он садился в машину. Сказал, что сначала заедет к Мейсонам, у которых организовали штаб. Они распределяют, кому за какими пляжами наблюдать. Мама сейчас красит щиты для затемнения. И целый день слушает радио.

– Все слушают радио. Моя мама от него не отходит. Сидит и слушает, а потом говорит по телефону.

Исмаил вздохнул:

– Война… Даже не верится, что война.

– Пора, – ответила Хацуэ. – Уже темнеет.

Они перешли ручеек, бежавший недалеко от дерева, и по тропинке спустились со склона. Смеркалось, в лицо дул морской ветер. Остановившись, они обнялись и поцеловались. Потом снова поцеловались, еще крепче.

– Ты только не унывай, – успокаивал ее Исмаил. – Плевать мне на то, что творится в мире. Мы не должны падать духом.

– Конечно, – ответила Хацуэ. – Обещаю, не буду.

Во вторник Исмаил помогал отцу. Отвечал на телефонные звонки в офисе на улице Андреасона, записывал сообщения. Отец попросил сына позвонить кое-кому и составил список вопросов.

– Поможешь? – попросил он Исмаила. – А то столько всего навалилось.

Исмаил позвонил на передающую станцию. Лейтенант Клосон рассказал ему, что пилот, каждый день вылетающий на разведку, заметил то, что раньше не замечал, – оказывается, грядки клубничных полей японских фермеров расположены таким образом, что указывают прямо на радиопередатчик в оконечной части Агатового мыса. И эти грядки могут запросто навести японских агрессоров прямо на цель.

– Но ведь поля появились еще тридцать лет назад, – возразил Исмаил.

– Не все, – заметил ему лейтенант Клосон.

Позвонил шериф округа. Он предположил, что у очень многих японцев в сараях и амбарах хранятся динамитные шашки, которые могут быть использованы в диверсионных целях. А у некоторых, как он слышал, имеются коротковолновые приемники. Шериф сказал, что хотел бы разместить в газете обращение – призвать фермеров по доброй воле сдать эти опасные предметы в участок. И поблагодарил Исмаила за помощь.

Артур Чэмберс напечатал обращение шерифа. Напечатал и предписание комитета сил местной обороны, в котором говорилось, что с четырнадцатого декабря жителям японского происхождения запрещается пользоваться паромной переправой. В разделе новостей Артур Чэмберс поместил заметку о том, что Ларри Филлипс принял во вспомогательный отряд пожарных двадцать четыре гражданских лица и среди них Джорджа Татибана, Фреда Ясуи и Эдварда Вакаяма.

– Да, я специально выделил этих троих, – ответил он на вопрос Исмаила. – Не каждый факт является просто фактом. Все дело в том, как его подать. Игра смысловыми оттенками, причем самыми разными, – вот что такое журналистика.

– Это не журналистика, – возразил Исмаил. – Журналистика – только лишь факты.

Он знал о журналистике из школьного учебника, и ему показалось, что отец нарушил основное правило этой профессии.

– Какие же? – спросил его отец. – Какие же факты мы тогда публикуем, Исмаил?

В следующем выпуске Артур Чэмберс напечатал предписание, обязывающее предпринимателей тушить по вечерам свет в помещениях – было Рождество, и всем хотелось осветить витрины поярче. Газета сообщала, что в канун Нового года будут устроены танцы под лозунгом «Помни о Пёрл-Харборе – это могло случиться и здесь!»; приглашаются все жители острова, а для военнослужащих вход бесплатный. В статье говорилось, что миссис Ларс Хайнеман, председатель фонда помощи Общества Красного Креста на Сан-Пьедро, предложила собрать пятьсот долларов и что община японо-американских граждан сразу же перечислила пятьдесят пять долларов – самое крупное пожертвование на данный момент. В другой статье рассказывалось о приеме в честь Роберта Сакамура, которого призывали в армию. В зале Центра японской общины были произнесены речи и устроен банкет, а в завершение мероприятия исполнен государственный гимн США «Усеянное звездами знамя».

Со страниц «Сан-Пьедро ревью» читателям напоминали о необходимости быть бдительными и не распространяться о ходе военных операций, сведениями о которых может воспользоваться враг. Островитян призывали «не говорить необдуманные вещи относительно замеченных передвижений сухопутных или морских армий». Артур сообщал, что с началом военных действий строительство на Охранном мысе первого рыболовного курорта приостановлено. Что Ник Улафсен умер, когда колол дрова, а семья Джорджа Бодина чудом не погибла от взрыва кухонной плиты, хотя миссис Бодин все же сломала руку и ногу. Родительский комитет начал кампанию по сбору бумаги, чтобы заворачивать рождественские подарки. Ассоциация фермеров Сан-Пьедро объявила о том, что встает на защиту острова, и в письме к министру сельского хозяйства заявила о своей готовности «выращивать фрукты и овощи для американских войск». Командование армейских подразделений, взывая к «чувству патриотического долга» островитян, обратилось к владельцам мулов и лошадей с просьбой поставить своих животных на учет у окружного представителя; жителей острова также убедительно просили проверить шины на своих автомобилях и ездить как можно аккуратнее – в стране не хватало запасов резины.

Военно-морской флот обратился к островитянам через газету с призывом «остановить слухи, не распространяя их дальше». Были проведены еще одни благотворительные танцы, и в качестве почетных гостей пригласили призывников с Агатового мыса. Благотворительный комитет обратился к школьному совету с просьбой выделить две аудитории старших классов под следующие благотворительные танцы; школьный совет ответил согласием, попросив, однако, письменное подтверждение в том, что не будет никакого курения и распития спиртных напитков. В помещении магазина скобяных товаров Фиска был устроен призывной пункт. На Сан-Пьедро тем временем началось сильное потепление, дороги раскисли, и машины увязали в слякоти по самое днище. Восьмидесятилетняя Эве Турман, застрявшая в «бьюике» 1936 года выпуска, появилась в лавке Петерсена по колено в глине – она две мили добиралась до городка пешком. Газета также информировала читателей о том, что правила поведения во время воздушных налетов теперь развешены на электрических столбах: необходимо сохранять спокойствие, не выходить из дому, погасить свет, лечь подальше от окон и не пользоваться телефоном. Рэй Итикава, баскетболист команды старшеклассников Эмити-Харбор, набрал пятнадцать очков, выиграв у команды из Анакортеса. Жители Уэст-Порт-Дженсен утверждают, что видели загадочное существо, светившееся на отмели, – с лебединой шеей, головой белого медведя и пастью, выдыхавшей струи пара. Когда островитяне подплыли ближе, существо исчезло в волнах.

– Неужели ты и это напечатаешь? – спросил отца Исмаил. – Ну какое там морское чудовище?

– Может, ты и прав, – ответил отец. – А помнишь, в прошлом году я печатал про медведя? Который вдруг оказался в ответе буквально за все? За сдохшую собаку, разбитое окно, пропавших кур, царапины на машинах? Понимаешь, Исмаил, загадочное существо – это новость. Факт в том, что люди видят его – это-то и есть новость.

В следующем выпуске Артур Чэмберс напечатал объявление официальных властей с призывом покупать облигации военных займов. А также напечатал другое объявление, в котором говорилось, что комитет гражданской обороны ставит на учет суда, необходимые для возможной эвакуации. Из выпуска читатели узнали, что Уильям Блэр, сын Закари и Эдит Блэр из Эмити-Харбор, закончил первый, ускоренный курс Военно-морской академии и его направили в Европу, к месту военных действий. Однажды утром на острове четыре часа не было электричества – с полдюжины военных аэростатов отвязались и повалили линии высокого напряжения. Особый уполномоченный Ричард Блэкингтон назначил ответственных за противовоздушную оборону в девяти районах, им предписывалось следить за соблюдением затемнения. В Анакортесе Блэкингтон побывал на тренировочных занятиях противохимической обороны, после чего занялся распространением соответствующих информационных листков. Тем временем детей на Сан-Пьедро переписали по классам на случай, если они окажутся разлучены с семьями. Артур Чэмберс напечатал таблицу военного департамента с обозначениями маркировок самолетов на крыльях и хвосте. А также напечатал фотографию американцев японского происхождения в городе Фресно, Калифорния, стоящих в очереди за учетными карточками.

Еще четверо японцев записались в армию США; материал об этом был дан на первой странице. Ричард Энслоу, преподаватель плотницкого дела в старших классах, подал заявление об уходе и записался добровольцем в военно-морской флот. Миссис Ида Кросс с Южного пляжа связала носки и отправила их солдатам, за что ей объявила благодарность зенитная часть под Балтимором. Береговая охрана запретила рыбный лов у западной части острова и строго наказывала тех рыбаков, которые бросали сети вблизи запретной зоны. В конце января островитяне испытали на себе временную нехватку топлива; комитет гражданской обороны издал приказ прикрутить масляные радиаторы. К фермерам обратились с просьбой сдать десять тысяч мешков – джутовых, из-под кормов или муки, – наполненных песком. Сто пятьдесят жителей острова прошли курсы оказания первой медицинской помощи под руководством работников из Красного Креста. Было объявлено о сокращении поставок в лавку Петерсена, вызванном нехваткой топлива и рабочих рук.

Однажды в газете появился такой анонимный отклик: «Похоже, ты, Артур, сочувствуешь этим японцам. Каждую неделю они у тебя на первой странице, только и пишешь, что об их патриотизме и верности, а о предательстве ни слова. Может, пора вытащить голову из песка и осмотреться – война идет! На чьей ты стороне, Артур?»

В январе пятнадцать островитян отказались от подписки на газету, в том числе Колмены с мыса Ялика и Лэнгли из Эмити-Харбор.

«Японцы эти – враги, – писал Герберт Лэнгли. – Твоя газета – оскорбление всем белым американцам, поклявшимся очистить родную землю от этой мрази! С этого дня я отказываюсь от подписки и требую вернуть деньги».

Артур так и сделал – полностью вернул подписные деньги отказавшимся, прибавив от себя письмо в любезных выражениях.

– Когда-нибудь они передумают, – предрекал он.

Но потом хозяин магазина в Анакортесе отказался от еженедельной рекламы в четверть страницы, то же сделала Лотти Опсви, владелица магазина одежды на Главной улице, потом Ларсен из лесного склада и владелец кафе в Анакортесе.

– Да ты не переживай, – успокаивал отец сына. – Если придется, мы всегда можем перейти с восьми страниц на четыре.

Артур напечатал письмо Уокера Колмана и еще одно такое же от Ингмара Сигурдсона. Лиллиан Тейлор, учительница английского в старших классах, откликнулась на них гневным обвинением в «ограниченности, очевидной в письмах мистера Уокера Колмана и мистера Ингмара Сигурдсона, двух всем известных жителей, которые, судя по всему, потеряли контроль над собой, поддавшись истеричным настроениям военного времени».

Артур напечатал и это письмо.

Глава 14

Через две недели, четвертого февраля, по полю Имада прямо к дому проехал черный «форд». Хацуэ стояла на пороге сарая и из поленницы, накрытой куском парусины, набирала кедровые щепы, складывая их в передник. Хацуэ заметила – и это ей показалось странным, – что передние фары «форда» не горели; она сначала услышала машину, а потом уже увидела ее. Машина остановилась как раз перед домом; из нее вышли двое в костюмах с галстуками. Они бесшумно захлопнули дверцы машины и переглянулись; один, верзила, поправил на себе пиджак, короткие рукава которого слишком открывали манжеты. Хацуэ молча стояла с передником, наполненным щепой; двое тем временем поднялись на крыльцо и, держа шляпы в руках, постучали. Дверь открыл отец, в свитере и сандалиях, в очках на переносице, с аккуратно свернутой газетой в руке; из-за его спины выглядывала мать.

– Федеральное бюро расследований. – Коротышка вытащил значок из кармана пиджака. – Имада Хи-сай-о?

– Да, я, – ответил отец. – Что-нибудь случилось?

– Ничего особенного, – ответил агент ФБР. – Мы получили приказ обыскать ваш дом. Понимаете? Произвести обыск. Может, пройдем в дом? Там и поговорим.

– Да, входите, – пригласил их отец.

Хацуэ отпустила передник, уронив щепу на поленницу. Те двое повернулись в ее сторону; верзила сделал несколько шагов вниз по ступеням. Хацуэ вышла из тени сарая на свет, лившийся с крыльца.

– Вы тоже пройдите в дом, – сказал ей коротышка.

Вся семья набилась в гостиную. Хацуэ с сестрами сели на диван, для фэбээровцев Хисао принес с кухни стулья. Верзила всюду сопровождал его.

– Пожалуйста, присаживайтесь, – предложил Хисао.

– Спасибо, очень любезно с вашей стороны, – ответил коротышка.

Он вынул из кармана пиджака конверт и передал его Хисао.

– Это ордер, выданный окружным прокурором. На его основании мы собираемся обыскать помещение.

Хисао взял конверт, но не распечатал его.

– Мы не предатели, – только и сказал он.

– Знаю, знаю… – ответил фэбээровец. – И все же мы вынуждены осмотреть помещение.

Пока он говорил, верзила встал, одернув манжеты. Он спокойно открыл стеклянную дверцу серванта Фудзико и взял с нижней полки пачку бумаг с музыкальным произведением для сякухати, бамбуковой флейты. Взял бамбуковую флейту Фудзико, повертел ее в руках, слишком маленьких для такого грузного, неуклюжего человека, и положил на стол. Рядом с дровяной печью стояла подставка для журналов; верзила пролистал их. Потом взялся за газету Хисао.

– К нам поступили жалобы от местных жителей – кое-кто из иностранных граждан враждебной нам страны держит на острове незаконно ввезенные предметы, – сказал коротышка. – Наш долг – обыскать помещение. И мы надеемся на ваше содействие.

– Да, конечно, – ответил Хисао.

Верзила пошел в кухню. Через дверной проем было видно, как он заглядывает под раковину и открывает дверцу духовки.

– Придется посмотреть и ваши личные вещи, – объяснил коротышка.

Он встал и забрал у Хисао конверт, положив его обратно в карман.

– Надеюсь, вы не станете возражать, – прибавил он.

Коротышка открыл многочисленные ящички шкафчика тансу, стоявшего в углу гостиной. Вынул кимоно Фудзико, шелковое, с расшитым золотой нитью поясом-оби.

– Очень красивое, – оценил он, поднося кимоно поближе к свету. – Видать, оттуда. Первоклассная вещь!

Верзила вошел в гостиную из кладовки; в одной руке он нес ружье Хисао, другой прижимал к себе четыре коробки патронов.

– Вооружен до зубов, – сказал он напарнику. – Там еще меч остался. Большой такой, старинный.

– Складывай все на стол, – распорядился коротышка. – И, Уилсон… наклей на все вещи бирки. Они у тебя с собой?

– Да, в кармане, – ответил Уилсон.

Самая младшая из сестер захныкала, закрывая лицо ладошками.

– Ну что ты, малышка, – стал успокаивать ее фэбээровец. – Не бойся. Знаешь, что я тебе скажу, напрасно ты плачешь. Вот мы тут закончим и быстренько уйдем.

Верзила, тот, которого звали Уилсоном, сходил за мечом Хисао. Затем перешел к спальням.

– Давайте просто посидим, пока Уилсон там закончит, – обратился коротышка к Хисао. – Я помечу все ваши вещи бирками, и мы загрузим их в машину. А потом пройдем к хозяйственным постройкам. Надо проверить все – таков приказ.

– Понимаю, – ответил Хисао.

Они с Фудзико взялись за руки.

– Да вы не беспокойтесь, – успокаивал их фэбээровец. – Еще немного, и мы уберемся отсюда.

Коротышка стоял у стола, помечая вещи бирками. Потом какое-то время молча ждал, нетерпеливо постукивая ногой. Поднес к губам флейту.

– Уилсон! – наконец не выдержал он. – Кончай рыться в нижнем белье!

Хохотнув, он взял ружье Хисао.

– Это придется забрать, – сказал он, как бы извиняясь. – И остальное, как вы понимаете, тоже. Они там подержат их какое-то время – понятия не имею зачем, – а потом вернут. Вернут, как только все выяснят. Такие дела. Но тут уж ничего не поделаешь – время военное.

– Эта флейта нам очень дорога, – сказал Хисао. – И кимоно, ноты… их обязательно забирать?

– Да, обязательно, – ответил фэбээровец. – Мы обязаны забрать все, что вывезено оттуда.

Хисао молчал, хмурясь. Уилсон вернулся из спальни с мрачной физиономией – он нес дневник Хацуэ.

– Ну ты и извращенец, – бросил ему коротышка. – Ладно, поехали дальше.

– Вот дерьмо! – поморщился Уилсон. – Пришлось шарить в столе. В следующий раз сам этим занимайся.

– Слушай, мы тут с… Хи-сай-о… пройдемся, – заявил ему коротышка. – А ты посиди с дамами и наклей бирки на остальное. Да веди себя повежливей, – прибавил он.

– Я всегда вежливый, – буркнул Уилсон.

Хисао и коротышка вышли; Уилсон занялся бирками. Закончив, принялся листать дневник Хацуэ, покусывая нижнюю губу.

– Принцесса на фестивале клубники, – сказал он и посмотрел на Хацуэ. – Тут, пожалуй, и загордиться недолго.

Хацуэ не ответила.

– Отличная фотография, – прибавил Уилсон. – Прямо как в жизни. Нет, правда, очень похожа.

Хацуэ промолчала. Хоть бы этот Уилсон не листал ее дневник. Она уже хотела было вежливо попросить его, но тут вошли Хисао и коротышка; фэбээровец нес ящик.

– Глянь-ка, Уилсон, – сказал он напарнику. – Динамит.

И легко водрузил ящик на стол.

Фэбээровцы покопались в ящике, насчитав двадцать четыре динамитные шашки. Уилсон смотрел, покусывая щеку изнутри.

– Поверьте, – настаивал Хисао. – Это чтобы пни корчевать… расчищать землю.

Коротышка мрачно покачал головой.

– Может, оно и так, – ответил он. – Только все равно это никуда не годится. Хранить такие штуковины, – тут он ткнул пальцем в ящик, – незаконно. Вы обязаны были сдать их.

Фэбээровцы взяли ружье, патроны, меч, динамитные шашки и снесли все в багажник. Уилсон вернулся в дом с вещевым мешком и сунул в него дневник, кимоно, ноты и, наконец, флейту.

Когда все было погружено, фэбээровцы снова присели.

– Понимаете… – начал коротышка. – Тут такое дело…

Хисао молчал. Он сидел в свитере и сандалиях и моргал, держа очки в руках. Он ждал, что фэбээровцы скажут дальше.

– Придется арестовать вас, – произнес Уилсон. – Прокатитесь с нами в Сиэтл.

Он отстегнул от пояса наручники, висевшие рядом с кобурой.

– Да ладно тебе, – урезонил напарника коротышка. – Старик из аристократов, будет вести себя примерно. К чему наручники? – И обратился к Хисао: – Вам только зададут пару-тройку вопросов. И все. Съездим в Сиэтл, вас спросят, вы ответите. И все дела.

Двое младших сестер плакали. Самая маленькая закрыла лицо руками, и Хацуэ обняла ее. Она притянула сестренку к себе и успокаивала, поглаживая по голове. Хисао встал.

– Пожалуйста, не забирать его, – заволновалась Фудзико. – Он не сделать ничего плохого. Он…

– Как знать, – заметил ей Уилсон. – Подтвердить-то некому.

– Это дня на три, не больше, – обнадежил их коротышка. – Придется, конечно, малость подождать. Доедем до Сиэтла, там его зарегистрируют, ну и все такое. Может, вернется через три дня, а может, через неделю.

– Неделя? – переспросила Фудзико. – Но что мы делать? Что вы…

– Считайте, что с вашей стороны это жертва в военное время, – прервал ее фэбээровец. – Сами подумайте, идет война, и всем приходится чем-то жертвовать. Так что отнеситесь к этому как к жертве.

Хисао попросил разрешения переодеть сандалии и взять из кладовки куртку. Хотелось бы еще захватить с собой кое-какие вещи, добавил он. Если можно.

– Можно. И то и другое, – разрешил Уилсон. – Мы подождем.

Они дали ему поцеловать напоследок жену и дочерей, попрощаться с каждой.

– Позвони Роберту Ниси, – велел жене Хисао. – Скажи, что меня арестовали.

Но когда Фудзико позвонила, оказалось, что Роберта Ниси тоже забрали. Рональда Кобаяси, Ричарда Сумида, Ода Сабуро, Като Таро, Дзюнко Китано, Ямамото Кэндзи, Джона Масуи и Роберта Ниси – всех их свезли в тюрьму Сиэтла. Всех арестовали в один вечер.

Из Сиэтла арестованных везли в вагоне с заколоченными окнами – по дороге их, бывало, обстреливали; везли в Монтану, в трудовой лагерь. Хисао каждый день писал домой: кормят не очень, обращаются нормально, по-человечески. Заставляют копать водопроводные рвы – лагерь собираются увеличить вдвое. Его распределили в прачечную гладить и складывать белье. Роберт Ниси попал на лагерную кухню.

Мать, с письмом в руке, собрала пятерых дочерей. Она снова рассказала им историю своего путешествия из Японии на борту «Кореа Мару». Рассказала, как в Сиэтле убиралась в домах, стирала простыни, испачканные в кровавой блевотине белых, чистила туалеты, забитые их испражнениями, вдыхала вонь спиртного и пота, исходившую от них. Рассказала о портовой кухне, где резала лук и жарила картошку для грузчиков, этих хакудзинов, которые смотрели сквозь нее, как будто не видя. Уже тогда ей приходилось нелегко. Она узнала, каково это – жить, умерев изнутри; жить, когда тебя не замечают. Мать хотела научить дочерей не терять при этом чувство собственного достоинства. Пока она говорила, Хацуэ сидела неподвижно, вникая в смысл ее слов. Хацуэ было восемнадцать; она и раньше слышала историю матери, но теперь она приобрела для нее гораздо большее значение. Хацуэ подалась вперед и внимательно слушала. Мать говорила, что из-за войны с Японией им придется решить для себя, кто они такие, и еще строже соблюдать японские традиции. Разве хакудзины не хотят выгнать их из своей страны? Ходят слухи, что всех японцев, живущих на побережье, выселят в принудительном порядке. Нет смысла делать вид, будто они не японцы, – по лицам все и так видно. И с этим придется смириться. Так получилось, что они в Америке и страна воюет с Японией. И выход в том, чтобы жить без ненависти к себе, хотя вокруг этой ненависти полным-полно. Чтобы чувство боли не заглушало стремление жить достойно. Мать рассказывала, что в Японии учат переносить невзгоды стойко, не жалуясь. Стойкость всегда рассматривалась как отражение внутренней жизни человека, его жизненных принципов, устремленности в будущее. Лучше смириться с несправедливостью, тяготами, старостью и смертью – все это отдельные стороны жизни. Только человеку недалекому придет в голову отрицать это, тем самым выставляя напоказ свою незрелость и принадлежность к миру хакудзинов, а не к своим. А свои, не уставала повторять Фудзико, это японцы, и доказательством тому события последних месяцев. Иначе почему арестовали отца? Пусть они, ее дочери, задумаются о той тьме, что царит в сердцах хакудзинов, и о тьме вообще. Отрицать эту темную сторону жизни все равно что считать холодную зиму иллюзией, промежуточной станцией на пути к высшей «реальности» – долгому, теплому, приятному лету, которое никогда не кончится. Но оказывается, лето ничуть не реальнее снега, тающего зимой. Так вот, сказала Фудзико, пока отца нет, пока он в лагере работает в прачечной, мы все должны жить дальше, мы должны выстоять.

– Понимаете? – спросила она дочерей по-японски. – У нас попросту нет выбора. Мы должны выстоять.

– Не все относятся к нам с ненавистью, мама, – возразила матери Хацуэ. – Зачем ты преувеличиваешь? Ты же прекрасно все понимаешь. Ты же знаешь, что разница между ними и нами не так уж и велика. Да, кто-то нас ненавидит. Но ведь не все!

– Я тебя понимаю, – ответила мать. – Да, кто-то из них и не испытывает к нам ненависти. Что же до остального… – Мать все еще говорила по-японски. – Неужели ты и впрямь считаешь, что они такие же, как мы? Что ничем не отличаются от нас? Не отличаются в чем-то самом главном?

– Нет, – ответила Хацуэ. – Не отличаются.

– Отличаются, – возразила ей мать, – и я скажу тебе в чем именно. Белых постоянно искушает их собственное «я», они не в состоянии ему противостоять. Мы же, японцы, знаем, что наше «я» – ничто. Мы постоянно сгибаем наше «я» и в этом отличаемся от белых. Вот в чем главное отличие, Хацуэ. Мы склоняем голову, кланяемся и молчим, потому что понимаем: сами по себе мы ничто, пыль на ветру. Белые же верят в свою значимость, считают свою личность самым важным, что есть в них. Белый человек стремится прочь от подобных себе, цепляется за свою исключительность; мы же стремимся к единению с всеобъемлющей жизнью. Вот они, Хацуэ, два разных пути – путь хакудзина и путь японца.

– Эти люди, которые стремятся к единению со всеобъемлющей жизнью, разбомбили Пёрл-Харбор, – возразила Хацуэ. – Если они готовы склонить голову и согнуться в поклоне, зачем же пытаются захватить другие страны? Я не принадлежу им, – сказала она. – Я принадлежу этой стране, я отсюда.

– Да, здесь ты родилась, – ответила ей мать. – Но по крови все равно японка.

– Я не хочу! – воскликнула Хацуэ. – Не хочу иметь с ними ничего общего! Не хочу быть японкой!

Фудзико в ответ кивнула.

– Настали трудные времена, – сказала она. – Никто теперь не понимает, кто он и что он. Все путано и туманно. И все же не говори того, о чем потом будешь сожалеть. Не говори того, чего нет в твоей душе или что поселилось в ней временно. Впрочем, ты и сама знаешь – лучше всего молчать.

И Хацуэ сразу же увидела ее правоту. Мать оставалась такой спокойной, такой невозмутимой; в ее словах чувствовалась сила правды. Хацуэ замолчала, устыдившись самой себя. Ей ли говорить о своих ощущениях? Они оставались загадкой – Хацуэ одновременно ощущала тысячу вещей и не в состоянии была распутать этот клубок, чтобы что-то понять и донести это понимание до других. Да, мать права – лучше всего молчать. Что-что, а это она понимала.

– Знаешь, Хацуэ, – продолжала мать, – жизнь среди хакудзинов запятнала тебя, твоя душа потеряла чистоту. И я вижу это каждый день. По тебе всегда видно. Как будто душу поглотил туман и проступает тенью на твоем лице, когда ты не следишь за его выражением. Это видно из твоего стремления уйти в лес и бродить там. Мне не все ясно, но я вижу, что ежедневное общение с белыми запятнало тебя. Я не говорю, чтобы ты вообще прекратила с ними общаться, нет. Ты должна жить в этом мире, мире хакудзинов, должна научиться жить в нем, ходить в их школу. Но в то же время ты не должна позволять своей жизни переплетаться с их жизнью. Иначе твоя душа разрушится. Сгниет, испортится нечто очень важное. Тебе восемнадцать, ты уже взрослая, и я не могу больше сопровождать тебя повсюду. Скоро ты заживешь своей жизнью и, я надеюсь, сохранишь свою душу в чистоте и всегда будешь помнить о том, кто ты есть.

Хацуэ поняла, что обман раскрыт. Четыре года она ходила в лес на «прогулки» и приносила оттуда побеги фуки[29], водяной кресс, речных раков, грибы, чернику, морошку, ежевику, даже гроздья ягод бузины для варенья – словом, все, чтобы скрыть истинную причину отлучек. Ходила на танцы с другими девочками и на приглашения потанцевать отвечала отказом, оставаясь в стороне, а Исмаил в это время общался со своими друзьями. Хацуэ была красивая – подруги вечно пытались познакомить ее с кем-нибудь, уговаривая не прятаться застенчиво, как улитка в раковине. Прошлой весной поговаривали, будто она тайно встречается с невероятно красивым парнем из Анакортеса, но мало-помалу разговоры сошли на нет. Все это время Хацуэ боролась с искушением рассказать правду сестрам и школьным подругам, потому что ей тяжко было нести эту ношу молча, ей, как и другим девушкам, хотелось говорить о любви. Но она так никому и не открылась. И продолжала делать вид, будто стесняется общаться с парнями.

Теперь же мать разгадала ее тайну или о чем-то догадывается. Блестящие черные волосы матери были закручены в тугой низкий узел и заколоты шпильками. Она сидела, и руки ее величаво покоились на коленях. Отложив письмо на столик, она сидела на краешке стула, глядя на дочь спокойно и с достоинством.

– Я знаю, кто я есть, – ответила ей Хацуэ. – Точно знаю, – еще уверенней повторила она.

Но вдруг еще больше засомневалась, еще сильнее пожалела о сказанном. Уж лучше бы она промолчала.

– Хорошо тебе, старшая дочь, – спокойно ответила ей Фудзико, говоря по-японски. – Ты произносишь слова с такой уверенностью. Они так и слетают с твоих губ.

Позже в этот день Хацуэ пошла в лес; она и не заметила, как там оказалась. Февраль подходил к концу, и все вокруг затопило блеклым светом. Весной мощные столбы солнечных лучей пробьются сквозь шатер листвы и вниз посыплется мусор, оставшийся с осени, – ветки, семена, хвоя, куски коры повиснут в подернутом дымкой воздухе. Но сейчас, в феврале, лес кажется черным, деревья пропитались влагой, источая едкий запах гниения. Хацуэ пошла вглубь, туда, где кедры уступают место елям, поросшим лишайником и мхом. Все здесь было ей знакомо – уже засохшие кедры и еще живые, со здоровой сердцевиной; поваленные стволы, могучие, высотой с дом, с массой торчащих корней, оплетенных завитым кленом; поганки, плющ, вереск, лиатрис и поросшие папоротником волглые овражки. Это был тот самый лес, по которому она ходила, возвращаясь с уроков госпожи Сигэмура, тот самый, в котором она, согласно наставлениям госпожи, взращивала свое спокойствие. Хацуэ садилась тогда среди папоротника высотой в шесть футов или на уступ, нависавший над ковром триллиумов, и раскрывалась навстречу лесу. Сколько она себя помнила, в ее жизни всегда присутствовал этот безмолвный лес, остававшийся для нее загадкой.

Ровные, как колоннады, ряды деревьев брали начало от семян, упавших двести лет назад, потом умирали и возвращались в землю. Лесной настил был картой из повалившихся деревьев, выстоявших лет пятьсот, – там бугор, тут впадина, а здесь холмик или мягкая насыпь. Лес хранил в себе скелеты деревьев настолько старых, что никто из ныне живущих уже не помнил их. Хацуэ по кольцам на сломах рухнувших исполинов насчитывала до шестисот лет и даже больше. Она видела хомячков, полевок, позеленевшие рога белохвостого оленя, гнившие под кедром. Хацуэ знала, где растут кочедыжники, белые орхидеи и огромные бородавчатые грибы-дождевики.

Забравшись в самую чащу, она легла на валявшееся бревно и посмотрела вверх, туда, куда устремлялись голые, без веток стволы. Ветер уходящей зимы всколыхнул верхушки крон, и у Хацуэ на мгновение закружилась голова. Она с восхищением рассматривала затейливый узор коры дугласовой ели, следуя взглядом по желобкам до находящихся высоко вверху пушистых веток. Мир виделся ей непостижимо сложным, и только лес давал ощущение простоты.

Ее ум замолчал; про себя она перечисляла все то, из-за чего было неспокойно на душе: отец арестован и где-то далеко; всех японцев обещают выселить с острова до окончания войны; она тайком встречается с парнем из хакудзинов, который скоро отправится убивать людей одной с ней крови. А теперь, в довершение ко всем этим неразрешимым проблемам, мать заглянула ей в самую душу и разглядела глубокие сомнения. Мать знала о той бездне, что разделяет жизнь Хацуэ и самую ее сущность. Хотя что же собой представляет эта ее сущность? Хацуэ принадлежит этим местам и одновременно не принадлежит им; хотя она стремится быть американкой, мать ясно дала ей понять, что в глазах Америки она всегда будет врагом. Здесь, среди хакудзинов, Хацуэ никогда не станет своей, однако она любит эти родные ей леса и поля так же сильно, как и любой другой. Частичка Хацуэ остается в родительском доме, а от него рукой подать до Японии, оставленной родителями много лет назад. Хацуэ чувствовала, как притягивает эта страна, оставшаяся далеко, за океаном, как живет в ее душе, несмотря на попытки отбросить ее. И в то же время Хацуэ чувствовала, что прикипела к этим местам, к острову Сан-Пьедро, что хотела бы иметь собственную клубничную ферму, вдыхать аромат полей и кедровой рощи и вести жизнь простую, никуда не уезжая. Но еще был Исмаил. Он – такая же часть жизни Хацуэ, как и деревья в этом лесу, он пропах ими и ракушечными пляжами. И все же Исмаил оставил внутри нее эту пустоту. Он не был японцем; они встретились в таком юном возрасте, что любовь случилась между ними по легкомыслию, из первого побуждения. Хацуэ влюбилась в Исмаила задолго до того, как осознала это, хотя теперь ей подумалось, что она могла бы вообще никогда об этом не узнать, что, может статься, никто об этом не знает, что, может быть, такое вообще невозможно. Хацуэ вдруг поняла то, что давно силилась понять, – она утаила свою любовь к Исмаилу не потому, что в душе оставалась японкой, а потому, что не решалась заявить всему миру о своем чувстве к нему как о любви.

Она почувствовала дурноту – дневные прогулки не скрыли встреч, мать давно уже о них догадывалась. Хацуэ поняла, что не обманула никого, даже себя, потому что и сама всегда чувствовала – что-то не так. Почему они с Исмаилом решили, будто по-настоящему любят друг друга? Они росли вместе, живя неподалеку, и эта близость соседей вызвала у них иллюзию любви. Хотя… разве любовь не то самое чувство, которое она испытывала, лежа на мху в дупле с этим мальчиком, которого так давно знала? Он принадлежал этим местам, этому лесу, этим пляжам, он пропитался запахом этих деревьев. Если бы родство определялось не по крови, а по родным местам, если бы важно было то, где ты живешь, тогда Исмаил был бы частью ее, находился бы внутри нее так же, как и все, что связывало ее с Японией. Хацуэ понимала, что это самая простая из всех видов любви, самая чистая ее форма, не замутненная рассудком. Который все искажает, наставляла ее (вот ведь как вышло!) госпожа Сигэмура. Нет, сама себе возразила Хацуэ, не стоит идти на поводу у инстинктов, требующих совсем не то, что требует японская кровь в ее жилах. Хацуэ не знала, какой еще может быть любовь.

Через час, уже в дупле кедра, она говорила об этом с Исмаилом.

– Мы так давно вместе, – сказала она. – Я даже не помню, когда мы познакомились. Совсем не помню. Кажется, мы знали друг друга всегда.

– Мне тоже так кажется, – признался Исмаил. – А помнишь ту коробку со стеклянным дном? Которую мы затащили в воду?

– Конечно, помню, – ответила Хацуэ.

– Это было лет десять назад, – сказал Исмаил. – Мы держались за нее, качаясь на волнах. Вот что я помню.

– Об этом я и хочу поговорить, – сказала Хацуэ. – Что это – коробка на воде? Что вообще связало нас? Мы даже не знали друг друга.

– Знали. Всегда знали. Мы с самого начала не были чужими, как обычно бывает у тех, кто только-только познакомились и встречаются друг с другом.

– Это совсем другое, Исмаил, – возразила Хацуэ. – Мы не встречаемся, мы попросту не можем встречаться. Мы сидим в этом дупле, как в западне.

– Через три месяца мы окончим школу, – ответил Исмаил. – И уедем в Сиэтл. Вот увидишь, там все будет по-другому.

– В Сиэтле таких, как я, арестовывают, так же как и здесь. Даже в Сиэтле белый и японка не могут пройти по улице вместе. Только не после Пёрл-Харбора. Ты ведь сам знаешь. К тому же в июне тебя призывают. И ни в какой Сиэтл ты не уедешь. Давай уж друг с другом начистоту.

– Как же быть? Что ты предлагаешь?

– Ничего, Исмаил, – ответила она. – С этим мы ничего не можем поделать.

– Надо набраться терпения, – сказал Исмаил. – Война когда-нибудь да закончится.

Они сидели молча. Исмаил опирался о локоть; Хацуэ легла ему на грудь, упираясь ногами в блестящий ствол.

– Хорошо здесь, – произнесла она. – Всегда хорошо.

– Я люблю тебя, – сказал Исмаил. – И всегда буду любить. Плевать мне, что будет дальше. Я всегда буду любить тебя.

– Я тебе верю, – ответила Хацуэ. – Но давай смотреть на вещи реально. Все не так просто. Есть и кое-что еще – обстоятельства.

– Они ничего не значат, – возразил Исмаил. – Ты же знаешь, любовь сильнее всего на свете, ей ничто не может помешать, и ничто с нею не сравнится. Если мы любим друг друга, нам нечего бояться. Любовь – самое большое из всего, что есть на свете.

Он говорил с такой уверенностью, с таким жаром, что Хацуэ дала убедить себя в силе любви. Она хотела верить в это и потому пошла на поводу у своего желания, отдаваясь ему целиком. Лежа на мху, они с Исмаилом начали целоваться, но прикосновение к этому мху почему-то казалось Хацуэ ненастоящим, попыткой уничтожить истину, обмануть в поцелуе самих себя.

– Прости, – сказала она, отстраняясь. – Все так запутано. Те обстоятельства, они никак не идут у меня из головы.

Исмаил обнимал Хацуэ, гладил ее волосы. Они больше не говорили. В дупле Хацуэ чувствовала себя в безопасности, как будто впала в спячку в самой гуще леса, время остановилось, а мир замер, как будто она на тихом, сонном полустанке, откуда наутро должна ехать дальше. Они заснули, лежа на мху, и спали до тех пор, пока свет, проникавший через гущу листвы, не стал меркнуть, переходя из зеленоватого в серый. Пора было возвращаться домой.

– Все у нас получится, – утешал ее Исмаил. – Вот увидишь, все будет хорошо.

– Вот только как? – не верила ему Хацуэ.

Все разрешилось двадцать первого марта, когда официальные власти объявили, что островитянам японского происхождения дается восемь дней на сборы.

Семья Кобаяси из Центральной долины, вложившая тысячу долларов в посадки ревеня на пяти акрах, стала договариваться с Торвалом Расмуссеном об уходе за посадками и сборе урожая. Семья Масуи занялась прополкой своей клубники, а по ночам при свете луны подвязывала горох: им хотелось оставить хозяйство в полном порядке, прежде чем передать его Майклу Бернсу и его брату, бездельнику Патрику, которые согласились присматривать за фермой. Сумида решили распродать все имущество по сниженной цене, а питомник саженцев закрыть. В четверг и пятницу они весь день продавали, глядя, как инструмент для обрезки, распылитель удобрения, кедровые стулья, поилки для птиц, садовые скамейки, бумажные фонарики, поливные устройства, материал для укутывания деревьев, корзинки и деревца-бонсаи в плошках уносились любым пожелавшим купить их. В воскресенье Сумида повесили на двери теплицы висячие замки, попросив Пирса Петерсена приглядеть за ней. Ему же они отдали кур-несушек и пару диких уток.

Лэн Като и Джонни Кобасигава колесили по дорогам острова на трехтонном грузовике, свозя мебель и упакованные вещи в Центр японской общины и составляя их в холле. В воскресенье вечером, в шесть часов, двери в холл, до самых стропил загроможденный кроватями, диванами, печами, холодильниками, комодами, столами и стульями, заколотили досками. Трое вышедших на пенсию рыбаков, Гиллон Кричтон, Сэм Гудолл и Эрик Хоффман-старший, поступили помощниками к шерифу Сан-Пьедро для охраны свезенного имущества.

Представители официальных властей, отвечавшие за перемещение лиц в военное время, разместились в пахнущих плесенью доках старого консервного завода на окраине Эмити-Харбор. В доках расположились не только армейская транспортная часть, но и представители администрации безопасности фермеров, а также федеральная служба занятости. Однажды в четверг, под конец рабочего дня, когда все уже собирались уходить, в контору представителей ворвался Каспарс Хинкле, тренер бейсбольной команды старшеклассников. Он швырнул на секретарский стол список фамилий бейсболистов. Кэтчер, второй филдер и двое аутфилдеров, сказал он, не говоря уже о двух лучших питчерах, будут отсутствовать весь сезон. Нельзя ли пересмотреть их дела? Ведь эти ребята не шпионы!

Двадцать восьмого марта, в субботу вечером, в зале школы Эмити-Харбор устраивался бал старшеклассников, и в этом году девизом был «Изумительный блеск нарциссов». Джаз-банд из Анакортеса «Прожигатели жизни» играл одни зажигательные мелодии. В перерыве к микрофону подошел капитан бейсбольной команды и вручил семерым игрокам, которых забирали в понедельник утром, почетные грамоты.

– Без вас мы вряд ли справимся, – сказал он. – И на поле-то некого будет выпустить. Но если какие победы и будут наши, все они за вас, ребята, за тех, кто уезжает.

Эвелин Неаринг, любительница животных, вдова, жившая на мысе Эарсли в домике из кедровых досок без электричества и канализации, приняла к себе коз, свиней, собак и кошек от нескольких японских семей. Семья Ода сдала свою зеленную лавку в аренду Чарльзу Макферсонсу и продала ему два пикапа. Артур Чэмберс договорился с Нельсоном Обада о том, что тот станет его специальным корреспондентом и будет присылать на Сан-Пьедро свои репортажи. В выпуске от двадцать шестого марта Артур напечатал три статьи на тему грядущей депортации японцев: «Японские жители острова подчиняются военному приказу о перемещении», «Японским женщинам выносится благодарность за участие в работе родительского комитета» и «Приказ об эвакуации наносит удар по бейсбольной команде». В рубрике «Поговорим начистоту» он разместил статью под названием «Совсем мало времени», в которой прямо обвинял ведомство по делам интернированных за «бессмысленную и безжалостную поспешность, с которой изгоняются американцы японского происхождения». На следующее утро в половине восьмого Артур получил анонимный звонок.

– Заступникам япошек отрезают яйца! – визгливо крикнули в трубку. – И запихивают прямо в глотку!

Артур бросил трубку и продолжил печатать материал для следующего выпуска: «Верующие встречают утро Воскресения Христова».

В воскресенье, в четыре часа, Хацуэ сказала матери, что прогуляется последний раз перед отъездом. Сказала, что хочет побыть в лесу, подумать. Хацуэ пошла от дома в направлении Охранного мыса, но через некоторое время свернула в сторону Южного пляжа и по тропинке отправилась к дуплу. Оказалось, Исмаил уже ждал ее; он лежал, подложив под голову куртку.

– Ну вот и все, – сказала она, пригибаясь при входе. – Завтра утром уезжаем.

– Я тут кое-что придумал, – ответил ей Исмаил. – Когда вас привезут на место, напиши мне. А когда выйдет номер школьной газеты, я пришлю тебе его и вложу внутрь свое письмо с обратным адресом класса журналистики. Как тебе такой план? Пойдет?

– Лучше бы вообще обойтись без всяких планов, – сказала Хацуэ. – И зачем только мы все это придумываем?

– Тогда пиши на мой домашний адрес, – предложил Исмаил, – только вместо своего адреса поставь адрес Кенни Ямасита. Родители знают, что мы с Кенни дружим, так что можешь писать запросто.

– А что, если они захотят почитать письмо Кенни? Что, если спросят, как у него дела?

Исмаил задумался, но ненадолго.

– Захотят почитать? А ты собери писем пять-шесть и заклей в один конверт. Письмо от Кенни, от себя, от Хелен, от Тома Обата… попроси их написать для школьной газеты. Я сегодня же позвоню Кенни и скажу о школьном задании – чтобы он ничего не заподозрил, когда ты попросишь его написать письмо. Собери письма, вложи свое последним и перешли мне. Твое письмо я вытащу, а остальные принесу в школу. По-моему, отлично придумано!

– Ты такой же, как и я, – сказала Хацуэ. – Мы оба предпочитаем окольные пути.

– Да нет же, – возразил Исмаил. – Просто у нас нет выбора.

Хацуэ расстегнула пояс пальто с запахом из ткани в рубчик, купленного в Анакортесе. И осталась в платье с широким вышитым воротником. В этот день она распустила волосы, не стягивая их ни шнурком, ни лентой, – они свободно струились по спине. Исмаил зарылся в них лицом.

– Ты пахнешь кедром, – сказал он.

– Ты тоже, – ответила Хацуэ. – Я буду скучать по твоему запаху не меньше, чем по тебе самому.

Они лежали молча, не касаясь друг друга; Хацуэ перебросила волосы через плечо, Исмаил положил руки на колени. Снаружи подул мартовский ветер, резко взметнув стебли папоротника; вздохи ветра слились с журчанием ручейка у подножия холма. Дупло приглушало звуки, смягчая их, и Хацуэ показалось, что она находится в средоточии всех вещей. В этом лесу, в этом дупле ей было спокойно.

Они начали целоваться и ласкать друг друга, но внутри Хацуэ чувствовала всепоглощающую пустоту, ее все так же одолевали те самые мысли. Она прижала к губам Исмаила указательный палец и закрыла глаза; ее волосы рассыпались по мху. От Исмаила пахло так же, как и от дерева, как от всего леса, и она поняла, до чего же ей будет не хватать его. Боль затопила ее; ей стало жаль его, себя, и она заплакала, но так тихо и незаметно, что за закрытыми глазами не было видно слез, только в горле застрял комок и грудь сдавило. Хацуэ прижалась к Исмаилу, незаметно плача, и, уткнувшись в шею, вдохнула его запах.

Руки Исмаила проникли ей под платье и медленно поднялись выше трусиков, остановившись на изгибах бедер. Его руки лежали у нее на талии, а потом скользнули ниже, к бедрам; Исмаил с силой притянул ее к себе. Он приподнял ее; она почувствовала, как он напряжен, и прижалась сильнее. Брюки Исмаила спереди топорщились, он прижимался к ней, к ее шелковым трусикам, гладким и влажным; ей приятно было это прикосновение. Они поцеловались сильнее, и она задвигалась так, будто хотела вобрать его в себя. Она чувствовала, как он напряжен, чувствовала шелк своих трусиков и его хлопчатобумажные трусы. Руки Исмаила под платьем скользнули вверх, к застежке лифчика. Хацуэ, лежа на мху, изогнулась, чтобы он мог добраться до застежки; Исмаил без труда расстегнул ее, стянул лямки с плеч и нежно поцеловал Хацуэ в мочки ушей. Его руки снова пустились в путешествие вниз по ее телу, высвобождаясь из-под платья; Исмаил провел по ее шее, спине. Хацуэ легла на его руки, изгибаясь грудью ему навстречу. Исмаил поцеловал ее через платье и стал расстегивать одиннадцать пуговиц, начав пониже украшенного вышивкой воротника. С пуговицами пришлось повозиться. Дыхание Исмаила и Хацуэ перемешивалось; пока Исмаил медленно расстегивал пуговицы, она взяла его верхнюю губу своими губами и так держала. Наконец платье было расстегнуто; Исмаил потянул вверх лифчик, высвобождая груди, и провел языком по соскам.

– Хацуэ, давай поженимся, – шепнул он. – Я хочу, чтобы мы поженились.

В Хацуэ было слишком много пустоты, чтобы ответить ему; она не могла говорить. Казалось, голос затопили слезы, и не было никакой возможности извлечь его на поверхность. Поэтому Хацуэ молча провела кончиками пальцев по спине, по бедрам… и обеими руками почувствовала сквозь ткань его возбуждение. На мгновение ей показалось, что Исмаил перестал дышать. Руки сжались; она поцеловала Исмаила.

– Хацуэ, давай поженимся, – повторил Исмаил, только теперь она поняла смысл его слов. – Я… я хочу, чтобы мы поженились.

Хацуэ не остановила Исмаила, когда его рука скользнула ей в трусики. Он начал стягивать их; она все еще тихо, незаметно плакала. Исмаил поцеловал ее и стянул с себя трусы до колен. Кончик его плоти уперся в нее; Исмаил обхватил ладонями лицо Хацуэ.

– Скажи «да», – шепотом просил он. – Одно «да», ничего больше. Прошу тебя, скажи.

– Исмаил… – прошептала она в ответ.

Он вошел в нее целиком, без остатка, заполняя всю собой, и Хацуэ вдруг поняла, что все это неправильно, не так. Понимание явилось неожиданностью и в то же самое время чем-то таким, что она всегда знала, только знание это до поры до времени оставалось скрытым от нее.

Хацуэ отстранилась, отталкивая Исмаила:

– Нет! Нет, Исмаил! Никогда!

Он не стал удерживать ее, он был чутким и внимательным, Хацуэ знала это. Исмаил натянул брюки, застегнулся и помог ей надеть трусики. Хацуэ поправила лифчик, справляясь с застежкой, и застегнула пуговицы платья. Надела пальто и принялась тщательно выбирать из волос ниточки мха.

– Прости, – сказала она Исмаилу. – Но это было неправильно.

– Мне это казалось правильным, – ответил Исмаил. – Как будто мы с тобой вступаем в брак, как будто ты и я женаты. Мне это казалось единственной свадьбой, которая между нами возможна.

– Прости меня. – Хацуэ продолжала выбирать мох из волос. – Я не хочу, чтобы ты был несчастным.

– Я уже несчастен, я просто в отчаянии! Завтра утром ты уезжаешь!

– Я тоже несчастна, – ответила Хацуэ. – Я так устала от всего этого, и мне так плохо. Я больше уже ничего не понимаю.

Он проводил ее до дома, до кромки полей; они постояли за стволом кедра. Сумерки сгущались, и все вокруг охватила неподвижность, какая бывает в марте: деревья, гниющую древесину, облетевшие клены, камни, валявшиеся на земле…

– Прощай, – сказала Хацуэ. – Я напишу тебе.

– Останься! – взмолился Исмаил.

Когда же они наконец расстались, уже совсем стемнело. Хацуэ вышла к полям, твердо решив не смотреть назад. Но, пройдя шагов десять, она не выдержала и обернулась. Она собиралась попрощаться с ним навсегда, сказать, что они никогда больше не увидятся, что она расстается с ним потому, что в его объятиях ей не хватает ощущения собственной цельности. Но не сказала. Не сказала, что они были слишком юны и мало что понимали, что поддались очарованию леса и пляжа, что все с самого начала было заблуждением, что она была не та, за которую себя выдавала. Вместо этого она пристально посмотрела на него, не в силах причинить боль, которую должна была причинить, и все еще по-своему любя его таким, какой он есть, любя его доброту, серьезность, великодушие. Исмаил стоял у кромки полей и смотрел на нее в отчаянии – таким она его и запомнит. Пройдет двенадцать лет, а она будет видеть его именно таким – он стоит на краю клубничных полей, под кронами молчаливых кедров, красивый мальчик, и, протягивая к ней руку, умоляет вернуться.

Глава 15

В понедельник в семь утра армейский грузовик увез Фудзико и ее пятерых дочерей к причалу паромной переправы Эмити-Харбор; на причале солдат выдал им ярлычки для чемоданов и верхней одежды. Было холодно; они сели, окруженные вещами, и стали ждать, а соседи-хакудзины, стоявшие на причале вперемешку с солдатами, глазели на них. Фудзико заметила Ильсе Северенсен, облокотившуюся о перила и сложившую руки перед собой; Ильсе помахала семье Имада, когда те проходили мимо. Эта женщина переехала на остров из Сиэтла; десять лет она покупала у Имада клубнику и с Фудзико говорила как с какой-то крестьянкой, экзотической жительницей острова, которую можно показать друзьям, наезжавшим погостить из Сиэтла. Доброта Ильсе была снисходительной, она всегда немного приплачивала за клубнику, будто бы совершая акт благотворительности. И в это утро Фудзико попросту не хотела замечать ее, не хотела видеть ее глаза, хотя Ильсе выкрикивала ее имя, дружелюбно махая. Фудзико упорно смотрела вниз, не поднимая взгляда.

В девять всех сопроводили на борт судна, а белые зеваки глазели с возвышавшегося холма. Восьмилетняя девочка, дочь Гордона Танака, упала и заплакала. Заплакали и другие, а с холма донесся голос Антонио Дангарана, филиппинца, всего два месяца как женившегося на Элинор Китано.

– Элинор! – выкрикнул он и, когда она подняла голову, бросил букет красных роз; розы, подхваченные ветром, мягко опустились в волны, плескавшиеся среди причальных свай.

В Анакортесе всех посадили на поезд и повезли во временный лагерь – конюшни на ярмарочной площади в индейской резервации Пьюаллеп. В конюшнях они спали на армейских раскладушках; в девять вечера их загнали внутрь, а в десять приказали тушить свет – голую, без абажура лампочку, по одной на семью. В конюшнях было холодно, мороз пробирал до костей, и когда ночью пошел дождь, пришлось передвинуть раскладушки, потому что крыша начала протекать. На следующее утро в шесть часов они побрели по грязи в лагерную столовую; им дали финики в консервах, белый хлеб и кофе в жестяных кружках. Все это время Фудзико удавалось сохранять чувство собственного достоинства, но, когда пришлось на глазах у других женщин справлять нужду, выдержка начала изменять ей. Когда она опорожняла кишечник, лицо исказилось в гримасе, и это было унизительно. Она сидела на унитазе, опустив голову, стыдясь звуков, издаваемых собственным телом. Крыша протекала и в туалете.

Через три дня их погрузили в поезд, медленно потянувшийся в сторону Калифорнии. Вечером солдаты военной полиции прошли по всем вагонам, распорядившись задернуть шторки на окнах, и всю ночь ехавшие ерзали на сиденьях, стараясь не жаловаться. Поезд остановился, потом снова тронулся и задребезжал, не давая заснуть; перед туалетом все время стояла очередь. У многих, в том числе и у Фудзико, после кормежки во временном лагере совершенно расстроился желудок. Сев на место, Фудзико почувствовала жжение в прямой кишке, голова стала какой-то легкой, мозг точно болтался в черепной коробке, а на лбу выступил холодный пот. Фудзико крепилась, как могла, избегая говорить с дочерьми о неприятных ощущениях, – она не хотела, чтобы они узнали о ее страданиях. Ей хотелось лечь куда-нибудь, уютно устроившись, и долго-долго спать. Потому что, если и удавалось заснуть, в уши лезло назойливое жужжание зеленых мух и плач трехнедельного младенца Таками, у которого был жар. Вопли младенца действовали на нервы, Фудзико затыкала уши пальцами, но это не помогало. Ее жалость к ребенку и всей семье Таками ускользала вместе со сном, и она втайне начала даже желать смерти младенца, лишь бы наступила тишина. Фудзико ненавидела себя за такие мысли, гнала их прочь, но вместе с тем все больше и больше раздражалась, ей хотелось швырнуть ребенка в окно, прекратив мучения окружающих. И когда ей казалось, что в следующую секунду она уже не выдержит, младенец вдруг замолкал. Фудзико успокаивалась, закрывала глаза, с невероятным облегчением погружаясь в сон, и тут младенец снова начинал вопить.

Поезд остановился в местечке под названием Мохаве, посреди безмолвной пустыни, бескрайней, насколько хватало глаз. Утром в восемь тридцать всех распределили по автобусам и по запыленной дороге повезли на север; через четыре часа они приехали в другое место под названием Манзанар. Фудзико, закрыв глаза, представляла, что песчаная буря, осаждавшая автобус, была дождем в Сан-Пьедро. Она задремала и проснулась как раз, когда они подъезжали к территории, огороженной колючей проволокой, с рядами темных бараков, подернутых песчаной зыбью. Ее часы показывали двенадцать тридцать; они приехали как раз вовремя, чтобы выстроиться в очередь на обед. Ели стоя, из армейских мисок, развернувшись к ветру спиной. Во всем – и в арахисовом масле, и на белом хлебе, и в финиках, и в стручках фасоли – был песок, он скрипел у нее на зубах.

Днем всех выстроили в очередь и сделали прививки от брюшного тифа. Сложив вещи рядом, они ждали посреди песчаного ветра, потом встали в очередь на ужин. Семью Имада приписали к блоку одиннадцать, бараку четыре, выделив комнату размером шестнадцать на двадцать четыре фута; в комнате висела голая лампочка, стояли маленький масляный обогреватель и шесть армейских раскладушек с шестью набитыми соломой матрасами и дюжиной армейских одеял. Фудзико присела на край раскладушки; ее мучили спазмы от лагерной еды и прививки. Она сидела, не снимая пальто, обхватив себя руками, а дочери тем временем били по бугристым матрасам, выравнивая их, и включили обогреватель. Даже с включенным обогревателем, под одеялами и в одежде Фудзико все равно дрожала. Пролежав до полуночи, она больше не могла терпеть и, встав вместе с тремя дочерьми, которым тоже было плохо, выбралась из барака в ночную пустыню и побрела в сторону туалета. Ее поразило, что в такое время у туалета стояла длинная очередь, пятьдесят или даже больше взрослых женщин и девочек, одетых в теплые пальто и развернувшихся спиной к ветру. Одну из женщин в начале очереди обильно стошнило; запахло финиками, которыми всех их кормили. Женщина долго извинялась по-японски. Потом стошнило другую. И вновь установилась тишина.

Войдя в туалет, они увидели на полу дорожку из экскрементов; повсюду были разбросаны мокрые, в пятнах салфетки. Все двенадцать туалетов, установленных попарно, были почти до краев заполнены испражнениями. Но деваться было некуда, женщины в полутьме присаживались над отверстием, а очередь смотрела на них и зажимала носы. Когда подошел черед Фудзико, она присела, низко опустив голову, и, обхватив живот, стала тужиться. В туалете было корыто, чтобы помыть руки, но мыла не оказалось.

Ночью пыль и желтый песок задувало в щели между стенных досок и через дверь. К утру одеяла оказались в пыли и песке. Фудзико встала; там, где лежала ее голова, подушка оставалась белой, вокруг нее нанесло слой мелких желтых песчинок. Она чувствовала песок на лице, в волосах, даже во рту. Ночью было холодно, и у соседей за тонкой стеной плакал ребенок.

На второй день пребывания в Манзанаре им выдали швабру, веник и ведро. Главный в их блоке, бывший адвокат из Лос-Анджелеса, был одет в пыльную шинель. Один ботинок у него развязался, очки в железной оправе сидели криво, лицо было небритым. Он показал им, где находится колонка с водой. Фудзико с дочерьми вымели пыль и в жестяной миске для супа постирали белье. Они убирались, но песок тут же снова оседал на чисто вымытых сосновых досках пола. Хацуэ вышла наружу, где задувал ветер, и вернулась с кусками толя – их прибило ветром к мотку колючей проволоки, лежавшей на противопожарной просеке. Толем они закрыли щели в дверном косяке, закрепив его кнопками, позаимствованными у семьи Фудзита.

Не было никакого смысла обсуждать происходящее с другими – все оказались в одинаковом положении. Люди бродили под караульными вышками, точно призраки; со всех сторон лагеря виднелись неясные очертания гор. Оттуда дул резкий ветер, швыряя песок через колючую проволоку прямо в лицо. Лагерь построили лишь наполовину, бараков на всех не хватало, и некоторым приходилось строить жилье самим. Повсюду были толпы, тысячи людей согнали на одну квадратную милю пустыни, изъезженной армейскими бульдозерами, и уединиться было совершенно негде. Все бараки выглядели одинаково – на второй день, в половине второго ночи, на пороге комнаты Имада возник какой-то пьяный; он все извинялся, а в открытую дверь задувало песок. Оказалось, он заблудился. А еще в их комнате не было потолка, и они слышали, как ругаются в соседних бараках. Через три комнатушки жила семья, где муж гнал самогон из риса и консервированных абрикосов, которые давали в столовой. На третью ночь пребывания в лагере Имада слышали, как он плакал, а жена ругала его. Той же ночью на караульных вышках включили прожекторы – сноп света мазнул по единственному в комнате окну. Утром они узнали, что один из охранников решил, будто заключенные задумали побег, и поднял по тревоге пулеметчиков. В четвертую ночь молодой парень из семнадцатого барака, лежа в постели с женой, убил ее и застрелился сам – ему каким-то образом удалось раздобыть пистолет. «Сиката га наи», – говорили вокруг. «Такое должно было случиться».

Одежду развесить было негде, и они складывали все в чемоданы и коробки. Пол под ногами был холодный, и они ходили по комнате в обуви. К концу первой недели Фудзико перестала различать своих дочерей. Все выглядели одинаково в выданной им военным департаментом одежде: зеленых куртках, вязаных шапках, хлопчатобумажных носках, наушниках и шерстяных штанах цвета хаки. Только две младшие дочери ели с матерью, трое старших общались со сверстниками и в столовой стояли за другими столами. Фудзико отчитывала их; они выслушивали ее, но потом опять пропадали, уходя рано и возвращаясь поздно; в их одежде и волосах было полно песка. Молодежь гуляла по всему огромному лагерю, вдоль противопожарных полос и сбивалась в группы с подветренной стороны бараков. Однажды утром после завтрака Фудзико шла в баню и увидела среднюю дочь, которой было всего четырнадцать. Дочь стояла в группе подростков; четверо парней были в аккуратных курточках с нагрудными карманами. Фудзико знала, что они из Лос-Анджелеса; большая часть заключенных прибыла оттуда. Эти прибывшие не отличались особой сердечностью и на Фудзико почему-то смотрели сверху вниз – она и словечком не могла с ними перекинуться. Фудзико на все реагировала молчанием, уйдя в себя. Она все ждала письма от Хисао, но пришло другое письмо.

Когда Сумико, сестра Хацуэ, увидела конверт с обратным адресом «Класс журналистики, школа Сан-Пьедро», она не удержалась и распечатала письмо, хотя на конверте и стояло имя Хацуэ. Сумико училась в десятом классе, и письмо было для нее весточкой из дома.

Сумико прочитала письмо Исмаила Чэмберса, стоя перед сколоченным из толя помещением для собраний Христианского союза молодежи, рядом с лагерным свинарником; она перечитала письмо еще раз, смакуя фразы, поразившие ее более всего.

«Милая моя Хацуэ!

Днем я все так же прихожу к нашему кедру. Закрываю глаза и жду. Я чувствую твой запах, вспоминаю тебя и все жду, когда ты вернешься. Я думаю о тебе каждую минуту, мне так хочется обнять тебя, прижать к себе. Без тебя так тоскливо, ты как будто забрала с собой частичку меня.

Мне грустно и одиноко, я все время думаю о тебе. Ответь поскорее. Не забудь в обратном адресе написать имя Кенни Ямасита, чтобы родители ничего не заподозрили.

Все здесь ужасно и печально, просто жить не хочется. Надеюсь, хоть в твоей жизни есть какая-то капелька радости. Пусть даже совсем небольшая. Мне же станет хорошо, только когда ты снова будешь рядом. Теперь я понял, что не могу без тебя, ты стала частью меня. И ты – единственное, что у меня есть.

4 апреля 1942 г.

Люблю и целую, Исмаил».

Полчаса Сумико все ходила в раздумьях и, лишь перечитав письмо в четвертый раз, решилась показать его матери.

– Вот, – протянула она письмо. – Знаю, что поступаю подло, но я должна показать это тебе.

Мать прочитала письмо Исмаила Чэмберса, стоя посреди хибары из толя, держась рукой за лоб. Она читала, быстро шевеля губами и часто моргая блестевшими глазами. Прочитав, она опустилась на край стула, вздохнула и сняла очки.

– Ну уж нет! – сказала она по-японски.

Фудзико устало положила на колени очки, на них – письмо, и закрыла лицо ладонями.

– Соседский мальчишка, – сказала она. – Тот самый, который научил ее плавать.

– Исмаил Чэмберс, – ответила Сумико. – Ты его знаешь, мама.

– Твоя сестра совершила ужасную ошибку, – сказала мать. – Надеюсь, ты такого не сделаешь.

– Нет, – ответила Сумико. – Да и разве могла бы, когда мы здесь?

Фудзико снова взяла очки.

– Суми, – обратилась она к дочери, – ты кому-нибудь говорила? Показывала письмо?

– Нет, – ответила Сумико. – Только тебе.

– Обещай, что никому про него не скажешь, никому. Здесь и без того хватает сплетен. Обещай, что никому не проговоришься. Обещаешь?

– Обещаю, – ответила Сумико.

– Я скажу Хацуэ, что это я распечатала письмо. Так что тебя никто не обвинит.

– Хорошо, – ответила Сумико. – Я поняла.

– А теперь иди, – сказала ей мать. – Дай мне побыть одной.

Сумико вышла и побрела без всякой цели. Фудзико водрузила на нос очки и перечитала письмо. Ей стало ясно, что отношения между этим парнем и ее дочерью серьезные и длятся уже много лет. Что он прикасался к ней, что они были близки в этом дупле, которое использовали для свиданий. Значит, прогулки Хацуэ были хитрой уловкой, как она и подозревала. Дочь возвращалась домой с побегами фуки в руках и влагой между ног. Лживая девчонка!

Фудзико на мгновение задумалась о собственной жизни, о том, как ее выдали замуж за незнакомого человека, как она провела брачную ночь в общежитии, где стены вместо обоев были оклеены страницами из журналов хакудзинов. В ту, первую, ночь она не позволила мужу и притронуться к себе – Хисао был грязным, с огрубевшими руками, и за душой у него не было ничего, кроме нескольких монет. Первое время он все просил у Фудзико прощения, рассказывал, в каком стесненном положении находится, и умолял ее работать с ним бок о бок. Он говорил, что у него есть в жизни цель, что он любит трудиться, равнодушен к азартным играм и выпивке и бережлив. Хисао говорил, что нуждается в ее поддержке. Он понимает, что прежде должен заслужить ее любовь. И со временем заслужит, лишь бы она согласилась потерпеть.

– Даже слышать тебя не хочу, – бросила в ответ Фудзико.

В ту первую ночь Хисао спал в кресле, а Фудзико всю ночь не сомкнула глаз, думая, как ей выйти из такого затруднительного положения. Денег на обратный билет не было, да она и сама понимала, что назад, в Японию, ей дороги нет – родители продали ее, заплатив процент лживому байсакунину, убедившему всех, что в Америке Хисао сколотил приличное состояние. Фудзико не спала, она злилась все больше и больше и к рассвету готова была убить Хисао.

Утром Хисао встал у изножья ее кровати и осведомился, хорошо ли ей спалось.

– И говорить с тобой не желаю, – ответила Фудзико. – Я напишу домой. И как только мне вышлют деньги, сразу же уеду.

– Мы накопим вместе, – упрашивал ее Хисао. – И если ты пожелаешь, мы вернемся. Мы…

– А как же двенадцать акров твоей земли? – накинулась на него Фудзико. – Байсакунин водил меня, показывал: персики, хурму, плакучие ивы, сады камней… Все оказалось ложью!

– Да, это неправда, – признался Хисао. – На самом деле у меня нет денег. Я бедняк, вкалываю до седьмого пота. Байсакунин солгал тебе, и мне очень жаль, но…

– Будь так добр, замолчи, – оборвала его Фудзико. – Не желаю я выходить за тебя замуж.

Только через три месяца она согласилась лечь с ним в одну кровать. И когда это произошло, Фудзико поняла, что полюбила его, если это чувство можно было назвать любовью. Лежа в объятиях Хисао, она думала, что совсем не так представляла себе любовь. Любовь оказалась чувством гораздо более спокойным и практичным, чем ей мечталось в девичестве. Лишившись девственности, Фудзико плакала – она совсем не предполагала расстаться с невинностью, принеся ее в жертву Хисао. Но она стала женой; Хисао был человеком надежным, и постепенно Фудзико привязалась к нему. К тому времени они многое преодолели вместе, и он ни разу не пожаловался.

Теперь Фудзико держала в руке письмо, которое мальчишка-хакудзин написал ее дочери, в котором говорил о любви, об одиночестве, о том, как сильно скучает по ней. В котором напоминал об их уговоре. «Не забудь в обратном адресе написать имя Кенни Ямасита», – писал он. Фудзико задумалась: в самом ли деле дочь любит этого мальчишку или это подростковая влюбленность? Ей стало понятно, почему Хацуэ стала такой мрачной и молчаливой, гораздо мрачнее и молчаливее, чем ее сестры. Всем было невесело, но Хацуэ все равно казалась еще угрюмее остальных, она была какой-то вялой, все делала медленно, как будто убитая горем. Когда ее спрашивали, она отвечала, что скучает по отцу, по дому. Но никому не признавалась, что скучает по этому мальчишке-хакудзину, своему тайному возлюбленному. Фудзико открылась вся глубина обмана дочери, и такое предательство вызвало в ней материнский гнев. Гнев смешался со всепоглощающим унынием, которое росло со времени бомбежки Пёрл-Харбора, – не часто Фудзико, уже взрослая женщина, страдала от такой безутешности.

Она напомнила себе, что, несмотря ни на что, должна держаться с достоинством. Поначалу, только-только приехав в Америку, она забыла об этом, но со временем поняла, что там, в Японии, бабушка передала ей нечто весьма ценное. Пожилая женщина называла это словом «гири», плохо поддающимся переводу и означающим, что человек обязан исполнить должное, пребывая в спокойствии и невозмутимости. Фудзико села и стала взращивать в себе совершенное спокойствие, готовясь к разговору с Хацуэ. Закрыв глаза, она глубоко вдыхала и выдыхала.

Что ж, думала Фудзико, придется поговорить с Хацуэ, когда она вернется домой после бесцельных шатаний по лагерю. Придется положить этим отношениям конец.

За три часа до ужина в дверь комнатки Имада постучали. На пороге стояла стайка ребят с Сан-Пьедро; они принесли с собой инструменты и куски древесины. Ребята вызвались сколотить для Фудзико и ее дочерей все необходимое: полки, комод, стулья. В ребятах Фудзико признала сыновей из фермерских семей Танака, Кадо, Мацуи, Миямото. Она поблагодарила их, сказав, что все эти вещи оказались бы очень кстати, и ребята взялись за дело. Устроившись с подветренной стороны барака, они измеряли, отрезали, отпиливали, а ветер тем временем все дул. Миямото Кабуо прибивал кронштейны, а Фудзико сидела на раскладушке, сложив руки, спрятав за спину письмо от мальчишки-хакудзина.

– У пищеблока валяются листы жести, – сказал Кабуо. – Можно закрыть ими дыры в полу – выйдет лучше, чем с толем.

– Толь рваться… вот так… – ответила Фудзико, переходя на английский, на котором говорил Кабуо. – И совсем не помогать против холода.

Кабуо кивнул и продолжил работу, споро орудуя молотком.

– Как твоя семья? – спросила у парня Фудзико. – Как мать, отец? Как все?

– Отец болен, – ответил Кабуо. – Никак не привыкнет к этой пище.

Он замолчал, доставая из кармана следующий гвоздь.

– А вы как? – спросил он. – Как вы все тут поживаете?

– Все в песке, – ответила Фудзико. – Едим его.

В этот момент дверь открылась и вошла Хацуэ с покрасневшим на холоде лицом, стаскивая покрывавший голову шарф. Кабуо на время оставил работу, гладя, как она тряхнула головой, высвобождая волосы.

– Привет, – поздоровался он с ней.

Хацуэ еще раз тряхнула головой, собрала волосы и откинула на спину, приглаживая. Сунув руки в карманы пальто, она села рядом с матерью.

– Привет, – ответила она Кабуо, ничего больше не говоря.

Мать с дочерью молчали. Кабуо мастерил, сидя спиной к ним, на корточках, тихонько постукивая молотком. Вошел еще один парень, внося только что распиленные сосновые доски. Кабуо разложил доски по кронштейнам и проверил нивелиром.

– Ровные, – объявил он. – Хорошо лягут. Вы уж извините, что лучше не получилось.

– Полки просто отличные, – похвалила Фудзико. – Спасибо вам всем.

– Мы сколотим вам шесть стульев, – сказал Кабуо, глядя теперь на Хацуэ. – А еще сделаем два комода и обеденный стол. Через несколько дней все будет готово.

– Огромное вам спасибо, – поблагодарила ребят Фудзико.

– Рады были помочь, – ответил Кабуо. – Нам это запросто.

Все еще с молотком в руке, он улыбнулся Хацуэ, и она опустила глаза. Кабуо сунул молоток в петлю у пояса и подобрал нивелир с мерной лентой.

– Всего хорошего, миссис Имада, – сказал он. – Пока, Хацуэ.

– Еще раз большое спасибо, – ответила Фудзико. – Ты нам очень помог.

Когда дверь за Кабуо закрылась, Фудзико достала из-за спины письмо и сунула Хацуэ.

– Вот! – гневно выпалила она. – Как ты могла так лгать?! Как ты могла, Хацуэ?!

Фудзико хотела поговорить с дочерью тут же, немедленно, но вдруг поняла, что гнев ее так велик, что может помешать сказать дочери те самые, нужные слова.

– Ты больше не напишешь этому мальчишке и не получишь писем от него, – сурово сказала Фудзико, стоя на пороге.

Хацуэ сидела с письмом в руке; глаза ее наполнялись слезами.

– Прости меня, – сказала Хацуэ. – Прости, мама. Я сознательно обманывала тебя.

– Если бы только меня, Хацуэ, – ответила мать дочери по-японски. – Ты ведь и себя обманула.

И Фудзико вышла на улицу, где дул ветер. Она дошла до почты и предупредила, что с этого дня всю корреспонденцию на имя Имада будет забирать сама. И пусть ее не отдают никому другому.

В тот день Фудзико сидела в столовой и писала письмо, адресованное родителям Исмаила Чэмберса. Она рассказала им о дуплистом дереве в лесу и о том, как Исмаилу и Хацуэ удавалось годами скрывать правду ото всех. Она пересказала родителям содержание письма их сына к ее дочери. Дочь, писала Фудзико, больше не напишет Исмаилу никогда. Что бы там между ними ни было, теперь все кончено, и она приносит извинения за дочь. Она надеется, их сын поймет и выкинет мысли о Хацуэ из головы. Фудзико писала, что они были всего-навсего детьми, а дети часто совершают глупости. И все же оба виноваты в случившемся, оба должны разобраться в себе и поступить по совести. Нет ничего дурного в том, что кому-то кто-то нравится, писала Фудзико, или в том, что кто-то принимает свои чувства за любовь. Дурное в том, чтобы таить эти чувства от близких. Она надеется, что родители Исмаила поймут ее. Она не хочет, чтобы ее дочь и их сын продолжали общаться. Она ясно дала понять об этом своей дочери и попросила ее не писать больше их сыну и не читать его писем. Фудзико написала Чэмберсам, что ей нравится их семья и она относится с большим уважением к «Сан-Пьедро ревью», которую они выпускают. Всей семье она желает только хорошего.

Фудзико показала письмо Хацуэ, когда оно было уже сложено и оставалось только запечатать его в конверт. Хацуэ прочитала письмо дважды, медленно, подперев щеку ладонью. Закончив читать, она зажала письмо между колен, глядя на мать безучастно. На лице Хацуэ странным образом не отражалось никаких эмоций, она как будто выдохлась, слишком устала, чтобы что-то чувствовать. Фудзико заметила, что дочь за три недели жизни в лагере повзрослела. Она вдруг выросла, стала взрослой женщиной, опустошенной изнутри. Дочь внутренне ожесточилась.

– Не стоит отправлять это письмо, – сказала Хацуэ матери. – Я все равно не стала бы больше писать ему. Еще в поезде, когда нас везли сюда, я только и думала что об Исмаиле, о том, написать мне ему или нет. О том, люблю ли я его еще.

– Любовь… – презрительно скривилась мать. – Что ты знаешь об этом? Ты…

– Мне уже восемнадцать, – возразила Хацуэ. – Пойми, мама, я уже не маленькая.

Фудзико осторожно сняла очки и по привычке потерла глаза.

– Ты сказала «еще в поезде», – напомнила она дочери. – Так что же ты решила?

– Сперва ничего, – сказала Хацуэ. – Я не могла думать спокойно. Слишком много мыслей лезло в голову. Я была слишком подавлена, чтобы думать.

– А теперь? – спросила Фудзико. – Что теперь?

– У меня с ним все кончено, – ответила Хацуэ. – Мы были детьми, вместе играли на пляже, и наша дружба переросла в нечто большее. Но он не подходит для меня как муж, я всегда это понимала. Я написала ему письмо. Написала, что каждый раз, когда мы были вместе, мне казалось, что что-то не так. В глубине души я всегда чувствовала, что что-то не так, я как будто любила его и не могла любить. Так каждый день; я сомневалась с тех самых пор, как мы впервые встретились. Он хороший парень, мама, ты знаешь его семью, он в самом деле хороший. Но ведь дело не в этом, так? Я хотела сказать ему, что между нами все кончено. Но мы уезжали… все было так запутано… у меня язык не повернулся сказать ему. Да я и сама тогда толком не разобралась в своих чувствах. Я запуталась, слишком много всего навалилось.

– А теперь, Хацуэ? Теперь ты разобралась?

Хацуэ помолчала. Она провела рукой по волосам и безвольно уронила ее, провела другой и тоже уронила.

– Да, разобралась, – ответила она. – Я должна сказать ему. Должна прекратить наши отношения.

Фудзико забрала у дочери свое письмо и аккуратно разорвала его посередине.

– Тогда напиши ему сама, – сказала она дочери по-японски. – Скажи все как есть. Пусть это останется в прошлом. Скажи правду и живи дальше своей жизнью. Избавься от этого мальчишки-хакудзина.

Утром мать напомнила Сумико о том, чтобы та никому ничего не говорила. Дочь обещала, что и словечком не обмолвится. Фудзико отнесла письмо Хацуэ на почту и купила марку на конверт. Она лизнула края конверта, запечатывая его, и вдруг, сама не зная почему, наклеила марку вверх ногами. После чего опустила письмо в ящик.

Когда Кабуо принес готовый комод, Фудзико пригласила его попить с ними чаю, и он просидел больше двух часов. Так повторилось в следующий вечер, когда Кабуо притащил им стол, и потом еще, когда он занес уже стулья. На четвертый день, вечером Кабуо постучался к ним и, держа шапку в руке, пригласил Хацуэ прогуляться под звездным небом. В тот раз она отказалась, и потом три недели они не говорили. Но Хацуэ не могла не заметить, что Кабуо симпатичный, воспитанный парень, с открытым взглядом, сын фермеров, выращивавших клубнику. Да и не могла она оплакивать разрыв с Исмаилом вечно.

Через несколько месяцев, когда воспоминания об Исмаиле превратились в боль, хотя и непреходящую, но похороненную в глубине, под покровом будничной жизни, Хацуэ заговорила с Кабуо в столовой, сев за один с ним стол. Ей понравились его безупречные манеры за столом и красивая улыбка. Он говорил с ней мягко, поинтересовался, о чем она мечтает в жизни, и, когда Хацуэ ответила, что хотела бы иметь клубничную ферму на Сан-Пьедро, признался, что мечтает о том же, и рассказал, что скоро на его имя перепишут семь акров. Когда война закончится, он вернется на Сан-Пьедро и будет выращивать клубнику.

Когда Хацуэ впервые поцеловала его, тиски печали сильнее сдавили ее; она почувствовала, до чего непохож этот поцелуй на поцелуй Исмаила. От Кабуо пахло землей, он был очень сильным, намного сильнее самой Хацуэ. Он стиснул ее в своих объятиях так, что она не могла даже пошевелиться. Хацуэ вырвалась, переводя дыхание.

– Тебе надо научиться быть нежнее, – шепнула она ему.

– Я постараюсь, – ответил Кабуо.

Глава 16

В конце лета 1943-го Исмаила и еще семьсот пятьдесят новобранцев направили на военную базу Форт-Беннинг, Джорджия, обучаться на морских пехотинцев. В октябре у него началась лихорадка с дизентерией, и он на одиннадцать дней попал в госпиталь. Исмаил сильно похудел; в свободное время он читал газеты из Атланты или играл в шахматы. Исмаил лежал на койке, подняв колени и заведя руки за голову; без особого интереса он слушал военные сводки по радио или разглядывал схемы перемещений войск, напечатанные в газетах. Шесть дней он отращивал усы, потом сбрил их, потом снова стал отращивать. Целыми днями он спал, просыпаясь только к вечеру. А проснувшись, смотрел, как наступают сумерки, как гаснет дневной свет в окне справа, в трех кроватях от него. Соседи по палате сменялись, а он все оставался. В госпиталь поступали и раненые с передовой, но их размещали на двух других этажах, куда его не пускали. Исмаил лежал в одних трусах и футболке; через открытое окно пахло увядающей листвой и дождем – запах доносился с развороченных, превратившихся в грязное месиво полей. Исмаил почему-то подумал, что здесь ему и место – за тысячи миль от дома, больному и одинокому. В конце концов, что это, как не те самые страдания, которых он искал последние пять месяцев, получив письмо от Хацуэ? Лихорадка протекала вяло, в легкой форме и действовала усыпляюще – можно было лежать так сколько угодно. Исмаил весь погрузился в болезнь, целиком отдавшись ей.

В октябре он прошел вторичную подготовку, уже как радист, и его отправили в район сосредоточения десантных войск – на остров Северный у Новой Зеландии. Исмаила приписали к роте «В» 2-го военно-морского пехотного полка 3-го артиллерийского дивизиона, и вскоре он присоединился к воевавшим на острове Гуадалканал, заменив радиста, убитого на Соломоновых островах. Однажды вечером лейтенант Джим Кент вдруг вспомнил, как их бывший радист остановился около убитого японца; у того были спущены штаны и виднелись заляпанные грязью лодыжки. Радист, рядовой Джеральд Уиллис, поставил пенис убитого торчком, подперев его камнем, лег на землю и стрелял очередями из карабина до тех пор, пока не отстрелил головку пениса. Потом он полчаса похвалялся перед всеми, расписывая, как выглядел пенис убитого с отстреленной головкой и как выглядела сама головка, валявшаяся на земле. Двумя днями позже Уиллис погиб в дозоре под минометным огнем своих же – он вызвал огонь на лейтенанта Кента, хотя тот и дал правильные координаты. Тогда во взводе погибло семеро. Лейтенант Кент пригнулся в окопе и видел, как рядовой Виснер неудачно бросил гранату в дот – Виснера прошило пулеметной очередью как раз в поясе, так что кишки вышли наружу. Кусочек шлепнулся Кенту на плечо – голубоватое блестящее мясо.

Время проходило в бесконечных тренировках – их обучали десанту в заливе Хока[30], месте опасном из-за приливов и отливов; случалось, там гибли люди. Поначалу Исмаил относился к учениям серьезно, но солдаты бывалые во время маневров боролись с похмельем или со скукой, а то и с тем и с другим одновременно; их безразличие передалось и Исмаилу. В увольнении на берегу он пил эль, а иной раз и джин с такими же новобранцами, как и сам; в Веллингтоне они играли в бильярд. Но, даже напившись к часу ночи и опершись о кий в ожидании удара партнера, даже слушая веллингтонский оркестр, игравший незнакомые мелодии, Исмаил испытывал необычную отстраненность. Он оставался бесчувственным ко всему вокруг, его не занимали ни выпивка, ни бильярд, ни другие люди; чем больше он пьянел, тем больше прояснялось у него в голове и тем холоднее он воспринимал окружающих. Он не понимал, над чем хохочут его соотечественники, не понимал их расслабленности, ничего в них не понимал. Зачем они вообще здесь, пьют и орут в час ночи, так далеко от родных мест; чему так возбужденно радуются? Однажды утром, в половине пятого, под проливным дождем он добрел до своего номера в веллингтонском отеле и бухнулся с блокнотом на кровать, чтобы написать письмо родителям. Написав, он стал писать Хацуэ, а потом разорвал оба письма и заснул; несколько клочков бумаги остались торчать из карманов мундира, остальные разлетелись по полу. Исмаил спал, не снимая ботинок. В начале седьмого он проснулся и вышел в туалет; его вырвало.

Первого ноября 2-й дивизион ушел из Веллингтона. Предполагалось, что они идут на учения все в тот же залив Хока, но их привезли в Нумеа, Новая Каледония. Тринадцатого ноября полк Исмаила погрузился на борт «Хейвуда», транспортного судна, шедшего с доброй половиной 3-го флота: сторожевыми кораблями, эсминцами, легкими и тяжелыми крейсерами, шестью линкорами; никто не знал, куда они следуют. На третий день их отделение собрали на верхней палубе и объявили, что корабль идет курсом на атолл Тарава – готовится высадка на Бетио, сильно укрепленный остров. Майор стоял перед ним и посасывал трубку. Задача, говорил он, в том, чтобы силами флота стереть объект – островок из кораллового песка площадью меньше двух квадратных миль – в порошок; морская пехота лишь добьет выживших. Эти японцы, сказал он, похваляются, что Бетио неприступен, сколько бы солдат на него ни бросили и сколько бы времени ни держали осаду. Майор вынул трубку изо рта и заявил, что такая уверенность японского командования попросту смехотворна. Лично он считает, что битва продлится самое большее два дня, а потери среди морской пехоты будут минимальным, если вообще будут. Все возьмут на себя палубные орудия, повторил он, остров – идеальное место для того, чтобы корабельная артиллерия взяла эту грязную работу по зачистке на себя.

Вечером девятнадцатого над морем взошел узкий серп луны; флот находился в семи милях от атолла. Исмаил в последний раз поел в столовой на борту «Хейвуда». Рядом сидел Эрнест Теставерде, противотанковый пулеметчик; Исмаилу был симпатичен этот парень из Делавэра. Они съели бифштекс с яичницей и жареной картошкой, выпили кофе, а потом Теставерде отставил тарелку в сторону, вытащил из кармана блокнот с ручкой и стал писать письмо домой.

– Тебе тоже советую, – сказал он Исмаилу. – Последняя возможность, знаешь ли.

– Последняя? – переспросил Исмаил. – Тогда мне некому писать. Я…

– От тебя тут ничего не зависит, – ответил ему Теставерде. – Так что напиши. Так… на всякий случай.

Исмаил спустился за блокнотом. Потом поднялся на верхнюю палубу, сел спиной к пиллерсу и стал писать Хацуэ. Со своего места он видел десятка два сосредоточенно пишущих пехотинцев. Для такого позднего часа было довольно тепло; все расстегнули воротники и закатали рукава форменных рубашек. Исмаил написал Хацуэ, что скоро они высадятся на тихоокеанский остров и он будет убивать людей, похожих на нее, убивать как можно больше. «Как тебе такое? – писал он ей. – Что ты при этом чувствуешь?» Он писал, что сам ничего не чувствует и это ужасно, он не чувствует ничего, кроме сильного желания прикончить как можно больше этих японцев – он ненавидит их. И она в ответе за эту ненависть – точно так же, как и любой человек на земле. Теперь он ненавидит и ее. Он не хотел писать об этом, но раз уж письмо последнее, он напишет правду: он ненавидит ее всем сердцем и рад, что может написать так. «Я ненавижу тебя всем сердцем, Хацуэ! – писал Исмаил. – Ненавижу, все время ненавижу!» Написав так, он вырвал лист из блокнота, скомкал и бросил в воду. Несколько секунд он наблюдал за тем, как комок качается на поверхности, а затем швырнул вдогонку и сам блокнот.

Ночью, в три двадцать, Исмаил, лежавший на койке, но так и не сомкнувший глаз, услышал, как в трюм поступило распоряжение: «Всем морским пехотинцам собраться на палубе и приготовиться к высадке!»

Исмаил сел на койке, посмотрел, как Теставерде зашнуровывает ботинки, и начал зашнуровывать свои. Потом глотнул из фляги.

– Сушняк, – сказал он Эрнесту. – Хочешь перед смертью горло промочить?

– Давай зашнуровывайся, – поторопил его Эрнест. – И на палубу.

Они поднялись, таща за собой амуницию; Исмаил к этому времени совсем проснулся. На верхней палубе собралось уже больше трехсот человек; люди сидели на корточках или на коленях, перекладывая в темноте снаряжение: боевой паек, флягу, саперную лопатку, противогаз, боеприпасы, стальную каску. Обстрел острова еще не начинали, и происходящее вокруг боевыми действиями совсем не казалось, скорее походило на очередные учения в тропических водах. Исмаил услышал скрежет – на шкивах шлюпочных кильблоков опускали десантные катера. В них стали грузиться пехотинцы, змеями сползая по грузовым сеткам, с выкладкой за спиной, в застегнутых на подбородке касках. Катер качался на воде, и приходилось подгадывать прыжок, приземляясь в момент, когда дно уходило с волной вниз.

Исмаил видел, как человек шесть армейских санитаров деловито грузили полевые наборы медикаментов и носилки. Во время учений такого не было, и он показал Эрнесту на санитаров. Теставерде лишь пожал плечами и продолжил пересчитывать ленты противотанковых снарядов. Исмаил включил свою рацию, послушал в наушниках атмосферные помехи, выключил. Он не стал взваливать на себя громоздкий аппарат раньше времени, чтобы потом не стоять с такой ношей, дожидаясь очереди у грузовой сетки. Сидя рядом с оборудованием, он вглядывался в море, пытаясь различить Бетио, но ничего не видел. Каждый десантный катер, отошедший от «Хейвуда» за последние полчаса, казался теперь темной точкой на воде, однако Исмаил насчитал три десятка таких точек.

Три отделения 3-го взвода, выстроенные на верхней палубе, инструктировал младший лейтенант Пэвелмен из Сан-Антонио – он подробно объяснял задачу роты «В» в общем плане наступления. Перед Пэвелменом была модель рельефа острова, составленная из трех квадратных резиновых блоков, и он рассказывал о топографических особенностях рельефа по-будничному просто, нисколько не рисуясь. Плавающие бронетранспортеры, говорил он, пойдут первыми, за ними – «хиггинсы»[31]. С воздуха их прикроют пикирующие бомбардировщики и истребители танков «Хеллкэт» на бреющем, потом, в самый разгар сражения, в дело вступят бомбардировщики В-24 с острова Эллис. Рота «В» высадится в местечке под названием «Красный пляж-2», а там уже под руководством командира оружейного взвода старшего лейтенанта Пратта окопается, устроив огневую позицию. Второй взвод в это время обойдет Пратта справа и под прикрытием ручных пулеметов продвинется за дамбу. Уже на высоте все вместе двинутся в глубь острова. Прямо к югу от «Красного пляжа-2», сказал лейтенант Пэвелмен, находятся бункеры и доты; по данным морской разведки, там же устроен и бункер японского командования, возможно, в восточной части аэродрома. Задача второго взвода – обнаружить бункер и отметить вентиляционные отверстия для команд подрывников, которые пойдут прямо за взводом. Через три минуты после высадки на берег второго взвода высаживается третий взвод, тот самый, в котором он, Исмаил. Третий взвод идет ко второму или же, по приказу лейтенанта Беллоуза, перебрасывается на поддержку взвода, сумевшего продвинуться на значительное расстояние. Взвод поддержит рота «К», которая должна будет подойти вместе со штабом, а также тяжелая артиллерия, следующая сразу за третьим взводом. Плавающие бронетранспортеры, из которых они высадятся, можно будет использовать для пробивания бреши в стене дамбы. План, рассказывал лейтенант Пэвелмен, рассчитан на стремительный натиск первой волны десанта, прикрываемого со всех сторон. «Короче, вперед, салаги!» – съязвили в третьем взводе, но никто не засмеялся. Пэвелмен монотонно продолжал инструктаж: стрелковые взводы обеспечат медленное, но верное продвижение вперед, за ними будет идти подкрепление, потом – командование и бронетранспортеры, затем следующая партия стрелков и снова командование с подкреплением, пока не удастся обосноваться на береговом плацдарме. Тронув рукой портупею на поясе, лейтенант Пэвелмен пригласил капеллана Томаса, под руководством которого они прочитали двадцать третий псалом и пропели «Иисус, покровитель наш». Когда пение закончилось и на палубе установилась тишина, капеллан призвал всех подумать об Иисусе и Боге.

– Сэр, это все здорово, конечно, – раздался голос из темноты. – Да только я, сэр, атеист, исключение из правила, согласно которому в окопах никаких атеистов нет. Но я как был чертовым атеистом, так им и останусь, черт меня дери! До самого, к чертям собачьим, конца!

– Да будет так! – миролюбиво провозгласил капеллан. – И да благословит тебя Господь, сын мой. Равно как и других.

Исмаил все не мог понять, что же ему делать после высадки на берег. Он внимательно слушал лейтенанта Пэвелмена, но так и не уяснил, как ему, Исмаилу, конкретно действовать. Зачем, с какой целью он отправляется туда? Капеллан раздавал солдатам гавайские карамельки и рулоны туалетной бумаги; Исмаил тоже взял и того и другого, следуя примеру остальных.

Капеллан, с кольтом сорока пяти дюймов у пояса, предложил Исмаилу еще конфет.

– Вкусные, – сказал он. – Ты давай бери.

Конфеты оказались мятными; Исмаил бросил одну в рот. Затем пристегнул рацию за спиной и с усилием встал. Не меньше восьмидесяти пяти фунтов, прикинул он общий вес своей амуниции.

Спускаться с таким грузом было непросто, но Исмаил тренировался во время учений и научился в нужный момент расслабляться. На полпути он выплюнул конфету и наклонился над водой. В ушах засвистело, с каждой секундой все громче. Он обернулся, и тут же в семидесяти пяти футах от кормы воду взметнул снаряд. О борт катера ударил фонтан брызг, окативший пехотинцев; в темноте разлилось зеленое свечение. Парень рядом с Исмаилом, рядовой Джим Харви из Карсон-Сити, Невада, дважды чуть слышно чертыхнулся и залег, прижавшись к сетке.

– Вот черт, – прошептал он. – Дура какая шлепнулась. Поверить не могу. Вот же дерьмо!

– И я, – ответил Исмаил.

– А ведь обещали весь остров проутюжить, – скулил Джим Харви. – Обещали заткнуть большие пушки еще до нашей высадки. Господи, вот черт!

– Скоро из Эллиса явятся крутые парни, – сказал Уолтер Беннетт из-под сетки. – Сотрут япошек в пыль своими «вертушками»[32], не успеем мы и на берег сойти.

– Черта с два! – подал голос другой. – Дурак ты, Уолтер! Не будет тебе никаких «вертушек». Размечтался!

– Снаряд от япошек, вот черт! – все приговаривал Джим Харви. – Вот дерьмо, я…

Но снова засвистело, и снаряд разорвался в сотне ярдов от катера – из воды забил гейзер.

– Придурки! – вопил рядовой Харви. – Почему они не заткнули этих уродов?! Мы же должны были только добить их!

– А они все эти дни дурью маялись, всё любезничали с япошками, – спокойно объяснил паренек по имени Лэрри Джэксон. – Вся эта чепуха насчет огневой обработки ни черта не значит. Они все провалили, и теперь япошки чем только не будут поливать нас.

– Вот черт! – не унимался Джим Харви. – Глазам своим не верю. Что за дерьмо здесь творится?

Десантные катера с третьим взводом на бортах продвигались в сторону Бетио. Теперь Исмаил слышал свист снарядов в отдалении. Он сел пониже, у планшира, который экипаж шлюпки во время вынужденного простоя в порту Нумеа на скорую руку оклеил фанерой. Выкладка давила на него своей тяжестью, каска закрывала голову до самых бровей. Исмаил слышал, как бодрился Джим Харви: «Ничего… наши черти уже Бог знает сколько утюжат их… Да там и не осталось никого… так… песок, дерьмо да куча ошметков от этих япошек. Ведь все слышали, все. Мэдсен зачитывал донесение по радио, а Бледсо был рядом… и тоже слышал… это не вранье, наши в самом деле задали япошкам жару…»

Оказалось, что на море, несмотря на все расчеты, задул порывистый ветер и поднялась волна. Исмаил плохо переносил качку и уже успел пристраститься к драмамину. Он проглотил две таблетки, запив водой из фляги, и уставился в темноту поверх оклеенного фанерой планшира; он сидел в каске, но застегивать ее не стал. Под ногами гудел дизель; по левому борту Исмаил заметил три других десантных катера. В соседнем он видел пехотинцев; один закурил, и мелькнул огонек, хотя парень и прикрывал сигарету ладонью. Исмаил снова привалился к выкладке, закрыл глаза и заткнул уши пальцами. О происходящем вокруг он старался не думать.

Три часа они подбирались к Бетио; волны перехлестывали через планшир, и все промокли до нитки. Остров показался низкой темной чертой, пролегающей почти на горизонте. Исмаил встал размять ноги. Со всех точек на острове шла стрельба, и стоявший рядом с Исмаилом пехотинец пытался вычислить по своим водонепроницаемым часам, когда по острову ударят залповым из всех орудий. В другом конце катера двое отпускали крепкие выражения в адрес адмирала Хилла – тот выбрал время для начала операции так, что десанту придется высаживаться при свете дня, а не под покровом ночи. Корабли наконец начали мощный обстрел – черные клубы вздымались над островом, – и третий взвод воспрянул духом.

– Да от этих говнюков ничего не останется, – уверенно заявил рядовой Харви. – Наши пятидюймовые поработают на славу – выбьют это поганое дерьмо.

Через четверть часа, у входа в лагуну атолла Тарава, их подхватило мощным течением и понесло. Они подпрыгивали на волнах, проносясь мимо двух эсминцев, «Дэшила» и «Ринггольда», волнами огня поливавших остров; грохот стоял оглушительный, Исмаил никогда ничего подобного не слышал. Пристегнув каску, он выглянул поверх планшира и решил, что теперь ему конец. Он увидел, как далеко впереди, на берегу, взбираются вверх по склону три бронетранспортера. Они двигались под непрерывными пулеметными очередями; один бронетранспортер провалился в воронку от снаряда, другой вспыхнул огнем и замер. Не было видно ни единого пикирующего бомбардировщика, В-24 еще не подлетели. Лучше всего было затаиться, забиться куда-нибудь и держаться подальше от линии огня. Волей случая Исмаил оказался на войне в тот самый момент, о котором всегда мечтают мальчишки. Вот он, морской пехотинец, радист, штурмует береговую линию, еще немного, и он… обделается в буквальном смысле этого слова. Исмаил чувствовал, как сжимается его прямая кишка.

– Поганцы, что творят! – выругался Джим Харви. – Черт бы их побрал, этих придурков наших!

Командир отделения, Рич Хинкль из Ирики, Калифорния, с которым Исмаил сражался за шахматной доской во время стоянки у Новой Зеландии, погиб самым первым. Их катер вдруг напоролся на риф – а до берега было больше пятисот ярдов, – и с полминуты, а то и дольше все сидели и переглядывались, а пули барабанили в борт.

– Эй, сейчас тут такое начнется! – крикнул Хинкль, силясь перекричать грохот. – Сматываемся к чертям собачьим! Давай живее! Пошли!

– Ты первый, – отозвался кто-то.

Хинкль перемахнул через планшир по правому борту прямо в воду. За ним последовали остальные, включая Исмаила, который сначала перетащил через борт восемьдесят пять фунтов выкладки. И тут пуля попала Хинклю прямо в лицо, и он пошел ко дну, а потом убило солдата рядом – снесло полчерепа. Исмаил перебросил выкладку и тяжело плюхнулся следом. Он оставался под водой как можно дольше, всплывая, только чтобы вдохнуть; он видел вспышки стрелкового оружия вдоль берега и снова уходил на глубину. Когда он всплыл в очередной раз, то оказалось, что все – и подносчики боеприпасов, и подрывники, и пулеметчики, – все до единого бросали амуницию в воду и точно так же ныряли на глубину.

Исмаил заплыл за катер с тремя десятками других пехотинцев. Старшина, чертыхаясь, все еще пытался снять катер с рифа, дергая дроссельные рычаги туда-сюда. Лейтенант Беллоуз орал на тех, кто отказывался прыгать за борт.

– Да пошел ты, Беллоуз, – все повторял кто-то из солдат.

– Первый, первый давай! – визжал другой.

Исмаил узнал в истеричном визге голос рядового Харви.

На десантный катер теперь сыпался целый град пуль, и горстка прятавшихся за ним начала пробираться к берегу. Исмаил держался середины группы, старался плыть, не слишком высовываясь, продвигаясь гребками, представляя себя уже мертвым, «пустой бутылкой», безвредно болтающейся в водах лагуны, увлекаемой течением. Теперь вода доходила только до груди, некоторые продвигались, подняв винтовки над головой, и падали в воду, уже окрашенную розовым. Исмаил видел, как они шли, пошатываясь, и оседали, видел пулеметные очереди, вспарывавшие поверхность воды, и пригибался еще ниже. Впереди на мелководье рядовой Ньюленд поднялся, приготовившись бежать к дамбе, и тут же еще один, незнакомый ему пехотинец побежал, но рухнул, застреленный в линии прибоя, и третий попытался добраться до дамбы… Четвертого, Эрика Бледсо, ранило в колено, и он снова упал. Исмаил остановился и смотрел, как пятый и шестой рванули, вызвав огонь противника, а потом собрался и тоже рванул; впереди бежали те двое. Все трое добежали до дамбы невредимыми; укрывшись за ней, они глядели на Бледсо с отстреленным коленом.

Исмаил смотрел, как Эрик истекает кровью. Он лежал на мелководье, в пятидесяти ярдах, и тихо молил о помощи:

– Ребята, помогите… ну помогите же…

Эрик был родом из Делавэра, как и Эрнест Теставерде; в Веллингтоне они столько раз напивались вместе. Роберт Ньюленд порывался добежать, но лейтенант Беллоуз удержал его, сказав, что при такой пальбе результат будет один – два трупа. И все молча согласились. Исмаил приказал самому себе вжаться в стену дамбы – он не собирался бежать за раненым и оттаскивать его в безопасное место, хотя где-то в глубине души и был готов. Но что он мог? Амуниция осталась в водах лагуны; не было даже бинта, чтобы перевязать Эрика, а уж о том, чтобы вытащить его оттуда, и речи быть не могло. Исмаил сидел под дамбой и смотрел; Эрик перевернулся в воде лицом кверху. Его ноги лишь частично находились в воде, и Исмаилу было хорошо видно, что одна нога в месте коленного сустава едва держится и ее качает волной. Парень истек кровью и умер, а нога оторвалась, и ее отнесло на несколько футов от тела; Исмаил все это время сидел, вжавшись в стену дамбы.

В десять часов он все еще торчал у дамбы, без оружия, не зная, что делать. Исмаил сидел на корточках вместе с сотнями других пехотинцев, которым удалось, несмотря на обстрел, высадиться на берег. Многие пехотинцы полегли, но больше всего было раненых, и те, кто сидел у дамбы, старались не слушать их стонов и призывов о помощи. Вдруг ни с того ни с сего сержант из роты «Джей» вскочил на дамбу; в уголке рта у него свисала сигарета. Он обозвал сидевших «сборищем трусов» и принялся осыпать потоком брани:

– Жалкие трусы! Как закончится это дерьмо, в самый раз пооткручивать вам яйца, да помедленней, помедленней, чтобы больней было! Спрятались тут, задницы свои спасаете, пока другие делают за вас грязную работу! Вы не мужчины, а так… гомики несчастные, мастера подрочить… выжимаете свои крошечные члены… у вас и стоит-то раз в год… флаг ваш приспущенный!

И все в том же духе. Сидевшие внизу уговаривали его спуститься, не рисковать жизнью. Он отказался, и его резануло сзади, через позвоночник – осколок прошел насквозь, разорвав рубашку спереди, и на песок брызнули кишки. Сержант не успел даже ничего понять, так и упал, сначала лицом в песок, а потом на собственные вывалившиеся внутренности.

Наконец бронетранспортер пробил в дамбе брешь; несколько пехотинцев попытались в нее пролезть. Их тут же подстрелили. Исмаилу было приказано откапывать вездеход, доставленный на берег грузовым лихтером, – вездеход тут же застрял в песке. Исмаил стоял на коленях и орудовал саперной лопаткой; пехотинец рядом с ним блеванул на песок и потерял сознание, упав с каской, съехавшей на лицо. Радист из роты «К» пристроился у дамбы с радиостанцией и громко ругался: каждый раз, когда линкор ударял по острову из орудий, в наушниках замолкали даже атмосферные помехи. Наладить связь никак не получалось.

День разгорался; Исмаил понял, что сладковатый запах, доносящийся с берега, исходит от мертвых пехотинцев. Его тоже вырвало; он выпил остатки воды из фляги. Судя по всему, только он один и остался в живых – за прошедшие три часа никого из своих Исмаил не встретил. От команды, передвигавшейся вдоль стены и пополнявшей запасы, он получил карабин, боезаряды и полевой нож. Привалившись спиной к стене дамбы, он сидел в расстегнутой стальной каске и разбирал карабин, забитый песком, тщательно, насколько позволяли полевые условия, прочищая его. Он все еще держал в руке механизм спускового крючка, протирая его концом рубашки, когда на берег прибыла очередная партия плавающих бронетранспортеров, тут же вызвавших на себя минометный огонь. Исмаил некоторое время смотрел на происходящее с интересом – как из бронетранспортеров выскакивают пехотинцы и падают на песок, кто замертво, кто раненый, кто с криком, – а потом продолжил чистить карабин, не желая больше смотреть. Когда через четыре часа стемнело, он все еще сидел на том же самом месте, с карабином в руке и ножом на поясе.

На берег высадился полковник с сопровождением и отдал младшему офицерскому составу приказ укомплектовать из оставшихся бойцов новые отделения. В девятнадцать ровно, сказал он, а это через двадцать минут, все бойцы должны переправляться через стену дамбы, любой оставшийся по эту сторону пойдет под военный трибунал. Пора морским пехотинцам показать, на что они способны, добавил он. Полковник со свитой двинулся дальше; лейтенант Дорпер из роты «К» спросил у Исмаила, где находится его отделение и что, черт возьми, он делает здесь, окопавшись у стены в одиночку. Исмаил стал объяснять, что во время эвакуации с десантного катера остался без рации и снаряжения и что все из его отделения оказались либо ранены, либо убиты. Лейтенант едва дослушал его; он приказал Исмаилу пройти вдоль стены и собрать из бойцов новое отделение, после чего доложить в штаб полковника Фримена, устроенный рядом с увязшим в песке вездеходом. И прибавил, что самому ему некогда дурью маяться.

Исмаилу пришлось переговорить с двумя десятками парней, прежде чем удалось сколотить отделение. Один послал его куда подальше, другой отговорился тяжелым ранением ноги, третий обещал быть на месте через минуту, но так и не появился. Со стороны лагуны вдруг началась стрельба; Исмаил догадался, что это японский снайпер подплыл к подбитому десантному катеру, и встал за пулемет. Стена дамбы перестала быть безопасным местом.

Исмаил двигался вдоль стены, пригибаясь, перебрасываясь короткими фразами с остальными, и наконец наткнулся на Эрнеста Теставерде; тот отстреливался из-за бревен кокосовой пальмы, выставив карабин повыше и пригнув голову.

– Вот так дела! – крикнул Исмаил.

– Чэмберс! Ты, чертяка! – откликнулся Эрнест.

– А где все? – спросил Исмаил. – Где Джексон, где остальные?

– Я видел, как в Джексона попали, – сказал Эрнест. – Всех ребят из подрывной команды и всех минеров убило при высадке. Уолтера, Джима Харви, Хеджеса… того… я видел, как он упал. Мюррея, Беринга… Всех перестреляли в воде.

– Хинкля тоже. И Эрика Бледсо – ему ногу оторвало. Фитц упал уже на берегу – сам видел. Беллоуз добежал, а потом пропал куда-то. Ньюленд тоже. Где они, не знаешь?

Эрнест не ответил. Он потянул за ремешок каски и опустил карабин:

– Бледсо? Сам видел?

Исмаил кивнул.

– Ногу оторвало? – переспросил Эрнест.

Исмаил сел, прислонившись спиной к стене. Ему не хотелось говорить об Эрике, не хотелось вспоминать, как тот умер. Он знал, к чему приведет разговор – ни к чему. И от этого становилось еще тяжелее. Исмаил не мог думать о том, что происходило после того, как их десантный катер сел на риф. То, что происходило с ним сейчас, казалось ему изматывающим сном, в котором события все повторяются и повторяются. Он окопался возле стены дамбы, и вдруг оказалось, что он снова у этой стены, все в том же положении. Временами вспыхивала сигнальная ракета, и при свете вспышки можно было разглядеть даже собственные руки. Исмаил валился с ног от усталости, хотелось пить, голова ничего не соображала, и перестал вырабатываться адреналин. Теперь он знал только одно – что хочет жить, остальное было неясно. Он не мог вспомнить, почему находится здесь, почему записался в морские пехотинцы, почему вообще записался.

– Да, – ответил он Эрнесту. – Бледсо мертв.

– Сволочи!

Эрнест дважды пнул бревно в кладке дамбы, пнул еще раз и еще… Исмаил отвернулся.

В девятнадцать ровно они полезли на стену вместе с тремя сотнями остальных пехотинцев. Их встретили огнем из минометов и пулеметов, бивших прямо над верхушками пальм. Исмаил так и не увидел, что Эрнеста Теставерде зацепило; потом уже, когда он расспрашивал о нем, ему сказали, что парня нашли с дыркой в голове размером с большой кулак. Исмаила самого ранило в левую руку, прямо посередине бицепса. Одной пули из очереди, выпущенной из пулемета «Намбу»[33], хватило, чтобы разорвать мышцы; кость раскололась, и сотня осколков впилась в нервы, вены, мясо.

Через четыре часа, когда рассвело, он различил двух санитаров, склонившихся над лежавшим рядом пехотинцем. Похоже, тому попали в голову – из-под каски у него стекал мозг. Исмаил подполз к убитому и вынул из медицинского набора, висевшего у того на поясе, сульфамид и моток бинта. Он перевязал руку и навалился на нее всем телом, чтобы остановить кровотечение.

– Ничего, – успокоил Исмаила один из санитаров. – Сейчас принесут носилки. Берег взят. Все в порядке. И глазом моргнуть не успеешь, как окажешься на борту.

– Чертовы японцы! – выругался Исмаил.

Потом он лежал на палубе какого-то корабля, в семи милях от Бетио, среди носилок, составленных в ряды; лежавший слева парень на глазах у него умер от осколочного ранения печени. Справа лежал парень с чуть выдающимися зубами; ему попали прямо в пах – кровь пропитала штаны цвета хаки. Парень не мог говорить, он лежал, выгнув спину, и стонал как заведенный, через каждые несколько секунд, дыша мелко, через силу. Исмаил окликнул парня, но парень стонал не переставая. Когда через десять минут пришли санитары, чтобы нести его в операционную, тот был уже мертв.

Исмаилу отняли руку в операционной на корабле; операцию проводил ассистент врача, сделавший четыре ампутации за всю свою практику, начавшуюся несколько часов назад. Ассистент пилил кость ручной пилой; он сделал прижигание неровно, и обрубок заживал слишком медленно, а шрам получился широкий и грубый. Исмаила оперировали под местным наркозом, и, очнувшись, он увидел свою руку, брошенную в углу операционной на кучу пропитавшихся кровью бинтов. Через десять лет ему все еще будут сниться скрюченные пальцы, касавшиеся стены, и сама рука, белая и чужая, хотя он тогда и узнал ее – кусок мяса, валявшийся на полу. Кто-то заметил, что он смотрит на руку, что-то сказал, и руку, завернув в полотенце, сунули в обернутое брезентом ведро. Ему впрыснули еще морфия; Исмаил сказал тому, кто впрыснул, что «японцы… эти гады японцы…», но так и не закончил, не понимая, что хотел сказать; в голове у него мелькнули слова «эта гадина, эта японская сучка», но он так и не успел их произнести.

Глава 17

К двум часам первого дня суда снег покрыл все дороги на Сан-Пьедро. Машина, мягко выписывая пируэты, скользя шинами, развернулась поперек и замерла, угодив фарой прямо в дверь лавки Петерсена; по счастливой случайности в это самое время кто-то открыл изнутри дверь, собираясь выйти, и потому ни машине, ни магазину не был причинен ущерб. За зданием начальной школы играли дети; мальчик съезжал по склону холма на куске картона и врезался в семилетнюю девочку, наклонившуюся зачерпнуть снега для снежка. У девочки оказалась сломана правая рука; директор школы, Эрик Карлсен, набросил ей на плечи покрывало и усадил рядом с радиатором парового отопления, а сам побежал заводить машину. Потом он осторожно, выглядывая через полумесяц переднего стекла, который удалось расчистить обогревателем, повез девочку вниз по Первому холму в город.

Миссис Ларсен, проезжая по Мельничному ручью на «крайслере» мужа, заехала в кювет. Арне Стольбад забросил в печку слишком много дров, и в трубе возник пожар. Сосед Арне вызвал пожарных, но их водитель, Эдгар Паулсен, въезжая на Индейский холм, забуксовал, и пришлось остановиться, чтобы надеть на колеса цепи. Тем временем пожар в трубе Арне Стольбада прекратился сам собой, и, когда пожарные все же добрались до него, Арне с радостью сообщил им, что благодаря пожару труба наконец-то прочистилась.

В три часа из Эмити-Харбор выехали пять школьных автобусов; включенные дворники боролись с наледью на стекле, а свет передних фар утопал в снежных вихрях. Старшеклассники, шедшие домой пешком, забрасывали автобусы снежками; автобус, направлявшийся к Южному пляжу, выехав из центральной части острова, тут же соскользнул с обочины. Дети выбрались из него и пошли домой в сопровождении водителя, Джонни Катаяма, замыкавшего шествие. Когда тот или иной школьник сворачивал к дому, Джонни угощал его на прощание половинкой мятной жвачки.

В этот день мальчик, катавшийся на санях, сломал лодыжку, ударившись о ствол кедра. Он не успел вовремя среагировать и врезался в дерево. Перед столкновением мальчик выставил вперед ногу, чтобы предотвратить удар.

Вышедший на пенсию дантист, старина Док Кейбл, шел от дома к дровяному сараю, поскользнулся и сильно ушибся. Когда он упал, что-то у него в копчике хрустнуло, да так, что лицо Дока исказила гримаса боли и он свернулся на снегу в позе эмбриона. Немного погодя Док сумел встать и добраться до дома, где, с трудом говоря от боли, сказал жене, что ушибся. Жена уложила его на кровать с грелкой, он принял две таблетки аспирина и заснул.

Двое подростков затеяли в доках гавани Порт-Джефферсон соревнование по метанию снежков. Сначала надо было попасть в причальную бочку, затем в сваю следующих доков. Скотт, сын Дэна Дэниелса, разбежался, делая три огромных шага, метнул снежок и сорвался следом, головой вниз в соленую воду. Не прошло и пяти секунд, как он выбрался; от его одежды поднимался пар. Пока он бежал домой, волосы на голове смерзлись в сосульки.

Жители Сан-Пьедро совершили набег на лавку Петерсена, сметая с полок все консервы. Они нанесли в помещение столько снега, что одному из посыльных, Эрлу Кэмпу, пришлось весь день орудовать шваброй и тряпкой, убирая за ними. Эйнар Петерсен снял с полки ящик с солью и посыпал у входа, но двое покупателей все равно поскользнулись. Эйнар решил угостить их бесплатным кофе и попросил одну из помощниц на кассе, Джессику Портер, веселую девушку двадцати двух лет, принести на складной столик чашки с кофе.

В хозяйственном магазине Фиска жители Сан-Пьедро запасались снегоуборочными лопатами, свечами, керосином, спичками, рабочими перчатками и батарейками для фонариков. К трем часам дня братья Торгерсоны распродали весь запас цепей на автомобильные колеса, а также почти весь запас антифриза и скребков для очистки наледи. Том вытаскивал съехавшие на обочину машины эвакуатором, который совсем недавно покрасил; Дэйв продавал бензин, батарейки, моторное масло и советовал покупателям ехать домой, да там и оставаться. Десятки островитян заворачивали к Дэйву и слушали его, пока он закачивал в баллоны газ или устанавливал цепи, строя мрачные предсказания относительно погоды.

– Три дня продлится, не меньше, – предупреждал он. – Так что готовьтесь.

К трем часам ветви кедров уже обвисали от осевшего на них снега; когда дул ветер, снег, завихряясь, падал на землю. Клубничные поля на Сан-Пьедро превратились в девственно-белое полотно без малейшего следа, как песок в пустыне. Голоса живых существ были не просто приглушены, а вообще перестали звучать – замолчали даже чайки. Слышно было лишь завывание ветра да шум волн, разбивающихся о берег и стекающих обратно в море.

На всем Сан-Пьедро лежал отпечаток суровости и напряженного ожидания. Разразился декабрьский буран, и никто не знал, чего от него ожидать. Дома может занести так, что останутся только покатые крыши пляжных домиков да верхние этажи городских зданий. Сильный ветер может оборвать электрические провода и оставить всех без света. В бачках туалетов перестанет смываться вода, остановятся насосы в колодцах, люди будут жаться поближе к печам и керосиновым лампам. С другой стороны, снежная буря – это передышка, веселые зимние каникулы. Школы закроются, будут перекрыты дороги, никто не пойдет на работу. Семьи островитян смогут вставать поздно, плотно завтракать, одеваться и выходить на улицу, зная, что вернутся в теплые, уютные дома. Из труб будет виться дымок, с наступлением сумерек в окнах загорится свет. Во дворах, словно часовые, будут стоять кособокие снеговики. Еды у всех будет вдоволь, а причин для беспокойства никаких.

И все же старожилы знали, что разразившийся на острове буран может привести к непредсказуемым последствиям. Может случиться так, что он, как это уже не раз бывало, станет причиной бедствий, даже смертей, а может, попросту растворится в звездном небе этим же вечером, набросав снега и порадовав детвору. Кто знает? Кто скажет наверняка? Если случится несчастье, значит, так тому и быть, считали старожилы. Надо только как следует подготовиться. Остальное же, как, к примеру окружавшая их соленая вода, способная запросто поглотить снег, было тем, чем было, и не подчинялось их воле.

Когда перерыв закончился, Элвин Хукс снова вызвал Арта Морана. Шериф отлучался на два с половиной часа, чтобы связаться с отрядом пожарных и вызвать помощников-волонтеров, на которых можно было рассчитывать в трудный момент. Обычно они присматривали за порядком во время фестиваля клубники и других общественных мероприятий; теперь же им предстояло поделить территорию острова на участки по месту жительства или работы и помогать тем, кто застрял в пути.

Арту снова пришлось понервничать – вот уже второй раз за день его вызывали в качестве свидетеля, в то время как его больше заботил буран. Арт понимал, что Элвин ведет это дело и должен вызвать его, Арта, дважды, но от этого ему было не легче. В перерыве, длившемся пятнадцать минут, Арт сидел в кабинете Элвина; он ел сэндвич, склонившись над оберточной бумагой, расправленной на коленях, а с краю стола лежало яблоко. Хукс еще раз попросил Арта рассказывать все по порядку, не опуская даже те мелочи, которые могут показаться ему несущественными. И теперь, заняв место свидетеля, Арт поправил узел галстука и провел рукой по уголкам губ, чтобы не осталось крошек. Пришлось дожидаться, пока Элвин просил судью внести в список вещественных доказательств четыре куска веревки.

– Шериф Моран, – наконец обратился к Арту обвинитель. – У меня в руках четыре троса, которые рыбаки используют в качестве причальных концов. Я бы попросил вас внимательно осмотреть их.

Арт взял у Хукса тросы и сделал вид, что тщательным образом рассматривает их.

– Осмотрел, – помолчав, ответил он.

– Вам они знакомы?

– Да.

– Это те самые причальные концы, которые вы упомянули в своем отчете? Те самые четыре троса?

– Да, мистер Хукс. Те самые. Они, точно.

Судья разрешил считать четыре причальных конца уликами, и Эд Сомс нацепил на каждый по ярлычку. Элвин снова передал тросы Арту и попросил рассказать, где тот нашел их.

– Ну, значит… – начал шериф, – вот этот, под номером один, я обнаружил на шхуне обвиняемого. Он оторвался от стопора по левому борту, точнее, от третьего стопора снизу от кормы. Видите, он подходит к остальным тросам с его шхуны. Подходит ко всем, кроме того, что по левому борту, только от второго стопора снизу от кормы. Это тот самый, что под номером два. Он новенький, мистер Хукс, а остальные повытерлись. Остальные три троса из трех прядей пенькового каната, с булинем на одном конце, тоже порядком измочалены. Такими тросами и пользовался мистер Миямото – с булинем на конце и порядком измочаленными, за исключением одного. Этот новехонький, но тоже с булинем.

– А остальные два? – спросил Элвин. – Их вы где нашли?

– На борту у Карла Хайнэ. Вот этот, который под номером три, – шериф поднял трос повыше, чтобы было видно присяжным, – в точности такой же, как и другие на судне мистера Хайнэ, то есть покойного. Видите? Трос из трех прядей пенькового каната с глазком-узором на одном конце. Узор сплетен вручную, мистер Хукс, так, как это делал Карл Хайнэ. У всех его тросов на концах плетеная петля, ни на одном нет булиня.

– Ну а четвертый? – Элвин подвинул к шерифу оставшийся трос. – Где был четвертый?

– Тоже у Карла Хайнэ, только не совпадал с остальными его тросами. Я нашел его по правому борту, на втором стопоре сзади кормы. Интересно то, что трос при этом совпадает с тросами на борту у обвиняемого. Трос далеко не новый, и на конце такой же булинь, как и у троса, который я вам показывал, такой же, как у всех других тросов на борту обвиняемого, за исключением одного. До того похож, что ясно – они из одного комплекта. Точно так же измочален, как и три остальных.

– Значит, этот трос похож на тросы с судна обвиняемого?

– Совершенно верно.

– Но обнаружили вы его на борту покойного, так?

– Именно.

– По правому борту, на втором стопоре от кормы?

– Да.

– А на шхуне обвиняемого висел новый трос – по левому борту, опять же на втором стопоре от кормы. Я вас правильно понял, шериф?

– Правильно, мистер Хукс. На шхуне обвиняемого висел новый трос.

– Шериф, – обратился к Арту обвинитель, – если бы подсудимый пришвартовался к шхуне Карла Хайнэ, эти два стопора совместились бы?

– Совместились, тут и спорить не о чем. И если ему, Миямото то есть, пришлось бы в спешке отдавать швартовы, он мог и забыть про трос со второго стопора.

– Понятно, – произнес Элвин. – Значит, вы предполагаете, что обвиняемый забыл свой трос, заменив его новым, тем, что проходит у нас под номером два, который вы сейчас держите. Вернулся в доки и заменил.

– Да, именно, – подтвердил Арт. – Пришвартовался к борту Карла Хайнэ, а потом забыл отвязать свой трос. По-моему, это очевидно.

– И все же, шериф… – обратился к нему Элвин. – Что заставило вас обратить внимание на подсудимого? Почему вы решили осмотреть его шхуну и обратили внимание на новый трос?

Арт пояснил, что в процессе расследования обстоятельств гибели Карла Хайнэ ему, само собой, пришлось побеседовать и с родными покойного. Он побывал у Этты Хайнэ, объяснив, что, хотя это и несчастный случай, он обязан провести расследование. И задал вопрос: не было ли у Карла Хайнэ врагов?

После беседы с Эттой ему стало ясно, что необходимо поговорить с Уле Юргенсеном, а там уже потребовался и ордер на обыск. Он намеревался обыскать шхуну Миямото до того, как тот снова выйдет в море.

Глава 18

Вечером шестнадцатого числа, в пять минут шестого, Арт Моран постучался в кабинет судьи; ему открыл Эд Сомс, судебный пристав. Сомс был в пальто и держал в руке контейнер из-под обеда; он сказал Арту, что уже уходит, но судья еще на месте.

– Насчет Хайнэ? – поинтересовался Эд.

– Так ты уже в курсе, – сказал шериф. – Но знаешь что, Эд? Я здесь не по этому делу. И насчет Карла лучше нигде не болтать.

– Болтать не в моих правилах, – ответил Эд. – Может, кто другой, только не я.

– Ясное дело, Эд. Я верю тебе, – ответил Арт.

Судебный пристав, предварительно постучав, открыл дверь в кабинет судьи и сообщил тому, что пришел шериф поговорить с глазу на глаз.

– Хорошо, – ответил судья. – Попроси его войти.

Судебный пристав придержал для Арта дверь, посторонившись, чтобы дать ему пройти.

– До свидания, судья, – попрощался пристав с судьей.

– До завтра, Эд, – ответил судья. – Будь добр, запри дверь. На сегодня прием окончен.

– Хорошо, – ответил Эд и закрыл дверь.

Шериф сел, устроившись поудобнее и положив шляпу на пол. Судья терпеливо дождался щелчка дверного замка. И тогда только посмотрел прямо на шерифа.

– Карл Хайнэ? – спросил он.

– Он самый, – подтвердил шериф.

Судья Филдинг отложил ручку.

– А ведь дети остались, жена, – посетовал он.

– Да, – ответил Арт. – Утром я был у жены, сообщил ей. Вот беда-то!

Судья кивнул. Он сидел с суровым видом, поставив локти на стол, подпирая руками подбородок. Как всегда, казалось, что он вот-вот заснет; глаза судьи напоминали глаза бассет-хаунда. Щеки и лоб прорезали глубокие морщины, брови росли густыми серебристыми пучками. Арт вспомнил те времена, когда судья выглядел гораздо бодрее. Во время фестиваля клубники он ковал подковы – в подтяжках и с засученными рукавами, он работал, слегка щурясь.

– Как она? – спросил судья.

– Да не очень, – ответил Арт.

Судья посмотрел на шерифа, выжидая. Арт подобрал шляпу с пола, положил на колени и принялся теребить поля.

– Я пришел за ордером. Хочу обыскать шхуну Миямото Кабуо; шхуну, а может быть, и дом… еще не уверен.

– Миямото Кабуо, – повторил судья. – И что же вы думаете найти?

– Знаете, судья, – шериф наклонился, приблизившись к тому, – у меня возникли подозрения. Подозрения, понимаете? Я вам перечислю – всего пять пунктов. Первое: говорят, что в прошлую ночь, когда все и случилось, Миямото рыбачил неподалеку от Карла. Второе: Этта Хайнэ рассказала, что ее сын и этот Миямото давно враждовали – старые распри по поводу земельного участка. Третье: есть один трос, в смысле причальный конец, обнаруженный на стопоре «Сьюзен Мари» Карла, – похоже, кто-то пришвартовывался к шхуне Карла, так что я бы взглянул на причальные концы «Островитянина». Четвертое: от Уле Юргенсена мне стало известно, что оба, и Карл, и Миямото, наведывались к нему насчет покупки земли; Уле заключил сделку с Карлом. По словам Уле, Миямото ушел тогда вне себя от ярости, сказав, что потолкует с Карлом. Что ж, может, и потолковал… в море. Ну и… не сдержался.

– А пятое? – спросил судья.

– Пятое?

– Пятый пункт. Я услышал только четыре. Какой же пятый?

– Ах да… – спохватился Арт Моран. – Дело вот в чем. Во время вскрытия Гораций тщательно осмотрел тело и обнаружил на виске глубокую рану. У Горация есть предположение на этот счет, и оно очень даже сходится со словами Уле Юргенсена. Да и Этты тоже, если уж на то пошло. Так вот, Гораций сказал, что видел такое на войне. Что такие раны наносили япошки концами прикладов. Что япошек этих сызмальства учат владеть мечом. Гораций назвал эти приемы словом «кэндо». И что рана на черепе Карла очень напоминает рану от одного из таких приемов. Поначалу я не придал словам Горация никакого значения. Даже когда рыбаки в доках рассказали, что в ту ночь видели Миямото неподалеку от Карла, я тоже ни о чем таком еще не думал. И ничего не заподозрил. Но уже днем, когда Этта рассказала о тех стычках, что были у нее с Миямото, да еще после беседы с Уле Юргенсеном я задумался. И решил, что стоит отработать эту версию – обыскать судно Миямото. Так, на всякий случай. Только чтобы убедиться.

Судья потрогал себя за нос.

– Даже не знаю, Арт, – сказал он. – Во-первых, это поспешное заключение Горация… рана Карла может не иметь ничего общего с ранами от ударов японских солдат… Да и какое они имеют отношение к Миямото? Потом Этта Хайнэ… тут и обсуждать нечего. В этой женщине столько злобы, что к ней у меня нет ни малейшего доверия. А насчет пятидесяти рыбаков, выходивших вчера в туман… так эта братия на все способна… стоит только кому увидеть, что к косяку пристроился кто-то еще. Уле Юргенсен… Да, согласен, это уже кое-что. Тут есть над чем задуматься. Но…

– Понимаете, – перебил судью Арт, – если мы будем рассуждать слишком долго, упустим возможность. Рыбаки скоро выходят в море.

Судья подтянул рукав и прищурился, глядя на часы:

– Двадцать минут шестого. Да, правда ваша.

– У меня с собой показание под присягой, – не отступался шериф, высовывая из кармана рубашки бумагу. – Я торопился, но в нем все верно, судья. Все изложено четко и ясно. Я хочу провести обыск с единственной целью – найти орудие убийства. Если оно вообще существует.

– Что ж, – принял решение судья, – думаю, не будет ничего дурного, если вы проведете обыск, Арт. – Он перегнулся через стол, приблизившись к шерифу: – И чтобы с чисто юридической стороны все было чисто, сделаем вот что. Вы готовы поклясться, что факты, изложенные в вашем показании, верны? Клянетесь?

Шериф поклялся.

– Хорошо. Ордер у вас с собой?

Шериф вынул еще одну бумагу из другого кармана рубашки; судья развернул ее под настольной лампой и взялся за авторучку.

– Я подписываю его, – сказал судья. – Вам разрешается осмотреть шхуну Миямото, но не их дом. Никакого вмешательства в жизнь жены и детей, пока я не вижу в этом необходимости. И не забудьте, Арт, у вас ордер на ограниченный обыск. Только орудие убийства и ничего больше. Я не потерплю, если вы перевернете там все вверх дном.

– Вас понял, – ответил Арт. – Ищу исключительно орудие убийства.

– Если на шхуне ничего не найдете, утром приходите ко мне. Тогда поговорим об обыске дома.

– Хорошо, – ответил Арт. – Спасибо.

Он попросил у судьи разрешения позвонить и набрал номер участка. Трубку сняла Элинор Доукс.

– Передайте Абелю, чтобы ждал меня возле доков, – распорядился Арт. – И пусть захватит с собой фонарик.

В те времена, в 1954-м, рыбаки Сан-Пьедро видели вокруг себя всевозможные предзнаменования, такие, о которых остальные и не догадывались. Для рыбаков незримая паутина причин и следствий присутствовала повсюду, только этим они и объясняли тот факт, что в одну ночь вытянутая сеть приносила лосось, а в другую – лишь бурые водоросли. Одно дело – все эти приливы-отливы, течения и ветры, и совсем другое – удача. У себя на борту рыбак никогда не произнесет слов «лошадь», «свинья» или «кабан» – так недолго навлечь непогоду, а то еще линь может затянуть в двигатель. Если положить крышку люка вверх дном, принесет шторм с юго-запада; чемодан черного цвета на борту запутает оснастку и перекрутит сеть. Те из рыбаков, кто поднимет руку на чаек, рискуют навлечь на себя гнев корабельных духов, потому как в чаек вселяются души пропавших в море. Зонт тоже не предвещает ничего хорошего, равно как и разбитое зеркало или подаренные ножницы. Только у сопливого новичка хватит ума, находясь на борту, подрезать ногти, или передавать другому рыбаку мыло в руки, вместо того чтобы сначала положить его, или открывать консервную банку не с той стороны. Любое из этих действий может стать причиной плохого лова или испортившейся погоды.

В тот вечер Кабуо шел к докам с аккумулятором для своего «Островитянина»; подходя, он заметил стаю чаек, примостившихся на сетевом барабане и стабилизаторах, а также на крыше рубки. Когда он поднялся на борт, ему сначала показалось, что чаек тридцать взмыло к небу, оглушительно хлопая крыльями; однако птиц оказалось гораздо больше, с полсотни, они снялись с «Островитянина», снарядами вылетая из кубрика. Чайки покружили над всей территорией доков и опустились на водную рябь подальше от берега.

У Кабуо заколотилось сердце. Он не очень-то верил во все эти приметы, но видеть такое ему еще не доводилось.

Кабуо прошел внутрь и отодвинул крышку аккумуляторного гнезда. Загнал в паз новый аккумулятор, подвел провода и наконец завел двигатель. Подождал немного и щелкнул тумблером первой помпы, закачивая в палубный шланг воду. Стоя на краю крышки люка, Кабуо вымывал птичий помет из желобов. Чайки нарушили его душевное спокойствие, ему стало как-то не по себе. Он видел, как начали отходить другие шхуны; минуя бакены Эмити-Харбор, рыбаки направлялись в промысловые места за лососем. Кабуо глянул на часы – было уже без двадцати шесть. В этот раз он решил попытать счастья на Судоходном канале: можно было ожидать неплохого улова у мыса Эллиот.

Глянув вверх, Кабуо заметил одинокую чайку, упрямо сидевшую на планшире слева, в десяти футах над кормой. Это была жемчужно-серая чайка с белыми крыльями – молодая серебристая чайка с широкой выпуклой грудью; казалось, она тоже наблюдает за ним.

Кабуо осторожно протянул руку назад и до отказа крутанул вентиль шланга. Вода под высоким напором хлынула на палубу, рикошетом ударив по корме. Он краем глаза глянул на чайку и быстро повернулся влево, наставив шланг на птицу. Вода залпом пальнула по ничего не подозревавшей птице, попав в самую грудь; чайка попыталась выбраться из потока, но мощная струя размозжила ей голову о планшир «Звезды пролива», пришвартованной у соседнего причала.

Все еще держа шланг, Кабуо стоял у планшира и смотрел на умирающую чайку. Как раз в это время рядом с его шхуной появились Арт Моран и Абель Мартинсон; в руках они держали фонарики.

Шериф дважды полоснул ладонью поперек шеи.

– Заглушите двигатель, – крикнул он Кабуо.

– Чего ради? – отозвался Кабуо.

– У нас ордер на обыск, – прокричал шериф, вытаскивая бумагу из кармана. – Мы должны обыскать вашу шхуну.

Кабуо моргнул, глядя на шерифа; лицо его сделалось жестким. Он дернул кольцевую насадку и уставился прямо на шерифа:

– Это надолго?

– Понятия не имею, – ответил шериф. – Может, и надолго.

– Что же вы ищете? – поинтересовался Кабуо.

– Орудие убийства, – ответил Арт. – Вы подозреваетесь в убийстве Карла Хайнэ.

Кабуо снова моргнул и бросил шланг на палубу.

– Я не убивал Карла Хайнэ, шериф. Не убивал, – сказал он.

– Ну, тогда вам и бояться нечего, – ответил Арт, поднимаясь на борт.

Они с Абелем обогнули рубку и спустились в кубрик.

– Взгляните на это, – сказал шериф, передавая Кабуо ордер. – А мы пока начнем. Если ничего не обнаружим, можете отправляться.

– Тогда я могу отправляться, – ответил Кабуо. – Потому что ничего такого у меня нет.

– Вот и хорошо, – ответил Арт. – А теперь заглушите двигатель.

Втроем они зашли в рубку. Кабуо ударил по кнопке электростартера рядом с рулем. Двигатель заглох, и установилась тишина.

– Давайте начинайте, – сказал им Кабуо.

– А вы не волнуйтесь так, присаживайтесь, в ногах правды нет, – посоветовал ему Арт. – Вон посидите пока на койке.

Кабуо сел. Прочитал ордер на обыск. И стал смотреть, как помощник шерифа, Абель Мартинсон, перебирает инструменты в ящике. Абель брал каждый гаечный ключ и осматривал его под лучом фонаря. Закончив, он провел фонарем по полу камбуза, опустился на колени и отверткой для болтов открутил заслонку аккумуляторного гнезда. Приоткрыв ее, он посветил фонариком, разглядывая аккумуляторы и нижние углубления в гнезде.

– Все D-6 на месте, – сказал он.

Кабуо ничего не ответил; Абель закрыл заслонку, отложил отвертку и выключил фонарь.

– Двигатель под койкой? – спросил он у Кабуо.

– Да, – ответил тот.

– Тогда поднимите матрас, – попросил Абель. – Я загляну, если не возражаете.

Кабуо встал, скатал матрас с бельем в сторону и открыл отсек двигателя.

– Смотрите, – сказал он Абелю.

Абель снова включил фонарь и просунул голову в отсек.

– Ничего, – сказал он через некоторое время. – Можете закрывать.

Они вышли на корму; впереди шагал Абель. Шериф перебирал разные вещи: дождевик, резиновые перчатки, поплавки, удочки, шланг, спасательный круг, палубные швабры, ведра… Он не торопился – задумчиво рассматривал каждую вещь. Шериф медленно обошел все судно; опускаясь на колени, он внимательно разглядывал причальные концы на каждом стопоре. Пройдя вперед, шериф склонился над якорем, молча обдумывая что-то. Потом вернулся обратно на корму и сунул фонарь за пояс.

– Я вижу, вы недавно заменили трос, – обратился он к Кабуо. – Тот, что на втором стопоре, ближе по левому борту. Совсем новенький трос.

– Не такой уж и новый, – ответил Кабуо.

Шериф посмотрел на него пристально.

– Да, конечно, – ответил он. – Конечно. Ну-ка, Абель, помоги мне откинуть крышку трюма.

Они отодвинули крышку и вместе заглянули внутрь. На них пахнуло рыбой.

– Ничего, – ответил Абель. – Что дальше?

– Прыгай вниз, – скомандовал ему шериф. – Погляди там.

Помощник шерифа спустился в трюм. Пригнулся и включил фонарь, оглядываясь.

– Ничего, – наконец послышался его голос.

– Вот именно, – сказал им Кабуо. – Вы, ребята, только зря время тратите. И свое, и мое. Мне пора выходить в море.

– Вылезай, – позвал помощника Арт.

Абель развернулся в сторону правого борта, взявшись за комингс люка. Кабуо увидел, как помощник шерифа вдруг уставился вверх, на планшир по правому борту – на стене висел гафель с длинной ручкой.

– Глянь-ка, – позвал Абель шерифа.

Он подтянулся, выбираясь из трюма, и схватил тяжелый, в три с половиной фута длиной гафель со стальным заостренным крюком на конце. И передал его Арту.

– На нем кровь, – показал Абель.

– Это от рыбы, – сказал Кабуо. – Запачкался, когда я им рыбу багрил.

– А почему рыбья кровь на тупом конце ручки? – поинтересовался Арт. – Она же должна быть на крюке. Как же вы его держите?

– Все очень просто, шериф, – ответил Кабуо. – Кровь попала на руку. Так бывает, любой рыбак подтвердит вам это.

Шериф достал из заднего кармана брюк платок и взялся им за гафель.

– Я забираю его на экспертизу, – сказал он и передал гафель помощнику. – Согласно ордеру я вправе сделать это. А вас я попросил бы остаться сегодня дома и не выходить в море до моего распоряжения. Понимаю, что вы хотите отправиться на лов, но все же я попросил бы вас остаться. Возвращайтесь домой и ждите, пока я не свяжусь с вами. В противном случае мне придется вас арестовать, причем немедленно.

– Я не убивал, – упрямо твердил Кабуо. – Но сидеть дома мне тоже некогда. В такую хорошую погоду нельзя не выйти в море, я…

– В таком случае вы арестованы, – оборвал его шериф. – А то выйдете на своей шхуне и через полчаса будете в Канаде.

– Я не собираюсь никуда бежать, – возразил Кабуо. – И после лова сразу же вернусь домой. А вы к тому времени убедитесь, что на гафеле кровь рыбы, а не Карла Хайнэ. Я выйду сегодня вечером в море, а утром приду к вам.

Шериф покачал головой и просунул ладони за ремень, обхватив большими пальцами пряжку.

– Нет, так не пойдет, – не согласился шериф. – Вы арестованы. Мне очень жаль, но придется задержать вас.

Шериф подумал, что с начала расследования прошло всего пять часов. «Шерлок Холмс», – вспомнилось ему. Гораций Уэйли посмеялся тогда над его слабостью рядом с препарированным трупом. Шерифу вспомнилась пеленка на плече у Сьюзен Мари, палец, затянутый в перчатку, указывающий на пирог, этот белый палец, приглашающий его угоститься мятной карамелью. Сьюзен Мари рухнула тогда на ступени, расставив ноги, а рядом с ней стояла бутылочка. Да, получилось, что он и впрямь действовал как Шерлок Холмс, это была своего рода игра. Он и не думал обнаружить что-нибудь, ведь Карл Хайнэ просто утонул. Упал за борт, как это случалось с рыбаками, и умер, потому что ничего другого ему не оставалось. Арт верил в силу обстоятельств. В его понимании случавшиеся в жизни несчастья были вполне обыденным явлением. Несчастья, которые он успел повидать, работая шерифом, оставляли яркий и болезненный след в его памяти; он видел их так часто, что знал: впереди его ждет еще много чего подобного. Такова жизнь, и здесь она ничем не отличалась от жизни где-либо еще – и на острове время от времени что-нибудь плохое да случалось.

Но теперь у него впервые зародилось подозрение, что несчастный случай смахивает на убийство. Он должен был предвидеть, что рано или поздно дойдет и до этого. Арт с удовлетворением подумал, что в данном случае действовал как профессионал и расследование вел не хуже кого другого на его месте. Теперь Гораций Уэйли не станет высмеивать его.

Шериф также подумал и о том, что, несмотря на все свое упрямство, Гораций Уэйли оказался прав. Вот он, этот японец, с окровавленным орудием убийства, на которое Гораций намекал. Вот он, этот самый японец, к которому неуклонно приводили опросы каждого жителя острова.

Арт посмотрел в спокойные глаза японца, чтобы разглядеть в них правду. Но окаменевшее лицо отражало лишь высокомерие, и невозможно было что-либо прочесть по нему. За суровым взглядом невозможно было разобрать чувства, это был взгляд человека, что-то скрывающего.

– Вы арестованы, – повторил шериф. – Арестованы в связи со смертью Карла Хайнэ.

Глава 19

Утром седьмого декабря к восьми тридцати зал суда заполнился; пришедшие рады были попасть в жарко натопленное радиаторами помещение. Влажную верхнюю одежду они оставили в гардеробе, но все равно в зале запахло снегом: от волос, от свитеров, брюк и сапог. Эд Сомс снова включил радиаторы посильнее – старшина присяжных рассказал ему, что ночью в гостинице кое-кто из присяжных мерз. Стоны, испускаемые злополучными гостиничными радиаторами, а также порывы ветра, сотрясавшие окна, не давали заснуть. Старшина рассказывал, что, прежде чем разойтись по номерам, они собрались на втором этаже; некоторые предположили, что из-за бурана судебное заседание могут отложить. Многим так и не удалось заснуть; они дрожали в холодных кроватях, а в гостинице все дребезжало под натиском бури.

Эд извинился перед присяжными за такие неудобства; он показал им на кофейник с горячим кофе, оставленный в приемной, и сказал, что во время дневного перерыва можно будет попить кофе. Так же как и вчера, он показал им шкафчик, в котором висели четырнадцать кофейных чашек, подвешенные за ручки к медным крючкам. Показал, где можно найти сахарницу, и извинился, что нет сливок – в лавке Петерсена раскупили все запасы. Он понадеялся, что они все же как-нибудь обойдутся без сливок.

Старшина сообщил, что присяжные готовы, и Эд провел их в зал суда. Журналисты заняли отведенные им места, ввели обвиняемого, и Элинор Доукс села за стенотип. Эд попросил всех встать; из прилегающего к залу кабинета вышел судья Филдинг и прошествовал к скамье с таким видом, будто зал был пуст. Он, по обыкновению своему, казался ко всему безучастным. Сев и подперев голову кулаком, он кивнул Элвину Хуксу:

– Второй день заседаний, но вы продолжаете, господин обвинитель. Так что милости просим. Вызывайте вашего свидетеля.

Элвин встал с места и поблагодарил судью. Он выглядел бодрым, был чисто выбрит, на нем отлично сидел шерстяной костюм с большими плечами у пиджака.

– Государственный обвинитель вызывает доктора Стерлинга Уитмена, – объявил Элвин.

С места на нижних рядах галереи поднялся человек, которого никто раньше не видел; он подошел к месту дачи свидетельских показаний, где Эд принял у него присягу. Мужчина был высоким, не ниже шести футов пяти дюймов, и костюм на нем казался кургузым – из-под рукавов во всю длину торчали манжеты, а сам пиджак сборился под мышками.

– Доктор Уитмен, – обратился к нему обвинитель. – Мы признательны вам за то, что не побоялись бросить вызов стихии и пришли дать показания. Я знаю, что только горстка жителей с континента решилась сесть на паром, отходивший в 6:25. Ведь это так?

– Да, – подтвердил доктор Уитмен. – Нас было шестеро.

– Захватывающее путешествие в такую яростную метель, – добавил Элвин.

– Да, – снова повторил доктор Уитмен.

Он оказался чересчур большим для стойки и был похож на аиста или журавля, которого запихали в коробку.

– Доктор Уитмен, – обратился к нему обвинитель. – Вы являетесь специалистом в области гематологии и работаете в госпитале Анакортеса. Я правильно говорю?

– Да, все правильно.

– И как долго вы работаете в госпитале?

– Семь лет.

– Пожалуйста, поясните, что входит в ваши должностные обязанности.

– Если говорить именно о гематологии, то я работаю в этой области последние шесть с половиной лет.

– Значит, вы гематолог, – произнес Элвин. – Позвольте спросить вас, чем именно занимается гематолог?

Доктор Уитмен почесал сначала затылок, потом макушку и, наконец, лицо с левой стороны, пониже дужки очков.

– Я занимаюсь выявлением патологий крови и их лечением, – ответил он. – В основном беру пробы крови и провожу исследования. А потом консультируюсь с лечащими врачами.

– Понятно, – произнес Элвин Хукс. – Выходит, шесть с половиной лет вы занимаетесь… как бы это выразиться попроще… анализом крови? И на основании этих анализов делаете выводы? Я вас правильно понял?

– В общем, да, – ответил гематолог.

– Очень хорошо, – отозвался Элвин. – А теперь, доктор Уитмен, скажите мне, вправе ли мы назвать вас специалистом в области исследования крови? Учитывая шесть с половиной лет вашего опыта? Можете ли вы сказать о себе, что приобрели достаточный опыт в области, скажем, определения группы крови человека?

– Вне всяких сомнений, – ответил Стерлинг Уитмен. – Видите ли, группы крови, они… стандартны. И определение их – процедура стандартная для любого гематолога.

– Хорошо, – сказал Элвин. – Вечером… поздним вечером шестнадцатого сентября этого года шериф данного округа привез вам гафель и попросил определить группу крови, найденной на нем. Это так, доктор Уитмен?

– Да.

Элвин крутанулся на каблуках и посмотрел на Эда; тот передал ему рыболовный гафель.

– А теперь, доктор Уитмен, – обратился к нему обвинитель, – я хочу показать вам вещественное доказательство под номером 4-В. Я передаю его вам, чтобы вы как следует его рассмотрели.

– Хорошо, – ответил гематолог.

Он взял из рук обвинителя гафель с длинной ручкой и стальным заостренным крюком на конце; на ручке висела бирка с номером.

– Да, я посмотрел, – произнес он.

– Очень хорошо, – ответил Элвин. – Вам знаком этот рыболовный гафель?

– Да, знаком. Именно его привез шериф Моран вечером шестнадцатого сентября. На гафеле было пятно крови, и шериф попросил меня сделать кое-какие анализы.

Элвин взял у доктора гафель и положил на стол рядом с другими вещественными доказательствами, чтобы предмет был хорошо виден присяжным. Затем нашел среди своих бумаг папку и вернулся к свидетелю.

– Доктор Уитмен, – обратился обвинитель к свидетелю, – я хочу передать вам то, что предлагаю внести в список вещественных доказательств под номером 5-А. Вы знаете, что это такое?

– Да, – ответил гематолог. – Это мой отчет. Я составил его после того, как исследовал пятно на гафеле, принесенном шерифом Мораном.

– Посмотрите внимательно, – попросил его Элвин. – Убедитесь, что это тот самый отчет, который вы составили.

Гематолог пролистал страницы.

– Да, тот самый, – немного погодя подтвердил он. – Похоже, он. Да.

– А эта подпись на последней странице? Она ваша?

– Да.

– Благодарю вас, доктор, – сказал Элвин и взял у гематолога папку. – Ваша честь! – обратился Элвин к судье. – Обвинение хотело бы ввести в дело вещественное доказательство под номером 5-А.

Нельс Гудмундсон прокашлялся:

– Не возражаю.

Судья Филдинг принял вещественное доказательство; Эд Сомс быстро поставил на папке печать. После чего Элвин снова передал ее гематологу.

– Итак, доктор Уитмен, – продолжал обвинитель, – я возвращаю вам этот предмет, теперь уже вещественное доказательство за номером 5-А, ваш отчет об анализах крови на рыболовном гафеле. Будьте добры, расскажите суду вкратце о ваших выводах.

– Конечно, – ответил гематолог и, испытывая неловкость, потянул манжету. – Пункт первый: кровь на рыболовном гафеле, полученном мною на экспертизу от шерифа Морана, оказалась человеческой кровью, так как последовала мгновенная реакция на антитела. Пункт второй: кровь можно отнести к третьей группе, резус-фактор положительный, что установлено в результате исследований под микроскопом.

– Что-нибудь еще, что заслуживает внимания? – осведомился Элвин.

– Да, – ответил гематолог. – Шериф попросил меня проверить по учетным записям госпиталя группу крови рыбака по имени Карл Хайнэ – младший. Я проверил, в учетных книгах нашлась такая запись. После войны мистер Хайнэ проходил у нас курс физиотерапии, и на него была заведена медицинская карта. Я просмотрел ее и включил в свой отчет. У мистера Хайнэ была третья группа крови.

– Третья группа… – повторил Элвин. – То есть вы хотите сказать, что кровь, обнаруженная на рыболовном гафеле, совпадает с кровью покойного? Совпадает?

– Да, – подтвердил гематолог. – Совпадает.

– Но позвольте, доктор Уитмен… – возразил Элвин. – Наверняка найдется немало людей с такой же группой крови. Вы можете со всей определенностью заявить, что это кровь Карла Хайнэ?

– Нет, не могу, – ответил гематолог. – Однако позвольте заметить, что третья группа, резус-фактор положительный встречается довольно редко. Это подтверждено статистикой. Такая группа встречается самое большее у десяти процентов белого мужского населения.

– То есть у каждого десятого белого мужчины? Так?

– Да.

– Ясно, – сказал Элвин. – Значит, один из десяти.

– Именно так, – подтвердил гематолог.

Элвин прошелся перед присяжными, приблизившись к столу, за которым сидел подсудимый.

– Доктор Уитмен, – обратился обвинитель к врачу. – Подсудимого зовут Миямото Кабуо. Фигурирует ли данное имя в вашем отчете?

– Да.

– И в какой связи?

– Дело в том, что шериф попросил меня проверить также и учетные записи на Миямото. Поскольку я искал данные на Карла Хайнэ, шериф попросил найти также и данные на Миямото. Я нашел их и просмотрел по его просьбе. Как и в случае с Карлом Хайнэ, мне удалось найти медицинскую карту Миямото. Во время призыва у него брали кровь на анализ и определили первую группу, резус-фактор отрицательный.

– Первая группа, резус-фактор отрицательный? – переспросил Элвин.

– Именно так.

– А кровь на рыболовном гафеле, том самом, что шериф принес вам, том самом, что он нашел при обыске на борту подсудимого, том самом, что вы только что держали в руках… это что за кровь? Третьей группы?

– Да, третьей группы, резус-фактор положительный.

– Значит, кровь на гафеле – это не кровь подсудимого?

– Нет.

– И не кровь забитого лосося?

– Нет.

– То есть эта кровь не принадлежит ни рыбе, ни какому другому животному?

– Нет.

– И она совпадает по группе с кровью покойного? С кровью Хайнэ-младшего?

– Да.

– И саму группу вы относите к редким?

– Да.

– Благодарю вас, доктор Уитмен. У меня все.

К гематологу заковылял Нельс Гудмундсон, чтобы в свою очередь допросить его. Ко второму дню судебного заседания он уже вовсю забавлял репортеров, которые тайком усмехались всякий раз, когда Нельс откашливался, садился или вставал. Нельс Гудмундсон был пожилым человеком и носил подтяжки; один глаз его вертелся беспорядочно в глазнице. Нельс был небрежно выбрит, кожа на горле свисала складками, рыхлая, морщинистая и розоватая, с редкими серебристыми щетинками. И все же, хотя временами вид у Нельса был довольно потешный, репортеры посерьезнели, когда он проходил перед ними, – они заметили, как пульсирует вена у него на виске и как глубок свет в его здоровом глазу.

– Итак, доктор Уитмен, – обратился к врачу Нельс. – Не возражаете, если я тут поспрашиваю вас кое о чем?

Гематолог ответил, что ничуть не возражает, что именно для этого и приехал на Сан-Пьедро.

– Что ж, – сказал Нельс, – тогда позвольте спросить вас об этом рыболовном гафеле. Вот вы говорите, что обнаружили на нем кровь.

– Да, – подтвердил гематолог. – Я дал показания на этот счет. Да, так оно и есть.

– А эта кровь… Где именно вы обнаружили ее? – поинтересовался Нельс. Он взял гафель и передал его свидетелю: – На какой части гафеля? На тупом конце? Или на острие?

– На тупом, – ответил гематолог. – Вот здесь, – показал он, – на стороне, противоположной крюку.

– Прямо здесь? – переспросил Нельс, показывая на тупой конец. – Вот на этой деревянной ручке?

– Да.

– А кровь не впиталась в дерево? – поинтересовался Нельс. – Скажите, доктор, такая древесина, случаем, не впитывает кровь?

– Да, сэр, немного впиталась, – подтвердил гематолог. – Но мне все же удалось взять образец материала на исследование.

– Каким образом? – спросил Нельс, все еще держа гафель в руке.

– Я соскоблил некоторое количество. Так берут на анализ высохшую кровь. Надо просто поскрести.

– Понятно, – сказал Нельс. – То есть вы поскребли лезвием? Так, доктор?

– Да.

– Соскребли кровь на стекло микроскопа? Я правильно говорю – на стекло микроскопа?

– Да.

– И что вы увидели? Наверное, кровь и древесную стружку?

– Да.

– Может, что-нибудь еще?

– Нет.

– Значит, больше ничего… Только кровь и стружку?

– Именно так.

– Скажите, доктор, – спросил его Нельс, – а не было ли на гафеле осколков костей, волосков или фрагментов кожи?

Гематолог решительно покачал головой.

– Ничего такого, – ответил он. – Только кровь и древесная стружка.

– Доктор, – снова обратился к нему Нельс, – а не кажется ли это вам странным? Если гафелем и в самом деле нанесли удар по голове, разве не должны остаться на нем какие-то свидетельства удара? Скажем, волоски или осколки черепной кости? А может, фрагменты кожи? То, что естественным образом указывало бы на ранение головы? Как вы считаете, доктор Уитмен? Какое-нибудь свидетельство того, что данное орудие было использовано для нанесения подобной раны?

– Шериф Моран попросил меня провести два анализа крови, – ответил свидетель. – Что я и сделал. Мы установили, что…

– Да, да, я понял вас, – не дал ему договорить Нельс. – Вы уже свидетельствовали – кровь на гафеле относится к третьей группе. Но никто этого и не оспаривает. Я же хочу услышать от вас, человека, который шесть с половиной лет рассматривает кровь под микроскопом, следующее – не логично ли было бы ожидать в образце крови, взятом с предполагаемого орудия убийства, волоски, фрагменты кости или кожи? Как по-вашему, доктор?

– Не знаю, – ответил гематолог.

– Не знаете? – переспросил Нельс. Гафель, все это время бывший у него в руке, он положил на стойку – между собой и гематологом. – Доктор, – снова обратился к Уитмену адвокат, – коронер, осматривавший покойного, в своем отчете написал, если мне не изменяет память, следующее: «Вторая рваная рана, меньших размеров, протянулась от складки между большим и указательным пальцами до внешней стороны запястья и имеет недавнее происхождение». Иными словами, порез на руке. Обычный порез на правой руке Карла Хайнэ. Скажите, доктор Уитмен, возможно ли, что в результате подобного пореза кровь, та самая, третьей группы, впиталась в деревянную ручку гафеля? Если предположить, что эту ручку обхватили рукой? Как вы считаете, доктор, возможно такое?

– Да, возможно, – подтвердил гематолог. – Но мне на этот счет ничего не известно. Моя работа заключалась лишь в том, чтобы сделать анализ образцов крови. Я определил группу крови, найденной на этом гафеле, как третью, резус-фактор положительный. А уж как эта кровь попала на гафель, понятия не имею.

– Что ж, – рассудил Нельс, – тут вы совершенно правы. Ведь, по вашим словам, каждый десятый белый мужчина имеет третью группу крови, так? То есть, если говорить о нашем острове, получается человек двести мужчин с этой группой. Я правильно посчитал?

– Да, где-то около того. Десять процентов от всего белого мужского населения острова. Это…

– А если принять во внимание мужчин японского происхождения, доктор? Ведь тогда процент увеличивается, так? Среди японо-американских жителей острова тоже есть мужчины с третьей группой крови. Вы согласны со мной?

– Да, процентное соотношение возрастает где-то до двадцати. Но…

– Значит, двадцать процентов? Благодарю вас, доктор. Довольно большой процент островитян мужского пола с третьей группой крови. Но давайте представим, всего-навсего на минуту, что кровь на рыболовном гафеле в самом деле принадлежит Карлу Хайнэ. Она может принадлежать кому угодно из нескольких сотен мужчин, живущих на острове, но давайте предположим теоретически, что это все же кровь Карла Хайнэ. Мне кажется, на гафель кровь могла попасть одним из двух способов: либо из раны на голове покойного, либо из самого обычного пореза на руке. Итак, голова или рука. Либо одно, либо другое, доктор. Принимая во внимание тот факт, что кровь оказалась на ручке гафеля, на его тупом конце, там, где, скорее всего, могла оказаться рука державшего гафель, а также помня о том, что при исследовании крови вы, доктор, не обнаружили ни волосков, ни фрагментов кости или кожи черепа – возможных свидетельств в пользу предположения о ранении в голову, – принимая во внимание все это, ответьте мне на следующий вопрос. Что кажется вам более правдоподобным? Откуда кровь, если это вообще кровь Карла Хайнэ, попала на ручку гафеля? Из раны на голове или на руке?

– Понятия не имею, – ответил врач. – Я ведь гематолог, а не следователь.

– Я и не прошу вас рассуждать как следователь, – возразил Нельс. – Мне только хотелось бы услышать от вас, что вы считаете более вероятным?

– Руку, я думаю, – высказал свое мнение гематолог. – Кровь из раны на руке. Скорее, так.

– Благодарю вас, – сказал Нельс. – Спасибо, что пришли дать показания, что не побоялись разгулявшейся стихии.

Он взял гафель и, повернувшись к свидетелю спиной, направился к Эду, чтобы вернуть вещественное доказательство.

– Мистер Сомс, это можно убрать, – передал ему Нельс гафель. – У меня все.

Трое рыбаков – Дейл Миддлтон, Вансе Шёпе и Леонард Джордж – во время свидетельского допроса показали, что вечером пятнадцатого сентября видели «Сьюзен Мари», шхуну Карла Хайнэ, с вытравленной сетью на отмели Судоходного канала. Кроме того, они видели «Островитянина», шхуну Миямото Кабуо, в том же месте и примерно в то же время. Леонард пояснил, что Судоходный канал похож на многие другие места, где рыбаки обычно ловят лосося, – это узкое и неглубокое место, где из-за ограниченного пространства приходится ставить сети недалеко друг от друга. Передвигаются при этом очень осторожно, иначе в ночном тумане, который нередко опускается на остров в начале осени, можно наткнуться на сеть и порвать ее, затянув винтом. Вот почему он, Леонард, хорошо помнит, что видел «Сьюзен Мари» и «Островитянина» на отмели Судоходного канала. Помнит, даже несмотря на туман. Было часов восемь или половина девятого; проходя мимо, Леонард заметил менявшего курс «Островитянина», а минут через десять увидел «Сьюзен Мари». Карл Хайнэ вытравлял сеть, отходя с включенным двигателем назад, в противоположную сторону от сигнальных фонарей на вытравленном конце сети. Одним словом, эти двое рыбачили совсем рядом, в одной воде, только Карл остановился чуть дальше, ближе к северной части канала и ниже по течению – примерно на тысячу ярдов ближе к фарватеру, по которому ходили суда, отчего канал и назвали Судоходным.

Нельс поинтересовался у Леонарда, часто ли рыбаки поднимаются на борт чужого судна.

– Да никогда, – ответил Леонард. – Должна быть очень веская причина, чтобы рыбак поднялся на борт к другому. Например, двигатель заглох. Тогда, бывает, просят помощи у других. Но это, пожалуй, единственная причина. Ну или, может, если удариться или там ногу сломать… А чтобы пришвартоваться просто так… нет, такого не бывает. Каждый работает в одиночку и другим не мешает.

– А случаются ли в море перебранки? – спросил Нельс. – Я слышал, случаются. Среди вас, тех, кто ловит жаберными сетями? Что вы скажете, мистер Джордж?

– Такое бывает, что правда, то правда, – ответил Леонард. – Вот, скажем, запробят рыбака, и он…

– Запробят? – переспросил Нельс. – А что значит «запробят»? Объясните в двух словах.

Леонард рассказал, что жаберная сеть состоит из верхней и нижней части и что в нижней части сети, лотлине, имеются свинцовые грузила, тянущие сеть вниз, а в верхней части находятся поплавки из пробки, которые держат эту часть сети на поверхности. Так что издалека жаберная сеть видна как линия пробок, на одном конце которой горят сигнальные фонари, а другой конец вплотную подходит к корме. Когда один рыбак ставит сеть вверх по течению, обходя другого рыбака, он этого рыбака, что называется, «пробит», обкрадывает его, забирая в свою сеть всю рыбу, которая так и не доплывает до того, другого. Тут-то все и начинается. Тот, другой рыбак, выбирает сеть, снимается и, проходя мимо обидчика, ставит сеть выше по течению. Обойденный, в свою очередь, делает то же самое – получается как при игре в чехарду. В результате и тот и другой только время зря тратят. Но даже в этом случае, сказал Леонард, никто из рыбаков никогда не поднимается на борт другого. Так не бывает, он лично никогда о таком не слыхал. Каждый занят своим делом и к другому обращается только в самом крайнем случае, когда случается что-нибудь непредвиденное.

После утреннего перерыва Элвин вызвал для дачи свидетельских показаний сержанта Виктора Мейплза. Сержант был в военной форме, со знаками отличия 4-го пехотного дивизиона. На нем были значок мастера по стрелковой подготовке и значок пехотинца, участвовавшего в боевых действиях. Медные пуговицы мундира, знаки отличия в воротнике и нагрудные значки собирали на себе бледный свет, разлитый в зале. В сержанте было фунтов тридцать пять лишнего весу, но в военной форме он все равно смотрелся безупречно. Избыточный вес распределялся по телу равномерно – Мейплз выглядел человеком незаурядной физической силы. У него были короткие руки, мощные плечи, почти никакой шеи и по-детски пухлое лицо. Волосы были подстрижены коротко и стояли торчком.

Сержант рассказал суду, что с 1946 года его приписали к военной базе в Иллинойсе, Форт Шеридан, где он был инструктором в линейных войсках. До военной базы он был инструктором в Кэмп-Шелби, Миссисипи, после чего принимал участие в итальянской военной кампании 1944-го и 1945 годов. Получил ранение при сражении на реке Арно – немецкая очередь прошила ему поясницу, лишь по счастливой случайности не задев позвоночник, – и был награжден «Серебряной звездой» за проявленную отвагу. Сержант рассказал, что ему приходилось участвовать и в боях у Ливорно. Он видел сформированный из нисэй[34] 442-й полк, в котором служил и подсудимый; они вели боевые действия вдоль «Готической линии»[35].

Сержант в свое время обучил приемам рукопашного боя тысячи солдат. Он сказал, что рукопашный бой был его специализацией; он пробовал тренировать солдат и в других областях военной подготовки, но потом все равно вернулся к рукопашному бою. Сержант рассказал суду, что в начале 1943-го в Кэмп-Шелби он приступил к тренировке японских парней из 442-го полка. Это были японцы из лагеря для интернированных; их призвали и готовили для боевых действий в Европе. Среди них, вспомнил сержант, был и подсудимый Миямото Кабуо.

Кабуо запомнился ему из тысячи других солдат, прошедших курс подготовки. И запомнился благодаря одному любопытному эпизоду. Однажды февральским днем на учебном поле сержант объяснял устройство штыка обступившим его солдатам из десяти отделений – морю японских лиц. Сержант предупредил, что во время учебных занятий они будут пользоваться не настоящими штыками, а деревянными, чтобы не случилось увечий или смертельных исходов, – таково распоряжение по армии. Кроме того, на время тренировок полагается надевать каски.

Чтобы продемонстрировать выпады штыком, сержанту нужен был доброволец. Именно тогда, сказал Мейплз, он и столкнулся лицом к лицу с подсудимым. Молодой парень вышел в круг и, прежде чем отдать честь и громко выкрикнуть «Сэр!», слегка поклонился.

– Ошибка первая, – отчитал его тогда сержант, – не надо отдавать мне честь и выкрикивать «сэр». Я призывник, такой же, как и вы, а не офицер из командного состава. Ошибка вторая: в нашей армии бить поклоны не принято. Вы должны отдавать честь офицерам, а не кланяться. Это не по-военному. В нашей американской армии так не принято.

Сержант вручил Миямото деревянный штык и кинул защитную каску. В манере парня говорить сержант уловил какую-то враждебность. Он запомнил этого парня – во время основного курса подготовки тот показал себя старательным в обучении, готовым без колебаний ринуться на врага. Мейплз немало повидал таких парней и никогда не пасовал перед их задиристостью – мало кто из них оказывался достойным соперником, способным удивить.

– В бою твой противник столбом стоять не будет, – предупредил сержант парня, глядя тому прямо в глаза. – Одно дело – упражняться на манекене, и совсем другое – сражаться с живым, тренированным человеком. В таком случае, – обратился он к сгрудившимся новобранцам, – наш доброволец будет уклоняться от выпадов штыка.

– Да, сэр! – выкрикнул Миямото Кабуо.

– Последний раз слышу от тебя это «сэр», – предупредил его сержант.

И дальше Мейплз рассказал суду о том величайшем изумлении, какое испытал, когда понял, что не может достать этого Миямото. Тот совершал неуловимое движение и уклонялся от удара. Сотня японцев смотрели молча; по их лицам нельзя было определить, на чьей они стороне. Сержант продолжал делать выпады против Миямото, пока тот не выбил деревянный штык у него из рук.

– Прошу прощения, – сказал Миямото.

Он нагнулся, поднял штык и передал сержанту. И снова поклонился.

– Я ведь уже сказал, у нас не принято кланяться, – повторил сержант.

– Само собой вышло, – ответил Миямото. – Меня приучили совершать поклон перед началом поединка.

И вдруг вскинул свой деревянный штык, посмотрев сержанту прямо в глаза, и усмехнулся.

Сержанту пришлось-таки в тот день сразиться с Миямото. Поединок длился три секунды. Сделавший выпад в сторону Миямото сержант был сбит с ног; он почувствовал, как его голова прижата к земле и на нее наставлен конец деревянного штыка. Затем Миямото убрал штык, поклонился и помог сержанту встать.

– Прошу прощения, сержант, – извинился он. – Ваш штык, сержант.

И передал ему деревянный штык.

Так сержант стал обучаться кэндо у настоящего мастера. Рассказывая, сержант говорил о своем ученичестве без тени иронии – он научился у Миямото всему, в том числе и поклону, которому придавалось большое значение. Со временем сержант овладел искусством и уже после войны обучал технике кэндо бойцов десантного диверсионно-разведывательного подразделения в Форте Шеридан. Сержант Мейплз, как человек, овладевший японским боевым искусством, заявил, что считает подсудимого в высшей степени способным на убийство. Причем убийство человека гораздо более крупного и даже с помощью рыболовного гафеля. Вообще-то, совсем немногие могли бы противостоять натиску Миямото, а уж человек, не знакомый с приемами кэндо, и вовсе не имел шансов отбиться. Исходя из собственного опыта, сержант признал, что Миямото в совершенстве владеет техникой боя и без колебаний нанесет удар другому. Из послужного списка Миямото видно, что он проявил себя как отличный солдат. Нет, сказал сержант, он бы не удивился, узнав, что Миямото убил человека рыболовным гафелем. Он в высшей степени способен на такое.

Глава 20

К моменту начала судебного процесса Сьюзен Мари Хайнэ уже три месяца как была вдовой, однако так и не смогла привыкнуть к своему вдовству и подолгу, особенно ночами, только и думала что о Карле, ушедшем из ее жизни. Она сидела на галерее; по одну сторону была сестра, по другую – мать. Вся в черном, с вуалью, скрывавшей глаза, светловолосая Сьюзен Мари оставалась привлекательной даже в своей скорбной печали; репортеры оборачивались в ее сторону, размышляя об уместности беседы один на один со вдовой под предлогом профессиональной необходимости. Густые волосы молодой вдовы были заплетены в косу и уложены под шляпкой; алебастровая шея, которой так восхищался Арт Моран во время воскресного чаепития, оставалась открытой и была видна всему забитому до отказа залу. Заплетенные в косу волосы, шея и руки, красиво сложенные на коленях, резко выделялись на фоне траурного одеяния Сьюзен Мари, придавая ей вид скромной молоденькой немецкой баронессы, совсем недавно овдовевшей, однако не разучившейся одеваться со вкусом, хотя бы даже и в трауре. А именно траур Сьюзен Мари и выражала всем своим существом. Те, кто знал ее хорошо, заметили, что даже лицо ее изменилось. Люди недалекие объясняли это тем, что после смерти мужа у Сьюзен Мари пропал аппетит – под скулами и правда легли тени. Однако другие усматривали в этом гораздо более глубокие изменения – те, что затронули ее дух. Пастор лютеранской церкви четыре воскресенья подряд призывал прихожан молиться не только за упокой души Карла Хайнэ, но также и за то, чтобы Сьюзен Мари «постепенно пережила свое горе». В подкрепление последнего прихожанки целый месяц кормили Сьюзен Мари и ее детей горячими ужинами в судках, а Эйнар Петерсен позаботился о том, чтобы зелень ей доставляли прямо на дом. Так, через еду, жители острова выражали овдовевшей Сьюзен Мари сочувствие и поддержку.

Элвин Хукс отлично понимал значение Сьюзен Мари Хайнэ в деле обвинения. Он уже вызывал для дачи свидетельских показаний окружного шерифа и коронера, мать убитого и согбенного старика шведа, у которого убитый собирался выкупить землю отца. Допросил он и второстепенных свидетелей: Стерлинга Уитмена, Дейла Миддлтона, Вансе Шёпе, Леонарда Джорджа и сержанта Мейплза. Теперь же Элвин собирался довершить дело, вызвав жену убитого, которая уже помогла в деле обвинения одним только тем, что просто сидела на галерее, на виду у присяжных заседателей. Мужчины уж точно не захотят обидеть такую женщину приговором о невиновности подсудимого. Она убедит их не столько своими словами, сколько самим своим видом.

Сьюзен Мари вспомнила, как в четверг, девятого сентября, на пороге их дома возник Миямото Кабуо: он хотел поговорить с мужем. День выдался безоблачным, в сентябре такие выпадают не часто. Однако в этом году несколько дней подряд ярко светило солнце, хотя с моря дул бриз; ветер шелестел в ольхах и даже оторвал несколько листиков, сбросив их на землю. То было тихо, то вдруг налетал порыв ветра и приносил запах соли и водорослей – листья трепетали на деревьях с шумом разбивающейся о берег пляжа волны. Миямото стоял на крыльце; порывом ветра на нем вздуло рубашку, но ветер стих, и рубашка опала. Сьюзен Мари пригласила японца в дом, сказав, что сходит пока за мужем.

Японец, казалось, не решался войти.

– Я подожду на крыльце, миссис Хайнэ, – сказал он. – Погода отличная, так что я подожду здесь.

– Ну что вы, – возразила Сьюзен Мари, отступая в сторону и жестом приглашая его войти. – Заходите и чувствуйте себя как дома. На улице жарко, заходите, посидите в тени. Здесь попрохладнее.

Он посмотрел на нее, моргнув, однако сделал лишь один шаг.

– Спасибо, – поблагодарил он. – У вас красивый дом.

– Карл сам строил, – с гордостью ответила Сьюзен Мари. – Заходите, присаживайтесь.

Японец прошел мимо нее в гостиную и сел на краешек дивана. Он сидел прямо, с застывшим лицом. Как будто устроиться поудобнее для него было все равно что нанести оскорбление хозяевам. С принужденностью, которая, по мнению Сьюзен Мари, граничила с некой искусственностью, он сложил руки, ожидая, пока она заговорит с ним.

– Пойду схожу за Карлом, – сказала Сьюзен Мари. – Я быстро.

– Благодарю вас, – ответил японец.

Она оставила Миямото в гостиной. Карл с сыновьями работал на улице – обрезал лишние побеги у малины. Сьюзен Мари отыскала его среди шпалер – Карл резал старый побег, а мальчики сваливали прутья в тачку.

– Карл! – крикнула Сьюзен Мари. – К тебе пришли. Это Миямото Кабуо. Он ждет тебя.

Все трое повернулись на ее голос; мальчики стояли без рубашек и казались такими маленькими на фоне возвышавшихся кустов малины, Карл сгибался с ножом в руке. Потом этот великан с рыжеватой бородой сложил нож и сунул в ножны на поясе.

– Кабуо? – спросил он. – Где?

– В гостиной. Тебя спрашивает.

– Скажи, что я иду, – ответил Карл. Он подхватил обоих сыновей и, крутанув, усадил на тележку поверх прутьев. – Смотрите, не уколитесь шипами, – предупредил он. – Ну, поехали!

Сьюзен Мари вернулась в дом и сказала японцу, что муж сейчас подойдет – он обрезал малину.

– Может, кофе? – спросила она.

– Нет, спасибо, – ответил Миямото.

– Не отказывайтесь, – уговаривала она его.

– Очень любезно с вашей стороны, – сказал Миямото. – Вы очень добры.

– Тогда, может, будете? – спросила Сьюзен Мари. – Мы с Карлом все равно собирались.

– Хорошо, – согласился японец. – Спасибо. Тогда буду. Спасибо.

Он сидел все там же, на краешке старенького дивана, даже не переменив позы. Сьюзен Мари от этого становилось как-то тревожно, она уже было хотела предложить ему сесть поудобнее, откинуться на спинку дивана, но тут вошел Карл.

Миямото встал.

– Привет, Кабуо, – поздоровался Карл.

– Привет, Карл, – ответил тот.

Они пожали руки; муж на полфута возвышался над гостем, бородатый, огромный в плечах и груди, в футболке с пятнами пота.

– Может, пройдемся? – предложил Карл. – Походим вокруг дома, а?

– Давай пройдемся, – согласился Миямото. – Вроде как погода хорошая.

Карл повернулся к Сьюзен Мари.

– Мы тут с Кабуо пройдемся, – сказал он ей. – Походим немного и назад.

– Хорошо, – ответила Сьюзен Мари. – Я заварю кофе.

Когда они вышли, она пошла наверх проведать младшую. Сьюзен Мари склонилась над колыбелью и почувствовала теплое дыхание девочки; она потерлась носом о щеку малышки. Выглянув из окна, Сьюзен Мари увидела во дворе сыновей – они сидели в траве рядом с перевернутой тачкой, виднелись только их головы. Мальчики завязывали прутья малины в узлы.

Сьюзен Мари знала, что Карл говорил с Уле Юргенсеном и передал тому задаток в счет покупки фермы; она знала, что Карл скучает по старому месту в центре острова и мечтает выращивать клубнику. И все же ей не хотелось расставаться с домом на Мельничном ручье, с этим бронзовым отсветом в комнатах, с лакированными сосновыми досками, с открытыми стропилами под крышей на втором этаже, с видом на море поверх кустов малины. Глядя из окна детской на поля, она с особенной остротой почувствовала нежелание переезжать. Сьюзен Мари выросла в семье, где заготавливали сено и резали гонт; они едва сводили концы с концами. Она срезала тысячи стеблей, перегнувшись через деревянный блок и орудуя колуном и колотушкой, а светлые волосы лезли в глаза. Сьюзен Мари была средней из трех дочерей, она помнила, как зимой младшая сестра умерла от туберкулеза, они похоронили ее на Индейском холме, в лютеранской части кладбища. В декабре земля сильно промерзла, и могилу для Эллен выкопали с большим трудом, промучившись почти все утро.

Сьюзен Мари повстречалась с Карлом, потому что искала встречи с ним. На Сан-Пьедро девушка с ее внешностью вполне могла устроить такое, если действовала с умом. Сьюзен Мари было двадцать, она работала в аптеке Ларсена, стоя за дубовым прилавком. Однажды в субботу вечером, в половине двенадцатого, она стояла на холме над танцплощадкой в Порт-Дженсен, под ветвями кедра, а Карл просунул руки ей под блузку и ласкал грудь своими грубыми пальцами рыбака. Лес освещали фонари, и далеко внизу, в заливе, через сплетения веток, Сьюзен Мари различала палубные огни привязанных к причалу прогулочных катеров. Свет доходил до них, и она видела лицо Карла. Это был третий раз, когда она танцевала с ним. К тому времени Сьюзен Мари уже не сомневалась – ей нравится лицо Карла, большое, обветренное и надежное. Она обхватила его ладонями и посмотрела, отстранившись. Это было открытое лицо, лицо парня с острова, и в то же время в нем скрывалась какая-то тайна. Что ж, оно и понятно, ведь Карл побывал на войне.

Карл принялся целовать ее в шею, и Сьюзен Мари откинула голову, уступая место его рыжеватой бороде. Она смотрела на ветви кедра, вдыхала запах хвои, а Карл поцеловал ее ниже, а потом еще ниже, в ложбинку между грудей. Она позволила ему. Сьюзен Мари хорошо помнила, что позволила, не уступила, как было с двумя другими парнями до него – за год до окончания школы и этим летом, – а позволила, сама желая этого бородатого рыбака, вернувшегося с войны и временами, если она настойчиво выспрашивала его, говорившего о ней просто, без преувеличений. Она провела рукой по его макушке и почувствовала незнакомое ощущение – борода коснулась ее груди. «Карл…» – прошептала она и замолчала, не зная, что сказать дальше. Он уперся руками в ствол кедра за ее спиной – короткие мускулистые руки оказались по обе стороны от ее головы. Его лицо теперь было совсем близко; он, этот угрюмый рыбак, посмотрел на нее открыто и серьезно, не смущаясь, и завел выбившуюся прядь ее светлых волос за ухо. Поцеловал ее, а потом, все еще глядя ей в глаза, расстегнул две пуговицы блузки и снова поцеловал; Сьюзен Мари оказалась прижатой к стволу дерева. Она сделала то, чего раньше никогда не делала, – подавшись бедрами ему навстречу, дала знать о своей страсти. Что немало удивило ее саму.

Хотя ее совсем не удивило то, что в двадцать лет она стоит у кедра над танцплощадкой и обнимается с Карлом. Ведь этого она и хотела, этого и добивалась. В семнадцать Сьюзен Мари заметила, что может заставить мужчину поступать так, как ей хочется, и способность к этому кроется в ее внешности. Она больше не смотрелась в зеркало с ужасом, она поняла, что большая грудь и широкие бедра сделали ее взрослой, привлекательной женщиной. Ее формы округлились и стали упругими, а когда она надевала купальник, густые светлые волосы, ниспадая на плечи, придавали коже золотистый отлив. Груди чуть расходились в стороны, и при ходьбе она слегка задевала их руками. Когда Сьюзен Мари справилась со смущением от таких размеров, то даже начала находить удовольствие в том, как парни в ее присутствии теряли самообладание. Но она никогда не позволяла себе флирта, не давала другим повода считать себя кокеткой. До Карла у нее было двое парней, и она поставила себя так, что и тот и другой держались с ней вежливо и не позволяли себе вольностей. И хотя Сьюзен Мари не хотела, чтобы мужчина видел в ней только ее грудь, внешностью своей она гордилась. До двадцати пяти лет она любовалась собой, но родился второй ребенок, и Сьюзен Мари перестала обращать внимание на свою грудь, которая уже не была средоточием ее чувственной красоты. Двое сыновей хватали соски деснами и губами, и форма груди изменилась. Теперь Сьюзен Мари носила поддерживающий лифчик с жесткими проволочными вставками.

Со свадьбы прошло три месяца, и Сьюзен Мари убедилась, что не прогадала, выйдя замуж за Карла. Этот прошедший войну суровый, молчаливый мужчина был надежным и нежным. Ночами он выходил в море рыбачить. Утром возвращался домой, ел, мылся, и они ложились в постель. Хотя у Карла были руки настоящего рыбака, он тер их пемзой, и, когда касался плеч Сьюзен Мари, прикосновение было приятным. Они с Карлом испробовали всевозможные позиции; через опущенные занавески пробивался свет, и тела их двигались в утренних сумерках, отчетливо видные. Сьюзен Мари обнаружила, что вышла замуж за внимательного мужчину, который старался сделать так, чтобы она тоже испытала удовлетворение. Малейшее ее движение он прочитывал как знак, и, когда она приближалась к оргазму, он чуть замедлялся, чтобы еще сильнее распалить ее. Потом Сьюзен Мари садилась на него, совершая сильные толчки и выгибая спину, а полулежавший Карл, напрягая мышцы живота, тянулся к ее грудям, поглаживая их и целуя. Она часто кончала именно так, сама направляя себя. Карл кончал вместе с ней, не давая ей насладиться ощущениями в полной мере и вынуждая к повторной близости. Что их лютеранский пастор вряд ли бы осудил или одобрил, потому что – и в этом Сьюзен Мари не сомневалась – он даже не подозревал, что такое возможно.

Карл спал до часу дня, потом обедал и занимался делами по хозяйству. Когда Сьюзен Мари сказала ему, что беременна, он обрадовался. Они продолжали заниматься любовью, пока в начале девятого месяца она не решила, что пора остановиться. Родился первый ребенок, сын, и через некоторое время Карл купил собственную шхуну, назвав судно ее именем, что польстило Сьюзен Мари. Взяв сына, они втроем вышли в залив и отправились к западу, пока остров за ними не превратился в едва заметную темную полосу на горизонте. Карл стоял у руля, а Сьюзен Мари сидела на небольшой койке, кормила ребенка и смотрела на затылок мужа, на его короткие, спутанные волосы, на широкую спину и мощные плечи. Они съели банку сардин, две груши и пакетик фундука. Младенец спал на койке; Сьюзен Мари встала на дощатый настил у руля, а Карл, стоя у нее за спиной, массировал ей плечи, потом поясницу, потом ягодицы. Когда он поднял ей юбку и стянул мешавшие трусики, Сьюзен Мари сильнее вцепилась в руль, а потом, опираясь на него, дотянулась до Карла, проводя руками вдоль его бедер, закрыла глаза и задвигалась.

Вот что запомнилось Сьюзен Мари. Ей казалось, что в основе всей их супружеской жизни была плотская любовь. Она буквально пронизывала их отношения, и это иногда тревожило Сьюзен Мари. Вдруг в интимной жизни что-нибудь не заладится или они просто станут старше и перестанут любить с такой страстностью – что тогда? Сьюзен Мари и думать об этом не хотела, не хотела представлять, как однажды между ними не останется ничего, кроме его молчания и одержимости морем, садом или работой по дому.

Сьюзен Мари видела, как муж и Миямото шли по границе участка. Потом они исчезли из виду, перейдя через гребень холма, и она спустилась на первый этаж.

Через двадцать минут Карл вернулся один; он переоделся в чистую футболку и сел на крыльцо, обхватив голову руками.

Сьюзен Мари вышла с двумя чашками кофе в руках и присела рядом.

– Чего он хотел? – спросила она.

– Да так… – ответил Карл. – Обговорили кое-что. Ничего особенного. Пустяки.

Сьюзен Мари передала ему чашку.

– Осторожнее, горячая, – предупредила она.

– Ага, спасибо, – ответил Карл.

– Я и для него сварила, – сказала Сьюзен Мари. – Думала, вы вместе вернетесь.

– Да нет, ничего такого, – отмахнулся Карл. – Старая история.

Сьюзен Мари обняла его за плечи.

– Что случилось? – спросила она.

– Даже не знаю, – вздохнул Карл. – Он хочет семь акров от земли Уле Юргенсена. Хочет, чтобы я разрешил Уле продать их. Или чтобы сам продал. Ну, понимаешь… чтобы мы наконец разобрались.

– Семь акров?

– Да, те самые, которые были у его семьи. Он хочет получить их обратно. Та самая история, о которой твердит моя мать.

– Ах, та самая, – вспомнила Сьюзен Мари. – Я как чувствовала, что он пришел за этим. Та самая… – угрюмо повторила она.

Карл ничего не сказал, в его привычке было отмалчиваться. Он не любил объяснять или говорить пространно, в его душе всегда оставался уголок, куда он никого не пускал. Сьюзен Мари думала, что это из-за войны, и не лезла ему в душу, не нарушала его молчания. Однако временами такое поведение Карла раздражало ее.

– И что ты ответил? – спросила она. – Он ушел недовольный?

Карл отставил чашку и уперся локтями в колени:

– Господи, а что я мог ответить? Приходится ведь и с матерью считаться, сама знаешь. Приходится думать еще и об этом. Ведь если он снова получит ту землю…

Карл пожал плечами и на мгновение показался беспомощным. Сьюзен Мари видела линии морщин, вытравленные морским ветром в уголках его голубых глаз.

– Сказал, что подумаю, поговорю с тобой. Сказал, что мать на него жалуется, на эти его косые взгляды. Когда я заговорил об этом, он точно окаменел. Нет, сама вежливость, но прямо как каменный стал. И больше не смотрел на меня. И зайти кофе выпить тоже отказался. Не знаю, может, в этом моя вина. Похоже, мы поссорились. Но я не мог поговорить с ним по душам, Сьюзен. Я… я не знал… не знал, что сказать… Не знал, как сказать…

Он умолк; она сразу распознала в нем это его особенное молчание и, подумав, решила больше не расспрашивать. Сьюзен Мари так и не могла разобраться в отношениях между Карлом и Кабуо, не понимала, друзья они или враги. В тот раз она впервые увидела их вместе, и ей показалось, что этих двоих все еще связывают какие-то добрые чувства, что они хотя бы помнят о прежней дружбе. Но уверенности в этом у нее не было. Как знать, может, их дружелюбие и рукопожатие всего-навсего формальная вежливость, может, в глубине души они ненавидят друг друга. Однако Сьюзен Мари точно знала, что мать Карла терпеть не может семью Миямото; иногда, сидя по воскресеньям за обедом у сына, она распространялась о них, болтая без умолку. Карл тогда обычно замолкал или делал вид, что согласен с ней, а потом заговаривал о другом. Сьюзен Мари привыкла к такой реакции мужа, но неопределенность причиняла ей боль. И ей очень хотелось прояснить все прямо сейчас, пока они сидят вот так, вдвоем на крыльце.

Дунул ветер, и зашелестело в вершинах ольховых деревьев; Сьюзен Мари почувствовала в дуновении ветра такое необычное для осени тепло. Карл не раз жаловался ей, да и на днях как-то сказал, что после войны разучился говорить. Даже со старинными друзьями. И теперь остался один. Он умел работать на земле, в море, работать своими руками, но вот высказать то, что у него на душе, не умел. Сьюзен Мари, сочувствуя мужу, нежно погладила его по плечу и осталась сидеть рядом, терпеливо ожидая.

– Проклятье! – вырвалось у Карла. – Ну да ладно. Ты, я чувствую, с радостью отдала бы ему хоть всю землю. Похоже, ты не очень-то стремишься уехать отсюда.

– Здесь так красиво, – ответила Сьюзен Мари. – Ты только посмотри, Карл! Оглянись!

– Да ты там, там оглянись, Сьюзен! – возразил ей Карл. – Шестьдесят пять акров!

Она понимала его. Карлу нужно было большое пространство, широкая равнина, на которой можно было бы развернуться. Он вырос на ней, и море, несмотря на свою бескрайность, не могло заменить зеленых полей. А на шхуне ему было тесно. К тому же, чтобы забыть войну, забыть, как на его глазах шел ко дну «Кантон», тонули люди, Карл должен раз и навсегда расстаться со шхуной и, как и отец, выращивать клубнику. Сьюзен Мари понимала, что только так муж может обрести душевное спокойствие; это в конечном счете и примирило ее с переездом в центральную часть острова.

– Ну ладно, допустим, ты продашь ему эти семь акров, – сказала Сьюзен Мари. – А твоя мать?

Карл покачал головой:

– Дело даже не в ней. А в том, что Кабуо этот – япошка. Я не испытываю к япошкам ненависти, но и любить их тоже не люблю. Мне трудно это объяснить. Но он – из этих, из япошек.

– Неправда, – возразила Сьюзен Мари. – На самом деле ты ведь так не думаешь, правда? Я слышала, как хорошо ты отзывался о нем. Вы же были друзьями.

– Были, – ответил Карл. – Именно что были. И очень давно, еще до войны. А теперь он мне не больно-то симпатичен. Мне не понравилось, как он повел себя, когда я сказал, что подумаю. Как будто ждал, что ему возьмут и отдадут эти семь акров, как будто ему их должны или там…

Они услышали детский вскрик, донесшийся из-за дома, крик боли, а не спора или ссоры. Не успела Сьюзен Мари и встать, а Карл уже спешил за дом. Они увидели, как старший сын сидит на плите, схватившись обеими руками за левую ногу – он сильно порезался об острый край распорки на перевернутой тачке. Сьюзен Мари тогда присела рядом с сыном и поцеловала его, прижав к себе; из пореза шла кровь. Она вспомнила, каким нежным вдруг стал Карл с ребенком, он совсем не был похож на человека, вернувшегося с войны. Они отнесли мальчика к доктору Уэйли, а потом Карл вышел в море. О Миямото они больше не говорили, и ей стало ясно, что тема эта под запретом. В семье не принято было касаться тем, болезненных для мужа, если только он сам не заводил разговор.

После того как Карл ушел, Сьюзен Мари подумала, что главное в их браке все-таки плотская любовь. И так было до самого последнего дня. В то утро, пока дети еще спали, они заперлись в ванной и разделись. Карл принял душ, и, когда смыл с себя запах рыбы, к нему присоединилась Сьюзен Мари. Она мыла его большой пенис, и он твердел у нее в руках. Сьюзен Мари обняла мужа за шею и обхватила его спину ногами. Карл поднял ее, ухватив сильными руками за ноги, и, дотянувшись до груди, начал ласкать языком. Они двигались, стоя в ванной, а вода сбегала по ним, и светлые волосы Сьюзен Мари налипли ей на лицо и на руки, обхватившие голову мужа. После они мыли друг друга, любовно и не торопясь, как это бывает у некоторых супружеских пар. Карл лег и спал до часу дня. В два он пообедал яичницей с артишоками, съел консервированные груши и кусок хлеба, намазанный клеверным медом. Затем менял масло в тракторе. Из окна кухни Сьюзен Мари видела, как он собирал первые сбитые ветром яблоки, кидая их в джутовый мешок. Без четверти четыре Карл зашел в дом и попрощался с детьми – дети сидели на крыльце с яблочным соком и крекерами и перекатывали голыши. Карл зашел на кухню, обнял жену и сказал, что, если не наткнется на косяк лосося, придет домой рано утром, часам к четырем. После чего отправился к докам; это был последний раз, когда она видела его.

Глава 21

Когда настал черед Нельса допрашивать Сьюзен Мари, он встал от нее на расстоянии, чтобы никто не заподозрил в нем развратного старика, решившего подобраться поближе к женщине такой трагической и чувственной красоты. Нельс, вполне сознавая свой возраст, подозревал, что может вызвать у присяжных отвращение. Поэтому он держался от Сьюзен Мари насколько возможно подальше и вообще старался показать, что не имеет со своим телом ничего общего. Месяц назад Нельс ездил к врачу в Анакортес и узнал, что у него несколько увеличена предстательная железа. Что придется удалить ее и семенная жидкость вырабатываться уже не будет. Врач задавал Нельсу вопросы, от которых тому делалось неловко; в конце концов Нельс был вынужден признаться в том, чего так стыдился, – что у него давно уже не бывает эрекции. Вернее, бывает, но тут же, в руке, и пропадает, он даже не успевает ничего почувствовать. Но хуже всего было даже не это, а то, что Сьюзен Мари Хайнэ глубоко взволновала Нельса. Он глянул на нее, сидевшую на месте для свидетеля, и почувствовал себя побежденным. Как мужчина Нельс уже не способен был заинтересовать женщину, даже из знакомых ему в городке и равных по возрасту. Он уже не имел той привлекательности и вынужден был признаться самому себе, что мужская сила в нем иссякла.

Нельс вспомнил, какой притягательной казалась ему Сьюзен Мари Хайнэ, когда он был еще в расцвете своих сил. Но это было так давно, ему с трудом верилось, что это вообще было. Он стал стариком семидесяти девяти лет, пойманным в ловушку собственного разрушавшегося тела. Его стала мучить бессонница, стало трудно мочиться. Тело обошлось с ним по-предательски, и многое из того, что он когда-то принимал как данность, теперь оказалось невозможно. При таких обстоятельствах недолго и в уныние впасть, однако Нельс взял себе за правило не бороться с тем, что невозможно побороть. В каком-то смысле Нельс стал мудрым, хотя в то же самое время понимал, что многие пожилые люди совсем не отличаются мудростью, а демонстрируют лишь некую видимость житейского опыта, которым обороняются от внешнего мира. Но как бы там ни было, а мудрость, которую молодежь жаждет услышать от старшего поколения, состоит в том, чтобы не погрязнуть в жизненных невзгодах, сколько бы лет ни было прожито. Нельс жалел, что не может рассказать об этом молодым, не вызвав при этом насмешек или жалости.

Жена Нельса умерла от рака толстой кишки. Они не очень-то и ладили, но все равно Нельс скучал по ней. Иногда он сидел дома и рыдал, освобождаясь от жалости к самому себе и раскаяния. Иногда пытался, хотя и безуспешно, мастурбировать, стремясь отыскать в себе ту потерянную часть жизни, которой ему очень, до боли, недоставало. Изредка на него находила уверенность в том, что ему удастся отыскать юность, сокрытую где-то внутри. В остальное же время он принимал жизнь такой, какая она есть, и пытался утешить себя всевозможными способами, не приносившими, однако, утешения. Он любил вкусно поесть. Любил шахматы. Работа не была ему в тягость; он знал, что неплохо с ней справляется. Нельс любил что-нибудь почитать и читал лихорадочно, запоем. Ему казалось, что если бы он читал что-нибудь менее легковесное, чем журналы и газеты, то и чувствовал бы себя лучше. Однако трудность заключалась в том, что он не мог сосредоточиться на серьезной литературе, как бы она ему ни нравилась. Не то чтобы он скучал над «Войной и миром», просто он не мог сосредоточиться на книге. Еще одна потеря заключалась в том, что одним глазом он видел только половину окружающего мира, а чтение вызывало приступ неврастении и сильную пульсацию в висках. Да и соображать он, как казалось ему, стал туговато, хотя тут уже трудно было судить наверняка. Но память у Нельса по сравнению с молодыми годами точно ухудшилась.

Нельс завел большие пальцы за подтяжки и посмотрел на Сьюзен Мари, старательно изображая собственную отстраненность.

– Миссис Хайнэ, – обратился он к ней. – Правда ли, что девятого сентября, в четверг, подсудимый, сидящий в этом зале, появился на пороге вашего дома? Я вас правильно понял?

– Да, мистер Гудмундсон.

– И он хотел переговорить с вашим мужем?

– Да.

– Значит, они вышли поговорить на улицу? А дома, выходит, не говорили?

– Именно, – подтвердила Сьюзен Мари. – Они вышли и минут тридцать – сорок ходили по участку.

– Понятно, – сказал Нельс. – А вас с ними не было?

– Нет, – ответила Сьюзен Мари.

– Вы слышали, о чем они говорили?

– Нет.

– То есть вы не располагаете достоверными сведениями о предмете их беседы?

– Я знаю только то, что рассказал мне сам Карл, – ответила Сьюзен Мари. – Нет, сама я их разговор не слышала.

– Благодарю вас за разъяснения, – ответил Нельс. – Потому как это-то меня и беспокоит. То, что вы свидетельствовали о содержании разговора, из которого не слышали ни слова.

Нельс ущипнул себя за складки кожи под подбородком; здоровым глазом он глянул на судью. Судья слушал, подперев голову рукой; он зевнул и посмотрел на адвоката взглядом, демонстрировавшим беспристрастность.

– Что ж, – продолжил Нельс, – давайте подведем итог, миссис Хайнэ. Значит, ваш муж и подсудимый вышли поговорить, в то время как вы остались в доме. Это так?

– Да.

– А минут через тридцать – сорок ваш муж вернулся?

– Да.

– И вы спросили его, о чем тот говорил с подсудимым?

– Да.

– А он, значит, рассказал, что речь шла о спорном участке земли. Той самой, которую ваша свекровь продала Уле Юргенсену больше десяти лет назад. Той самой, на которой стоял дом, где подсудимый жил в детстве. Я правильно излагаю, миссис Хайнэ?

– Да, – ответила Сьюзен Мари. – Да, правильно.

– Незадолго до этого вы с мужем заплатили некую сумму наличными в счет стоимости земли. Я правильно говорю, миссис Хайнэ?

– Да, муж заплатил.

– Давайте-ка посмотрим, – сказал Нельс. – В понедельник, шестого сентября, был День труда, во вторник, седьмого числа, мистер Юргенсен выставил участок на продажу… Выходит, ваш муж подписал договор в среду, так? То есть восьмого числа?

– Должно быть, – ответила Сьюзен Мари. – Да, в среду восьмого.

– А подсудимый пришел на следующий день? То есть в четверг, девятого сентября?

– Да.

– Что ж, хорошо, – сказал Нельс. – Значит, вы свидетельствуете о том, что девятого числа подсудимый пришел и они с мужем вышли поговорить, но вас во время разговора не было. Я правильно понял, миссис Хайнэ?

– Да, правильно.

– А потом, – продолжал Нельс, – когда подсудимый ушел, вы с мужем сидели на крыльце и говорили. Так?

– Да.

– И ваш муж не хотел рассказывать вам о содержании разговора с подсудимым, так?

– Не хотел.

– Но вы настояли?

– Да.

– И он рассказал, что в разговоре с подсудимым дал понять о своей готовности обдумать его просьбу. Что он подумает независимо от возможности или невозможности продать эти семь акров лично или через мистера Юргенсена. Это так?

– Да.

– И он выразил опасения насчет того, как отнесется к продаже мать. Вы ведь говорили об этом, так, миссис Хайнэ?

– Да.

– Но он все же не исключал возможности такой сделки?

– Нет, не исключал.

– И дал понять это подсудимому?

– Да.

– Иными словами, мистер Миямото ушел в тот день с надеждой, что семь акров могут быть проданы ему.

– Да, это так.

– И ваш муж сказал, что поддержал мистера Миямото в его надежде?

– Поддержал? – переспросила Сьюзен Мари. – Этого я не могу сказать.

– Попробую выразиться иначе, – сказал Нельс. – Ведь ваш муж не объявил ему о своем твердом отказе? Ведь он не стал уверять подсудимого в том, что никакой надежды вернуть землю нет?

– Такого не было, – ответила Сьюзен Мари.

– То есть он поддержал мистера Миямото в его надежде выкупить землю?

– Я полагаю, что да, – ответила Сьюзен Мари.

– Сдается мне, вам только это и остается – полагать, – сказал Нельс, – потому как вы не присутствовали при их разговоре. Ведь вы рассказали суду, миссис Хайнэ, только то, что узнали от мужа. Но как можно поручиться за его слова? Ведь ваш муж знал, что вы не рады предстоящему переезду – вы сами так сказали, – и мог намеренно сказать вам не то, что было на самом деле…

– Протестую, – вмешался Элвин Хукс. – Это спорный вопрос.

– Протест принят, – объявил судья. – Мистер Гудмундсон, не запутывайте присяжных. Ваша цель – задавать вопросы, имеющие непосредственное отношение к показаниям миссис Хайнэ. Я бы попросил вас воздержаться от любых вопросов, не относящихся к делу. Впрочем, вам и самому это хорошо известно. Продолжайте.

– Приношу свои извинения, – ответил Нельс. – Простите меня, миссис Хайнэ. Итак, ваш муж и подсудимый… они ведь выросли вместе?

– Насколько я знаю, да.

– Ваш муж когда-либо отзывался о подсудимом как о соседе, о старом друге детства?

– Да.

– Рассказывал ли ваш муж, как они еще мальчишками одиннадцати лет вместе ходили рыбачить? Или играли в одной бейсбольной или футбольной команде? Или ездили в школу на одном и том же автобусе? Рассказывал ваш муж что-либо подобное?

– Полагаю, что да, – ответила Сьюзен Мари.

– М-да… – задумчиво произнес Нельс. Пощипав кожу под подбородком и поглядев в потолок, он продолжал: – Миссис Хайнэ, в процессе дачи свидетельских показаний вы упомянули так называемые косые взгляды мистера Миямото, якобы направленные на вашу свекровь. Вы помните?

– Да.

– Вы ничего не говорили о том, что подсудимый бросал подобные взгляды в вашу сторону. Это так? Вы действительно не говорили?

– Нет, не говорила.

– Или в сторону вашего мужа? Вы ведь не говорили о том, что он бросал косые взгляды на мужа? Или же об этом говорила ваша свекровь?

– Я не могу отвечать ни за одного, ни за другую, – ответила Сьюзен Мари. – Я не знаю, что они думали.

– Конечно, – согласился с ней Нельс. – Я и не хочу, чтобы вы отвечали за них. Просто ранее, миссис Хайнэ, когда вас допрашивал мистер Хукс, вы с готовностью совершили подобное. Вот я и решил рискнуть.

При этих словах Нельс улыбнулся.

– Ладно, – вмешался судья Филдинг. – Довольно, мистер Гудмундсон. Либо задавайте ваши вопросы, либо заканчивайте и садитесь.

– Ваша честь, – обратился адвокат к судье, – многое из сказанного здесь основывалось на догадках, однако было принято в качестве свидетельских показаний. Это следует отметить.

– Да, – ответил судья, – многое из сказанного основывалось на догадках. Против чего вы не протестовали, мистер Гудмундсон. Потому что знали – по закону миссис Хайнэ разрешается передавать содержание и характер разговора с покойным мужем. Потому как сам он, по несчастию, не может этого сделать. Миссис Хайнэ присягала говорить только правду. И поскольку наш суд руководствуется законами, мы обязаны доверять ей. – Судья медленно повернулся в сторону присяжных: – Судебное положение, о котором идет речь, иначе называется Законом касательно умершего. Обычно такие свидетельские показания не заносятся в протокол – по закону я имею право признать их догадками, поскольку лицо, о котором идет речь, является покойным. Однако при рассмотрении уголовных дел не запрещается принимать во внимание подобные свидетельские показания; мистер Гудмундсон отлично осведомлен об этом. Но, говоря откровенно, создается неоднозначная ситуация. Именно это, насколько я понимаю, и хотел отметить мистер Гудмундсон.

– Совершенно верно, – ответил Нельс. – Это я и хотел отметить.

Обращаясь к судье, он слегка кивнул, потом глянул на присяжных, а затем повернулся и посмотрел на Миямото Кабуо, который сидел все так же прямо, сложив руки перед собой. Как раз в этот момент свет в зале суда мигнул, мигнул еще раз и погас. На Пирсовой дороге повалило дерево; падая, оно задело электрические провода.

Глава 22

– Как раз вовремя, – заметил Нельс, когда в зале суда погас свет. – Ваша честь, у меня больше нет вопросов к миссис Хайнэ. Она может идти.

Четыре высоких окна, запотевшие от паровых радиаторов, пропускали в зал блеклый, приглушенный снегом свет. Сидевшие на галерее переглядывались и задирали головы к потолку; их лица потускнели, будто накрытые тонким покрывалом.

– Очень хорошо, – отозвался судья. – Со светом или без света, но мы продолжим. Однако терпение… призываю вас к терпению. Итак, мистер Хукс, вам есть что сказать?

Элвин поднялся и сказал суду, что у обвинения вопросов больше нет.

– Я бы даже заметил коллеге, – тут обвинитель подмигнул адвокату, – что на самом деле свет погас как нельзя более вовремя. Миссис Хайнэ – наш последний свидетель, и обвинение берет паузу одновременно с паузой в электрическом снабжении нашего округа.

Кое-кто из присяжных ожил и заулыбался.

– Обвинение берет паузу… – повторил судья. – Что ж, хорошо. Очень хорошо. Я в любом случае собирался объявить перерыв на обед. За это время мы свяжемся с энергетиками и узнаем, что там у них стряслось. А пока я бы попросил мистера Хукса и мистера Гудмундсона подойти ко мне в кабинет.

Судья поднял молоток и вяло стукнул им о деревянную подставку.

– Объявляю перерыв, – произнес он. – Если слушания вообще продолжатся, то случится это ровно в час, час пополудни, согласно моим часам. На которых сейчас… – тут он глянул на часы, – одиннадцать пятьдесят три. Поскольку наши электрические вышли из строя, ориентироваться на них не советую.

Эд Сомс придержал для судьи дверь, и тот прошел в свой кабинет. Сидевшие на галерее стали выходить по одному; репортеры похватали свои блокноты. Сомс вошел вслед за судьей, чтобы зажечь свечи, которые, как он знал, лежали в глубине ящика стола. Свечи судье понадобятся, потому что в кабинете было темно, темнее, чем в сумерки, – через окна едва просачивался слабенький свет. К тому времени как Нельс Гудмундсон и Элвин Хукс вошли и расположились напротив стола, две свечи уже горели. Казалось, что трое мужчин собрались для спиритического сеанса: судья в шелковой мантии, Нельс Гудмундсон в галстуке-бабочке, придававшем ему несколько театральный вид, и щеголеватый Элвин Хукс, закинувший ногу на ногу. Сомс пошел к дверям; остановившись, он извинился и осведомился у судьи, не надо ли тому чего. Если нет, то он проведает присяжных.

– Да, вот еще что, – вспомнил судья. – Пожалуйста, спуститесь в бойлерную. Гляньте, не получится ли оживить радиаторы. А потом позвоните энергетикам – узнайте, что у них там такое. И постарайтесь раздобыть побольше свечей.

Судья повернулся к двум своим собеседникам.

– Я ничего не забыл? – спросил он у них.

– Гостиница, – напомнил Элвин Хукс. – Неплохо бы также разузнать и про их бойлерную, не то наши присяжные попросту не доживут до утра. Не забудьте, они и в эту ночь не сомкнули глаз, а теперь, когда отключился свет, станет и того хуже.

– Хорошо, – ответил Эд Сомс. – Узнаю.

– Спасибо, Эд, – поблагодарил его судья. И добавил, обращаясь уже к Элвину Хуксу: – Очень мудрый совет с вашей стороны.

– На то я и юрист, чтобы давать советы, – ответил Элвин Хукс.

Сомс с угрюмым видом вышел. В зале никого не осталось, только Исмаил Чэмберс сидел на галерее с видом человека, готового ждать вечно. Элинор Доукс взяла присяжных под свою опеку, они все собрались в приемной и надевали верхнюю одежду.

– Судья весь перерыв будет занят, – сказал Сомс Исмаилу. – Нет смысла дожидаться его здесь. Заявление будет только в час.

Журналист встал и сунул блокнот в карман.

– Я не жду, – мягко ответил он. – Просто задумался. Так… о всяком.

– Придется вам поразмыслить в другом месте, – сказал ему судебный пристав. – Я запираю зал.

– Хорошо, – ответил Исмаил. – Извините за беспокойство.

Но вышел не торопясь, все еще погруженный в раздумья; пристава раздражала его медлительность. Кто его разберет, что он за птица такая, подумал Эд. Вроде и похож на отца, да только вполовину. Может, это все из-за руки. Эду вспомнился отец Исмаила, и он расстроенно покачал головой. Они с Артуром были в приятельских отношениях, а сын его оказался не больно-то разговорчивым.

Исмаил, подняв воротник и втянув голову в плечи, с пристегнутым рукавом пальто, бившимся на ветру, с трудом пробирался через снежную бурю к себе на работу. Ветер, дувший с моря на северо-запад, с хриплым воем проносился вдоль Холмистой улицы. Исмаилу приходилось идти, низко наклонив голову; когда же он поднимал ее, колючие иглы снежинок впивались в глаза. Тем не менее он разглядел, что света нет во всем городке. Вдоль улицы стояли четыре брошенные машины; ближе к пересечению с улицей Эриксена он увидел еще одну, врезавшуюся в пикап, – у пикапа была помята задняя панель со стороны водителя.

Исмаил толкнул дверь офиса и, войдя, захлопнул ее плечом. Не снимая пальто и усеянной снежинками шапки, он взял телефонную трубку, собираясь позвонить матери. Мать жила одна, в пяти милях от городка, и Исмаил решил проверить, как она там, узнать, что творится в южной части острова. Если она запасется дровами и завесит дверной проем кладовой, то в кухне с печкой вполне пересидит холод.

Однако в трубке была мертвая тишина. Да и печатный станок тоже встал, вдруг мелькнула мысль у Исмаила. Само помещение быстро остывало, теряя электрическое тепло. Исмаил присел, сунув руку в карман пальто, и задумался, глядя на мельтешащий за окном снег. В культе его ампутированной руки что-то пульсировало, а точнее, казалось, что рука на месте, только онемела. Видимо, мозг так и не привык к тому, что руки больше нет. Сразу после войны отсутствовавшая рука причиняла ему немалые страдания. Врач в Сиэтле посоветовал симпатическую иннервацию, чтобы избавиться от чувствительности, но Исмаил неожиданно воспротивился. Что бы там у него ни было, боль или какие другие ощущения, он хотел их чувствовать, хотя и сам не понимал почему. Теперь он просунул руку под пальто и обхватил культю ладонью, думая об отсутствии электричества и о том, что в результате придется предпринять. Прежде всего надо будет проведать мать, потом одолжить у Торгерсона самодельную рацию и связаться с Анакортесом – вдруг напечатать газету можно там? Еще следует переговорить с Гудмундсоном и Хуксом. Потом узнать, есть ли паромная связь с Анакортесом, и позвонить в энергетическую компанию – может, они скажут, в какие сроки думают наладить подачу электричества. Надо бы выяснить, где именно случился обрыв проводов, и съездить туда, сделать снимки. Неплохо бы также побывать у береговой охраны, получить у них подробный прогноз погоды: скорость ветра, высота прилива, уровень выпавшего снега. Стоит, наверное, захватить матери кое-что из продуктов и канистру керосина. В амбаре есть керосиновый обогреватель, его можно поставить в спальню, нужно только фитиль заменить. Надо будет заскочить к Фиску.

Исмаил повесил на шею фотоаппарат и не вышел, а буквально вывалился на улицу. Он хотел сделать несколько снимков Холмистой улицы. Даже в обычных условиях нелегко было одной рукой управиться с фотоаппаратом – огромным ящичным корпусом с «гармошкой» для линз, камнем виснувшим на шее. Исмаил терпеть его не мог. Когда была возможность, он привинчивал камеру к штативу; если же такой возможности не было, пристраивал на культе, смотрел через левое плечо и делал снимки. Такие манипуляции всегда доставляли ему большие неудобства. С фотоаппаратом, прижатым к уху, то и дело грозившим свалиться, Исмаил весь перекручивался и напоминал себе циркового клоуна.

Исмаил сделал три снимка машины, со всей силы врезавшейся в пикап. Снег попадал в объектив, но с этим ничего нельзя было поделать. Исмаил решил, что стоит взять фотоаппарат с собой, поскольку такой буран случался не часто, в последний раз был в 1936-м и наверняка на острове произошло нечто достойное внимания читателей. И все же, думалось ему, даже такое стихийное бедствие не должно заслонить собой судебный процесс над Миямото Кабуо – событие совершенно иного толка и гораздо более значимое. Однако его соседей-островитян прежде всего интересовал именно буран. Разрушенные доки, разметанные переборки на шхунах, рухнувшие на дома деревья, лопнувшие трубы и увязнувшие в снегу машины занимали жителей Сан-Пьедро гораздо больше, чем суд над человеком, которому грозила смертная казнь. Исмаил, такой же местный житель, не мог, однако, понять, почему они придают такое значение явлению преходящему и второстепенному по важности. Как будто все ждали чего-то огромного, что ворвалось бы в их жизнь, сделав участниками события. С другой стороны, суд над Миямото Кабуо был первым судебным процессом по обвинению в убийстве за последние двадцать восемь лет – Исмаил пролистал подшивку «Сан-Пьедро ревью». В отличие от природной стихии, это событие относилось к области человеческих отношений и было не просто стечением обстоятельств, вызванных разгулом природных стихий, а чем-то подвластным людским умам. Развитие этого события, его исход, значение и последствия – все зависело от людей. Исмаил намеревался и дальше уделять судебному процессу первостепенное значение, если только удастся, несмотря на непогоду, напечатать выпуск в четверг.

Он осторожно продвигался вперед, к заправочной станции Тома Торгерсона, где вдоль забора выстроились в ряд несколько потрепанных машин, собирая на капотах и крышах снег; Том ставил очередную машину.

– Они повсюду, – крикнул он Исмаилу из окна своей аварийки. – На одной только Центральной насчитал пятнадцать, да на Мельничном ручье с десяток будет. Дня три уйдет, чтобы подобрать все.

– Слушай, Том, – обратился к нему Исмаил. – Я понимаю, у тебя дел по горло. Но мне позарез нужно поставить цепи на «крайслер». Он там, на Холмистой улице, я даже не могу пригнать его сюда. Там еще четыре машины, ты ведь все равно за ними поедешь. Может, съездим? Цепи у меня есть, лежат в салоне под задним сиденьем. К тому же телефон не работает, да и печатный станок тоже, а мне надо связаться с Анакортесом. Можно от тебя? Если, конечно, я не найду телефон, который работает.

– На всем острове нет связи, – ответил Том. – Электричества нет нигде, так что телефон ты не найдешь. Много поваленных деревьев и обрывов – электрики сейчас возятся с проводами. Ну да ладно, пошлю кого-нибудь к твоему «крайслеру», сам пока ну никак не могу. У нас тут двое парней из старших классов, так что отряжу одного тебе в помощь. Идет?

– Отлично, – обрадовался Исмаил. – Ключи в машине. Можно, я свяжусь с Анакортесом по твоей рации?

– Отнес домой на прошлой неделе, – ответил Том. – Если хочешь, поезжай ко мне, Лоис покажет, что и как.

– Я еду к береговой охране. Раз твоя рация далеко, попробую связаться с Анакортесом от них.

– Ну как знаешь, – ответил Том. – А то смотри, поезжай ко мне. Никаких проблем, ты не сомневайся.

Исмаил стал пробираться по Главной улице к магазину Фиска. У Фиска он купил галлон керосина и фитиль для обогревателя. Фиск распродал все аккумуляторы; снегоуборочные лопаты тоже разобрали, осталась одна. Раскупили почти все свечи, и керосина осталось совсем немного. Келтон Фиск был человеком сознательным и в десять утра стал продавать не больше одного галлона керосина на семью. Он стоял, широко расставив ноги, рядом с пузатой печкой и протирал концом фланелевой рубашки очки. Исмаилу даже не пришлось расспрашивать Фиска – тот сам, со всеми подробностями, рассказал, что именно расхватали островитяне с восьми утра. А еще посоветовал Исмаилу обрезать фитиль после того, как обогреватель включат и выключат шесть раз.

Исмаил забежал в ресторан и попросил Элену Бриджес завернуть ему с собой два сэндвича: времени на то, чтобы поесть основательно, у него не было. В сумрачном зале ресторана было шумно от заполнивших его посетителей, сидевших у стойки и за столиками в пальто, шарфах, с сумками провизии у ног и смотревших в окна на снегопад. Они рады были такому местечку, где можно было укрыться от бурана. Правда, потом, после еды, непросто будет снова выйти в непогоду. Ожидая сэндвичи, Исмаил прислушивался к разговору двух рыбаков у стойки. Они прихлебывали томатный суп, подогретый на газовой плите, и высказывали предположения насчет того, когда дадут электричество. Один все боялся за доки – во время прилива, да еще при ветре в пятьдесят пять узлов, их могло попросту затопить. Другой сказал, что северо-западный ветер повалит немало деревьев, растущих с уклоном на юг; его здорово беспокоит пихта, стоящая на утесе как раз за бытовкой. Утром он доехал до шхуны, чтобы привязать ее тройным тросом к причальной бочке, и в бинокль из окна гостиной видел, как дерево раскачивалось под порывами ветра, обрушившегося на залив. Первый рыбак чертыхнулся, пожалев, что не привязал свою шхуну – причальные концы закреплены слабо, кранцы выброшены с обеих сторон; при таком ветре трогать ее опасно, придется надеяться на лучшее.

Без четверти час Исмаил остановился у офиса энергетической компании на углу Второй и Главной улиц. Он еле дошел, пригибаясь под тяжестью свертка с сэндвичами в одном кармане, фитиля для обогревателя в другом, фотоаппарата на шее и канистры в руке. На двери компании висело объявление, в котором перечислялись места обрыва проводов. Пирсовая улица, Ольховая улица, подъездная дорога к Южному пляжу, Новая шведская дорога, Мельничный ручей, улица бухты Вудхауса и еще с десяток других были блокированы деревьями, которые, падая, зацепили провода. В объявлении говорилось, что электричество в Эмити-Харбор планируется восстановить к восьми часам утра следующего дня. Работники энергетической компании призывали граждан проявить терпение. Бригада электриков, говорилось в объявлении, усиленная вспомогательным отрядом пожарных, будет устранять неполадки всю ночь, чтобы в кратчайшие сроки возобновить подачу электричества.

Исмаил вернулся в суд. Поднялся на второй этаж, сел на скамейку в коридоре и съел один сэндвич; рядом лежал фотоаппарат и стояла канистра. Исмаил заметил, что пол в коридоре сделался скользким от растаявшего снега, нанесенного с улицы. Те, кто шел по коридору, семенили, осторожно переступая ногами, как будто впервые вышли на лед; единственным освещением в коридоре был свет, пробивавшийся через прозрачные двери кабинетов. В гардеробе творилось то же самое – было сыро, скользко, темно; с пальто, сумок, шапок и рукавиц капало. Исмаил оставил канистру и фотоаппарат на полке над своим пальто. Он знал, что на фотоаппарат никто не позарится, и надеялся, что канистра тоже не пропадет. Хотя сейчас, когда нет света, насчет канистры нельзя быть уверенным, подумалось Исмаилу.

Судья Филдинг, вышедший к собравшимся в зале с объявлением, отличался немногословностью. Заседание откладывалось до восьми утра следующего дня, когда должны будут дать электричество. На море большое волнение, и паромная переправа, соединяющая Сан-Пьедро с материком, не работает, поэтому присяжных придется разместить там же – в холодных, темных номерах местной гостиницы. Остается довольствоваться тем, что есть, поскольку в сложившихся обстоятельствах он, судья, не может предложить им ничего лучше. Однако судья выразил надежду, что обстоятельства не помешают присяжным в их непростом, ответственном деле. Им придется мужественно перенести буран и отсутствие электричества и, сохранив ум свободным от всего, сосредоточиться на деталях судебного процесса и показаниях свидетелей. Судья сложил руки перед собой и подался вперед – присяжные, несмотря на тень, разглядели его шероховатое, изможденное лицо.

– О повторном слушании и думать не хочется, – вздохнул он. – Полагаю, нам удастся обойтись без него. И надеюсь, что присяжные все же отдохнут в гостинице. Но даже если и нет, я бы тем не менее призвал их во время завтрашних слушаний целиком и полностью сосредоточиться на деле. Речь идет об убийстве, – напомнил судья, – и мы должны помнить об этом, не отвлекаясь на сюрпризы погоды.

В тридцать пять минут третьего Исмаил загрузил канистру, фитиль и два пакета с продуктами в багажник «крайслера». Паренек, присланный Томом Торгерсоном, надел на колеса цепи; Исмаил нагнулся проверить, плотно ли они пригнаны. Он отскреб наледь со стекла, включил стеклообогреватель и только потом медленно тронулся по снегу. Исмаил знал, что главное – не жать на тормоза, а ехать ровно, на малой скорости, нажимая на педаль газа на гребнях холмов и плавно снижая скорость при движении под уклон. На Первом холме он услышал скрежет цепей, чувствуя, как они врезаются в снег, и стал продвигаться осторожно, на первой передаче, всем телом навалившись на руль. Доехав до Главной улицы, Исмаил не остановился, а сразу же, слегка буксуя, повернул влево и двинулся в сторону Центральной долины. Теперь он уже не так беспокоился за дорогу, снег на которой утрамбовался под колесами других машин. По ней вполне возможно было проехать, если только не спешить и внимательно смотреть по сторонам. Исмаил главным образом опасался лихачей и время от времени поглядывал в зеркало заднего обзора, уступая дорогу тем, кому не терпелось обогнать его.

Выезжая из Эмити-Харбор, Исмаил двинулся по улице Лундгрена, которая поднималась равномерно, без поворотов и спиралей, и не была такой крутой, как Мельничный ручей или Пирсовая улица, и не значилась в списке энергетической компании. Проезжая мимо дома Джорджа Фримана, Исмаил увидел ель, которая опрокинулась так, что корневой ком навис в двенадцати футах над почтовым ящиком. Верхушкой ель задела кедровую ограду из рассеченных поперечин, выломав из нее кусок. Джордж в шерстяной шапке поверх лысеющей головы стоял рядом и пилой с остроконечными зубьями отпиливал кусок, а вокруг бушевала метель.

Исмаил продвигался вперед и, свернув с улицы Лундгрена, поехал по подъездной дороге Кипящих Ключей. На первом же повороте ему повстречался «гудзон», зарывшийся капотом в канаву; на втором он увидел «паккард», слетевший с дороги в кусты ежевики и лежавший колесами вверх. Исмаил остановился и, установив штатив с краю дороги, сфотографировал машины. Прямые линии ольховых и кленовых веток на заднем плане, отчетливо резкие на снегу, тяжелый сероватый свет, пробивающийся сквозь снегопад, жалкая, беспомощная машина, до половины окон зарывшаяся в обледенелые кусты, на колесах которой намело холмики мягкого снега, – все это как нельзя удачнее передавало разрушительные последствия бурана. Исмаил сделал снимок впечатлившей его картины, которая, как ему показалось, выразила саму суть разбушевавшейся стихии, – мир, в котором «паккард» потерял свою значимость, свое изначальное предназначение, став таким же ненужным, как затонувший корабль на дне моря.

Исмаил почувствовал облегчение, заметив, что боковое стекло со стороны водительского места опущено и в машине никого нет. Он узнал машину – она принадлежала Чарли Торвалу, жившему у Новой шведской дороги; Торвал зарабатывал на жизнь тем, что строил переборки и доки, а также закреплял причальные бочки. У него было полно всяких машин, была баржа с подъемным краном; этот «паккард» темно-рыжего цвета тоже принадлежал ему. Исмаил подумал, что Торвала может смутить фотография перевернутого вверх днищем «паккарда», напечатанная в газете, поэтому он решил не размещать снимок без согласия владельца машины.

На третьем, довольно крутом повороте, когда дорога, выходя из кедрового леса, бежала под уклон и тянулась вдоль вспаханных полей над Центральной долиной, Исмаил увидел «плимут», наполовину съехавший с дороги в снег; трое человек пытались выправить машину: один прыгал на бампер, другой, присев на корточки, смотрел на буксующие колеса, третий сидел за рулем и жал на педаль газа. Исмаил промчался мимо; слегка пробуксовав на повороте, он с радостным замиранием сердца повел машину по дороге Центральной долины. Впервые с того времени, как Исмаил отъехал от Первого холма, он почувствовал неведомый ранее, но все возрастающий азарт – захотелось лихо погнать по дороге, забыв про всякую опасность.

Исмаил знал свою машину – в снегопад она могла повести себя самым неожиданным образом. Он проехал вверх по заросшему вишневыми деревьями холму, с силой налегая на руль, чтобы хоть как-то облегчить процесс езды, затруднительный для человека с одной рукой. В остальном же его манера ничуть не изменилась. «Крайслеру», отлично приспособленному для езды по острову, было уже пятнадцать лет, его купил еще отец Исмаила. Это был автомобиль с полуавтоматической трансмиссией, четырехскоростной коробкой передач, гипоидной задней осью и рычагом переключения передач на рулевой колонке. В 1939-м в Беллингэме отец отдал за «крайслер» «форд» с доплатой в пятьсот долларов наличными. Это был довольно скромный автомобиль, прямоугольный и громоздкий, как «додж», такой длинный спереди, отчего казался неустойчивым, с решеткой радиатора, низко нависавшей над бампером. Исмаил все не расставался с машиной, потому что никак не мог собраться, а еще потому, что это была память об отце – сидя за рулем, Исмаил чувствовал контуры продавленного отцом сиденья.

Клубничные поля Центральной долины, покрытые девятью дюймами снежного покрывала, едва просматривались сквозь падающий снег и походили на картинку из сна, в котором нет четких линий. На подъездной дороге Кипящих ключей деревья сомкнулись, и небо проглядывало сквозь их кроны тоненькой сероватой лентой, однако ниже оно представало во всей своей необъятности, охваченное неистовым мельтешением. Всмотревшись через переднее стекло с работающими дворниками, Исмаил увидел мириады снежинок, падающие по косой в южном направлении, – накрытое пеленой небо неистовствовало. Ветер наметал снег у стен сараев и домов; Исмаил слышал его свист сквозь резиновый молдинг на крыле, который отошел уже давно, еще при жизни отца, став одной из индивидуальных особенностей машины, еще одной причиной, по которой Исмаил не хотел расставаться с автомобилем.

Исмаил проехал мимо дома Уле Юргенсена; из трубы вился белый дымок, исчезая на ветру, – видно, Уле есть чем греться. Выпавший снег стер границы полей, и семь акров, которые так стремился заполучить Миямото Кабуо, теперь невозможно было разглядеть. Все человеческие притязания на землю потеряли свою законную силу, вытесненные другим законом, законом природы. Мир превратился в единое целое, и убийство одного человека другим из-за малюсенького клочка этого мира казалось бессмысленным, хотя Исмаил знал, что такое случается. Ведь он побывал на войне.

Находясь на пересечении дорог Центральной долины и Южного пляжа, Исмаил разглядел впереди машину – не одолев подъем, она застряла на повороте, огибавшем рощу заснеженных кедров. Исмаил узнал машину, это был «виллис» модели «универсал», принадлежавший семье Имада. И в самом деле, у правого заднего колеса, провалившегося в придорожную канаву, стоял Хисао с лопатой.

Имада Хисао и раньше не отличался высоким ростом, а теперь, закутанный в теплую одежду, выглядел еще меньше; низко надвинутая шапка и шарф, закрывающий подбородок, оставляли открытыми только губы, нос и глаза. Исмаил знал, что старик не станет просить о помощи – не в его это характере, да и вообще не принято среди островитян. Исмаил решил оставить свой «крайслер» в начале подъема, около почтового ящика рядом с домом Гордона Острома, и пройти пятьдесят ярдов пешком – он собирался уговорить старика принять помощь.

Исмаил давно знал Хисао. Еще восьмилетним мальчишкой он видел, как японец, налегая на плуг, брел за белой, с круглой спиной тягловой лошадью, а за поясом у него висел нож, чтобы обрубать плети низкорослого клена. Пока Имада расчищали недавно купленную землю, все семейство ютилось в двух парусиновых палатках. Воду они набирали из ручья, а грелись у костра, который поддерживали дети, девочки в резиновых сапогах, среди которых была и Хацуэ, таскавшие к огню горсти мелких веточек на растопку и большие сучья. Хисао был жилистым и худощавым; он работал упорно, ни на секунду не останавливаясь. На нем тогда была майка, которая вместе с остро наточенным ножом за поясом придавала японцу вид пирата; о пиратах Исмаил читал в книжке с картинками, принесенной отцом из публичной библиотеки. Но то было больше двадцати лет назад, а сейчас когда Исмаил подошел к японцу, то увидел совсем другого человека – маленького и беспомощного, закоченевшего от холода и тщетно размахивающего лопатой под высокими деревьями, которые, того и гляди, повалятся.

Не укрылось от взгляда Исмаила и кое-что еще. С другой стороны машины, не разгибаясь, работала лопатой Хацуэ. Она раскапывала снег до черной земли и бросала землю под колеса машины.

Через четверть часа они втроем шли к его «крайслеру». Шина на заднем колесе «виллиса» оказалась проколота упавшей веткой; ветка все еще торчала между поперечных балок моста. Заднюю часть выхлопной трубы тоже повредило. Машина была совершенно выведена из строя, Исмаил видел это, но Хисао не сразу согласился с ним, пытаясь лопатой помочь обреченной машине. Исмаил минут десять помогал ему, после чего предложил старику пересесть в «крайслер». Еще через пять минут Хисао поддался настойчивым уговорам Исмаила, смирившись с неизбежным. Он открыл дверцу машины, положил в салон лопату и вытащил пакет с продуктами и канистру с керосином. Хацуэ продолжала молча копать со своей стороны, бросая землю под колеса.

Наконец старик обошел «виллис» и сказал дочери что-то по-японски. Она перестала копать и вышла на дорогу; тогда Исмаилу удалось как следует разглядеть ее. Он говорил с Хацуэ всего за день до этого, утром, на втором этаже суда, где она сидела на скамейке, спиной к сводчатому окну, как раз напротив кабинета юридического советника. Ее волосы были собраны в низкий пучок, такой же, как и сейчас. Она четыре раза повторила ему, чтобы он уходил.

– Привет, Хацуэ, – поздоровался Исмаил. – Я бы мог подбросить тебя с отцом до дома.

– Отец говорит, что согласен, – ответила Хацуэ. – И благодарит за помощь.

Они втроем пошли вниз по склону к «крайслеру»; Хацуэ шла за Исмаилом и отцом, неся с собой лопату. Когда они уже проехали порядочное расстояние, пробираясь через снег вдоль залива, Хисао, с трудом говоря по-английски, рассказал, что дочь на время судебного процесса перебралась к нему, так что Исмаил может высадить их у его дома. Потом старик рассказал, как прямо перед машиной упала ветка; чтобы не наехать на нее, он нажал на педаль газа. «Виллис» затормозил как раз над веткой и угодил колесом в канаву.

Исмаил вел машину и, слушая, вежливо кивал: «Ясно… да, конечно… понимаю…»; только раз он осмелился глянуть в прямоугольник зеркала заднего вида на Хацуэ, задержав взгляд на целых две секунды. Он увидел, что она изо всех сил делает вид, будто ей интересно смотреть на пейзаж за стеклом, будто зрелище бурана целиком захватило ее. Исмаил заметил, что ее черные волосы намокли от снега так, что хоть выжимай. Две пряди выбились из безупречной прически и прилипли к замерзшей щеке.

– Да уж, натерпелись вы от этого бурана, – посочувствовал Исмаил. – И все же… снег такой красивый! Ведь правда? А как красиво опускаются снежинки!

Еловые лапы пригибались под тяжестью снега, снег лежал толстым слоем на оградах и почтовых ящиках, дорогу, по которой они ехали, тоже всю замело, и нигде не было видно ни единой живой души. Хисао согласился с Исмаилом, закивав, мол, да, очень, очень красиво. Как раз в этот момент его дочь резко повернула голову; их с Исмаилом взгляды встретились в зеркале. Исмаил узнал тот непонятный взгляд, который она бросила на него тогда, в суде, когда он пытался поговорить с ней перед началом слушаний. Исмаил и сейчас не понимал, что скрывает в себе ее взгляд: упрек, печаль, глухую боль или все сразу. А может, даже разочарование.

Прошло немало лет, но Исмаил так и не научился распознавать движения души Хацуэ, выражения ее лица. Если бы не старик, думал Исмаил, он бы напрямую спросил Хацуэ о том, что она имеет в виду, глядя на него подчеркнуто сурово и не произнося ни слова. В конце концов, что такое он сделал ей? Из-за чего она так злится? Исмаил подумал, что скорее у него есть на то право; однако прошли годы, и раны, нанесенные ею, перестали наконец кровоточить, затянулись, и злость ушла. Но на ее месте осталась пустота, Исмаилу так и не удалось заменить это чувство каким-либо другим. Иногда они встречались – между рядов в лавке Петерсена или на улице, – и тогда Исмаил, как и Хацуэ, отворачивался, только не так поспешно; они строго придерживались установившегося правила. Три года назад Исмаил вдруг понял, до чего Хацуэ погружена в собственный мир. Она шла с дочкой по улице, остановилась и, поставив сумочку на тротуар, нагнулась завязать дочке шнурки на ботинках. И даже не почувствовала его взгляд. Исмаил смотрел, как она возится со шнурками дочки, и вдруг понял, что представляет собой ее жизнь – у Хацуэ есть дети, есть муж, с которым она каждый день ложится в одну постель. Исмаил сделал все, чтобы забыть ее, забыть и не вспоминать. Осталось только смутное ощущение надежды, причудливой фантазии о том, что однажды Хацуэ вернется. Он даже не представлял себе, как такое может случиться, но никак не мог отделаться от ощущения, что ждет ее, что настоящее время всего лишь промежуток между годами, которые у них были и еще будут.

Хацуэ снова вперила взгляд в окно и произнесла:

– Твоя газета…

И снова замолчала.

– Газета? – переспросил Исмаил.

– Этот суд, суд над Кабуо… он несправедливый, – заговорила Хацуэ. – Ты должен сказать об этом со страниц своей газеты.

– А что в нем несправедливого? – спросил Исмаил. – Что именно? Я бы написал, но ты мне объясни.

Она все еще смотрела в окно, так и не убрав влажные пряди со щеки.

– Все, все несправедливо, – с горечью в голосе отозвалась она. – Кабуо не убивал, он не мог убить. Они разыскали этого сержанта, который подтвердил, что Кабуо – убийца, но ведь это все предрассудки. Ты слышал, что говорил сержант? Будто бы он в высшей степени способен на такое. Будто бы он настоящий убийца. Напечатай об этом в газете, приведи слова сержанта, расскажи о несправедливости. О том, что весь судебный процесс, с начала и до конца, несправедлив.

– Мне понятны твои чувства, – ответил Исмаил. – Но я ведь не юрист и даже не знаю, должен ли был судья отклонить свидетельские показания сержанта или нет. Надеюсь, присяжные все же вынесут справедливое решение. Может, я и мог бы написать об этом колонку, как все мы надеемся на правосудие, на справедливое решение суда.

– Этого суда вообще не должно было быть, – возразила Хацуэ. – Все, все неправильно! Все!

– Я тоже не могу оставаться равнодушным к несправедливости, – ответил Исмаил. – Но иногда мне кажется, что несправедливость… это в порядке вещей. Не знаю даже, стоит ли надеяться на справедливость, стоит ли думать, будто мы имеем на нее право. Или даже…

– Я говорю не обо всем мире, – оборвала его Хацуэ. – Я имею в виду конкретных людей: шерифа, обвинителя, судью, тебя… Тех, кто может что-то сделать, потому что в их власти напечатать статью, арестовать, осудить, даже распорядиться чужой жизнью. Люди ведь не должны быть несправедливыми. Это ведь не «в порядке вещей», когда одни несправедливы к другим. Ведь так?

– Нет, не в порядке вещей, – холодно ответил Исмаил. – Тут ты права – люди не должны быть несправедливыми.

Когда он остановился у почтового ящика рядом с домом Имада и высадил их, то почувствовал, будто одержал верх, что перевес теперь на его стороне. Он заговорил с ней – и она откликнулась, обратилась к нему с просьбой, высказала желание. И даже если между ними сейчас враждебная напряженность, все же возникли хоть какие-то чувства; Исмаил решил, что это лучше, чем ничего. Он сидел в машине и смотрел, как Хацуэ с лопатой на плече пошла к дому, утопая в снегу. Исмаилу вдруг пришло в голову, что муж уходит из жизни Хацуэ точно так же, как в свое время ушел и он, Исмаил. Тогда, как и теперь, возникли обстоятельства, с которыми ничего нельзя было поделать. Ни он, ни Хацуэ не хотели той войны, того вторжения. И сейчас, с обвинением Кабуо в убийстве, отношения между ними, Исмаилом и Хацуэ, снова изменились.

Глава 23

Маяк береговой охраны на скалах Белого мыса представлял собой железобетонную башню, которая возвышалась на сотню футов над уровнем моря. За последние тридцать лет до постройки маяка одиннадцать судов, направлявшиеся в Сиэтл, наскочили во время шторма на мель: два почтовых парохода, семь шхун с древесиной, норвежский грузовой корабль и четырехмачтовый барк из Ньюкасла, груженный углем. От них не осталось и следа – разбились вдребезги, а обломки унесло в океан. На месте катастрофы громоздились лишь скалистые камни, облепленные коркой «морских уточек»; серая гладь воды простиралась до самой линии горизонта, подернутой дымкой.

Во время особенно сильного прилива волны подбирались очень близко к маяку, обрушиваясь на его основание; когда волны откатывали, на бетоне повисали белесые от соли водоросли, напоминавшие морской мох. Под медной крышей маяка располагались шестнадцать отражающих призм и четыре проецирующие линзы, плававшие в ртути. Обслуживающий персонал периодически смазывал часовой механизм; линзы совершали два оборота в минуту. И все же кораблекрушений было не избежать – в густом тумане маяк не был виден, и суда садились на мель. Береговая охрана установила на пути следования судов радиолокационные отражатели, снабдив ими островные пляжи и заякоренные буи с нумерацией. Островитянам казалось, что уж на этот раз приняты все меры, но через какое-то время разбивался очередной корабль. Наскочил на мель буксир, тянувший дизельный паром из Сан-Франциско; то же случилось с другим буксиром, тащившим баржу, доверху груженную фанерным кряжем; сел на мель пароход с металлоломом, шедший на малой скорости из Виктории. Известия об этих крушениях островитяне воспринимали как суровую неизбежность; многие придерживались того мнения, что таково предопределение Божье. После очередного кораблекрушения многие островитяне приходили на пляж и с благоговейным страхом наблюдали тонущее судно; некоторые даже приносили с собой бинокли и фотоаппараты. Старые рыбаки, времени у которых было хоть отбавляй, собирали прибитые к берегу доски, разводили костры и грелись, а море тем временем проламывало бреши в корпусе корабля, основательно засевшего на мели. Все живо обсуждали происходящее, то и дело вытягивая руку в сторону тонущего корабля. Не зная ничего наверняка, островитяне строили всевозможные догадки о причине крушения: ошибка или неопытность лоцмана, неправильно прочитанная карта, перекрестные сигналы, туман, ветер, прилив или обыкновенная человеческая глупость. Иногда при крушении шел ко дну весь корабль или его часть, и у берега находили обломки. Команде спасателей, успевшей выгрузить ничтожно малую часть груза, приходилось отказываться от дальнейших спасательных работ; островитяне же лишь безучастно смотрели, сжав губы и качая головами. Неделю-другую они еще переговаривались о виденном, а потом разговоры прекращались – каждый думал о крушении молча, про себя.

Ближе к вечеру, когда начало смеркаться, Исмаил уже был на маяке, в комнате главного старшины береговой охраны, крупного мужчины по имени Эван Пауэлл. Помещение освещалось керосиновыми лампами и обогревалось дровяной печкой, отлитой из чугуна. Снаружи работал генератор, и каждые тридцать секунд зажигался маячный свет, отблесками отражавшийся в окне. Стол главного старшины был почти что пуст – только журнал для записей, подставка для карандашей, полная окурков пепельница и телефон. Пауэлл, зажав между пальцев зажженную сигарету, откинулся на спинку кресла, потер лицо и закашлялся.

– Простыл, – хрипло сказал он Исмаилу. – Совсем расклеился. Но чем смогу, помогу. Вам ведь нужен материал для газеты, мистер Чэмберс?

– Да, – ответил Исмаил, – для статьи о буране. Может, у вас есть архивы? Скажем, сводки по погоде за прошлые годы или что еще. Нельзя ли мне, к примеру, полистать старые вахтенные журналы? На моей памяти подобного бурана не случалось, но все же нелишне будет проверить.

– У нас полно всяких учетных записей, – ответил Пауэлл. – Береговой охраны еще не было, а маяк уже стоял. Не припомню, с какого времени они ведутся, но, если хотите, посмотрите сами, это можно. Тут столько всего – мало не покажется. Интересно, что вам удастся отрыть.

Пауэлл подался вперед и тщательно затушил окурок в пепельнице. Сняв трубку, он набрал всего одну цифру и вытащил из кармана платок.

– Кто это? – резко бросил он в трубку. – Леванта ко мне, срочно. Скажите, что я жду его здесь. И пусть захватит пару ламп.

Он закрыл трубку рукой, высморкался и посмотрел на Исмаила.

– Сколько времени вам понадобится? – спросил он. – Могу отрядить в помощь Леванта, но это максимум на два часа.

– Не стоит, – вежливо отказался Исмаил. – Я бы не хотел никого беспокоить. Просто покажите мне, где что лежит.

Пауэллс убрал руку с трубки.

– Смольц, – сказал он. – Леванта мне. Срочно.

Он повесил трубку и снова высморкался.

– В такую погоду никакой навигации, – заметил он. – Час назад мы связывались со станцией… По всему видать, снег не перестанет до завтра.

Подошел радист Левант. Он оказался высоким парнем, ростом с баскетболиста, с большим кадыком и мелко вьющимися волосами. Левант принес керосиновую лампу и фонарь.

– Это Исмаил Чэмберс, – сказал Леванту Пауэллс. – Он выпускает местную газету и хочет просмотреть наши погодные сводки. Надо показать ему, где у нас что лежит, навести, что называется, на след… Ты устрой там все и принеси пару ламп.

– Что-нибудь еще? – спросил Левант.

– Смотри не пропусти вахту, – предупредил его Пауэлл. – До эфира два часа осталось.

– Да не стоит со мной возиться, – возразил Исмаил. – Только покажите, где что лежит, а дальше я уж сам.

Левант повел его в отдел учетных записей на втором этаже; помещение оказалось до потолка заставлено деревянными ящиками, картотечными шкафами и мешками. Пахло слежавшейся бумагой, чернилами и пылью.

– Все датировано, – пояснил Левант, высматривая место для лампы. – Так мы в основном и ведем учет – по датам. Радиопередачи, судовые журналы, погодные сводки, техническое обслуживание – все датировано. На любой бумажке найдете число.

– А вы дежурите в эфире? – спросил Исмаил. – Вы – радист?

– Вот уже два месяца, – ответил Левант. – Парень, работавший до меня, перешел на другое место, а я подтянулся на его.

– И много приходится писать? – поинтересовался Исмаил. – Радист тоже составляет сводки?

– У нас один парень записывает скорописью все радиопередачи, – пояснил Левант. – Записывает, подшивает и относит сюда вот, в эти картотечные шкафы. Сдается мне, никакой пользы от этих сводок нет, только место занимают, больше ничего. И никому не нужны.

Исмаил взял папку из волокнистой бумаги и поднес поближе к лампе.

– Похоже, я посижу тут какое-то время, – решил он. – Вы не беспокойтесь, если мне что понадобится, я разыщу вас.

– Схожу за второй лампой, – ответил Левант.

Исмаил остался один; изо рта шел пар, светила лампа, а вокруг громоздились ящики с навигационными сводками. Пахло морской водой, снегом и прошлым – комната была переполнена запахами ушедших дней. Исмаил постарался сосредоточиться на работе, но из головы никак не шла Хацуэ, он все вспоминал, как она сидела на заднем сиденье, как их взгляды вдруг встретились в зеркале. И он углубился в воспоминания…

Когда они впервые встретились после войны, Хацуэ пыталась быть с ним дружелюбной, но он не способен был ответить ей тем же. Они встретились в лавке Петерсена – Исмаил стоял в кассу с молоком и крекерами в руке, а впереди была Хацуэ. Он стоял молча, полный ненависти к ней, а она повернулась, держа ребенка на плече, и стала говорить ему дежурные фразы о том, что сожалеет о его руке, которую он потерял во время боевых действий. Исмаил вспомнил, что Хацуэ была все так же красива, только кожа вокруг глаз чуть постарела и огрубела; ему было больно смотреть ей в лицо, на ее волосы, заплетенные в косу. Исмаил был бледен, с простудой и температурой; он стоял в пиджаке с пристегнутым рукавом, сжимал одной рукой пакет молока и крекеры и тяжелым, долгим взглядом буравил ребенка на плече Хацуэ. Элинор Хилл, помощница на кассе, сделала вид, что не слышала, как Хацуэ говорила о том, о чем никто, в том числе и она, Элинор, никогда бы не заговорил, – что у Исмаила нет руки.

– Япошки постарались, – бросил в ответ Исмаил, все еще сверля взглядом ребенка. – Они отстрелили мне руку. Япошки.

Хацуэ отвела взгляд не сразу, потом повернулась к кассе и достала кошелек.

– Прости, Хацуэ, – тут же опомнился Исмаил. – Я не хотел… совсем не хотел так сказать.

Но Хацуэ сделала вид, что ничего не слышала; Исмаил поставил молоко и крекеры и положил руку ей на плечо.

– Прости, Хацуэ, – повторил он, но она все равно не обернулась, только отстранилась от его руки. – Мне очень жаль, Хацуэ. А еще мне очень плохо, понимаешь? Я не хотел, правда не хотел. Иногда я такое несу… Я…

Элинор Хилл изо всех сил делала вид, будто нет перед кассой Исмаила, парня, вернувшегося с войны, и не слышит она ничего. Так и выходило каждый раз, когда Исмаил заговаривал о себе, пытаясь что-то сказать, – он никому ничего не мог объяснить, и не было никого, кто готов был его выслушать. Правда, ему случалось поговорить с другими парнями, прошедшими войну, но все равно это ничего не меняло.

– Прости, Хацуэ, – еще раз извинился Исмаил. – Прости за все. За все.

Он ушел, так и не купив ни молока, ни крекеров. Придя домой, Исмаил написал письмо с длинными и пространными извинениями, объясняя, что был сам не свой, что иной раз слова срываются у него с языка помимо его воли, что он очень сожалеет об этом слове, сказанном при ней, и что такого больше не повторится. Письмо пролежало в столе две недели, потом Исмаил выбросил его.

Исмаил не мог не знать, где Хацуэ живет, на какой машине ездит, и, когда видел где-нибудь ее мужа, у него сжималось сердце. Внутри все замирало, и ночью он долго не мог заснуть. Он лежал без сна до двух, потом включал свет и брался за журнал или книгу. Но наступал рассвет, а ему так и не удавалось поспать. Исмаил выходил из дому и бродил по тропинкам. Так он однажды столкнулся с Хацуэ. Исмаил увидел ее на пляже у залива Флетчера – она увлеченно раскапывала моллюсков, ничего вокруг не замечая. Рядом на одеяле спал младенец, накрытый тенью зонта. Исмаил медленно подошел к Хацуэ и присел на корточки рядом; она выкапывала моллюсков и бросала в ведро.

– Хацуэ, выслушай меня, – с мольбой обратился он к ней.

– Я замужем, Исмаил, – ответила Хацуэ, не глядя на него. – Нам нельзя быть вместе. Кто-нибудь увидит, и пойдут сплетни.

– Здесь никого нет, – возразил Исмаил. – Хацуэ, я должен поговорить с тобой. Сделай мне одолжение хотя бы сейчас.

– Хорошо, – согласилась Хацуэ.

Она отвернулась от него посмотреть на ребенка. Солнце переместилось и светило ребенку в лицо; Хацуэ пододвинула зонт.

– Хацуэ, я как будто умираю, – сказал Исмаил. – С тех пор как тебя увезли в Манзанар, я так и не был счастлив. Как будто внутри повис тяжкий груз, свинцовый шар. Если бы ты, Хацуэ, только представила, каково это. Иногда мне кажется, что еще немного – и я тронусь рассудком, окажусь в психушке. Я схожу с ума, я не сплю ночами. И это ощущение ни на минуту не отпускает меня. Иной раз мне кажется, что больше я не вынесу. Сам себя убеждаю, что все пройдет, что долго так продолжаться не может. Но не проходит, а все продолжается и продолжается. И я ничего не могу с этим поделать.

Хацуэ тыльной стороной запястья отбросила волосы, лезшие в лицо.

– Мне очень жаль тебя, Исмаил, – мягко сказала она ему. – Я совсем не хочу, чтобы ты был несчастен. Я никогда не желала тебе страданий. Но чем же я могу помочь тебе?

– Может, ты решишь, что я и вправду псих, – начал Исмаил, – но все, чего я хочу, – это обнять тебя. Обнять всего один раз, зарыться лицом в твои волосы, Хацуэ. И мне станет легче.

Хацуэ посмотрела на него долгим суровым взглядом; в руке она все еще сжимала лопатку, которой откапывала моллюсков.

– Пойми, Исмаил, – сказала она, – я не могу. Я не могу прикоснуться к тебе. Между нами все кончено. Мы должны обо всем забыть и жить каждый своей жизнью. Только так и никак иначе. Я замужем, у меня ребенок… я не могу пойти на такое. Пожалуйста, Исмаил, уходи. Уходи и забудь обо мне.

– Я знаю, что ты замужем, – ответил Исмаил. – И я хочу забыть тебя, очень хочу. И если обниму в последний раз, мне это поможет. Всего раз, Хацуэ! И я уйду, я никогда больше не потревожу тебя.

– Нет, – ответила Хацуэ. – Это невозможно. Придется тебе как-нибудь обойтись.

– Я не прошу любить меня, – возразил Исмаил, – совсем не прошу. Но, пожалуйста… у тебя же есть сердце… мне очень плохо, и я не знаю, что делать… позволь обнять тебя.

Хацуэ вздохнула и отвернулась от него.

– Уходи, – сказала она ему. – Мне больно слышать о том, как ты страдаешь, правда, но я не могу позволить тебе такое. Пожалуйста, Исмаил, уходи. Оставь меня в покое.

Прошли годы, и вот теперь ее мужу предъявлено обвинение в убийстве. Стоя в хранилище, Исмаил вдруг подумал, что среди этих папок может найтись нечто, имеющее отношение к делу Миямото. Он вдруг отложил в сторону погодные сводки и начал рыться в картотеках; его охватило необъяснимое волнение.

Исмаилу понадобилось всего пятнадцать минут, чтобы найти то, что он искал. В картотечном шкафу справа от двери, в начале третьего ряда снизу, он обнаружил записи, датированные пятнадцатым и шестнадцатым сентября 1954 года. Безветренно, приливная волна умеренная, густой туман, море спокойное. В 01:20 прошло одно судно, «Западная корона», греческое, под либерийским флагом; с корабля, находившегося к западу, передали запрос на движение, после чего судно пошло в южном направлении, на Сиэтл. Радиопередачи были записаны скорописью: «Корона», находясь на северо-западе от отражателя номер пятьдесят шесть, ждала ответного радиосигнала с маяка для уточнения координат. Корабль вошел в пролив, одновременно зондируя глубину эхолотом, но лоцман на всякий случай отправил в 01:26 радиограмму на маяк, запросив помощи. Из-за помех сигнал оказался слабым, поэтому дежурный радист посоветовал штурману корабля сориентироваться по радиолокационному отражателю номер пятьдесят шесть, расположенному на северном берегу острова Лангидрон. Штурман «Короны» дал сигнал и засек время интервала эха. Произведя вычисления, он передал координаты положения судна радисту на маяке. Тот ответил, что судно находится за пределами фарватера, южнее буя номер пятьдесят шесть, и должно повернуть на северо-восток, пересекая отмель Судоходного канала посередине.

Судоходный канал! Как раз там Дейл Миддлтон, Вансе Шёпе и Леонард Джордж видели шхуну Карла Хайнэ с вытравленной сетью. Той же самой ночью огромный грузовой корабль пропахал воды как раз в районе промысла рыбы; расходившиеся от него волны вполне могли отправить за борт даже очень сильного рыбака.

В 01:42 «Корона» скорректировала курс, а штурман еще дважды сверился с отражателем. Потом проверил себя еще по трем отражателям: номер пятьдесят восемь, пятьдесят девять и шестьдесят. Радист корабля не сомневался, что «Корона» вернулась в фарватер. Увидев залив Белые Пески, он настроился на радиосигнал маяка, и штурман сделал широкий разворот на юг. Ориентируясь по маяку, корабль пошел прямиком к Сиэтлу.

Отчет был написан в трех экземплярах, под стандартную армейскую копирку. Внизу стояла подпись помощника радиста, матроса Филипа Милхолланда, дежурившего в эфире. Исмаил открепил три страницы с подписью Милхолланда и свернул вчетверо. Страницы как раз поместились в кармане пальто, он чувствовал, что они там. Потом постоял немного, переводя дух, подхватил лампу и вышел.

Спустившись, Исмаил зашел в небольшое помещение рядом с лестницей, где Левант неторопливо просматривал газету, устроившись около керосинового обогревателя.

– Я закончил, – сказал Исмаил. – Да, не подскажете… можно переговорить с Филипом Милхолландом?

Левант помотал головой, откладывая газету на пол:

– А вы с ним знакомы?

– Вроде того, – ответил Исмаил. – Знакомы немного.

– Милхолланд перевелся. На мыс Флетчера. Он и Роберт Миллер. Потому-то нас и поставили радистами.

– Нас? – переспросил Исмаил.

– Ну да, меня и Смольца. Мы работаем вместе. Смольц – мой напарник.

– А когда? Когда Милхолланд ушел?

– Еще в сентябре, – ответил Левант. – Мы со Смольцем начали с шестнадцатого сентября, сторожевиками.

– Сторожевиками? То есть в ночную смену?

– Ну да, в ночную, – ответил Левант. – Дежурим со Смольцем по ночам.

– Так, значит, Милхолланд ушел, – произнес вслух Исмаил. – Что, прямо пятнадцатого?

– Нет, пятнадцатого он не мог, – сказал Левант. – Потому как дежурил в ночь. Значит, шестнадцатого. Да, точно, шестнадцатого. Уехал с Миллером на Флетчера шестнадцатого сентября.

А ведь никто не знает, подумал тогда Исмаил. Радист, державший связь с «Западной короной», перевелся на другое место в следующий же день. Отдежурили с напарником ночь с пятнадцатого на шестнадцатое, утром выспались и уехали с острова. Записи радиопередач подшили в папку и сунули в картотеку хранилища, где полно всяких отчетов. И кто бы их там нашел? В этом хранилище они все равно что потеряны. Никто не знает правды – что в ту самую ночь, всего за пять минут до смерти Карла Хайнэ, через Судоходный канал прошел грузовой корабль. И, конечно же, поднял волну. Достаточно большую, чтобы раскачать такое хрупкое суденышко, как рыболовецкая шхуна, и швырнуть за борт даже такого сильного человека, как Карл Хайнэ.

Вернее, поправился Исмаил, одному человеку правда все-таки известна, и этот человек – он, Исмаил. Вот в чем вся суть.

Глава 24

Мать топила в кухне дровяную печку – Исмаил увидел дымок из трубы, призрачно-белый на фоне густого снегопада; проходя с канистрой мимо окна, он заметил мать у раковины, закутанную в пальто и шарф. Окно запотело, поэтому Исмаил разглядел лишь неясный силуэт, преломленный и размытый; всматриваясь сквозь завесу снега и испарений, он вдруг с неожиданной ясностью увидел руку матери – она вытерла пятачок на стекле и, встретившись с сыном взглядом, махнула ему. Поднимаясь по крыльцу, ведущему прямо в кухню, Исмаил поднял канистру повыше. Мать расчистила дорожку к навесу с дровами, но снег уже снова заносил ее. Лопата стояла прислоненная к кольям забора.

Исмаил остановился на пороге, поставил канистру и пощупал рукой карман, где лежали листки. Вытащил руку, но потом снова полез в карман, чтобы еще раз прикоснуться к бумаге. После чего подхватил канистру и вошел в кухню.

Мать ходила в резиновых сапогах с расстегнутыми пряжками; дверной проем из кухни в гостиную она завесила, прибив над входом шерстяное одеяло. В кухне было сумрачно – свет едва пробивался через запотевшие окна; было тепло, на столе в аккуратном порядке лежали набор свечей, два фонарика и коробок со спичками, рядом стояла керосиновая лампа. Мать поставила на печку кастрюлю со снегом; Исмаил закрыл за собой дверь, и под кастрюлей зашипело.

– Я привез кое-что из продуктов, в машине оставил, – сказал Исмаил, ставя канистру у стены. – И фитиль новый купил. – Он положил фитиль на стол рядом со свечами. – Ты ночью не замерзла?

– Нисколько, – ответила мать. – Я так рада, что ты приехал, сынок. Хотела позвонить тебе, да телефон не работает. Наверное, провода оборвались.

– Да, – ответил Исмаил. – Везде.

Мать переливала растопленную из снега воду из второй кастрюли в кувшины, стоявшие в раковине; закончив, она вытерла руки и повернулась к сыну.

– Дороги, наверное, занесло? – спросила она.

– Пока ехал, машин пятьдесят видел, – стал рассказывать Исмаил. – На Кипящих ключах видел машину Чарли Торвала – вверх днищем и в кустах ежевики. Всюду повалены деревья, и нигде нет электричества. Аварийщики обещали наладить все к завтрашнему утру, но только, как всегда, сначала в городе. Если электричество дадут, поедем ко мне, иначе замерзнешь тут до смерти. Я…

– Да мне и не холодно, – возразила мать, стягивая шарф с головы. – А сейчас так и вообще жарковато. Просто я расчищала дорожку и за дровами ходила. Мне здесь очень даже хорошо, вот только за трубы боюсь – что станет, когда потеплеет? Не хватало еще, чтобы они лопнули.

– Я открою краны, – сказал Исмаил. – И все будет нормально. На стене в погребе есть запорный клапан… папа его сделал, помнишь?

Исмаил сел за стол и обхватил рукой культю, слегка потирая.

– Вот зараза, ноет, когда холодно, – сказал он.

– Сейчас двенадцать градусов, – заметила мать. – Зелень в машине замерзнет. Может, принесем?

– Ага, давай, – согласился Исмаил.

– Да ты не спеши, посиди пока, согрейся, – остановила сына мать.

Они сходили за двумя пакетами продуктов и захватили фотоаппарат. Цветочные клумбы возле дома были целиком запорошены снегом, на падубах и шелковицах, высаженных матерью, высились снежные шапки, даже верхушки рододендронов облепил снег. Мать сказала, что беспокоится за цветы, как бы самые нежные не повымерзли, ведь такое случалось и в более мягкие зимы. Исмаил заметил щепки, разбросанные вокруг чурбака, – мать колола дрова возле навеса и на тачке перевозила в кухню.

Матери было пятьдесят шесть, она осталась вдовой и вполне приспособилась к одинокой жизни за городом. Исмаил знал, что каждое утро она вставала в пятнадцать минут шестого, заправляла постель, кормила кур, умывалась, одевалась, готовила себе яйцо-пашот и тост, заваривала крепкий чай, который отпивала по чуть-чуть, сидя за столом, затем сразу же мыла за собой посуду и хлопотала по дому. К девяти часам все дела были переделаны, и мать читала, возилась с цветами или ездила в лавку Петерсена за продуктами. И все же он не представлял, что именно она делает в свободное время. Он знал, что мать много читает – Шекспира, Генри Джеймса, Диккенса, Томаса Харди, – но не верил, чтобы чтение заполняло собой все ее время. Дважды в месяц, по средам, мать посещала вечерние заседания кружка книголюбов, куда входили еще пять женщин; они с увлечением обсуждали «Бенито Серено», «Цветы зла», «Как важно быть серьезным», «Джейн Эйр». Она водила дружбу с Лиллиан Тейлор, разделявшей ее страсть к цветоводству, а также к «Волшебной горе» и «Миссис Дэллоуэй». В саду они собирали с пушистых колосьев уже отцветшей астильбы семена, а потом сидели за столиком, очищали их и раскладывали по пакетикам. В три часа дня они наливали себе подкисленную лимоном воду и делали сэндвичи, обрезая поджаристую корку.

Однажды Исмаил слышал, как Лиллиан воскликнула:

– Мы с тобой прямо как капризные старые леди! Давай в следующий раз нарядимся художницами – наденем свободные блузы, нацепим береты – и будем рисовать акварелью. Как тебе такое, Хелен, а? Две старушенции, которые носятся со своими красками.

Хелен Чэмберс была женщиной заурядной внешности, но всегда держалась с достоинством, чем походила на Элеонору Рузвельт. Простые черты Хелен Чэмберс – широкий нос и высокий лоб – придавали ей своеобразную миловидность; у матери Исмаила был довольно-таки представительный вид. Отправляясь в город за покупками, Хелен надевала пальто из верблюжьей шерсти и шляпку канотье, украшенную лентами и кружевами. После смерти мужа она еще больше увлеклась книгами и цветами, стала общительнее. В церкви, когда Исмаил стоял с ней рядом, она здоровалась с друзьями и знакомыми, приветствуя их с такой теплотой и сердечностью, на какие он не был способен. Часто после воскресной проповеди Исмаил оставался пообедать с матерью. Когда она просила его прочитать перед едой молитву, он объяснял, что, как и отец, остается закоренелым агностиком и Бог для него некая мистификация.

– Ну а если бы тебе пришлось решать прямо сейчас? – однажды спросила его мать. – Если бы к твоему виску приставили пистолет, заставляя сделать выбор? Что тогда? Ты бы поверил в Бога?

– Но ведь никто не приставляет к моему виску пистолет, – ответил ей тогда Исмаил. – И мне не приходится выбирать, так? Вот в чем дело. Мне необязательно решать, есть ли…

– Как знать, Исмаил, как знать. То, во что ты веришь…

– Я ни во что не верю. Во мне нет никакой веры. К тому же я не понимаю, что ты имеешь в виду под словом «Бог». Вот если ты объяснишь, я скажу, что думаю по этому поводу.

– Все знают, что такое Бог, – возразила мать. – Ты ведь и сам это чувствуешь.

– Нет, не чувствую, – ответил Исмаил. – Есть он или нет – ничего не чувствую. И мой личный выбор тут ни при чем. Согласись, такое чувство должно прийти само. Не могу же я по собственной воле вызвать его в себе. Может, там, наверху, выбирают, кого наделить им, а кого – нет.

– Ты верил в Бога, когда был маленьким, – сказала мать. – Я помню. Ты ощущал его присутствие, Исмаил.

– То было давно, – ответил Исмаил. – Ощущения ребенка – это совсем другое.

И теперь, сидя в сумеречной кухне в доме матери, с листками отчета Милхолланда в кармане, Исмаил пытался почувствовать в себе присутствие Бога, вспомнить ощущение из детства. Но оно не появлялось, оно не могло появиться как по волшебству. После войны Исмаил пытался вызвать в себе ощущение Бога, найти в нем утешение, но ничего не выходило. И когда ему уже невмоготу было выносить эту жалкую фальшь, он прекратил всякие попытки.

От порыва ветра задребезжало стекло, снег за окном закружил быстрее. Мать приготовила суп из пяти видов фасоли, лука, сельдерея, двух репок и куска ветчины. Она спросила сына, проголодался ли он. Если пока не хочет, она тоже подождет. Исмаил затолкал в печку два еловых полена, поставил чайник с водой и снова сел за стол.

– А здесь тепло, даже жарко, – сказал он. – Замерзнуть ты точно не замерзнешь.

– Оставайся, – предложила ему мать. – У меня еще три стеганых одеяла на вате. Хоть в самой комнате и прохладно, зато в постели не замерзнешь. За окном так метет, куда ты сейчас поедешь. Оставайся, хоть отогреешься.

Исмаил решил остаться на ночь у матери, и она поставила разогревать суп. Газетой он займется утром, а пока ему хорошо здесь. Исмаил сидел, сунув руку в карман, и раздумывал. Может, сказать матери о сводках береговой охраны с маяка? А потом сесть в машину, потихоньку доехать до города и пойти к судье Филдингу? Исмаил сидел, глядя, как за окном сгущаются сумерки.

– Это дело об убийстве… – наконец заговорила мать. – Ты, наверное, готовишь материал?

– Да, только им и занимаюсь, – ответил Исмаил.

– Но это же просто пародия на суд, – возмутилась мать. – Его же и арестовали только потому, что он японец.

Исмаил ничего не ответил. Мать взяла со стола свечу, зажгла и поставила в блюдце.

– Как ты думаешь? – спросила она сына. – Сама-то я там не была. Расскажи.

– Да, я все записал, – ответил Исмаил.

Он почувствовал, как холод проникает все глубже и глубже; он не удивился этому, только сжал рукой лежавшие в кармане листки.

– Мне кажется, Миямото все-таки виновен, – солгал Исмаил, – все свидетельствует против него. Думаю, обвинитель добьется высшей меры.

Он рассказал матери о крови на рыболовном гафеле, ране на голове Карла Хайнэ, показаниях сержанта, заявившего, что Миямото вполне мог убить человека палкой. Рассказал о показаниях Уле Юргенсена и затяжном конфликте по поводу земли. Рассказал, как выступили свидетелями трое рыбаков, видевших шхуну Миямото рядом со шхуной Карла Хайнэ в ту самую ночь. Рассказал Исмаил и о причальных концах, найденных на шхунах. Подсудимый сидел с таким бесстрастным видом, казался таким невозмутимым и равнодушным. Не видно было, чтобы он раскаивался в содеянном. Уставился в одну точку и ни разу не повернул головы, даже в лице не изменился. Исмаил увидел в его поведении дерзость и высокомерие: подсудимого как будто не волновало, что его могут повесить. Исмаил признался матери, что, глядя на Миямото, вспомнил военную базу Форт-Беннинг. На занятиях полковник внушал им, что японский солдат скорее погибнет в бою, чем сдастся в плен. Верность своей стране и гордость за свое происхождение попросту не позволят ему поднять руки вверх. Японский солдат не американский – ему не страшно будет расстаться с жизнью. У японского солдата иные представления о смерти на ратном поле. Пленение значило бы для него несмываемый позор. Он не смог бы после смерти встретиться со своим Создателем, поскольку религия японцев предполагает достойный уход из жизни. Полковник внушал им тогда: япошки предпочтут смерть позору. Что американскому пехотинцу только на руку. Одним словом, говорил полковник, пленных не брать: сначала стреляешь, а все вопросы уже потом. Враг не ценит ни свою жизнь, ни чужую, сражается, не соблюдая правил. Вскинет руки вверх, делая вид, что сдается, а потом подорвет себя вместе с противником. Эти япошки, они такие – коварные и вероломные. И виду не подадут, будто замышляют что-то.

– Все это не больше чем пропаганда, – добавил Исмаил. – Они хотели сделать из японцев нелюдей, чтобы мы убивали их без всяких сомнений. Я не верю ни во что из того, что нам внушали. И все же, когда смотрю на Миямото, на его прямую спину и взгляд, устремленный прямо перед собой, невольно вспоминаю слова того полковника. Миямото можно было бы запросто показывать в пропагандистском фильме – такое у него непроницаемое лицо.

– Я помню его, – сказала мать. – Да, внешность впечатляющая и лицо очень волевое. Но ведь он, как и ты, Исмаил, был на войне. Неужели ты забыл? Ведь он воевал на нашей стороне, рисковал жизнью!

– Да, – согласился Исмаил, – он был на войне. Но какое это имеет отношение к убийству Карла? Я не вижу никакой связи. Внешность у него действительно впечатляющая, и он действительно воевал, все это так. Но при чем здесь это?

– При том же, что и пропаганда того полковника, – ответила сыну мать. – Если ты вспомнил его слова и соотнес их с выражением лица подсудимого, что ж… справедливости ради придется вспомнить и другое. Иначе получается, что ты необъективен и судишь о человеке несправедливо. Нарушается равновесие в оценках.

– Выражение лица подсудимого к этому не относится, – возразил матери Исмаил. – Ни выражение лица, ни чувства. Значение имеют лишь факты, а факты свидетельствуют против него.

– Ты ведь сам сказал, что приговор еще не вынесен, – напомнила ему мать. – Еще не выступала защита, а вы все уже готовы осудить. Вы располагаете лишь фактами обвинения, но ведь они могут оказаться всего лишь одной стороной дела. Да так обычно и бывает, Исмаил. К тому же факты… они такие бесстрастные… они леденят душу. Разве можно доверять одним только фактам?

– А чему еще? – возразил Исмаил. – Все остальное слишком неоднозначно. Все остальное – эмоции и предположения. Лишь на факты можно опереться – эмоции тут же улетучиваются.

– Нужно следовать им, – ответила мать. – Если, конечно, помнишь, как это, если сумеешь обнаружить их в себе. Если только не замерз окончательно.

Она встала из-за стола и подошла к печке. Исмаил сидел молча, подперев лоб рукой; он вдруг почувствовал внутри пустоту, огромное, наполненное воздухом пространство, пузырь, раздувшийся и давивший на ребра. Еще до разговора с матерью он чувствовал эту пустоту, теперь она только разрослась. Что мать знает об этой бескрайней пустоте, никогда не покидающей его? Что она вообще знает о своем сыне? Одно дело – ребенок, и совсем другое – взрослый человек со своими душевными ранами. Но мать ничего не знала, а он не хотел поделиться с ней, не хотел раскрыть перед ней душу. Он видел, как мать убивалась по умершему мужу – она впервые поняла, что горе может остаться внутри навсегда. Сам Исмаил уже знал – горе приходит, свивает внутри уютное гнездышко и остается. Оно питается теплом души до тех пор, пока ты не замерзаешь окончательно. Да так и живешь с этим холодом.

Когда умер отец, мать остыла изнутри, сжившись с болью утраты, которая так и не прошла. Но, даже став вдовой, не потеряла вкус к жизни, подумал Исмаил. Вот она стоит сейчас, разливает половником суп, и в ней чувствуется умиротворенность человека, верующего в Божью благодать. Ей приятно вдыхать аромат, исходящий от супа, приятно ощущать тепло, идущее от печки, приятно сидеть при свече и видеть тень на стене. В кухне, единственном теплом месте в целом мире, стало темно и тихо, а Исмаил не чувствовал ничего, кроме пустоты внутри себя.

– Я несчастный человек, мама, – сказал вдруг Исмаил. – Подскажи, как мне быть.

Мать молчала. Она подошла к столу с чашкой супа и поставила ее перед сыном. Потом принесла вторую для себя и сходила за доской, батоном хлеба, сливочным маслом и ложками.

– Знаешь, – сказала она, ставя локти на стол и опуская на руки подбородок, – я давно уже заметила это.

– Что же мне делать? – снова спросил Исмаил.

– Что делать? – переспросила мать. – Я не знаю, Исмаил. Не знаю, что тебе посоветовать. Я пыталась понять, каково это – побывать на войне, вернуться без руки, жить без жены, без детей. Я пыталась понять тебя, твои чувства. Правда, пыталась. Но так и не смогла. Ведь ты не один такой, есть и другие ребята, твои ровесники, кто тоже побывал на войне, – они вернулись и стали жить дальше. Забыли о том, что было, женились, завели детей. Но ты, Исмаил, ты как будто онемел внутри. Уже сколько лет прошло, а ты все не отойдешь. Я даже не представляю, чем помочь тебе. Я молилась, говорила с пастором…

– Там, на Тараве, кое-кто из парней тоже молился, – сказал Исмаил. – Их все равно убили, мама. Тех, кто молился, убили, и тех, кто не молился, тоже. Просил ты Бога или не просил, значения не имело.

– И все-таки я молилась за тебя. Я хочу, чтобы у тебя все было хорошо, Исмаил. Но не знаю, чем тебе помочь.

Они ели молча; засвистел чайник, стоявший на печке. Горящая свеча полукругом освещала стол с едой; через запотевшее окно виднелся снег, искрившийся в отблесках лунного света. Исмаил старался найти удовольствие в еде, в том, что сидит в тепле и при свечах. Он не хотел рассказывать матери о Хацуэ, с которой мечтал соединить свою жизнь. Не хотел рассказывать о дуплистом кедре, где они с Хацуэ столько раз встречались. Он никому не рассказывал о том времени – ему стоило немалых усилий забыть о нем. А теперь, когда случился этот суд, воспоминания вновь одолевали его.

– Отец тоже воевал – во Франции, в лесу Белло, – вдруг сказала мать. – Прошли годы, прежде чем он смог это забыть. Ему снились кошмары, он страдал, так же как и ты. Но жизнь для него не кончилась.

– Он ничего не забыл, – возразил матери Исмаил. – Такое невозможно забыть.

– И все же он продолжал жить дальше, – настаивала мать, – а не мучился жалостью к самому себе.

– И я живу, – сказал Исмаил. – Вот, продолжаю его дело – газету издаю…

– Я не об этом, – перебила мать. – Я совсем не об этом. И ты прекрасно знаешь о чем. Почему бы тебе не познакомиться с какой-нибудь хорошей девушкой? Разве можно жить одному? Ты же такой симпатичный, многие бы…

– Мама, давай не будем об этом, – остановил ее Исмаил, откладывая ложку. – Давай о чем-нибудь другом.

– О чем же? – спросила мать. – Знаешь, вот тебе мой совет – женись и заведи детей.

– Этому не бывать, – сказал Исмаил. – Это мне не поможет.

– Поможет, – ответила мать. – Еще как поможет.

После ужина Исмаил включил керосиновый обогреватель и отнес его в спальню матери. Часы деда тикали все так же с упорным постоянством, а ведь сколько лет прошло. Исмаил вспомнил, как по субботам утром отец читал ему в постели, а он слушал под громкое тиканье часов. Они с отцом по очереди читали «Айвенго», а потом «Дэвида Копперфилда». Исмаил провел фонариком по комнате матери и заметил на кровати пуховые одеяла, слегка пожелтевшие от времени. Он с удивлением обнаружил на прикроватном столике древний проигрыватель, который раньше стоял в кабинете отца. Рядом лежала пластинка симфонии Моцарта «Юпитер» в исполнении Венского симфонического оркестра 1947 года; Исмаил тут же представил, как мать лежит в постели с чашкой чаю, наслаждаясь этой меланхолической музыкой. Он представил, как в девять вечера она слушает симфонию Моцарта.

Исмаил открыл краны над ванной и раковиной, а потом пошел заглянуть в курятник. Кур было двенадцать, породы род-айлендские красные; они сбились в кучу в дальнем конце курятника, прижимаясь друг к дружке. Курятник стоял давно, построенный еще отцом. Исмаил посветил на кур; протянув руку, он нащупал яйцо, оставленное на холоде. Оно было твердым – ясно, что зародыш внутри основательно заморожен. Исмаил погрел яйцо в руке и легонько подтолкнул поближе к курам. Увидев яйцо, куры было запаниковали, захлопав крыльями, но тут же успокоились.

Исмаил вернулся в дом и, как был, в пальто и шапке, прошелся по стылым комнатам. Дыхание струйками вырывалось из ноздрей и растворялось в темноте. Исмаил положил руку на стойку перил в самом начале лестницы, потом убрал и посветил фонариком впереди. Он заметил, что ступеньки основательно просели, а перила потеряли былой блеск. Исмаил поднялся по лестнице в свою комнату, куда мать перенесла швейную машинку с гладильной доской и свои вещи. Сев на кровать, Исмаил попытался представить, как выглядела комната раньше. Он вспомнил, что ясным зимним днем, когда с кленов облетала листва, из мансардного окна можно было разглядеть зеленоватую воду.

У него была коллекция пуговиц и вымпелов, большой кувшин с тысячей монеток в один пенни, стеклянная реторта для химических опытов и модель автомобиля, подвешенная на проволоке в углу комнаты. Ничего этого теперь не было, он и сам не знал, куда все делось. В углу платяного шкафа он хранил коробку со стеклянным дном, поверх коробки лежала бейсбольная перчатка. Иногда по ночам, когда через мансардное окно в комнату светила луна и окрашивала все голубоватым сиянием, Исмаил смотрел на тени в комнате и не мог заснуть. Он садился в кровати, прислушивался к пению сверчков, кваканью лягушек или включал радиоприемник рядом с кроватью. Слушал Исмаил в основном трансляции бейсбольных матчей с участием «Рэйнирцев»[36] из Сиэтла; он до сих пор помнил голос комментатора Лео Лассена, едва различимый из-за помех: «Уайт начинает… вытанцовывает… он готов к прорыву и прямо-таки сводит Гиттельзона с ума!.. Стрейндж сейчас у дома, только что закрутил мяч… м-да-а… это надо видеть, это просто надо видеть!.. Трибуны ревут, болельщики приветствуют Стрейнджа… Стрейндж энергично принялся за работу… да-а-а… вот кто любимчик публики! Нет, это надо видеть – за оградой правого поля огромным… нет, гигантским вафельным рожком возвышается гора Рэйнир! Гиттельзон скручивается и… Уайт бежит… времени на бросок нет… Уайту второй базы… Ка-акой молодец! Добежал! Успел-таки на вторую базу!»

Отец тоже любил бейсбол. Они сидели вдвоем у приемника в гостиной и завороженно следили за энергичными комментариями Лео Лассена, как будто сами были там, за много миль от дома, в Сиэтле, Портленде, Сакраменто… Голос из радио чуть меняется, становится октавой ниже, слова тянутся – прямо своенравный дядюшка поверяет секреты игры в гольф. Вот следует залихватская, без запинки скороговорка – оказывается, обычная двойная игра таит в себе неизведанные глубины смысла. Отец ударяет кулаком по ручке кресла, довольный удачным ходом игры; он огорчался, когда из-за судейских ошибок команда оказывалась в проигрыше. В моменты затишья в игре отец вытягивал ноги и разминал руки, неотрывно глядя на вещающий приемник. В конце концов он засыпал, свешивая голову на грудь, и пробуждался от пронзительного выкрика Лео Лассена, с восторгом комментирующего игру. Фредди Мюллер добежал до второй базы.

Исмаил помнил, как полумесяц теплого света настольной лампы выхватывал из темноты приемник, фигуру дремлющего отца и отогнутые страницы журнала у него на коленях – литературного ежемесячника или издания по сельскому хозяйству. Когда игру транслировали уже поздно вечером, в остальной части погрузившейся в сон комнаты поселялись мягкие, неподвижные тени; только за решеткой камина тлели оранжевые угли. В коридоре на медных полированных крючках висели пальто, а книги отца, расставленные по размеру, стояли на полках двух вращавшихся застекленных этажерок из дуба. Когда игра принимала напряженный характер – удар бьющего, бег до второй базы, двойная игра или отбитый мяч, – отец вздрагивал, моргал и по привычке тянулся к очкам, лежавшим поверх журнала. Седые вьющиеся волосы отца плотно прилегали к голове, а подбородок был слегка приподнят. Седые волоски торчали из ушей и ноздрей, но больше всего их было в бровях. Когда трансляция заканчивалась, отец выключал радио и водружал на нос очки, цепляя дужки за уши. Очки были старинными, в стальной оправе и с круглыми линзами; когда отец надевал их, с ним всегда происходила перемена – он вдруг принимал вид профессора. И это его красило; так некоторые жители сельских окраин производят впечатление ученых мужей. Он брал с колен журнал и продолжал читать, как будто и вовсе не было никакого бейсбольного матча.

Отец умер в ветеранском госпитале в Сиэтле. У него был рак поджелудочной железы, который в конечном счете перекинулся на печень; когда отец умирал, Исмаила не было рядом. Сто семьдесят жителей острова пришли проститься с Артуром Чэмберсом; похороны проходили на кладбище Сан-Пьедро, стоял теплый и безоблачный июньский день. Исмаил вспомнил, как после похорон выступил Нагаиси Масато, выразив им с матерью соболезнования от Общества японо-американских граждан и Центра японской общины.

– Я хочу сказать, – говорил Нагаиси Масато, – что японские жители острова Сан-Пьедро скорбят об уходе вашего отца. Мы всегда относились к нему с большим уважением, как к журналисту и просто соседу, человеку, наделенному огромным чувством справедливости и сострадания к другим, нашему общему другу.

Нагаиси Масато крепко стиснул тогда руку Исмаила. Это был крупный человек, с широким лицом и совершенно лысым черепом; он носил очки и часто моргал.

– Мы знаем, что ты, Исмаил, продолжишь дело отца, – с выражением говорил мистер Нагаиси, тряся руку Исмаила. – Мы не сомневаемся, что ты окажешься достойным продолжателем отца. И мы скорбим вместе с тобой. Скорбим, помня о том, каким уважаемым человеком был твой отец. И в скорби нашей остаемся с тобой.

Исмаил открыл дверь платяного шкафа и заглянул в коробки, сложенные одна на другую. Уже лет восемь он не заглядывал в них. Его больше не интересовало их содержимое: книги, наконечники стрел, школьные сочинения, коллекция вымпелов, кувшин с монетками, пуговицы, обкатанные морем кусочки стекла и голыши; все это осталось в прошлом. Исмаил хотел отыскать письмо Хацуэ из Манзанара; после стольких лет он хотел прочесть его еще раз, хотел испытать удовольствие от общения с ней. После того как ему случилось подвезти Хацуэ и ее отца, он упивался радостью от встречи, хотя с его стороны это было чистым безрассудством. В глубине души, под слоем всего наносного, он думал о Хацуэ с нежностью.

Письмо нашлось в коробке, там, куда он и положил его, – лежало между страницами руководства по управлению лодками, подаренного ему на тринадцать лет. В обратном адресе был указан адрес Кенни Ямасита, а марка странным образом оказалась наклеена вверх ногами. Конверт уже пообтрепался, холодная на ощупь бумага казалась высохшей. Исмаил зажал фонарик под мышкой и снова сел на край кровати, зажав конверт между пальцев. Письмо было написано на тонкой рисовой бумаге, которая быстро приходила в негодность; Исмаил держал листок аккуратно, как он, по его мнению, и заслуживал того. Поднеся лист под луч фонарика, он стал читать письмо, написанное изящным почерком Хацуэ.

«Исмаил!

Мне трудно писать об этом, трудно и больно. Я за пятьсот миль от тебя, и на расстоянии все кажется не таким, как раньше, когда мы были вместе. Я многое передумала в последнее время и вот к чему пришла.

Я не люблю тебя, Исмаил. Думаю, так честнее – сказать тебе прямо. С самого начала, когда мы были еще детьми, мне казалось, что что-то между нами не так. И я чувствовала это каждый раз, когда мы были вместе. Я чувствовала это в себе. Я и любила тебя, и не любила, и это двойственное чувство тревожило меня, я ничего не понимала. Теперь я разобралась в себе и должна сказать тебе правду. В тот последний раз в дупле кедра, когда мы были близки, я вдруг ясно осознала, что все не так, все неправильно. Я поняла, что мы не должны быть вместе и что мне придется сказать об этом тебе. И я пишу сейчас, в своем последнем письме.

Исмаил! Пусть у тебя все будет хорошо. Ты человек великодушный, мягкий и добрый, я не сомневаюсь, что в жизни ты многого добьешься, но я прощаюсь с тобой. Мы должны расстаться, и пусть каждый живет своей жизнью, пусть двигается вперед.

Имада Хацуэ».

Исмаил перечитал письмо во второй, в третий раз и выключил фонарик. Он подумал о том, что в тот самый момент, когда он проник, вторгся в нее, Хацуэ открылась истина, которую она не могла понять никак иначе. Исмаил закрыл глаза и мысленно перенесся в дупло кедра, где они были вместе; он всего на мгновение оказался внутри нее и даже не представлял, до чего это будет приятно. Он даже не догадывался, что значит дойти до самого конца, почувствовать ее жар; ощущения целиком поглотили его, и тут Хацуэ вдруг отстранилась. Ничего тогда не произошло, все длилось не больше трех секунд. И за это время она поняла, что больше не любит его, а он – что любит ее еще больше. Как могло такое произойти? Как получилось, что, только испытав близость с ним, она разобралась в своих чувствах? Тогда ему захотелось снова встретиться с ней, снова оказаться внутри, но на следующий день Хацуэ была уже далеко.

За время учебы в Сиэтле он переспал с тремя женщинами; с двумя у него, как он чувствовал, могло что-то выйти, но в конечном счете надежды не оправдались. Женщины, с которыми он спал, часто спрашивали о руке; он рассказывал им о войне, а после переставал уважать, испытывая даже что-то вроде отвращения. Его военный опыт и потерянная в бою рука возбуждали любопытство у некоторых девушек двадцати с небольшим лет, которые воспринимали себя всерьез женщинами зрелыми не по годам. После того как Исмаил решал расстаться с очередной из них, он еще некоторое время продолжал спать с ней, делая это со злости и горя, чтобы только удовлетворить свои потребности и не оставаться одному. Он настаивал на частой близости, брал ее грубо, давая заснуть только под утро, а днем возобновлял свои приставания. Исмаил понимал, что, когда порвет с очередной девушкой, одиночество нахлынет на него с новой силой. И оба раза тянул, не спешил расставаться, чтобы только по ночам кто-то был рядом, чтобы только было в кого проникать, чтобы только слышать дыхание той, что лежала под ним, в то время как он, закрыв глаза, двигал бедрами. Потом, когда в госпиталь положили умирающего отца, он забыл о женщинах. Отец умер, когда Исмаил сидел в отделе новостей газеты «Сиэтл таймс», отстукивая пятью пальцами по клавишам печатной машинки. Исмаил приехал на Сан-Пьедро, чтобы присутствовать на похоронах отца и разобраться с его делами; он остался на острове, решив выпускать газету отца дальше. Он поселился в городской квартире и все общение с окружающими свел исключительно к профессиональной сфере. Его интимная жизнь ограничивалась тем, что раз в две недели он мастурбировал, изливая семя в платок.

Наконец Исмаил решил, что напишет статью, о которой просила Хацуэ. Может, отец бы так не поступил, а он поступит. Отец давно бы уже был у судьи, показывал бы тому записи береговой охраны. Отец – да. Но не он, Исмаил. И не сейчас. Пусть полежат пока в кармане. Завтра он напишет статью, о которой так просила Хацуэ, и тем самым добьется ее признательности. А потом, уже после судебного процесса, поговорит с ней как принявший ее сторону. И она не откажется выслушать его. Такой план избрал для себя Исмаил, таким способом решил действовать. Он сидел один в холодной комнате и, неловко сжимая в руке письмо, рисовал себе их будущую встречу.

Глава 25

На третий день судебного заседания в восемь утра зал освещала дюжина высоких свечей, как в церкви или каком-нибудь святилище. Нельс Гудмундсон вызвал своего первого свидетеля. Жена подсудимого, Миямото Хацуэ, сидевшая на задних рядах галереи, вышла вперед; ее волосы были туго стянуты в низкий пучок у самой шеи и спрятаны под простую, без украшений шляпку, поля которой отбрасывали тень на ее глаза. Нельс придержал для нее вращающуюся дверь стойки для свидетелей; Хацуэ остановилась и быстро глянула на мужа, сидевшего со сложенными перед собой руками слева от нее. Она кивнула, сохраняя спокойствие, и муж ответил ей таким же кивком. Он разомкнул руки, положив их на стол, и пристально посмотрел жене в глаза. На секунду показалось, что жена подсудимого сейчас направится в его сторону. Но Хацуэ медленно пошла к Эду Сомсу, который стоял перед стойкой с Библией и терпеливо дожидался ее.

Хацуэ заняла свое место свидетеля, и Нельс трижды кашлянул в кулак, прочищая горло от скопившейся мокроты. Потом он прошел мимо присяжных, по своему обыкновению заведя большие пальцы за подтяжки; его здоровый глаз слезился. Вены на висках начали пульсировать – сказывалась бессонная ночь. Нельс, так же как и другие, провел ее без света и в холоде. В половине третьего, порядком продрогнув, он зажег спичку и поднес ее к циферблату карманных часов. Потом прошаркал в носках к темной ванной; вода в унитазе замерзла. Нельс, кряхтя и выдыхая пар, упираясь в стену из-за сильно мучившего его прострела, разбил корку льда ручкой вантуза и помочился, выдавив из себя прерывистую струйку. Потом снова забрался в постель, набросил на себя все одеяла, какие были в доме, и, свернувшись как пожухлый осенний лист, пролежал без сна до самого рассвета. И теперь стоял перед присяжными небритым и непричесанным, постарев лет на десять. Невидящий левый глаз в это утро беспорядочно вращался, выписывая причудливые траектории.

На галерее, как и в предыдущие дни, не было свободного места. Многие из пришедших сидели в пальто и галошах, обмотанные шерстяными шарфами, решив не тратить время в гардеробе, – все спешили занять места. В зале распространялся запах тающего снега; пришедшие радовались тому, что сидят в тепле и наблюдают нечто занимательное. Затолкав рукавицы и шерстяные шапки в карманы, они расположились на своих местах, довольные тем, что удалось хотя бы на время укрыться от непогоды. Их лица по-прежнему выражали почтительное отношение к закону, величие которого для них олицетворяли судья Филдинг, сидевший с непроницаемым видом, прикрыв глаза, и погруженные в мысли присяжные. Внимание репортеров было приковано к жене подсудимого; в этот день она надела плиссированную юбку в широкую складку и блузу с длинными вытачками на плечах. Ее рука изящно покоилась на Библии, а кожа на лице выглядела чистой и ровной. Одному из репортеров, который после войны работал в Японии, обучая инженеров автомобильного завода писать инструкции, жена подсудимого напомнила гейшу, виденную в Наре, когда та исполняла чайную церемонию. Профиль Хацуэ вызвал в нем воспоминания о запахе сосновых игл, усыпавших дворик чайного дома.

Но безмятежность Хацуэ была не чем иным, как напускной маской. Ей не давали покоя мысли о Кабуо; он девять лет назад вернулся с войны, но Хацуэ так и не научилась понимать его. С его возвращением они сняли дом за городом, у Пьяных ключей. Других домов поблизости не было; дорога была тупиковой, с нависавшими над ней ольховыми деревьями. По ночам Кабуо видел беспокойные сны; просыпаясь, он надевал тапочки, набрасывал халат и шел в кухню, где садился за стол, заваривал себе чай и сидел, уставившись в одну точку. Хацуэ поняла, что самое трудное в их браке – воспоминания мужа о войне, вызывавшие в нем чувство вины, отбрасывавшие тень на его душу. Она научилась любить Кабуо иначе, чем любила до войны; она не стремилась к тому, чтобы быть милосердной, щадить его чувства, сострадать ему и стараться исполнить любое его желание. Хацуэ целиком отдалась его горю, но не для того, чтобы утешить, а чтобы дать Кабуо возможность снова стать самим собой. Она безропотно принимала на себя обязательства по отношению к нему и не возражала против того, чтобы самой оставаться в тени. Это сделало ее жизнь чем-то большим, чем просто мечтой выращивать клубнику на клочке островной земли; она всю себя посвящала заботам о страдающем муже, одновременно и теряя, и приобретая от этого. В три утра она приходила в кухню и садилась напротив него; он молча глядел, или говорил, или плакал, а она старалась взять часть его горя на себя, сохранив в своем сердце.

Беременность жены обрадовала Кабуо; он устроился работать на консервный завод – вместе с братом Кэндзи они запечатывали лосося в банки. Кабуо начал поговаривать о покупке фермы и возил Хацуэ по всему острову, показывая участки, выставленные на продажу. Но везде обнаруживался какой-нибудь изъян: то застаивалась вода, то совсем не было солнца, то почва оказывалась глинистой. Одним дождливым днем Кабуо остановил машину у обочины и решительно заявил ей о своем намерении при первой же возможности выкупить землю родителей. Он снова рассказал, как их семье оставалось уплатить последний взнос, чтобы вступить в полноправное владение семью акрами. Как Этта Хайнэ увела этот участок у них из-под носа, продав его Уле Юргенсену. Как семь акров должны были быть переписаны на его имя, потому что он был старшим сыном и первым из всей семьи Миямото получал американское гражданство. Из-за Манзанара они потеряли все. Отец умер от рака желудка, мать переехала во Фресно, к дочери, вышедшей замуж за торговца мебелью. Кабуо в сердцах ударил по рулю ребром ладони, проклиная царящую в мире несправедливость.

– Они украли у нас землю! – зло выкрикнул он. – И это сошло им с рук.

Прошло полгода после того, как Кабуо вернулся с войны; однажды ночью Хацуэ проснулась и увидела, что мужа нет рядом. Его не оказалось во всем доме. Хацуэ села в темной кухне и ждала больше часа; она беспокоилась – шел дождь, дул ветер, а машины в гараже не было.

Она сидела и ждала. Проведя руками по животу, она представила внутри младенца и прислушалась к себе в надежде уловить его движение. Крыша над кладовкой протекала, и Хацуэ встала, чтобы вылить воду из подставленной кастрюли. Где-то в пятом часу вошел Кабуо с двумя мешками из джутовой ткани; он весь промок, а колени были в грязи. Он включил в кухне свет и увидел ее, неподвижно сидевшую за столом и молча смотревшую на него. Кабуо, не отводя от нее взгляда, поставил один мешок на пол, а второй – на стул и снял шапку.

– После Пёрл-Харбора, – сказал он, – отец закопал все это.

И начал вынимать из мешка и аккуратно складывать на стол деревянные мечи, штаны хакама, боккэн, алебарду нагината, свитки, исписанные по-японски.

– Эти вещи – наши семейные реликвии, – сказал он, стирая с лица капли дождя. – Отец закопал их на клубничных полях. Вот, посмотри!

И показал ей свою фотографию – в традиционном костюме феодального воина, он вращает обеими руками шест кэндо. И хотя на фотографии ему всего шестнадцать лет, он уже тогда имел грозный, воинственный вид. Хацуэ долго разглядывала лицо на фотографии, особенно глаза и губы, пытаясь что-то понять для себя.

– Мой прадед, – продолжал Кабуо, стаскивая с себя пальто, – был воином, каких мало, настоящим самураем. Он лишил себя жизни на поле битвы при Кумамото, совершил сэппуку. – Кабуо глубоко погрузил воображаемый меч в левую часть живота и твердой рукой провел вправо, как будто потроша сам себя. – С мечом в руке он выступил против императорских солдат, вооруженных ружьями. Ты только представь, Хацуэ, с мечом против ружей! Это же верная смерть!

Он наклонился над влажным мешком, стоявшим на полу, и вынул кустик клубники. Слышно было, как дождь барабанит по крыше и стучит по деревянной обшивке дома. Кабуо вынул еще один кустик и поднес их ближе к лампе над столом, чтобы было лучше видно. Он протянул растеньица ей; Хацуэ заметила вздувшиеся вены на его руках, почувствовала силу в его запястьях и пальцах.

– Отец посадил кустики, от которых родились вот эти, – с горечью сказал он. – И мы были еще детьми, когда те кустики покрывались ягодами. Ты понимаешь?

– Лучше ложись, – сказала ему Хацуэ. – Прими ванну, вытрись насухо и ложись спать.

Она встала из-за стола, зная, что он увидит ее растущий живот и подумает о ребенке.

– Скоро ты станешь отцом, Кабуо, – напомнила она ему, остановившись в дверях. – Может, хоть это принесет тебе счастье. Может, тогда ты похоронишь то, что так мучает тебя. Я даже не знаю, что еще могу сделать для тебя.

– Я верну ферму, – ответил Кабуо, своим голосом заглушая дробь дождя. – И мы будем жить там. Будем выращивать клубнику. Все будет хорошо. Я верну ферму.

Разговор этот случился давно, лет девять назад. Они стали откладывать как можно больше, пока не накопили на собственный дом. Хацуэ хотелось уехать из ветхого загородного домика, однако Кабуо убедил ее, что выгоднее потратить сбережения иначе, арендовав рыболовецкую шхуну с жаберными сетями. Он высчитал, что через год-другой они получат двойную прибыль, выкупят шхуну и еще останется чем заплатить за землю. Уле Юргенсен стареет, сказал Кабуо, скоро такие угодья станут ему в тягость.

Но сколько бы стараний Кабуо ни прилагал, а с рыболовным промыслом у него не задалось. Само по себе занятие было доходным, и Кабуо стремился получить этот доход, он был сильным, работал усердно, но море так ничего ему и не дало. Они с Хацуэ не только не получили двойную прибыль, но даже и близко к ней не подобрались. К тому же «Островитянин» не был их собственностью. Кабуо становился только упорнее, сделав мерилом жизни количество выловленного лосося. Каждый раз, когда лов оказывался неудачным, он чувствовал, как мечта тает у него на глазах, а желанные поля с клубникой отступают все дальше. Кабуо во всем винил себя и становился резок с Хацуэ, лишь углубляя трещины в их совместной жизни. Хацуэ боялась, что своим сочувствием сделает Кабуо только хуже, обидит его. Ей не всегда удавалось отличить простое недовольство собой от гораздо более глубоких страданий, вызванных последствиями войны. К тому же теперь у нее было трое детей, надо было уделять внимание им, делиться с ними той частью себя, которая раньше безраздельно принадлежала мужу. Хацуэ надеялась, что дети смягчат Кабуо. Она надеялась, что с их появлением исчезнет его одержимость мечтами о другой жизни. С ней самой это уже произошло.

Конечно, было бы приятно жить в доме поприличней, выходить летним утром прямо на поля, вдыхать аромат душистых ягод, приносимый ветром. Но надо довольствоваться тем, что есть, нет смысла жить в вечной погоне за чем-то большим. Хацуэ старалась убедить в этом Кабуо, действуя мягко, без нажима. Но тот оставался при своем, говоря ей, что совсем рядом, буквально за углом, их ждет другая, гораздо лучшая жизнь. Главное – наловить побольше лосося, накопить денег и дождаться, когда Уле Юргенсен совсем сдаст.

Хацуэ сидела прямо, сложив руки на коленях, приготовившись отвечать на вопросы.

– Я попросил бы вас вспомнить, – начал Нельс, – события трехмесячной давности, начало сентября этого года. Справедливо ли будет сказать, что именно тогда ваш муж заинтересовался земельным участком в центральной части Сан-Пьедро, выставленным на продажу? Вы что-нибудь припоминаете, миссис Миямото?

– Да, конечно, – ответила Хацуэ. – Он очень интересовался той землей. Всегда интересовался. Те клубничные поля принадлежали его семье, и он очень хотел вернуть ферму. Родители работали не покладая рук, чтобы выкупить землю, а потом, во время войны, потеряли все.

– Миссис Миямото, – снова обратился к ней Нельс, – постарайтесь вспомнить вторник, седьмое сентября. Один человек, а именно Уле Юргенсен, пожилой фермер с центральной части острова, как вы помните, дал свидетельские показания о том, что в тот день ваш муж приходил к нему и спрашивал о семи акрах. Вы в курсе дела?

– Да, – ответила Хацуэ.

Нельс кивнул и, потирая лоб, присел на край стола, за которым сидел подсудимый:

– Муж говорил о том, что собирается к Уле Юргенсену? Рассказывал о своем разговоре с мистером Юргенсеном насчет покупки земли?

– Да, – ответила Хацуэ. – Рассказывал.

– Что именно? Вы помните?

– Да, – ответила Хацуэ.

Она вспомнила, как днем седьмого сентября проезжала с детьми мимо фермы Уле Юргенсена и увидела объявление о продаже. Она развернула машину и по Мельничному ручью доехала до города, где из телефонной будки рядом с лавкой Петерсена позвонила мужу. Потом поехала домой и стала ждать. Через час Кабуо вернулся с неутешительными известиями – ферму Юргенсена купил Карл Хайнэ.

– Понятно, – сказал Нельс. – А эти неутешительные известия… когда вы узнали о них? Вечером седьмого сентября?

– Днем, – ответила Хацуэ. – Я помню, что мы говорили об этом еще до того, как муж вышел в море.

– То есть ближе к вечеру, – рассудил Нельс. – Как, по-вашему, миссис Миямото, неудача расстроила мужа? Он выглядел расстроенным?

– Нет, – ответила Хацуэ. – Совсем нет. Даже больше, мистер Гудмундсон… у него появилась надежда, я впервые видела его таким обнадеженным. Для него важно было, что Уле Юргенсен решил отойти от фермерских дел и продать землю. Муж сказал, что дело сдвинулось с мертвой точки, что раньше не было никакой надежды, а теперь она появилась. Он долго ждал этого, и наконец возможность подвернулась. Да, он очень оживился, он был полон надежд.

– Давайте перенесемся на день вперед, – сказал Нельс, поднимая голову. – Говорил ли с вами муж на следующий день, восьмого сентября? Был ли он все так же полон надежд?

– Да, конечно, – ответила Хацуэ. – Конечно. Мы говорили и на следующий день. Кабуо решил пойти к Карлу Хайнэ, переговорить с ним насчет возможной покупки семи акров.

– Но не пошел. Пошел через день. То есть один день выждал. Так?

– Да, он подождал немного, – подтвердила Хацуэ. – Он немного волновался. И как следует обдумывал слова, которые скажет Карлу Хайнэ.

– И вот наступает четверг, девятое сентября, – сказал Нельс. – Прошло два дня с того времени, как ваш муж говорил с Уле Юргенсеном, два долгих дня. Вы помните, что было дальше?

– Дальше? – переспросила Хацуэ.

– Ваш муж пошел к Карлу Хайнэ… Помните, вчера Сьюзен Мари Хайнэ давала свидетельские показания об этом? Согласно ее показаниям, ваш муж пришел к ним домой в четверг днем, девятого сентября, чтобы поговорить с Карлом. Согласно показаниям Сьюзен Мари Хайнэ, они проговорили минут тридцать – сорок, прохаживаясь недалеко от дома. Самой Сьюзен Мари с ними не было, она не слышала их разговор, но дала свидетельские показания относительно содержания своей беседы с мужем в тот же день, после того как ушел ваш муж. Она рассказала, что Карл и Кабуо говорили о тех самых семи акрах и обсуждали возможность покупки вашим мужем этого участка. Сьюзен Мари Хайнэ свидетельствовала, что Карл не отрицал напрямую возможность продажи семи акров. Карл не давал вашему мужу повода потерять надежду на возвращение семейного участка. Наоборот, по словам Сьюзен Мари Хайнэ, он даже поощрил его в этой надежде. Как по-вашему, миссис Миямото, я правильно говорю? Справедливо ли утверждение, что днем девятого сентября ваш муж после разговора с Карлом Хайнэ выглядел все таким же обнадеженным?

– Как никогда, – заверила адвоката Хацуэ. – Он вернулся от Карла Хайнэ в еще более приподнятом настроении. И сказал мне тогда, что шанс вернуть землю велик, как никогда. У меня тоже появилась надежда. Я стала надеяться, что на этот раз дело выгорит.

Нельс оторвался от стола, распрямившись с усилием, и начал задумчиво прохаживаться перед присяжными. В наступившей тишине слышно было, как порывистый ветер обрушивался на окна, а из радиаторов с легким шипением выходил пар. Зал суда, и без того мрачный, лишившись верхнего освещения, выглядел еще более серым и безрадостным. В воздухе висели испарения таявшего снега.

– Вот вы говорите, миссис Миямото, что у вас тоже появилась надежда… Но вам ведь хорошо известно, что отношения между матерью покойного и вашим мужем далеко не самые лучшие. И это выражалось, скажем так, даже в словесной форме. На чем, позвольте поинтересоваться, основывалась ваша надежда? Что вызвало в вас такой оптимистический настрой?

– Да, – ответила Хацуэ, – вопрос понятен.

Она и сама спрашивала Кабуо, согласятся ли эти люди продать землю, которую прежде украли? Кабуо ответил, что мать и сын совсем разные люди и на этот раз все зависит от Карла, его мать тут ни при чем. А Карл когда-то был его другом. И поступит по справедливости.

– Миссис Миямото, – продолжал Нельс, – ваш муж говорил с Карлом Хайнэ в четверг днем, девятого сентября. Ровно через неделю, шестнадцатого сентября, Карла Хайнэ нашли мертвым в собственных сетях в заливе Белые Пески. Между двумя этими событиями, разговором и смертью, прошла неделя – шесть дней и семь ночей. Без малого неделя. У меня к вам такой вопрос: что произошло за ту неделю? Обсуждал ли муж разговор с Карлом Хайнэ? Говорил ли вообще насчет покупки земли?

Дело в том, объяснила Хацуэ, что Кабуо считал: он сделал все, что от него зависело. И теперь очередь за Карлом, теперь Карл должен сделать шаг навстречу. Именно Карлу предстояло обдумать предложение. Именно Карл должен был решить, стоит ему или не стоит восстанавливать справедливость. Отвечает он или не отвечает за поступок матери? Считает ли себя обязанным что-то предпринять? К тому же, сказал тогда Кабуо, не годится надоедать Карлу. Не стоит показывать свою зависимость или слабость, не стоит унижать себя суетливостью. В таком деле лучше проявить терпение. Так что он подождет. Подождет с неделю, а там видно будет.

Утром шестнадцатого числа, когда она поставила кипятить воду для чая, Кабуо ввалился в кухню, как был, в резиновых сапогах и робе, и с порога выложил ей, как повстречался в море с Карлом, помог тому с аккумулятором и между ними завязался разговор. Как они ударили по рукам насчет этих самых семи акров. Восемь тысяч четыреста долларов. Восемьсот задатка. И земля снова его, после стольких лет.

Однако позже, в час дня, Джессика Портер, продавщица в лавке Петерсена, рассказала Хацуэ об ужасном несчастье – Карл Хайнэ утонул. Его нашли мертвым в заливе Белые Пески – рыбак запутался в собственных сетях.

Глава 26

Настал черед Элвина Хукса допрашивать свидетеля. Обвинитель принял непринужденную позу, облокотившись о край стола и скрестив ноги в начищенных до блеска туфлях. Сложив перед собой руки, он склонил голову вправо и посмотрел на Миямото Хацуэ изучающим взглядом.

– Вы знаете, – начал он, – то, что я слышал, очень любопытно. Особенно то, что касается событий утра шестнадцатого числа. Как вы поставили кипятить воду для чая… как ваш муж ворвался в дом в ужасно возбужденном состоянии… как поведал вам о разговоре с Карлом Хайнэ, о том, что они договорились… Все это кажется мне весьма и весьма любопытным.

Обвинитель замолчал и снова внимательно посмотрел на Миямото Хацуэ. И покачал головой. Потом почесал голову и глянул на потолок.

– Миссис Миямото, – вздохнул он, – позвольте уточнить: справедливо ли назвать состояние вашего мужа как «ужасно возбужденное»? Утром шестнадцатого сентября, когда был убит Карл Хайнэ. Может быть, я неверно истолковываю ваши показания? Муж в самом деле вернулся в то утро «ужасно возбужденным»?

– Да, я бы выразилась именно так, – подтвердила Хацуэ. – Кабуо в самом деле был ужасно возбужден.

– То есть… не в себе? Может, его охватило смятение? Вам не показалось, что он как-то… изменился?

– Возбужден, да. Но не в смятении. Он очень радовался, что представилась возможность вернуть землю родителей.

– Ну хорошо, значит, «возбужден», – сдался Элвин. – Значит, муж рассказал вам, как повстречался в море с Карлом Хайнэ и одолжил тому этот… ну, как его… аккумулятор. А у самого Карла аккумулятор сел. Я правильно вас понял, миссис Миямото?

– Правильно.

– Он пришвартовался к шхуне Карла и поднялся к тому на борт с запасным аккумулятором. Так?

– Так.

– И что во время этого дружеского жеста с его стороны Карл заговорил о тех самых семи акрах. Которые почему-то согласился продать. За восемь тысяч четыреста долларов или около того. Я ничего не перепутал, миссис Миямото?

– Ничего, – ответила Хацуэ, – все так и было.

– Миссис Миямото, – обратился к ней Элвин, – скажите, кто-нибудь знал об этом? Может, вы позвонили подруге или родным и сообщили счастливую новость? Может, рассказали кому-нибудь о том, что муж договорился с Карлом Хайнэ насчет земли, когда они встретились в море во время ночного лова? Что вы скоро переедете, станете владельцами клубничной фермы, начнете новую жизнь? В общем, что-то в этом роде. Говорили?

– Нет, – ответила Хацуэ, – не говорила.

– Почему же? – удивился Элвин. – Ведь это новость, да еще какая! Было бы вполне естественно поделиться радостью с матерью, с сестрами, с кем-нибудь еще.

Хацуэ беспокойно передвинулась на стуле и в волнении провела по блузе, разглаживая складки.

– Видите ли, – начала она, – мы услышали про Карла Хайнэ. Что он утонул. И это спустя несколько часов после их встречи в море. Несчастный случай с Карлом все переменил. Все снова повисло в воздухе.

– Все повисло в воздухе… – задумчиво повторил Элвин, скрещивая руки на груди. – Значит, когда вы услышали о смерти Карла Хайнэ, вы решили промолчать? Вы это имеете в виду?

– Вы неправильно истолковываете мои слова, – возразила Хацуэ. – Просто мы…

– Я ничего не истолковываю, правильно или неправильно, – оборвал ее Элвин. – Меня интересуют лишь факты; мы все здесь, миссис Миямото, заинтересованы в том, чтобы узнать факты. Вы присягали свидетельствовать только о фактах, так что извольте, миссис Миямото… Итак, вы решили не говорить о том, что ваш муж встретился в море с Карлом Хайнэ? Решили промолчать об этом?

– Говорить было не о чем, – ответила Хацуэ. – Что я могла рассказать родным? Все снова стало неопределенно.

– Даже хуже, – сказал Элвин. – Мало того что ваша сделка не состоялась, еще и человек погиб. И как погиб – его нашли с проломленным черепом. Миссис Миямото, вам не пришло в голову пойти к шерифу и рассказать то, что вам было известно? Вам не пришло в голову, что надо бы поделиться с шерифом тем, что вы узнали, – о встрече вашего мужа с покойным, об аккумуляторе и так далее и тому подобное?

– Да, мы думали об этом, – призналась Хацуэ. – Целый день думали, стоит ли идти к шерифу, стоит ли вообще говорить о случившемся. Но в конце концов решили, что не стоит – вся история здорово смахивала на убийство. Мы с Кабуо понимали это. Понимали, что он может оказаться за решеткой, пойти под суд. Сами видите, так оно и вышло. Вы обвиняете моего мужа в убийстве.

– Знаете, – ответил Элвин, – мне понятны ваши чувства. Вы беспокоились за мужа, которому могли предъявить обвинение в убийстве. Но правда, как вы утверждаете, была на вашей стороне. А если так, что же вам мешало пойти к шерифу?

– Мы боялись, – ответила Хацуэ. – Мы решили, что правильнее будет промолчать. Нам казалось, что если мы пойдем и все расскажем, то совершим ошибку.

– Что ж, – рассудил Элвин, – в этом-то и вся ирония. Потому что, на мой взгляд, ошибкой было как раз не прийти и не рассказать. Ошибкой было обмануть, утаить сведения.

– Может, и так, – ответила Хацуэ. – Я не знаю.

– Однако ошибка все же была, – настаивал обвинитель, направив указательный палец на Хацуэ. – Очень серьезная ошибка в рассуждениях. Вам так не кажется? Теперь? Налицо смерть человека при странных обстоятельствах, и шериф сбивается с ног, собирая информацию, а вы даже не помогаете ему. Вы можете помочь, но не помогаете, не раскрываете сведения, которыми располагаете. Что, откровенно говоря, делает из вас подозреваемых, миссис Миямото. Да, мне тяжело говорить такое, но это так. Если вы не помогли в самом начале следствия, как можно верить вам сейчас? Сами посудите. Как вообще можно вам верить?

– Но, – Хацуэ подалась вперед, – у нас совсем не было времени. Мы узнали о несчастном случае днем. А уже через несколько часов мужа арестовали. У нас просто не было времени.

– Миссис Миямото, – возразил Элвин, – если вы были уверены в несчастном случае, почему не отправились к шерифу сразу? Почему не пришли к нему еще днем и не рассказали об этом, как вы говорите, несчастном случае? Почему не помогли следствию? Почему утаили от шерифа, что ваш муж был на борту шхуны Карла Хайнэ и одолжил ему… этот… как его… запасной аккумулятор? Надеюсь, вы сами видите, почему мне ничего не понятно в ваших показаниях. Я запутался, не знаю, что и думать. Чему верить, а чему нет. В самом деле непонятно.

Обвинитель провел рукой по штанинам брюк, встал, обошел вокруг стола и, сев на свое место, сложил ладони.

– Больше вопросов нет, ваша честь, – неожиданно произнес он. – Допрос окончен, свидетель может идти.

– Подождите, – воскликнула Хацуэ, – я…

– Довольно, остановимся на этом, – сурово оборвал ее судья Филдинг. Хацуэ метнула на него гневный взгляд. – Вы ответили на заданные вам вопросы, миссис Миямото. Возможно, вы расстроены, но судебная процедура не позволяет мне принять во внимание ни ваши мысли, ни эмоции. Вы хотите ответить мистеру Хуксу? Я вас понимаю и не виню, но подобное судом не дозволяется. Вы ответили на вопросы и теперь свободны. Сожалею, но это так.

Хацуэ посмотрела на мужа. Он кивнул, и она кивнула в ответ, а в следующий миг уже полностью совладала со своими чувствами. Не говоря ни слова, она встала и прошла на свое место в задних рядах; садясь, она поправила шляпку. Некоторые, в том числе и Исмаил, невольно посмотрели ей вслед, но она ничем не показала, что заметила взгляды. Хацуэ сидела молча, глядя прямо перед собой.

Нельс Гудмундсон вызвал для дачи показаний Джосайю Гилландерса, председателя общества рыбаков Сан-Пьедро. Это был мужчина сорока девяти лет, с отвисшими, как у моржа, усами и тусклыми, водянистыми глазами пьяницы. Джосайя, невысокого роста, крепко сбитый и сильный, вот уже тридцать лет рыбачил в одиночку на своей «Элизе». Жители острова хорошо знали этого горького выпивоху, который копировал походку и манеры капитана; каждый раз, как Джосайя сходил на берег Сан-Пьедро, он слегка касался тугого козырька своей капитанской фуражки. Джосайя носил синие шерстяные брюки и вязаные свитера; он частенько, по его же словам, напивался вдрызг с капитаном Джоном Содерландом в местной таверне. Они потчевали друг друга байками, и после каждой опрокинутой пинты пива их голоса делались все громче и громче. Капитан Содерланд поглаживал свою бороду; Джосайя утирал пивную пену с усов и свойски хлопал собеседника по плечу.

Теперь Джосайя, готовый дать показания, сложил руки на бочкоподобной груди, зажав капитанскую фуражку между пальцев и выставив двойной подбородок в сторону Нельса Гудмундсона, который стоял в нерешительности и моргал.

– Мистер Гилландерс, – наконец обратился к нему Нельс, – как долго вы состоите председателем общества рыбаков Сан-Пьедро?

– Да уж одиннадцать лет, – ответил Джосайя. – А в море болтаюсь все тридцать.

– Лососем промышляете?

– Им самым. По большей части.

– На шхуне с жаберными сетями? Тридцать лет?

– Именно так. Тридцать лет.

– У вас ведь «Элиза», так? – уточнил Нельс. – Один ходите или с напарником?

– С напарником? – Джосайя покачал головой. – Нет, я работаю один. Одному как-то сподручнее.

– Мистер Гилландерс, – обратился к нему Нельс, – случалось ли вам за тридцать лет рыболовного промысла подниматься на борт чужого судна? Бывало ли так, чтобы в открытом море вы пришвартовались к шхуне другого рыбака?

– Да нет, никогда. – Отвечая, Джосайя расправил усы. – Ну, может, раз пять-шесть, не больше. Ну да, где-то так – раз пять-шесть было.

– Раз пять-шесть… – повторил Нельс. – А причину не вспомните? С какой целью вы пришвартовывались к чужой шхуне? Постарайтесь вспомнить, это важно для суда.

Джосайя снова расправил усы; он всегда так делал, когда думал.

– Ну, если в общем, то… каждый раз у кого-нибудь что-нибудь да ломалось. Раз у одного случились нелады с двигателем, что-то у него там не фурычило – пришлось помочь. Или… А, вот еще, вспомнил! Один парень бедро сломал – такое тоже было. Поднялся тогда к нему на борт. Одним словом, на борт к другому поднимаешься только в крайнем случае. Это если помощь кому требуется. А так – нет.

– Если помощь кому требуется… – повторил Нельс. – А скажите, мистер Гилландерс, за тридцать лет случалось вам подниматься на борт чужого судна по какой-либо иной причине? Кроме как для оказания помощи?

– Никогда, – ответил Джосайя. – Понимаете, какая штука – сам рыбачь и другим не мешай. У всех есть чем заняться.

– Понятно, – ответил Нельс. – А случалось ли вам, мистер Гилландерс, вам, рыбаку с тридцатилетним стажем, председателю общества рыбаков Сан-Пьедро, в обязанности которого входит, как я понимаю, разрешение всевозможных споров между рыбаками… так вот, случалось ли вам слышать, что кто-либо поднимался на борт чужого судна по какой-либо причине, кроме как для оказания помощи? Было такое на вашей памяти? Хотя бы раз?

– Нет, ни разу, – заявил Джосайя. – Неписаное морское правило, мистер Гудмундсон. Кодекс чести рыбаков. Ты – сам по себе, я – сам по себе. В открытом море рыбак занят, ему недосуг языком молоть. Или прохлаждаться на палубе, потягивая ром, и травить байки, в то время как другие тащат сети с рыбой. Нет, в море никто не поднимется на борт чужого судна. Вот если, скажем, рыбак ногу сломал, или двигатель у него не заводится, или там еще что… Тогда да, тогда бывает.

– Как по-вашему, – спросил Нельс, – мог ли подсудимый, мистер Миямото, подняться к Карлу Хайнэ из каких-либо иных соображений, кроме как оказания помощи? Насколько такое вероятно?

– Никогда не слыхал о другой причине. Если вы к этому клоните, мистер Гудмундсон. Я и говорю: либо с двигателем что, либо с самим рыбаком.

Нельс с риском для собственного здоровья – из-за прострела – присел на край стола, за которым сидел подзащитный. Указательным пальцем он попробовал остановить беспорядочное вращение больного глаза, но у него ничего не вышло.

– Мистер Гилландерс, – продолжал он, – как вы считаете, не опасно ли приближаться к другому судну в открытом море? Даже если вода спокойная и дело происходит днем?

– Да уж, – ответил Джосайя, – риск тут имеется.

– А ночью? Можно ли пришвартоваться быстро с целью напасть? Можно ли вообще пришвартоваться к судну против воли его хозяина?

– На моей памяти такого не случалось, – ответил Джосайя, взмахнув руками. – Только при желании обоих, да и то, надо сказать, непросто. Придется ведь совершить кое-какие маневры. Что-то я сомневаюсь, мистер Гудмундсон, чтобы такое вообще было возможно – пришвартоваться против воли хозяина. Нет, на моей памяти такого не случалось.

– Не случалось? То есть вы считаете, что такое действие невыполнимо чисто технически? Могу ли я сделать такой вывод? Правильно ли я вас понял?

– Правильно, – подтвердил Джосайя. – Такое невозможно. Другой вас попросту оттолкнет. Не даст пришвартоваться.

– Только в случае оказания помощи… – произнес вслух Нельс. – Не более того. Я правильно вас понял, мистер Гилландерс?

– Правильно. Только чтобы оказать помощь. Другого не припомню.

– Допустим, вы намереваетесь убить человека, – предположил Нельс. – Вы бы попытались пришвартоваться к шхуне этого человека? Чтобы нанести ему удар гафелем. Вы, мистер Гилландерс, человек опытный, столько лет в море, поэтому я вас и спрашиваю. Скажите, вам такой план кажется удачным? Получилось бы у вас пришвартоваться к шхуне и подняться на борт с целью совершения убийства? Или вы придумали бы что-то другое, не стали бы швартоваться глухой, туманной ночью, да еще против воли того человека? Как вы думаете, мистер Гилландерс?

– Такое никак невозможно. Если только тот человек сам не захочет, – ответил Джосайя. – Не представляю даже, как такое дело можно провернуть. А уж с Карлом и подавно. К нему так просто не подойдешь… с его-то ростом и силой! Нет, мистер Гудмундсон, у Миямото ничего бы не вышло. Зря бы старался. Он этого точно не делал.

– Значит, невозможно… – повторил Нельс. – То есть вы, рыбак и председатель общества рыбаков Сан-Пьедро, считаете невозможным, чтобы подсудимый пришвартовался к шхуне Карла Хайнэ и поднялся на борт с целью совершения убийства. И сделать это было бы затруднительно из-за невозможности осуществления швартовки без согласия на то Карла Хайнэ. Я правильно вас понял?

– Миямото не пришвартовывался бы к Карлу против его воли, – повторил Джосайя. – Уж больно это опасно, да и Карл бы не позволил. А если и поднимался к нему, так наверняка не просто так – может, у Карла с двигателем что случилось. Тут вроде говорили, что у Карла с аккумулятором неполадки были.

– Понятно, – сказал Нельс. – Неполадки с аккумулятором. Положим, к примеру, что неполадки с аккумулятором случились у вас. И вот ваша шхуна замерла. И света нет. Что бы вы тогда предприняли, мистер Гилландерс? Может, запасной аккумулятор?

– Никогда не беру, – возразил Джосайя. – Все одно что возить запасной в машине. Сами посудите – надобность в нем не часто возникает.

– Однако, мистер Гилландерс, – ответил на это Нельс, – вспомните показания шерифа, да и его отчет тоже. На шхуне Карла Хайнэ действительно обнаружили запасной аккумулятор. В аккумуляторном гнезде были D-8 и D-6, все в рабочем состоянии. A D-8 лежал в рубке; хоть он и сел, вполне можно предположить, что это и был запасной аккумулятор.

– Ну-у… – недоверчиво протянул Джосайя. – Чудно все это, скажу я вам. Три аккумулятора… уж больно чудно. Да еще и выдохшийся запасной… совсем чудно. У всех, кого я знаю, на борту только два аккумулятора – основной и запасной. Если с одним что случилось, вставляешь другой. А уж чтобы рядом стояли D-8 и D-6… о таком я ни разу не слыхал. Чтобы такая комбинация… Вообще-то рыбак пользуется аккумулятором одного размера. Что-то сомневаюсь я, чтобы Карл ходил с двумя разными… это ж так не бывает, да и вообще… Сдается мне, было так, как рассказывала миссис Миямото, – у Карла случились неполадки с аккумулятором. Он, понятное дело, вытащил севший, который D-8, оставил в рубке, a D-6 позаимствовал у Миямото. Ну а тот обошелся одним. Скорее так оно и было.

– Вот как, значит, – произнес Нельс. – А предположим, заглох у вас двигатель. Что вы будете делать?

– Свяжусь с кем-нибудь по радио, – ответил Джосайя. – Или покричу кого в пределах видимости. Ну а если сеть вытравлена и все идет хорошо, подожду, пока не появится шхуна, а там уж и посигналю.

– Значит, сначала все-таки попробуете радиосвязь? Но если аккумулятор сел, разве можно ею воспользоваться?

– Правда ваша, – согласился Джосайя. – Радио здесь без пользы. Связи никакой, это уж точно.

– Так что же вы предпримете? – снова повторил вопрос Нельс. – Если видимость хорошая, позовете кого-нибудь. А если туман? Как в ту ночь на шестнадцатое сентября, когда утонул Карл Хайнэ? Тогда ведь был очень густой туман, помните? Выходит, остается надеяться, что кто-нибудь пройдет мимо, так? И принять помощь от первого встречного?

– Вы как в воду глядите, – подтвердил предположения адвоката Джосайя. – В таком случае разумно принять чью угодно помощь, а то ведь отнесет прямо к фарватеру. В открытом море опасно остаться не на ходу – все время ходят большегрузы. Тут уж выбирать не приходится – сигналишь гудком и ждешь, кто откликнется, а там… Да, что-то я увлекся, – спохватился Джосайя. – Дело в том, что у Карла есть пневматический звуковой сигнал. Чтобы дать гудок, ему никакого аккумулятора не надо.

– Вот как, – произнес Нельс. – Ну что ж, тогда ясно. Значит, он дрейфует рядом с фарватером, двигатель не работает, нет света, радиосвязи, да и запасного аккумулятора тоже… Как вы думаете, принял бы он помощь? Если кто из рыбаков проходил бы мимо?

– А то, – подтвердил Джосайя. – Он ведь в открытом море, шхуна неуправляемая, даже сеть с рыбой не выберешь. Тут уж кому угодно обрадуешься, ручаюсь вам. А иначе у человека не все дома.

– Мистер Гилландерс, – Нельс кашлянул, прикрываясь ладонью, – я бы хотел еще раз вернуться к одному вопросу. Давайте немного поразмыслим над этим убийством – предумышленным, при отягчающих обстоятельствах. Вот вы замыслили убийство. И действуете следующим образом: подбираетесь к жертве в открытом море, швартуетесь против воли хозяина шхуны, запрыгиваете на борт и ударяете человека по голове тупым концом гафеля. Хочу спросить вас, рыбака, тридцать лет выходящего в море, председателя общества рыбаков Сан-Пьедро, которому наверняка известно все, что случается в море. Так вот, мистер Гилландерс, как по-вашему, это удачный план? Стал бы рыбак, задумавший убить человека, действовать подобным образом?

Джосайя даже оскорбился:

– Да ни за что, мистер Гудмундсон, уж поверьте мне! Это ж чистой воды безрассудство! Пришвартоваться к другому без его на то воли? Да ну, что вы такое говорите! Кинуться с гафелем? Просто смешно! Такое бывает разве что в сказках про пиратов, сокровища и прочую ерунду. Даже если и подберешься к чужой шхуне совсем близко – а этому не бывать, – то ведь на таком расстоянии можно и выстрелить, разве нет? Попросту пристрелить человека, понимаете? А там уж пришвартоваться, бросить труп за борт, и все дела. Тело опустится камнем на самое дно – никто не отыщет. Я бы выстрелил, точно говорю вам, не стал бы геройствовать – на кой мне такая слава? Нет, сэр, если кто здесь и думает, будто Миямото пришвартовался к Карлу Хайнэ против его воли, тюкнул парня гафелем по башке и перебросил за борт, так это просто несерьезно. Только глупец способен поверить в такое.

– Что ж, мистер Гилландерс, – подвел итог Нельс, – у меня больше нет вопросов. Спасибо, что пришли, не побоялись снегопада.

– Да уж, метет будь здоров, – согласился Джосайя. – Ну да здесь тепло, мистер Гудмундсон. Даже припекает, особенно мистеру Хуксу. Я бы…

– Свидетель ваш, – обратился Нельс к обвинителю, не дослушав рыбака. А сам сел рядом с Миямото, положив руку ему на плечо. – У меня все, мистер Хукс.

– Что ж, в таком случае моя очередь, – спокойно произнес Элвин. – Я задам вам всего несколько вопросов, мистер Гилландерс. Совсем немного, только проясню кое-какие детали. Уж вы посидите еще немного в этой парилке, согласны?

Джосайя пожал плечами, сцепив руки на внушительных размеров животе.

– Валяйте, капитан, – ответил он. – Я весь внимание.

Элвин встал и, глубоко засунув руки в карманы, не спеша подошел к свидетелю.

– Итак, мистер Гилландерс, – начал он, – вы рыбачите вот уже тридцать лет.

– Так и есть, сэр. Тридцатник уже.

– Тридцать лет – это немало, – рассудил Элвин. – Наверное, одиноко ночью в открытом море? Только и остается, что думать о всяком…

– Сухопутной крысе, может, и одиноко. Вам, который зарабатывает на жизнь разговорами, пришлось бы несладко, это точно. Мне же…

– Да-да, конечно, – перебил его Элвин. – Сухопутная крыса, это вы точно подметили, мистер Гилландерс. Да, в море я бы заскучал, что правда, то правда. Ну да не будем обо мне. Лучше вернемся к делу. Согласны, мистер Гилландерс?

– Вы тут командуете, – ответил Джосайя. – Давайте спрашивайте меня, и покончим с этим.

Элвин прошелся перед присяжными, заложив руки за спину.

– Мистер Гилландерс, – обратился он к рыбаку, – как я понял из сказанного вами ранее, ни один рыбак не станет подниматься на борт чужого судна. Только в случае крайней необходимости. Это так, мистер Гилландерс? Я верно говорю?

– Верно, – подтвердил Джосайя. – Вернее не бывает.

– Так, значит, для рыбака это дело принципа – помочь другому в затруднительном положении? То есть, скажем, вы, мистер Гилландерс… Вы считаете себя обязанным помочь другому, если с ним что-то случится?

– Мы, рыбаки, люди чести, – заявил Джосайя. – Хоть и рыбачим в одиночку, да все ж занимаемся одним делом. В открытом море всякое случается, порой и помощь нужна. Любой мало-мальски порядочный рыбак не оставит в беде другого. Уж поверьте мне, таков морской закон – как заслышишь сигнал о помощи, так бросаешь все и спешишь к человеку. Вряд ли хоть один из наших поступил бы иначе. Это закон, понимаете? Неписаный закон. Но действует безотказно. Да, рыбаки выручают друг друга в беде.

– Однако, мистер Гилландерс, – продолжал Элвин, – из предыдущих свидетельских показаний мы знаем, что рыбаки между собой не всегда ладят. Люди они все больше молчаливые, рыбачат в одиночку и, бывает, не могут поделить место, обвиняют один другого в краже рыбы. Они не больно-то располагают к себе, предпочитают остаться с морем один на один и не стремятся к общению. Будет ли справедливо, учитывая дух разобщенности и соперничества, сказать, что один рыбак всегда придет на помощь другому? Как вы считаете, мистер Гилландерс? А если эти двое не в самых лучших отношениях, если поссорились или вообще враждуют? Забываются ли разногласия, если один из двоих попадает в беду? Или же тот, другой, проходит мимо, радуясь неприятностям врага? Просветите нас в этой части, мистер Гилландерс.

– Эк вы! – крякнул Джосайя от возмущения. – Мы, рыбаки, люди порядочные. Во всех отношениях. Как бы там ни было, а один всегда придет на помощь другому. Так у нас заведено. Даже мимо заклятого врага не пройдешь, ведь сам можешь оказаться в беде. Ну, поцапался ты с парнем… пускай он хоть в печенках у тебя сидит… А все равно не оставишь его с заглохшим мотором, это ж не по-людски. Когда кто оказывается в беде, ему помогают. Что бы там ни было.

– Ну что ж, – решил Элвин, – ловим вас на слове, мистер Гилландерс, и переходим к следующему. Значит, говорите вы, даже заклятые враги не оставят друг друга в беде? А теперь позвольте уточнить, правильно ли я понял вас: нельзя пришвартоваться к чужому судну без согласия на то его хозяина. А только сообща, с обоюдного согласия. Это так, мистер Гилландерс?

– Уж будьте уверены, – подтвердил Джосайя. – Никакой швартовки без согласия хозяина судна.

– Понятно, – ответил Элвин. – Мистер Гудмундсон, мой уважаемый коллега со стороны защиты, просил вас представить следующее: в открытом море один человек предумышленно убивает другого. Он просил вас представить, как тот швартуется к судну другого без хозяйского на то согласия, запрыгивает на борт и наносит удар гафелем. Вы, мистер Гилландерс, заявили, что это невозможно. Что такое убийство вообще не могло произойти.

– Ну да, все это байки морские. Сказки про пиратов и прочая ерунда.

– Ну хорошо, – согласился Элвин. – Я же попрошу вас представить другие действия. А вы скажите, возможно такое или нет. Или это очередные байки.

Элвин снова стал прохаживаться, переводя взгляд с одного присяжного на другого.

– Первое, – начал он. – Подсудимый, он же мистер Миямото, задумывает убить Карла Хайнэ. Такое вам кажется возможным?

– Вполне, – ответил Джосайя. – Если вы так говорите.

– Второе, – продолжал Элвин. – Пятнадцатого сентября Миямото выходит в море. Туман пока еще совсем небольшой, и Миямото без труда приближается к своей жертве, Карлу Хайнэ, оставаясь на расстоянии видимости. Он следует за жертвой к Судоходному каналу… Такое возможно?

– Ну вроде как, – неуверенно отвечает Джосайя.

– Третье, – шел Элвин дальше. – Миямото видит, что Карл Хайнэ выметывает сеть. Он выметывает свою, оставаясь не слишком далеко от жертвы, вверх по течению. И ловит рыбу до позднего вечера. К тому времени опускается настоящий густой туман, скрывающий все вокруг. Миямото ничего и никого не видит, но знает, где находится Карл Хайнэ – в двухстах ярдах ниже по течению. Уже совсем поздно, два часа ночи. На воде спокойно. Миямото слышит по радиосвязи, что остальные отправляются к мысу Эллиот. Он не знает, сколько рыбаков еще осталось поблизости. Но уверен, что немного. И вот мистер Миямото начинает действовать. Он выбирает сеть, глушит двигатель, проверяет свой старый добрый гафель и дрейфует вниз по течению к шхуне Карла Хайнэ. Может, даже подавая сигнал гудком. Его относит прямиком к Карлу Хайнэ; Миямото представляет все так, будто у него заглох двигатель. А теперь скажите мне вот что, мистер Гилландерс. Разве не обязан Карл Хайнэ помочь Миямото?

– Морские небылицы, – презрительно сплюнул Джосайя. – Однако лихо вы завернули, ничего не скажешь. Ну а дальше что?

– Так вот, разве Карл Хайнэ не выручит Миямото? Вы ведь сами говорили, в море и недругу помогаешь. Так помог бы Карл Хайнэ или нет?

– Помог бы, конечно, помог. Ну, а дальше-то что?

– В таком случае рыбаки пришвартовались бы друг к другу, так? Вот вам и обоюдное согласие. Неважно, что на самом деле никакой чрезвычайной ситуации нет. Итак, мистер Гилландерс, пришвартовались бы они?

Джосайя кивнул:

– Пришвартовались.

– А вот теперь, мистер Гилландерс, наш подсудимый, мастерски владеющий кэндо – припоминаете? – способный убить человека и палкой, запрыгивает на борт к Карлу Хайнэ и убивает того мощным ударом по голове. Таким мощным, что проламывает череп. Не стреляет, нет – выстрел могли бы услышать другие, – а наносит удар. Ну как, мистер Гилландерс, возможно такое? Вы ведь давно в море, что вы думаете на этот счет? Могло описанное мной произойти в действительности?

– Могло-то могло, – ответил Джосайя, – да только что-то мне не верится.

– Не верится? – переспросил рыбака Элвин. – То есть у вас иное мнение на этот счет? Но, мистер Гилландерс, на чем оно основывается? Ведь вы не отрицаете, что моя версия правдоподобна? Не отрицаете, что предумышленное убийство могло произойти именно таким образом, как я только что описал? Ведь так, мистер Гилландерс?

– Да, так. Но я…

– Больше вопросов нет, – произнес Элвин. – Свидетель свободен. Пусть возвращается на галерею – там тепло. Больше вопросов нет.

– Эк вы! – с досады крякнул Джосайя.

Но судья поднял руку, и рыбак, вняв предупреждению, отправился на галерею, сжимая в руке фуражку.

Глава 27

Порывы ветра обрушивались на окна зала суда; стекло дребезжало так, что казалось, еще немного – и оно разобьется. Три дня и три ночи островитяне, сидя по домам, слушали завывания ветра; когда они с трудом добирались до суда и обратно, в ушах у них стоял яростный вой. За все это время они так и не привыкли к нему. Они сжились с морскими ветрами, дувшими над островом каждую весну, когда повсюду была хлябь и лил нескончаемый дождь. Однако этот ветер, такой буйный и леденящий, оставался для них чужим. Казалось невозможным, чтобы ветер дул с таким постоянством, днями, не стихая ни на минуту. Он раздражал островитян, испытывая их терпение. Одно дело – снег, который падает себе и падает, и совсем другое – жалобные завывания ветра, колючками впивавшегося в лицо; каждый думал о том, чтобы он скорее прекратился. Все устали и хотели покоя.

В камеру подсудимого звуки ветра не проникали совсем. Кабуо даже не подозревал о разразившемся буране; только когда Абель Мартинсон повел его, закованного в наручники, вверх по лестнице в зал суда, Кабуо в сумрачном коридоре первого этажа почувствовал порывы ветра, сотрясающие здание. Поднимаясь, он видел в окне каждого пролета низко нависшее небо и густо сыпавший снег; хлопья его, швыряемые ветром, метались в воздухе. Просидев семьдесят семь дней в камере без окна, Кабуо радовался неяркому, мягкому свету. Ночью у бетонной стены стало особенно холодно, и продрогший Кабуо мерил камеру шагами, кутаясь в одеяла. Стеречь его в ночное время отрядили Уильяма Стенесена, распиловщика, вышедшего на пенсию; как раз после полуночи тот посветил фонарем в камеру и спросил у заключенного, не нужно ли тому чего. Кабуо попросил еще одеял и, если можно, стакан чаю.

– Ладно, сейчас принесу, – ответил Уильям Стенесен. – Ох, господи, и угораздило ж тебя, парень, заварить эту кашу. А то б не торчали здесь ни ты, ни я.

И вот Кабуо думал, что ведь и впрямь нажил неприятности на свою голову. Потому как два с половиной месяца назад, когда Нельс Гудмундсон, сыграв с ним в шахматы, попросил рассказать, как было дело, Кабуо упрямо повторил то, что еще раньше рассказал шерифу, – что ничего не знает. Чем сделал себе только хуже. Да, он говорил с Карлом о семи акрах, да, они с Эттой Хайнэ не ладили, да, он приезжал к Уле Юргенсену. Нет, вечером пятнадцатого сентября он с Карлом на Судоходном канале не встречался. Он и понятия не имеет, что произошло с Карлом, у него нет никакого объяснения на этот счет, он ничего не знает об обстоятельствах его смерти. Он, Кабуо, всю ночь был в море, потом вернулся домой и лег спать. Больше ему прибавить нечего.

Поначалу Нельса удовлетворил его рассказ, он поверил Кабуо на слово. Но на следующее утро адвокат пришел с желтым блокнотом под мышкой, с сигарой в зубах и сел на койку. Пепел сигары осыпался ему на брюки, но старику, казалось, было все равно, или он просто не замечал; Кабуо стало жаль его. Нельс сидел сгорбившись, и у него дрожали руки.

– Вот отчет шерифа, – вздохнув, произнес Нельс. – Я прочитал его, Кабуо. От начала до конца.

– И что там? – поинтересовался Кабуо.

– Меня беспокоят несколько фактов, – ответил Нельс, вытаскивая из кармана пиджака ручку. – Расскажи мне все, что было, еще раз. С самого начала. Начиная с семи акров и дальше.

Кабуо подошел к двери и приник глазом к окошку.

– Вы мне не верите? – тихо спросил он. – Думаете, я лгу?

– Кровь на твоем гафеле… – ответил Нельс. – В Анакортесе сделали анализы. Группа совпадает с группой Карла Хайнэ.

– Мне ничего об этом не известно, ничего, – возразил Кабуо. – Так я сказал шерифу, так говорю и вам.

– Потом вот еще что, – продолжал допытываться Нельс, наставив ручку на Кабуо. – У Карла нашли один из твоих причальных концов. Обернутым о стопор его «Сьюзен Мари». Причальный конец действительно твой, сомнений тут нет никаких. Такой же, как и остальные на твоей шхуне. За исключением одного. Все это тоже есть в отчете.

– Вот как, – только и сказал Кабуо.

– Послушай, Кабуо, – ответил ему Нельс, – я ничем не смогу тебе помочь, если не буду знать правду. Не могу же я строить защиту, исходя из твоего «вот как». Нельзя, черт возьми, игнорировать такие веские доказательства, как причальный конец! Что мне делать с этим твоим «вот как»? Как защищать тебя? Будь со мной откровенным, у тебя нет иного выхода. Иначе я ничем не смогу помочь.

– Я уже сказал вам правду, – ответил Кабуо. Он повернулся к адвокату – старику с одним глазом и трясущимися руками, которого ему назначили для защиты. Прокурор советовал нанять платного адвоката, но Кабуо не внял его совету. – Несколько лет назад у меня вышел разговор с матерью Карла об отнятой у нас земле. Мы поругались, я пошел к Уле Юргенсену, потом к Карлу. Вот и все. Больше мне нечего добавить.

– А причальный конец? – повторил Нельс. – Причальный конец и кровь на гафеле?

– Вот это я не знаю, – стоял Кабуо на своем. – Насчет этого я не в курсе.

Нельс кивнул, пристально смотря на Кабуо; тот выдержал взгляд.

– Тебя ведь могут повесить, – прямо сказал ему Нельс. – Ни один адвокат в мире не поможет тебе, если не расскажешь правду.

Нельс пришел и на следующее утро; с собой у него был конверт. Нельс расхаживал с ним по камере, держа под мышкой, и курил сигару.

– Я принес тебе отчет шерифа, – сказал он наконец, – чтобы ты представил, с чем нам придется иметь дело. Правда, прочитав, ты, возможно, решишь сочинить очередную историю, очередную ложь, но уже более правдоподобную, чтобы она сходилась с отчетом. И я стану работать с этой твоей версией, потому что другого выхода у меня нет. Но мне бы не хотелось, чтобы вышло так. Мне бы хотелось верить тебе. Так что прежде, чем прочитаешь, расскажи мне все начистоту. Оправдай себя в моих глазах. Расскажи то, что с самого начала должен был рассказать шерифу. Пока еще не слишком поздно, пока правда может спасти тебя от заключения. Пока может принести тебе какую-то пользу.

Поначалу Кабуо молчал. Но Нельс стоял над ним; конверт он положил на матрас.

– Это все потому, что ты японец, да? – мягко спросил он, скорее утверждая. – Думаешь, что, раз ты японец, тебе никто не поверит?

– У меня есть основания так думать. Или вы забыли, как несколько лет назад правительство перестало нам доверять и выслало с острова?

– Это так, – ответил Нельс, – но ведь…

– Мы же хитры и коварны, – продолжал Кабуо. – Вы ведь не станете верить япошке, так? Наш остров переполнен эмоциями, мистер Гудмундсон, люди редко выговариваются, держат все в себе. Они не покупают клубнику с наших ферм, не хотят вести с нами дела. Помните, прошлым летом побили все стекла в теплице Сумида? А теперь этот рыбак, которого все так уважали, найден мертвым в собственной сети. Все, конечно же, решат, что его укокошил япошка. И потребуют для меня виселицы, на правду им плевать.

– Существует закон, – возразил Нельс, – который одинаков для всех. У тебя есть право на справедливый суд.

– Существуют люди, – ответил Кабуо, – которые ненавидят меня. Они ненавидят любого, кто похож на тех, с кем они воевали. Вот почему я здесь.

– Расскажи правду, – убеждал его Нельс. – Расскажи, пока еще не поздно.

Кабуо вытянулся на койке, заложив руки за голову. И вздохнул.

– Правду… – повторил он. – Правда – штука непростая.

– И все равно, – настаивал Нельс. – Что-то произошло на самом деле, а чего-то не было. Вот и поговорим.

Для Кабуо это было все равно что яркий сон, тихий и спокойный, застывший в тумане. Лежа в темной камере, он часто думал о нем, и мельчайшие детали вырастали до огромных размеров, а каждое слово отчетливо звучало в ушах.

В тот самый вечер он поднялся на «Островитянина» и проверил масло в двигателе. По-быстрому смазав привод вьюшки сетевого барабана, Кабуо отчалил уже в сумерках и направился к Судоходному каналу. Поговорив с Ларсом Хансеном и Яном Сёренсеном, он узнал, что вот уже два дня подряд там снимают большие уловы. Поэтому, положившись на сведения рыбаков, отправился туда. Ларе и Ян рассказывали, что кижуч там ходит огромными косяками, особенно во время прилива. При отливе рыба тоже есть, но ее гораздо меньше. Кабуо надеялся, что, если никто не встанет поблизости, во время прилива удастся вытащить сотни две, а то и больше, а на отливе еще сотню, если повезет. А везение ему не помешает. Прошлой ночью у мыса Эллиот улов был совсем никакой. Поначалу он выловил жалких восемнадцать рыбешек, а потом в темноте поставил сеть рядом с огромным комом бурых водорослей. Шхуну отнесло прямо на водоросли, и Кабуо битых четыре часа выпутывал сеть, опасаясь порвать ее. На этот раз он решил быть осмотрительнее. И удача ему совсем не помешает.

В голубоватом свете сумерек Кабуо вышел из гавани и сделал поворот. Он стоял у штурвала и хорошо видел остров: мягкую зелень кедров, высокие, крутые холмы, длинные полосы низко стелющегося тумана на пляжах, волны с пенистыми гребнями, накатывающие на прибрежную полосу. За островом уже взошел узкий серпик луны и теперь висел как раз над высоким обрывом мыса Ялика – бледный и неясный, такой же воздушный и прозрачный, как клочки облаков, тенью проносившихся по небу. Кабуо включил радиосвязь и глянул на барометр; барометр все еще показывал «ясно». И это несмотря на то, что сообщали о холодном, шквалистом ветре с мокрым снегом, идущем с севера, со стороны пролива Джорджия. Кабуо снова глянул вверх и заметил стаю морских птиц – серые силуэты то взмывали высоко, то скользили над самой поверхностью воды, как турпаны. Хотя для турпанов птиц было слишком много, решил Кабуо. И подумал, что, может, это кайры, трудно было разобрать. Далеко огибая Бухтовые скалы, «Островитянин» пошел навстречу ветру со скоростью семь узлов, оставляя за собой бурлящие воды быстрого приливно-отливного течения. Догнав другие шхуны, он пристроился за ними. «Касилоф», «Антарктика» и «Провидение» направлялись туда же; половина всей рыбачьей флотилии двинула к Судоходному каналу. Шхуны растянулись далеко впереди «Островитянина»; в опустившихся сумерках они устремились к промысловым местам, рассекая воду и отваливая по обе стороны широкие серебристые гребни.

Кабуо отпил из термоса зеленый чай и покрутил приемник. Обычно он слушал переговоры рыбаков и по ним судил о том, где и как ловится рыба. Но сам в разговоры не вступал.

Когда уже совсем стемнело, он съел три рисовых колобка, кусок трески и два яблока; яблоки он подобрал по дороге из дому, возле дикой яблони за Пьяными ключами. Ночная дымка уже нависла над водой, поэтому Кабуо выжал дроссельный рычаг назад и включил прожектор. Густой туман всегда тревожил его. Может выйти так, что поставишь сеть вокруг собственной шхуны. Или вообще окажешься на середине фарватера, по которому ходят большие суда. Вернее всего двигать к мысу Эллиот, подальше от фарватера, куда не доходит бриз с большой воды.

Однако в половине девятого Кабуо заглушил двигатель на отмели канала. Стоя в кубрике, рядом с сетевым барабаном, он прислушивался; шхуну тем временем окутывало ватой. С маяка далеко на востоке доносился низкий и ровный сигнал диафона, предупреждавший о тумане. Этот унылый, приглушенный звук, такой знакомый, всегда напоминал Кабуо об одиноких ночах в море, когда ничего не видно и внутри появляется пустота. На этот раз туман повис неподвижно, густой, как пахта; рыбаки бывалые называли такое время призрачным. Можно раздвинуть туман руками, разделяя его на клочки и нити, которые потом вновь плавно соединялись, не оставляя ни единого следа, никакого места стыка. Шхуну сносило течением; рыбак плыл сквозь туман, как через преисподнюю, соткавшуюся между воздухом и водой. В такую ночь можно было совсем сбиться с курса, все равно что в пещере без факела. Кабуо знал, что где-то неподалеку, на этой же самой отмели, находятся другие шхуны; они дрейфуют так же, как и его «Островитянин», а рыбаки всматриваются в туман, силясь разглядеть хоть какие-то ориентиры. Границы фарватера обозначали нумерованные буи, оставалось только надеяться, что по случайности наткнешься на него и тогда уже сориентируешься.

Отчаявшись наплыть на буй, Кабуо приспособил между кормовыми клюзами веху и, чиркнув спичкой, зажег керосиновый фонарь. Дождавшись, когда фитиль разгорится, Кабуо подкрутил пламя, осторожно поместил фонарь в середину спасательного круга и перегнулся через транец по корме, чтобы спустить веху на воду. Он свесился так низко, что почувствовал, как ему показалось, запах лосося. Кабуо закрыл глаза, сунул руку в воду и на свой лад помолился морским богам. Он попросил удачи и хотя бы временной передышки от тумана. И еще попросил отвести шхуну подальше от фарватера. Потом выпрямился; стоя на корме, он привязал веху к сети двойным узлом и отпустил тормоз сетевого барабана.

Кабуо вытравил сеть в направлении с севера на юг, отходя с включенным двигателем на самой малой скорости, двигаясь самым что ни на есть «слепым» курсом. Казалось, фарватер остался с северной стороны, хотя он не был уверен. Текущая на восток отливная вода будет поддерживать сеть в натянутом состоянии, но только в том случае, если сеть поставлена правильно. Ошибись он хотя бы в четверть румба, придется всю ночь буксировать, чтобы она не свернулась. Но в густом тумане невозможно было определить, удачно легла сеть или нет; Кабуо не видел ближайших двадцати поплавков и каждый час водил по сети прожектором. С бака, где находилась рубка со штурвалом, за которым он и стоял, поверхность воды просматривалась не дальше пяти ярдов. «Островитянин» рассекал носом туман, как бы вспарывая его. Густота была такой, что Кабуо всерьез задумался, не отправиться ли к мысу Эллиот, пока не поздно. Судя по всему, он расставил сеть как раз в фарватере, на пути судов, идущих в Сиэтл. К тому же кто-нибудь может двинуться в южном направлении; оставалось только надеяться, что он не напорется на сеть. В таком тумане ничего не стоит просмотреть лампочку, висящую на конце сети. А когда затянешь чужую сеть гребным винтом, будет уже не до лова. Да, в такой туман всякое может случиться.

На корме сеть наконец отмоталась и перевалилась через клюзы в воду – все триста морских саженей. Кабуо подошел и направил струю в шпигаты, вымывая всякий мусор. Потом заглушил двигатель и встал на крышку трюма, спиной к рубке, вслушиваясь, не раздастся ли гудок проходящего мимо грузового судна. Но не было слышно ничего, только легкий плеск воды да отдаленный сигнал с маяка. Течение мягко относило его на восток, как он и предполагал. Вытравив сеть, Кабуо даже приободрился. Хотя у него по-прежнему не было уверенности в том, что он не находится в фарватере, Кабуо теперь знал, что его относит на запад с той же скоростью, что и рыбаков вокруг. Кабуо представил себе, как тридцать, а то и больше шхун находятся где-то поблизости, невидимые, как их медленно относит в этом густом тумане с той же скоростью, что и его шхуну, на одном расстоянии друг от друга. Кабуо зашел в рубку и включил мачтовые огни – красный над белым, – означавшие, что идет лов. Хотя пользы от них он не ждал, все же включил для успокоения совести. Теперь оставалось только набраться терпения и ждать.

Кабуо принес в кубрик термос, сел на планшир по левому борту и, отпивая чай, тревожно вслушивался в туман. С южной стороны кто-то шел на холостом ходу, разматывая сеть; судно буквально ползло. Временами из радио раздавалось чуть слышное потрескивание. В остальном же было тихо. Кабуо отпивал чай и ждал, когда пойдет лосось. Он, как и раньше, представлял их в движении, стремительно плывущих к родной воде, в которой заключалось их прошлое и будущее, их дети и дети их детей, а еще смерть. Когда Кабуо поднимал сеть и видел застрявших жабрами рыб, в их молчании ему чудилась отчаянная устремленность домой. И его, рыбака, который все переживает молча, в себе, это трогало. Широкие серебристые бока рыб приблизят его мечту; Кабуо преисполнялся к рыбинам чувством благодарности и одновременно жалости. Было что-то ужасное в стене из невидимых ячеек, поставленной им, чтобы задушить рыб, которых инстинкт гнал вперед, не давая свернуть с пути. Кабуо представил, как они, ничего не понимая, врезаются в смертоносную сеть, погибая, когда до конца стремительного путешествия остаются считаные дни. Иногда Кабуо выбирал из сети очень сильную рыбину – она так неистово билась на транце, что древесина под ней издавала легкий треск. Вместе с остальными рыбина попадала в трюм, где потом и умирала.

Завернув крышку термоса, Кабуо отнес его в рубку. Еще покрутив радио, он поймал голос Дейла Миддлтона, который болтал без умолку, растягивая слова на манер жителей Сан-Пьедро.

– Все, снимаюсь, – услышал Кабуо.

Кто-то отозвался:

– Чего ради?

Дейл ответил, что с него хватит уже валандаться вблизи фарватера, да еще в таком молоке. Дюжина кижучей, три-четыре катрана да пара хеков – вот и весь улов.

– Тут и рук-то своих не видать, – жаловался Дейл. – Да что там рук… носа не разглядишь!

Кто-то еще согласился с ним, подтвердив, что, мол, лов насмарку, вся рыба куда-то подевалась и он лично двигает в сторону мыса Эллиот, может, там дело пойдет лучше.

– Подальше бы от этих большегрузов, – отозвался Дейл. – Последний раз бросаю, и все, хватит с меня. Слышь, Леонард, как там у тебя с сетью? Моя – прямо тряпка половая, чернее подгоревшего тоста!

Рыбаки еще некоторое время обменивались мнениями на этот счет: Леонард отвечал, что его сеть в порядке, Дейл спрашивал, давно ли он ее смазывал, Леонард вдруг сказал, что видел буй номер пятьдесят семь по левому борту. Но ни пятьдесят восьмой, ни пятьдесят шестой не обнаружил, так что неясно где что. Но уходить Леонард не собирался, по крайней мере пока не выберет сеть. Дейл спросил, удалось ли ему что поймать, но Леонард что-то мрачно пробурчал. Дейл продолжал разоряться насчет тумана, жалуясь, что, мол, уж больно густой; Леонард с ним согласился, припомнив, как в прошлом году у мыса Эллиот попал в такой же, только вода была неспокойной.

– Ну сейчас-то там вроде ничего, – ответил ему Дейл. – Давай выбираться из этого проклятого тумана.

Кабуо не стал выключать радиосвязь – вдруг проходящее мимо грузовое судно подаст сигнал на маяк? Он оставил дверь в рубку открытой, прислушиваясь. Через некоторое время раздались приглушенные, наводившие тоску гудки – сигналили шхуны, покидавшие промысловый район. Обозначая свое присутствие, рыбаки вслепую продвигались на восток; по мере их удаления гудки звучали все тише. Кабуо решил, что пора выбирать сеть, а там, может, и самому продвигаться к мысу Эллиот. Впрочем, идти туда он предпочитал в одиночку. Рыбаки вели шхуны вслепую, а Кабуо не очень-то верил в их сноровку. Он решил подождать около часа, выбрать сеть и, если рыбы окажется мало, идти вслед за остальными.

Была половина одиннадцатого, когда он начал выбирать сеть, то и дело останавливаясь, чтобы вытащить водоросли. На палубу стекала вода, сыпался мусор; Кабуо обрадовался, когда показалась рыба – большие кижучи по десять-одиннадцать фунтов, с полдюжины кеты, даже три окуня. Некоторые рыбины падали на палубу, других он ловко выпутывал из ячеек. Что-что, а это у Кабуо здорово получалось; он быстро добирался до застрявших в сети длинных плавников умиравшего или уже мертвого лосося. Кабуо перебросил рыбу в трюм; туда же попали три хека и три бледных катрана, которых он решил забрать домой. Насчитав после первой выемки сети пятьдесят восемь лососей, Кабуо проникся к рыбе признательностью. Склонившись над трюмом, он долго смотрел, прикидывая в уме, сколько выручит за рыбу на консервном заводе. Он думал о том путешествии, которое эти рыбины совершили к нему, о том, что ценой своих жизней они вернут ему ферму.

Кабуо еще немного посмотрел, как то одна, то другая рыбина вздымала жабры или вздрагивала в конвульсиях, а потом закрыл трюм и струей из шланга промыл шпигаты, вычищая слизь. Для первого раза улов был совсем неплохой, ради такого стоило остаться. И хотя в тумане можно было попасть в «мертвую точку»[37], Кабуо надеялся на удачу. Пока все шло хорошо.

Была почти половина двенадцатого, если верить часам; остаточная волна отлива еще сносила шхуну на восток. Кабуо решил включить двигатель и пройти назад, чтобы поставить сеть. Тогда сотни рыб останутся на отмели, а другие косяки, уплывшие дальше, вернутся во время прилива – сеть наполнится с обеих сторон. Кабуо надеялся, и не без оснований, что во второй раз вытянет сотню рыбин. Он рад был, что застрял в этом тумане, оно стоило того. В трюме рыба уже есть, в сети ее будет еще больше. К тому же никакой конкуренции – две трети рыбачьего флота снялись и ушли в сторону мыса Эллиот, подальше от тумана.

Кабуо зашел в рубку. Стоя у штурвала, он еще раз пощелкал переключателем, проверяя каналы радиосвязи; рядом на столе стояла кружка с зеленым чаем. Разговоров не было, видимо, любители поболтать уже ушли. Кабуо привычно глянул на указатель двигателя и сверился с компасом. Потом выжал дроссельный рычаг вперед и пошел к западу, забирая на пять градусов севернее в надежде встретить буй.

«Островитянин» вот уже с десять минут как вспарывал носом туман. Продвигаясь ощупью, Кабуо вел судно медленно, поглядывая то на компас, то на освещенную прожектором воду впереди. Он знал, что совсем рядом шхуны, дрейфующие вдоль отмели. В таком случае полагалось сигналить гудками, давая их с интервалом в одну минуту, и прислушиваться, не ответят ли из тумана. Кабуо, продвигаясь по течению, просигналил уже раз пять или шесть, обозначая свое присутствие, когда справа по борту услышал ответный гудок. Сигнал раздался совсем близко.

Кабуо с бьющимся сердцем перевел дроссельный рычаг на нейтральное положение, и судно задрейфовало. Другая шхуна, хотя и невидимая в тумане, была слишком близко, ярдах в семидесяти пяти, самое большее – ста, с выключенным двигателем. Кабуо снова подал сигнал. Повисла тишина. Потом справа по борту раздался спокойный голос. Кабуо узнал его:

– Я здесь. Двигатель заглох.

Так Кабуо повстречал Карла Хайнэ – у того сели аккумуляторы, и беспомощная шхуна дрейфовала в ночи. Прожектор «Островитянина» выхватил из тумана фигуру Карла в прорезиненной робе; тот возвышался на носу шхуны, сжимая в одной руке керосиновый фонарь, а в другой – пневматический клаксон. Карл поднял фонарь и стоял с бесстрастным лицом, выставив вперед бородатый подбородок.

– Двигатель заглох, – повторил он, когда Кабуо подошел с правого борта и кинул ему причальный конец. – Аккумуляторы совсем сели. Оба.

– Ладно, – ответил Кабуо, – давай швартоваться. Мои еще долго протянут.

– Слава богу! – обрадовался Карл.

– Выбрасывай кранцы, – сказал ему Кабуо. – Я подойду поближе.

В тумане, с одним только прожектором «Островитянина», они все же пришвартовались. Кабуо заглушил двигатель, а Карл тем временем шагнул через планширы обеих шхун, поднялся к нему на борт. Он остановился на пороге рубки и покачал головой:

– Да-а… все из своих выжал, вольтметр аж на девятке. Наверное, ремни генератора неплотно прилегали. Я их, конечно, подтянул, ну да что теперь.

– Хорошо бы в середину фарватера не угодить, – произнес Кабуо. И глянул на мачту «Сьюзен Мари». – А ты, я смотрю, фонарь вывесил.

– Ага, только что привязал, – ответил Карл. – А что еще оставалось? Питание село, связь вырубилась – и не позвать никого. Битый час уже дрейфую. Может, фонарь в таком тумане и без пользы, ну да я все равно вывесил. Только и освещения, что этот да еще один. Хотя… вряд ли кто их заметил бы.

– У меня два аккумулятора, – сказал Кабуо. – Могу дать один.

– Это все здорово, – ответил Карл, – да только я хожу на D-8. А у тебя? Случаем, не D-6?

– Он самый, – подтвердил Кабуо. – Но работать будет, главное, чтобы места хватило. Как-нибудь приспособим твое гнездо. Может, кабели удлинить? Вообще-то, должен войти.

– Сейчас померяю, – сказал Карл.

Он снова шагнул через планширы; Кабуо понадеялся, что, несмотря на маску непринужденности, которую Карл нацепил на себя, тот все же заведет разговор о деле. Ему придется что-нибудь сказать, потому что здесь, в открытом море, их не связывает ничто, кроме причальных концов и одних и тех же трудностей.

Кабуо знал Карла и понимал: тот постарается избежать обстоятельств, принуждающих к разговору. Карл если о чем и говорил, то большей частью о том, что относилось к миру орудий и инструментов, к вещественному миру. Кабуо вспомнил, как задолго до войны, когда им было по двенадцать, они с Карлом ловили на блесну форель. Они сидели в старой гребной лодке, позаимствовав ее у кого-то. Солнце тогда только село, и в воде, бурлящей вокруг весла Карла, вспыхивали фосфоресцирующие огоньки. Карл не удержался и восхищенно воскликнул: «Смотри, какие цвета!» Кабуо тогда удивился – Карлу несвойственны были такие проявления чувств. Обычно тот держал их при себе; так же поступал и он, Кабуо, только его сдержанность имела иную природу. По сути своей они с Карлом были гораздо ближе друг другу, чем Кабуо допускал.

Вскрыв задвижку аккумуляторного гнезда, Кабуо отсоединил кабели от клемм. Аккумулятор был раза в два больше и тяжелее, чем автомобильный; Кабуо вытащил его и понес. Подойдя к борту, он положил его на планшир, чтобы передать Карлу. Оба находились теперь на своих шхунах; аккумулятор лежал между ними.

– Войдет, – решил Карл. – Фланец у меня мягкий. Если что, выбью.

Кабуо нагнулся, снимая с борта гафель:

– Ладно, пойдем постучим.

Они вместе вошли в идеально прибранную рубку Карла: сначала шагнул Карл с аккумулятором, за ним – Кабуо с гафелем и фонарем. Рядом с нактоузом покачивался сигнальный буй в кожухе, подвешенный на проволоке; койка была тщательно заправлена. Кабуо во всем видел аккуратную руку Карла, его привычку к строгому порядку – даже инструмент в ящике был всегда разложен по отделениям, а одежда, пусть даже сильно поношенная, висела чистая и заштопанная.

– Давай гафель, – сказал Карл.

Опустившись рядом с аккумуляторным гнездом на колено, Карл стукнул по металлическому фланцу. Кабуо отметил про себя, каким сильным и ловким вышел удар – Карл не спеша примерялся, разворачивал плечи и ударял. Один раз у него соскользнула рука – гафель окрасился кровью, но Карл даже не остановился, только крепче сжал ручку. Уже потом, когда аккумулятор оказался в гнезде, он приложил руку к губам, отсасывая кровь.

– Попробуем завести, – сказал Карл.

– А ты хорошо подтянул ремни? – спросил Кабуо. – Иначе не заведется. Только аккумулятор посадим. А тогда совсем туго придется.

– Да нет, все нормально, – ответил Карл, занятый рукой. – Я как следует ключом подкрутил.

Он вытянул дроссельную заслонку и взялся за тумблеры. Двигатель «Сьюзен Мари» дважды чихнул под палубным настилом, закашлял, задрожал… Карл снова задвинул заслонку.

– Порядок, – сказал Кабуо. – Ты забирай аккумулятор, можешь с ним хоть всю ночь ходить. Я уж не стану ждать, пока закончится подзарядка, похожу на одном, а в доках свидимся.

Карл задвинул севший аккумулятор подальше, включил в рубке свет и, прижимая к руке платок, глянул на вольтметр.

– Да, пожалуй, – согласился он. – Потребуется время. Ладно, может, еще встретимся на воде.

– Не бери в голову, – ответил Кабуо. – Лучше рыбу лови, а вернешься – отдашь.

Кабуо задвинул крышку аккумуляторного гнезда, взял гафель и немного подождал.

– Ну, я пошел, – сказал он. – Увидимся.

– Погоди, – окликнул его Карл; занятый пораненной рукой, он даже не смотрел на Кабуо. – Сам знаешь, разговор есть.

– Ладно, – ответил Кабуо, все еще сжимая гафель в руке.

– Эти семь акров… – произнес Карл. – Сколько ты готов дать? Так… просто интересно…

– А за сколько продашь? – спросил Кабуо. – Может, сначала назовешь свою цену? Давай начнем с этого.

– Я разве говорил, что продаю? – ответил Карл. – Ничего такого я пока еще не говорил. Но если бы и решил… Это ведь моя земля, а тебе прямо-таки не терпится ее заполучить, а? Ну, я бы запросил кругленькую сумму… А вдруг ты заберешь аккумулятор, оставишь меня тут болтаться?

– Аккумулятор-то уже у тебя, – усмехнулся Кабуо. – И к делу не относится. Ты бы и сам так поступил.

– Может, и поступил бы, как знать, – ответил Карл. – Только знаешь, приятель… я ведь уже не тот, каким был раньше. Ты имей это в виду.

– Ладно, как скажешь, – ответил Кабуо.

– Вот черт! – разозлился на себя Карл. – Слушай, я не хотел. Нет, правда, не хотел… Ты извини, а? Ладно? Был бы я тогда дома, ничего бы такого не вышло. Это все мать провернула… пока я был на войне… бил ваших япошек, этих сукиных детей…

– Я – американец, – оборвал его Кабуо. – Такой же, как ты или кто другой. Я разве зову тебя нацистом, фашистский ты ублюдок? Я убивал немецких тварей, свиноедов этих… А они были так похожи на тебя! Знаешь, Карл, у меня вся душа перемазана в их крови. И кровь эту так просто не смоешь. Так что не смей говорить со мной о япошках, нацистский ты ублюдок!

Он вдруг заметил, что все еще сжимает гафель в руке. Карл оперся одной ногой о планшир и сплюнул в воду.

– Я и есть ублюдок, – наконец произнес он, уставившись в туман. – Нацистский ублюдок, фриц, верзила… А только знаешь, Кабуо… та бамбуковая удочка… она все еще у меня. Все это время я хранил ее. Мать говорила, чтоб вернул, но я не стал, спрятал в амбаре. А потом тебя в лагерь увезли. А меня на посудину определили. Эта штуковина все еще стоит в кладовке.

– Ну так и оставь ее себе, – сказал Кабуо. – Я о ней и думать позабыл. Оставь себе. Все, забыли.

– Да, забыли, – согласился Карл. – А только я все эти годы мучился. Открою кладовку, а она там, удочка эта твоя…

– Хочешь, отдай, если легче станет, – сказал Кабуо. – Но мне она не нужна, Карл, я ведь ее затем и отдал. Так что оставь себе.

– Ладно, – ответил Карл, – тогда вот что. По тысяче двести за акр – и по рукам. Столько я плачу Юргенсену. Столько сейчас стоят клубничные плантации, можешь проверить.

– Выходит, за все семь… восемь тысяч четыреста, – подсчитал Кабуо. – И какой задаток?

Карл снова сплюнул в воду. Потом повернулся и протянул руку. Кабуо положил гафель и протянул свою. Они не трясли друг другу руки, а сцепились в рукопожатии, как это делают рыбаки, сознавая, что словами они мало что скажут и надо общаться как-то иначе. Карл и Кабуо стояли посреди тумана на дрейфующих шхунах и протягивали друг другу руки. После крепкого пожатия на руке Кабуо оказалась кровь Карла. Оба рыбака совсем не собирались откровенничать, но в то же время им хотелось высказать этим жестом все. Они разняли руки быстрее, чем хотели того, боясь испытать чувство неловкости.

– Тысяча, – сказал Карл. – Завтра подпишем бумаги.

– Восемьсот. И по рукам, – согласился Кабуо.

Глава 28

Когда Кабуо, дававший показания, закончил говорить, Элвин Хукс поднялся и, встав напротив него, принялся пристально разглядывать у себя заусенец. Начав говорить, Элвин все так же смотрел на свои пальцы, как будто обращался к ним:

– Мистер Миямото, хоть убейте, не пойму, почему вы то же самое не рассказали с самого начала. В конце концов, разве долг гражданина не подсказывал вам пойти к шерифу и рассказать про историю с аккумуляторами? Мне кажется, мистер Миямото, вам следовало бы. Следовало бы пойти сразу, как только вы узнали об ужасной смерти Карла Хайнэ.

Взгляд подсудимого теперь был направлен на присяжных, целиком и полностью игнорируя обвинителя; Кабуо отвечал спокойным, ровным голосом, обращаясь только к ним, как будто никого больше в зале не было.

– Дело в том, – ответил он, глядя на присяжных, – что о смерти Карла я услышал только в час дня шестнадцатого сентября. Прошло совсем немного времени, всего несколько часов, а я уже был арестован. У меня даже не было времени, чтобы прийти в участок. Я…

– Однако, мистер Миямото, – не дал договорить подсудимому Элвин, вставая между ним и присяжными, – вы сами только что сказали, у вас было несколько, заметьте, несколько часов. Вы узнали о смерти Карла Хайнэ в час. Прошел целый день, а вечером вы отправились в доки. Вы собирались выйти в море до утра следующего дня, а ведь это по меньшей мере шестнадцать часов с того момента, когда вы узнали о смерти Карла. Пожалуй, мистер Миямото, я сформулировал бы свой вопрос иначе: собирались ли вы вообще рассказать про аккумуляторы? Когда шериф пришел за вами?

– Я думал об этом, – ответил Кабуо. – Думал, как поступить. Положение было не из легких.

– Ах, ну да! – воскликнул Элвин. – Конечно, вы думали. Размышляли, стоит или не стоит прийти к шерифу и рассказать про аккумуляторы.

– Именно так, – подтвердил Кабуо. – Я думал.

– Но случилось так, что шериф сам пришел. Вечером шестнадцатого числа. С ордером на обыск. Так?

– Да.

– А вы тем временем все еще думали?

– Да.

– И не сказали.

– Нет… не сказал.

– Итак, вы не сказали ему про аккумуляторы, – повторил Элвин. – Даже когда поняли, что ареста не избежать. То есть перед вами стоял шериф, держал ваш гафель, намереваясь отправить его на экспертизу, а вы так и не сказали ему о порезе на руке Карла Хайнэ. Я правильно говорю? Вы сами только что рассказывали. Что Карл держал ваш гафель, а потом порезал руку и кровь попала на деревянную ручку.

– Да, так оно и было, – ответил Кабуо. – Он действительно порезал руку.

– Но вы не рассказали этого шерифу. Ни словом не обмолвились о том, что видели Карла. Но почему, мистер Миямото? В чем причина такого полнейшего равнодушия?

– Дело в том, – ответил Кабуо, – что шериф пришел с ордером на обыск. Я решил, что меня подозревают в убийстве. И подумал, что лучше будет ничего не говорить. Подождать, пока… пока у меня не будет адвоката.

– Значит, вы не стали рассказывать шерифу про аккумуляторы, – резюмировал Элвин. – Не стали и потом, когда у вас уже появился адвокат. Вместо этого вы заявили – я правильно говорю? – вы заявили, что ничего о смерти Карла не знаете и в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое его не видели. Эти ваши заявления были занесены в протокол отчета шерифа, который признан вещественным доказательством. Таким образом, история, которую вы рассказали сразу после ареста, отличается от той, которую вы поведали нам сегодня, мистер Миямото. Позвольте спросить вас: где же правда?

Кабуо моргнул; у него сжались губы.

– Правда в том, что я только что рассказал, – ответил он. – Я одолжил Карлу аккумулятор, помог завести двигатель, мы договорились насчет земли и разошлись.

– Ясно, – произнес Элвин. – Значит, вы отказываетесь от первоначальной версии в пользу новой, которую только что рассказали? И хотите, чтобы мы в нее поверили?

– Да. Потому что это чистая правда.

– Ясно, – ответил Элвин. – Ну что ж, выходит, утром шестнадцатого вы вернулись с лова и рассказали жене о разговоре с Карлом. Я правильно говорю, мистер Миямото?

– Да, правильно.

– А потом? – спросил обвинитель. – Что было потом?

– Потом лег спать, – ответил Кабуо. – До половины второго. В половине второго или около того жена разбудила меня и рассказала о смерти Карла.

– Ясно, – ответил Элвин. – А потом?

– Мы говорили, – продолжал Кабуо. – Дальше я пообедал, разобрался со счетами, а около пяти пошел к докам.

– Значит, около пяти… – повторил Элвин. – А вы нигде не останавливались? Купить чего-нибудь или с кем перекинуться парой слов?

– Нет, – ответил Кабуо. – Вышел и сразу пошел к докам. Никуда не заходил.

– Может, в магазин заскочили, а, мистер Миямото?

– Нет.

– А в доках с кем-нибудь виделись? Говорили с кем?

– Я пошел прямо к своей шхуне, – настаивал Кабуо. – И нигде не останавливался.

– Прямо к шхуне… – повторил Элвин. – То есть пришли, поднялись на борт, стали готовиться к лову… И тут подошел шериф?

– Да, – подтвердил Кабуо. – Поднялся на борт и обыскал шхуну.

Элвин подошел к столу с вещественными доказательствами и взял с него палку.

– Шериф действительно обыскал шхуну, – согласился он с Кабуо. – Об этом подробно написано в отчете, который сейчас у меня в руках. Во время допроса шерифа ваш адвокат, мистер Гудмундсон, сослался на этот отчет, в частности на предмет под номером двадцать семь, то есть…

Тут Элвин пролистал страницы, нашел нужную и выразительно постучал по ней указательным пальцем. Повернувшись к присяжным, он развернул отчет лицевой стороной к ним, как будто предлагал прочитать на таком расстоянии.

– А вот тут у вас не сходится, – заметил Элвин. – Потому что в отчете шерифа говорится: в аккумуляторном гнезде «Островитянина» было два аккумулятора D-6. «В аккумуляторном гнезде – два аккумулятора D-6, по шесть элементов каждый». Вот что написано в отчете.

– Да, на моей шхуне D-6, – подтвердил Кабуо. – Многие пользуются такими.

– Конечно-конечно, я знаю, – согласился с ним обвинитель. – Но как вы объясните то, что в гнезде было два, именно два аккумулятора? Подумайте, мистер Миямото, два аккумулятора! Если ваша последняя версия верна и вы в самом деле одолжили Карлу Хайнэ аккумулятор, то разве у самого вас не должен был остаться один? Я подробно расспрашивал вас о том, как вы провели тот день. И вы ни разу не упомянули, что зашли купить новый аккумулятор. Не сказали, что, придя в доки и поднявшись на борт, потратили какое-то время на установку нового аккумулятора. Почему же, мистер Миямото, шериф обнаружил в гнезде не один аккумулятор, а два?

Подсудимый ответил не сразу. Он снова посмотрел на присяжных, и снова на лице его не отразилось ни малейшего движения души – невозможно было понять, о чем он думает.

– Там, в доках, у меня был запасной аккумулятор, – ровным голосом произнес он. – Я принес его на борт и установил еще до того, как появился шериф. Вот откуда второй аккумулятор.

Обвинитель положил отчет шерифа обратно на стол. Заложив руки за спину, точно обдумывая ответ, он прошелся туда, где сидели присяжные; остановившись перед ними, обвинитель повернулся лицом к подсудимому и медленно покивал.

– А ведь вы присягали говорить только правду, мистер Миямото. – В голосе обвинителя прозвучало предостережение. – Вы клялись быть честным перед судом и ничего не утаивать. А теперь, я вижу, вы снова меняете свою версию. Вы хотите сказать, что принесли аккумулятор из дому и установили в гнездо в течение того часа, который прошел до появления шерифа? То есть вы теперь дополняете свою версию? Что ж, все это хорошо, просто замечательно, но почему вы не рассказали сразу? Почему с каждым моим вопросом меняется и ваша история с аккумуляторами?

– Прошло почти три месяца, – ответил Кабуо. – Я мог чего-то и не вспомнить.

Элвин в задумчивости потер подбородок.

– Да-а… мистер Миямото, ох и непросто поверить вам, – вздохнул он. – Вот сидите вы тут перед нами… с каким-то каменным лицом… будто в покер играете…

– Протестую! – вмешался Нельс Гудмундсон, однако судья Филдинг уже выпрямился в кресле, глядя на обвинителя с осуждением.

– Мистер Хукс, как вам не стыдно! – одернул он Элвина Хукса. – Либо задавайте вопросы по существу, либо заканчивайте допрос.

Элвин в очередной раз пересек зал и сел за свой стол. Взяв со стола ручку, он покрутил ее в руках, поглядел в окно на падающий снег – снежинки теперь опускались не так стремительно.

– Вопросов больше нет, – произнес он. – Подсудимый может вернуться на место.

Кабуо поднялся, и островитяне, сидевшие на галерее, увидели его в полный рост – японец стоял перед ними, исполненный чувства собственного достоинства. От них не укрылись его горделивая осанка, широкая грудь, крепкая, жилистая шея… Взгляды всех присутствующих обратились на Кабуо, а он отвернулся к окну, засмотревшись на падающий снег. Своим обликом Кабуо напомнил островитянам фотографии японских солдат. У него была примечательная наружность, и держался он с исключительным достоинством. В нем не было ни намека на мягкость или ранимость. И островитяне решили про себя, что он совсем не похож на них; холодный, отстраненный взгляд, которым подсудимый смотрел на снег, лишь подтверждал их предположение.

Глава 29

В своей заключительной речи перед присяжными Элвин Хукс отозвался о подсудимом как о хладнокровном убийце, без колебаний лишившем человека жизни. Обвинитель говорил о том, что Миямото Кабуо действовал под влиянием ненависти и крайней степени отчаяния, поняв, что надеяться уже не на что. От Уле Юргенсена он узнал, что земля уже продана Карлу Хайнэ. Миямото пошел к нему, но тот отказался продать семь акров. Рыбача в море, Миямото все думал и пришел к мысли, что если не будет действовать решительно, то своей земли – а он в самом деле считал семь акров своими – ему не видать никогда. Обладая сильной волей, с детства обучаясь боевому искусству, Миямото, по словам сержанта Мейплза, был вполне способен убить человека. И вот у этого безжалостного человека рождается план – лишить жизни того, кто встал у него на пути. Он рассчитывает, что, если Карла Хайнэ не будет в живых, Уле Юргенсен продаст семь акров ему, Миямото.

Тогда подсудимый выслеживает Карла Хайнэ на отмели Судоходного канала. Ставит свою шхуну выше по течению и выбрасывает сеть, дожидаясь, пока туман окончательно затянет все вокруг. Терпения ему было не занимать, он ждет до глубокой ночи. Миямото знает, что шхуна Карла стоит неподалеку, ярдах в ста пятидесяти, – ему слышно, как работает двигатель. Наконец в половине второго ночи он подает гудки своим пневматическим звуковым сигналом. И таким образом подманивает жертву…

Карл Хайнэ, продолжал обвинитель, подходит к Миямото, таща за собой вытравленную сеть – он уже собирался выбирать ее, когда услышал гудки Миямото. Итак, Карл видит, что шхуна «дрейфует», а ее владелец, Миямото, «нуждается в помощи». Обвинитель обратил внимание присяжных на верх цинизма подсудимого – тот воспользовался негласным правилом рыбаков помогать друг другу в беде и понадеялся на добрые чувства Карла, своего бывшего друга. И вот он говорит Карлу, что хотя между ними и не все гладко, но сейчас он попал в затруднительное положение и просит о помощи.

Обвинитель обратился к присяжным, призывая их вообразить следующую картину: добрая душа Карл швартуется ночью в открытом море. И пока он возится с причальным концом – тут обвинитель отметил, что, по коварному замыслу подсудимого, все происходит по доброй воле, без принуждения, – Миямото прыгает на борт «Сьюзен Мари» и гафелем наносит Карлу удар по голове. И Карл, этот добрый человек, падает, можно сказать, замертво. Рана оказывается смертельной, и он теряет сознание.

Обвинитель предполагает, что Миямото перебросил тело Карла за борт, в темную ночную воду. Вода над Карлом Хайнэ смыкается; затекая в его часы, она останавливает стрелки на отметке 1:47 – времени смерти. Миямото же стоит и смотрит, как тело уходит под воду, не оставляя после себя и следа. Но под спокойной поверхностью воды скрывается довольно сильное течение, сильнее, чем рассчитывал Миямото, оно-то и относит тело в сеть. Карл цепляется за нее пряжкой, да так и остается там, под водой, – свидетельство преступления Миямото, которое потом и обнаруживается. Миямото выдал себя, не приняв во внимание три вещи: тело, гафель и причальный конец.

И вот теперь, говорил Элвин, этот человек сидит перед вами, господа присяжные. Вещественные доказательства представлены, свидетельские показания даны, все доводы и факты изложены – словом, картина ясна. Не осталось больше никаких сомнений, присяжным остается лишь исполнить свой долг.

– Это не какое-нибудь мелкое хулиганство, – напомнил присяжным обвинитель. – Речь идет о тяжком убийстве первой степени. И правосудие должно свершиться. Всмотритесь, господа присяжные, всмотритесь в сидящего перед вами как следует! Посмотрите ему в глаза, взгляните на его лицо и решите, чего требует от вас долг перед согражданами.

Нельс Гудмундсон, человек старый и больной, с трудом поднялся; сидевшие на галерее не могли смотреть на него без жалости. Они уже привыкли к неторопливости адвоката и терпеливо ждали, пока тот откашляется и со свистом высморкается в платок. Все даже чуть подались вперед, ожидая, как он, по обыкновению своему, заложит большие пальцы за ремни подтяжек. Присяжные заметили причудливые и хаотичные движения его левого глаза, на мутной, как из стекла, поверхности которого вспышками отражался свет. На адвоката смотрели; Нельс откашлялся, собираясь произнести свою речь.

Говоря сдержанно и рассудительно, Нельс Гудмундсон изложил факты так, как понял их он. Что Миямото Кабуо пришел к Уле Юргенсену узнать насчет продажи земли. А мистер Юргенсен, в свою очередь, направил его к Карлу Хайнэ. Между Кабуо и Карлом вышел разговор, из которого Кабуо понял, что Карл готов обдумать его предложение. И Кабуо стал ждать. Вечером пятнадцатого сентября обстоятельства сложились таким образом, что Кабуо встретил на отмели Судоходного канала шхуну Карла Хайнэ, попавшего в затруднительное положение. Кабуо сделал все, что мог, чтобы помочь тому, с кем дружил в детстве. Наконец речь зашла о земле, и дело разрешилось полюбовно. После чего Кабуо ушел на своей шхуне и до самого рассвета ловил рыбу. А на следующий день его арестовали.

Нельс, обращаясь к присяжным, указал на то, что против подсудимого нет никаких доказательств, говоривших бы за то, что он вышел в море с целью пролить кровь. Со стороны обвинения не прозвучало ничего, что бы свидетельствовало о предумышленном убийстве. Никто из опрошенных свидетелей не располагал сведениями о душевном состоянии Миямото Кабуо в дни, предшествовавшие смерти Карла. Никто не слышал, сидя где-нибудь в таверне, как за соседним столиком Кабуо поносил Карла Хайнэ, грозясь убить того. Не было предъявлено ничего такого, что прямо бы указывало на загодя приобретенное орудие убийства – чек на покупку или что другое. Никто ничего не слышал – ни звонков подсудимого, ни полночных разговоров, в которых тот мог чем-то выдать себя. Не были предъявлены неопровержимые доказательства вины подсудимого. Не было не только их, что, как подчеркнул Нельс, уже само по себе достаточно для оправдания, но, более того, имели место надуманные выводы. И поскольку разумные основания для сомнений в обвинении имеются, подсудимого следует оправдать.

– Обвинитель, господа присяжные, – говорил Нельс, – ожидал, что вы прислушаетесь к его доводам, основанным на предвзятых суждениях. Он предложил вам посмотреть подсудимому в лицо, полагая, что в нем вы увидите врага. Ведь не так давно мы закончили воевать со Страной восходящего солнца, с ее не знающими жалости солдатами, обученными убивать. Все мы помним кадры кинохроник и военных фильмов, ужасы тех лет. И мистер Хукс рассчитывает именно на это. Что вы поддадитесь эмоциям, справедливым разве что десять лет назад, когда шла война. Мистер Хукс рассчитывает, что воспоминания о войне еще свежи в вашей памяти и подсудимый станет для вас частью этой войны. Однако я бы попросил вас, господа присяжные, – обратился к ним Нельс, – не забывать, что Миямото Кабуо в самом деле имеет прямое отношение к этой самой войне. Он сражался в рядах сухопутных войск США, получил немало наград за боевые действия. И если лицо его покажется вам слишком уж бесстрастным, если вы увидите в нем обостренное чувство собственного достоинства, так это оттого, что он, прошедший войну, вернулся домой и столкнулся с таким вот отношением. Он стал жертвой предрассудков, и это в стране, которую он защищал.

Господа присяжные, – продолжал Нельс, – может быть, и существует такая штука, как судьба. Может, Господь каким-то непостижимым образом на миг отвернулся и допустил, чтобы Миямото Кабуо попал на скамью подсудимых. Какой-то несчастный случай произошел с Карлом Хайнэ, а Миямото Кабуо всего лишь оказался поблизости. Однако случилось то, что случилось: Миямото Кабуо обвинили. И теперь ему остается только надеяться, что, хотя судьба и отвернулась от него, вы, люди, вынесете справедливое решение. Есть в мире вещи, неподвластные нам, но кое-что мы вполне в состоянии изменить. Вы, собравшиеся здесь по доброй воле, ни в коем случае не должны подпасть под влияние мира, где все решает случайность. Пусть слепая судьба, совпадение, случай плетут свой заговор; мы, люди, должны поступать обдуманно. Поэтому ни разрез глаз подсудимого, ни страна, откуда приехали его родители, не должны повлиять на ваше решение. Судите этого человека как рядового американца, по законам, одинаковым для всех граждан. Для того вы сюда и призваны.

Я уже стар, – говорил Нельс дальше, – не могу ходить быстро, и глаз стал совсем плохой. Мучают головные боли, артрит; в довершение ко всему этой ночью я жутко продрог, ни на секунду не сомкнул глаз и чувствую себя не самым лучшим образом. Так же, как и вы, я жду не дождусь, когда дадут тепло и стихнет этот изматывающий буран. Я бы хотел жить еще долго, хотя рассчитывать на это не приходится – если не умру в ближайшие десять лет, двадцать уж точно не протяну. Так что осталось всего ничего.

Но к чему это я? – Нельс приблизился к присяжным. – К тому, что как человек, уже достаточно поживший, могу размышлять о жизни и смерти так, как пока не дано вам. Я чувствую себя марсианином, который с изумлением наблюдает за Землей. Наблюдает из поколения в поколение – и что же видит? Людские пороки. Все те же пресловутые людские пороки. Мы ненавидим друг друга, мы становимся жертвами нелепых страхов. История человечества идет своим ходом, и все в ней повторяется без изменений. Однако я отвлекся, прошу прощения. Итак, я лишь хотел сказать, что в таком мире, как наш, полагаться можно только на себя. Каждый из вас, независимо друг от друга, должен принять решение. Умножите ли вы то равнодушие, что вечно противостоит справедливости? Или бросите ему вызов, проявив истинную гуманность? Во имя Господа, во имя всего человечества исполните свой долг. Оправдайте подсудимого, отпустите к жене, детям. Сделайте то, что вы должны сделать, освободите его.

Судья Филдинг, восседавший на возвышении, посмотрел сверху вниз. Он все так же производил впечатление человека изнуренного, только что разбуженного и сидевшего с прикрытыми глазами. Все утро судье не давали покоя мысли о том, что он не справился со своими обязанностями и судебный процесс проходил не так, как должен был. Судья предъявлял к себе высокие профессиональные требования, был честным и принципиальным, твердо придерживаясь буквы закона; его сонный вид этому ничуть не мешал. Он впервые вел дело по обвинению в тяжком убийстве первой степени и чувствовал себя неуверенно: если присяжные вынесут обвинительный приговор, ему одному придется решать судьбу подсудимого, которому грозило повешение.

Судья с усилием поднялся и, одернув мантию, перевел взгляд на присяжных.

– Судебное разбирательство подходит к концу, – объявил он, – и ваша задача состоит в том, чтобы, удалившись в комнату для совещаний, сообща вынести решение по делу. Но прежде, господа присяжные, хотелось бы донести до вас следующие соображения.

Во-первых, вынося приговор о виновности подсудимого, вы должны быть полностью уверены в доводах обвинения. У вас не должно оставаться ни тени сомнения, прошу помнить об этом. Если у вас имеются разумные основания для сомнений, вы не имеете права вынести обвинительный приговор. В случае малейших сомнений относительно убедительности обвинения подсудимого следует оправдать. И недопустимо руководствоваться собственными эмоциями, какими бы сильными они ни были. Таковые обязанности налагает на вас закон.

Во-вторых, – продолжал судья, – вынося решение по делу, вы обязаны помнить о следующем. Вам предстоит решить только одно: виновен подсудимый в тяжком убийстве первой степени или нет? Только в этом, и ни в чем ином. Если вы обвините его в равнодушии, ненависти, словесных оскорблениях, непредумышленном убийстве, убийстве в целях самозащиты или тяжком убийстве второй степени, приговор не будет засчитан. Тяжкое убийство первой степени предполагает наличие заранее продуманного плана. Обвинительный приговор может быть вынесен только в том случае, если подозреваемый совершил убийство, спланированное заранее. Хотя в этом-то, – сказал судья, – и кроется трудность. Потому как невозможно разглядеть простым глазом, что у подсудимого было на уме. Приходится судить, исходя из показаний свидетелей, из того, как они держат себя и что говорят, а также из вещественных доказательств. Чтобы доказать вину подсудимого, вы должны доказать, что он заранее планировал то, в чем его обвиняют. Иными словами, совершил убийство предумышленно. Что намеренно искал встречи с жертвой, что все произошло не в пылу эмоций, а по заранее обдуманному плану. Итак, еще раз призываю вас судить только в отношении тяжкого убийства первой степени.

Господа присяжные, – продолжал судья, – вам оказали доверие в надежде на вашу беспристрастность, на то, что, находясь в здравом рассудке и рассуждая объективно, вы на основании представленных доказательств вынесете справедливое решение. Предварительно обменявшись взглядами и придя к единому мнению. Каждый из вас должен внимательно выслушать точку зрения и аргументы другого. Присяжный не должен удаляться в комнату для совещаний с твердым убеждением отстаивать свое и только свое решение, он должен быть готов выслушать своих коллег. Итак, судите объективно, руководствуясь здравым смыслом.

Судья помолчал, чтобы присяжные подумали над сказанным. Он посмотрел в глаза каждому из них, чуть задерживая взгляд.

– Господа присяжные, – сказал судья и вздохнул, – мы рассматриваем уголовное дело, и я призываю вас вынести приговор единогласно. Спешки нет, так что никто не должен думать, будто задерживает остальных. Заранее выношу вам благодарность за согласие участвовать в этом процессе. В городе нет света, и ночь в гостинице тоже была не из самых приятных. Понимаю, как непросто сосредоточиться на деле, когда беспокоят мысли о доме, семье, родных и близких. Не в наших силах побороть стихию, но исход этого дела зависит только от нас. Теперь вам решать, господа присяжные. Можете удалиться на совещание.

Глава 30

В три часа присяжные удалились из зала. Двое репортеров непринужденно болтали, заведя руки за голову и покачиваясь на стульях, грозивших упасть. Абель Мартинсон защелкнул на подсудимом наручники и, дав жене перекинуться напоследок парой слов с мужем, увел того в камеру.

– Тебя освободят, – успокаивала мужа Хацуэ. – Вот увидишь, они поступят по справедливости.

– Не знаю, – ответил Кабуо. – Но как бы там ни вышло, я люблю тебя, Хацуэ. И детей, передай им.

Нельс Гудмундсон собрал бумаги и опустил в отделение портфеля. Эд Сомс, пребывая в благостном расположении духа, не стал запирать зал, понимая, что это единственное теплое место, больше людям некуда податься. Многие свободно расположились на скамейках или прохаживались между рядов, вполголоса строя предположения об исходе процесса. Эд встал у двери кабинета, куда удалился судья Филдинг; стоя с заложенными за спину руками, он походил на королевского лакея, застывшего в подобострастной позе. Время от времени судебный пристав сверялся со своими часами.

Сидевший на галерее Исмаил Чэмберс просматривал сделанные записи, время от времени поглядывая на Хацуэ. Слушая ее, когда она давала свидетельские показания, он особенно остро ощущал, что стоит за каждым ее выражением, за каждой паузой. Ему захотелось снова вдохнуть ее запах, зарыться руками в ее волосы. Желание вернуть Хацуэ было таким же сильным, как и желание обрести цельность, зажить другой жизнью.

Листки с маяка лежали в левом кармане брюк Исмаила; надо было лишь встать, пройти через зал к приставу и попросить о разговоре с судьей. Вытащить из кармана листки, развернуть, показать и пройти в кабинет судьи мимо пристава с вытянутым от удивления лицом. Судья поморгает сквозь очки, пододвигая мерцающие в канделябре свечи ближе, а когда до него дойдет смысл записей, уставится на него, Исмаила. «В 1:42 грузовое судно начало резко поворачивать. Часы в кармане Карла Хайнэ остановились в 1:47». Никаких дальнейших объяснений не требуется.

Как там сказал Нельс Гудмундсон в своей заключительной речи? «Обвинитель, господа присяжные, ожидал, что вы прислушаетесь к его доводам, основанным на предвзятых суждениях… И мистер Хукс рассчитывает именно на это. Что вы поддадитесь эмоциям, справедливым разве что десять лет назад, когда шла война». Но десять лет – это совсем недолго. Как он, Исмаил, может не поддаться эмоциям, живущим своей жизнью, отдельной от него, и тем не менее таким же осязаемым, как фантомная рука, от иннервации которой он до сих пор отказывался? То же самое и с Хацуэ: она давно уже не с ним, но он все не может забыть ее. Хацуэ отняла у него история, непредсказуемая и равнодушная к надеждам и стремлениям людей. Исмаил подумал о матери, которая со своей верой в Бога стоит безучастно в стороне, вспомнил Эрика Бледсо, истекшего кровью в полосе прибоя, того раненного в пах парня на госпитальном корабле…

Исмаил снова посмотрел на Хацуэ, стоявшую посреди группки японцев, которые перешептывались между собой, посматривали на часы и ждали. Он оглядел ее юбку в складку и блузу с длинными вытачками на плечах, ее волосы, затянутые в тугой узел, простенькую шляпку в руках. Залюбовался ее рукой, легкой и изящной, стройными лодыжками, прямой спиной в благородной, естественной осанке, которая запомнилась ему, еще когда он был мальчишкой. Исмаил вспомнил соленый привкус на губах Хацуэ, когда они с ней покачивались на волнах, вцепившись в коробку со стеклянным дном; он тогда ее быстро поцеловал. А потом ему вспомнились их встречи, когда он прикасался к ее телу, вспомнился запах кедра…

Он встал, собираясь уйти, и в это время в зале мигнул и загорелся свет. С галереи раздались приглушенные возгласы радости сдержанных, скупых на эмоции жителей острова; один из репортеров взметнул вверх кулаки; судебный пристав кивнул и заулыбался. Унылой серости как не бывало, загоревшийся свет казался даже ярче, чем раньше.

– Электричество… – сказал Нельс Гудмундсон, обращаясь к Исмаилу. – Вот уж не думал, что без него будет так плохо.

– Вам бы сейчас домой, отоспаться, – ответил Исмаил. – Включите обогреватель и выспитесь хорошенько.

Нельс щелкнул застежками портфеля и поставил его на стол.

– А знаешь… – вдруг сказал он. – Я когда-нибудь говорил, как мне нравился твой отец? Артур был поразительным человеком!

– Да, – согласился Исмаил. – Да, был.

Нельс пощипал кожу на подбородке и взялся за портфель.

– Ну, ладно, – сказал он Исмаилу, глядя на него здоровым глазом; другой в это время безумно вращался. – Передавай привет матери, она замечательная женщина. Будем молиться, чтобы присяжные вынесли правильное решение.

– Да, – ответил Исмаил. – Будем.

Эд Сомс сделал объявление: зал будет открыт до тех пор, пока не закончат совещаться присяжные, или до шести часов, смотря по тому, что случится раньше. А в шесть он объявит собравшимся о текущем положении дел.

В гардеробе Исмаил оказался рядом с Имада Хисао; оба надевали пальто.

– Огромное вам спасибо, что подвезти нас тогда, – поблагодарил Исмаила японец. – А то бы нам тогда идти и идти. Наше огромное вам спасибо!

Они вышли в коридор, где, сунув руки в карманы пальто, ждала Хацуэ.

– Может, вас подвезти? – предложил Исмаил. – Мне все равно по пути, я к матери еду. Могу и вас захватить.

– Нет, – отказался японец. – Огромное вам спасибо. Мы есть на чем ехать.

Исмаил стоял перед ними, застегивая одной рукой пальто. Застегнув три верхние пуговицы, он вдруг сунул руку в карман брюк, где лежали листки.

– Кабуо судят несправедливо, – сказала Хацуэ. – Исмаил, ты должен написать об этом в газете твоего отца, прямо на первой странице. Ты должен рассказать в газете правду. Пусть весь остров узнает о несправедливости. Ведь Кабуо судят из-за того, что он – японец.

– Это газета не отца, а моя, Хацуэ, – ответил Исмаил. – Я выпускаю ее.

Он вынул руку из кармана и, повозившись, застегнул еще одну пуговицу.

– Я буду у матери, – сказал он. – Если захочешь поговорить, найдешь меня там.

Выйдя наружу, Исмаил заметил, что снег уже перестал, только время от времени опускались редкие снежинки. Сквозь облака пробивался тусклый свет зимнего солнца, дул сильный северный ветер. С утра температура опустилась, и теперь в ноздрях покалывало от мороза, под ногами поскрипывал снег и завывал ветер. Исмаил понял, что буран ушел дальше и худшее осталось позади. Однако вокруг творился сплошной хаос: покинутые у обочин машины, развернутые под самыми немыслимыми углами; пихта на Портовой улице, рухнувшая под тяжестью снега… Пройдя дальше, Исмаил увидел два кедровых ствола, перегородивших дорогу, а видневшиеся вдали доки оказались почти полностью затопленными. Самые крайние сваи отломились; ветер, ударявший по внешнему пирсу, нагромоздил десятка два шхун друг на друга, и они возвышались горой, привязанные швартовами.

Корневой ком пихты, увенчанный пучком запорошенных папоротников и веток плюща, торчал из земли стеной. Пенистые гребни вздымались между опрокинутых шхун, приводя доки и шхуны в движение; крыши рубок, барабанные моталки и планширы оказались под глубоким слоем снега. Иногда пена врывалась на палубы шхун и захлестывала кубрики. Приливная вода прибывала, дул крепкий ветер, и у входа в гавань течение закручивалось водоворотом; на белоснежно-чистом снегу валялись зеленые сучья и ветки поваленных деревьев.

Впервые в жизни Исмаилу пришла в голову мысль, что картина подобных разрушений может быть прекрасной.

Стремительные потоки воды, бешеный ветер, снегопад, рухнувшие деревья, сваленные в гору шхуны… на всем этом беспорядочном нагромождении лежал отпечаток суровой красоты. Исмаил на миг увидел атолл Тараву, дамбу, пальмы, полегшие от ударов корабельных орудий; те события часто вспоминались ему, отталкивая и одновременно притягивая. Он не хотел вспоминать, но все возвращался к ним. Исмаил не мог объяснить, почему такое с ним происходит.

Он смотрел на разрушения в гавани и понимал, что в нем есть что-то цельное, что-то такое, о чем другие даже не подозревают. И в то же время ничего нет. Он ждал двенадцать лет. Ждал, даже не подозревая о том, что ждет, и ожидание переросло в нечто более глубокое. Он ждал долгие двенадцать лет.

Теперь правда лежала в кармане Исмаила, а он не знал, что с ней делать. Не знал, как поступить, и бессмысленность, которую он видел во всем, была так же чужда ему, как морская пена, покрывающая заснеженные шхуны и затопленные доки. Исмаил ни в чем не находил ответа: ни в шхунах, лежащих на боку, ни в пихте, поверженной снегом, ни в обломанных ветках кедров. А чувствовал лишь сковавшую сердце холодом пустоту.

Огласить окончательное решение полагалось Александру Ван Нессу, седобородому строителю с верфи, жившему на улице бухты Вудхауса. Все три часа он оставался непреклонен, считая, что разумные основания для сомнений в виновности подсудимого действительно имеются. Двенадцать присяжных спорили сначала о значении слова «сомнения», потом о значении «разумные основания», потом разбирались в том, что означает вся фраза.

– По-моему, – высказал свое мнение Александр, – значение сводится к ощущению. Если я не уверен, если я сомневаюсь, то лишь это имеет значение.

Остальные поняли, что его не переубедишь. Так без четверти шесть присяжные решили остаться в Эмити-Харбор еще на одну ночь, чтобы на следующий день прийти к единому мнению.

– Нет, ну ты пойми, – отчаянно втолковывал Александру Гарольд Йенсен, – никто ни в чем не может быть уверен. Прислушайся же наконец к разумным доводам, кончай упираться. Мы говорим тебе самые что ни на есть разумные вещи. А ты, Алекс, порешь полнейшую чепуху.

– Да вижу я, Алекс, к чему ты клонишь, – говорил Роджер Портер, – сам поначалу так думал. Ну, а прямые доказательства куда денешь? Есть ведь причальный конец, кровь на гафеле… А вранье про аккумулятор? Понимаешь… что-то здесь не так. Я ничего не увидел в его лице.

– Я тоже, – подхватила Эдит Твардзик, – тоже ничего не увидела. Уж больно подозрительно он выглядел, да и шерифу сначала говорил одно, а потом запел по-другому. Нельзя же провернуть такое безнаказанно, мистер Ван Несс. Неужели не ясно – подсудимый лгал?

Александр даже не спорил – ясное дело, подсудимый лгал. Но это делает его лжецом, а вовсе не убийцей. А судят они его не за ложь.

– Нет, ну ты сам посуди, – убеждал его Гарольд, – к чему врать, если вины за тобой нет? Подсудимый лгал? Лгал. Видать, что-то скрывал. Или у тебя и на этот счет своя теория, а, Алекс?

– Хорошо-хорошо, – дал убедить себя Александр. – Тогда что именно он скрывает? Вы уверены, что подсудимый скрывает факт убийства? Может, он скрывает что-то другое? Вот что я скажу вам – у меня есть сомнения. Я не говорю, что вы не правы, просто у меня остаются сомнения.

– Послушайте, Алекс, – начала раздражаться Эдит, – представьте, что убийца приставил один ствол к голове вашего сына, а другой – к голове жены. И вы должны за одну минуту решить, кого оставить в живых. А не решите, он убьет обоих. Тут как ни поступи, а от сомнений никуда не деться. Но если будете думать да гадать, убийца нажмет на оба курка, и все – конец. Так что придется сомнения разрешить, иначе никак.

– Пример хороший, – оценил Александр, – но к нам не подходит.

– Тогда вот что, – заговорил Бурке Лэтхэм, чернорабочий с рыболовецкой шхуны, – падает с неба огромная комета, ну или порядочный кусок луны. Вот-вот проломит крышу и шлепнется прямиком на голову. Так что нелишне будет пересесть, не то не избежать удара. И что, опять возникнут сомнения? Сомневаться можно в чем угодно, мистер Ван Несс. Да только в сомнениях ваших нет никакого здравого смысла.

– На самом деле бессмысленно пересаживаться на другой стул, – возразил ему Александр. – Куда бы я в этой комнате ни пересел, всюду будет небезопасно, даже на вашем месте. Тут и говорить не о чем.

– Что-то мы не туда зашли, – заметил Харлан Маккуин. – Все эти примеры ни к чему. Попробуем убедить Алекса, исходя из доказательств, представленных обвинением. Будем идти последовательно, шаг за шагом. Так вот, мистер Ван Несс, как вы думаете, причальный конец со шхуны Хайнэ о чем-нибудь говорит?

– Говорит, – ответил Александр. – О том, что Миямото был на борту погибшего. Насчет этого у меня нет сомнений.

– Уже хорошо, – кивнула Эдит. – По крайней мере, можно двигаться дальше.

– Потом этот гафель… – продолжал Харлан. – На нем же кровь человека, причем такой же группы, что и у Хайнэ. Здесь-то какие могут быть сомнения?

– Сомнений нет – кровь действительно может принадлежать Карлу Хайнэ, – согласился Александр. – Но вполне возможно, что попала она на гафель из руки. На мой взгляд, такое возможно.

– Возможно, возможно… все-то у вас возможно. А так не бывает. Послушать вас, мир состоит из одних случайностей. Если что-то имеет вид собаки и двигается, как собака, значит, это и есть собака, – сделал вывод Бурке.

– Мы что, уже на собак переключились? – удивился Александр. – А я и не заметил.

– Ну, а что вы скажете на это? – продолжал Харлан. – Подсудимый слышал, что обнаружили тело Карла. Но разве пошел он к шерифу, разве рассказал, что встречался с Карлом? Даже когда его арестовали, он упрямо твердил, что знать ничего не знает. А потом заговорил совсем по-другому, выдумал какую-то историю с аккумулятором. Да и с этим прокол вышел – насчет запасного аккумулятора выяснилось только при перекрестном допросе. Так вот, эта его выдумка… не больно-то я ей верю.

– Я тоже ему не поверила, – возмутилась Рут Паркинсон. – Знаете, мистер Ван Несс… давайте уже закончим с этим. Прислушайтесь к разумным доводам.

Алекс потер подбородок и вздохнул:

– Не то чтобы вы меня не убедили… да и не такой я упрямый. Вас вон одиннадцать, а я один. Я слушал вас внимательно, каждое ваше слово. Но все же не спешил бы вернуться в зал, чтобы набросить на подсудимого петлю или упечь за решетку.

– Да я здесь уже три часа, – возмутился Бурке. – Куда ж еще больше?

– Причальный конец и рыболовный гафель, – повторил Харлан. – Тут вы согласны, мистер Ван Несс?

– Насчет причального конца… так и быть, не возражаю. Гафель? Ну, допустим. Дальше что?

– Разные версии подсудимого. Обвинитель и впрямь загнал его в угол… с этими двумя аккумуляторами на борту. Если бы подсудимый в самом деле отдал один Карлу, в гнезде у него остался бы один.

– Но ведь он сказал, что потом вставил второй. Он же все объяснил. Он…

– …рассказал все в самый последний момент, – договорил Харлан. – Когда к стенке приперли. Все продумал, а такую мелочь упустил.

– Верно, – согласился Александр. – В гнезде и впрямь должен был остаться один аккумулятор. Положим, подсудимый действительно поднимался к Карлу. Может, о деле поговорить, может, Карл напал на него, или это была самооборона. А может, и непредумышленное убийство, перепалка, вылившаяся в драку… Откуда нам знать наверняка, что это тяжкое убийство первой степени? Что оно было спланировано? Может, подсудимый в чем и виновен, но совсем не обязательно в том, за что его судят. Откуда такая уверенность, что он поднялся к Карлу с целью убить его?

– Ты же слышал, о чем толковали рыбаки, – напомнил Александру Роджер. – В открытом море на борт чужого судна поднимаются только в крайнем случае. Подсудимый не пришвартовался бы к Карлу ради разговоров. У рыбаков это не принято.

– Крайний случай, – повторил Александр. – А история с аккумулятором как раз подходит. Севший аккумулятор – случай действительно крайний. И с версией подсудимого сходится.

– Да ну, бросьте, – вмешалась Эдит. – Харлан прав. Никакой аккумулятор Миямото не одалживал, иначе бы в гнезде остался только один. Так что не проходит версия подсудимого, ну никак не проходит.

– Ага, детский лепет, – подтвердил Бурке. – Обвинитель прав. Миямото сделал вид, что не заводится двигатель, «Островитянин» подошел прямо к «Сьюзен Мари», и, когда Карл готов был помочь Миямото, тот воспользовался этим моментом. Так все и было.

– Наверняка, – подтвердил Роджер. – Больно коварный у подсудимого вид.

– Насчет детского лепета… – сказал Александр. – По-моему, это уж слишком. Чтобы подплыть к определенной шхуне… в туман… в глухую ночь… Как же подсудимому удалось подобраться именно к Хайнэ? По-моему, это уж слишком.

В шесть часов Эд Сомс сделал объявление: присяжные не сошлись в едином мнении и отложили совещание до следующего дня. От себя Эд прибавил, что закрывает зал, и посоветовал всем идти по домам, включить электрические обогреватели и как следует выспаться. Желающих присутствовать на заключительном заседании он приглашает завтра к девяти утра.

Присяжные поужинали в гостинице; говорили они о чем угодно, но судебного дела не касались. Александр Ван Несс ел неторопливо, часто вытирая руки салфеткой. Он улыбался, но молчал.

Глава 31

Электричество вдоль Южного пляжа еще не восстановили; Исмаил ехал по заснеженной улице и поглядывал на освещенные свечами окна домов, знакомых еще с детства. Энглунды, Гуннар Торвал, Верда Кармайкл, Арнольд Крюгер, Хансены, Сювертсены, Боб Тиммонс, чета Крау, Дейл Папино, Вирджиния Гейтвуд и Этерингтоны из Сиэтла, семь лет назад переехавшие на остров насовсем. Исмаил подумал, что Этерингтоны теперь, должно быть, жалеют об этом – с карнизов свисали огромные, длиной в фут, сосульки, а с северной стороны дома намело большой сугроб. Не стоило им переселяться насовсем, лучше бы наезжали летом, как другие горожане. Четы Крау уже несколько лет как не было в живых; теперь в их доме жил сын Николас, упрямо продолжавший войну с Бобом Тиммонсом. У Тиммонса теперь были воспаленные вены на ногах; он неловко передвигался по участку, расчищая землю от веток, нападавших с кедров. Ничто не изменилось, и в то же время изменилось все. Дейл Папино все так же закладывал за воротник, все так же у него не водилось денег. Верда Кармайкл умерла.

Исмаил приехал к матери и, как и в прошлый раз, застал ее на кухне: при свете лампы мать дочитывала последнюю главу «Разума и чувств», попивая чай с сахаром и лимонным концентратом. Она сидела в пальто и сапогах, лицо без косметики выглядело блеклым и старым; мать извинилась перед сыном за такой неприглядный вид.

– Старею, – сказала она. – И никуда от этого не деться.

Так же, как и в прошлый раз, она налила сыну суп; Исмаил рассказал, что присяжные так и не пришли к единому мнению, что в городе уже дали свет и что ураганным ветром разметало доки. Мать посетовала на то, что на решение присяжных могут повлиять предрассудки; она понадеялась, что в таком случае он, Исмаил, выступит в своей газете. При таких обстоятельствах, сказала она, у журналиста появляется ответственность перед читателями; отец это знал. Исмаил кивнул, соглашаясь – да, он напишет статью, выскажет свое мнение. Потом Исмаил предложил матери переночевать у него, в городской квартире, где теперь есть свет и горячая вода. Мать покачала головой: ей и так неплохо, она привыкла к своему дому, а в Эмити-Харбор можно съездить утром. Тогда Исмаил набросал в печь побольше дров, разделся и повесил пальто в шкаф в прихожей. Листки с маяка лежали у него в кармане.

В восемь вечера электричество дали; Исмаил щелкнул включателем отопителя. Он прошел по всему дому, выключая свет и включая плинтусные обогреватели. Трубы начали оттаивать. Исмаил решил посидеть, прислушаться к дому, постепенно приходившему в себя. Он заварил чай и пошел с чашкой в кабинет отца, выходивший окнами на водную гладь и столь любимые отцом рододендроны. Было тихо; Исмаил сел за стол отца, в его кресло, оставив гореть лишь одну лампочку. Он подождал, пока отопитель обогреет весь дом, по трубам побежит вода и польет из открытых кранов. Подождал еще немного и снова прошел по дому, проверяя, чтобы во всех кранах был сильный напор, а потом закрыл их. Казалось, дом пережил охлаждение благополучно.

В девять зашла мать, поцеловала его в щеку и сказала, что ложится спать. Исмаил вернулся в кабинет к чашке с чаем, где задумался, глядя на книги отца. Отец, как и мать, читал запоем, однако у него были свои представления о хорошей литературе. Он не увлекался так романами, хотя прочитал их немало. Книги отца стояли, аккуратно расставленные, на полках четырех вращавшихся застекленных этажерок из дуба: полное собрание сочинений Шекспира, очерки Джефферсона, Торо, Пейн, Руссо, Кревкер, Локк, Эмерсон, Готорн, Мелвилл, Твен, Диккенс, Толстой. Потом Анри Бергсон, Уильям Джеймс, Дарвин, Буффон, Лайель, Чарльз Лэм, Фрэнсис Бэкон, Честертон. Отдельно стояли Свифт, Поуп, Дефо, Стивенсон, Святой Августин, Аристотель, Вергилий, Плутарх. Читал отец и Платона, Софокла, Гомера, Драйдена, Колриджа, Шелли и Бернарда Шоу. Рядом со всеми этими книгами стояли «История штата Вашингтон», «История полуострова Олимпик», «История округа Сан-Пьедро», «Сады и садоводство», «Наука и сельское хозяйство», «Выращивание плодовых деревьев и декоративных кустарников».

Отец любил свои деревья и тщательно ухаживал за яблонями и рододендронами, персидской сиренью и шелковичными изгородями; не оставлял он без внимания и овощные грядки с цветочными клумбами. Осенним утром его можно было застать в саду с граблями или трамбовкой в руках. Как-то раз он целый год красил карнизы на крыше, рамы мансардных окон, обшивочные доски стен и веранду, работая не спеша, в свое удовольствие. Отец никогда не спешил. Казалось, он был всем доволен. Сидел себе по вечерам у камина и читал, подремывая. Или работал за столом. В кабинете у него лежали два больших карастанских ковра из турецкой горной деревушки – подарок солдата, с которым он плечом к плечу сражался в лесу Белло. По краям каждого ковра, украшенного цветочным орнаментом, были кисточки, завязанные узелком и тщательно расправленные. Сами ковры представляли собой два расписных медальона с волнистой поверхностью, на которых были изображены соединенные между собой медно-рыжие колеса с восемью спицами. На стол тоже приятно было посмотреть – отец сам сколотил его. Это была широкая столешница из вишневого дерева, размером с обеденный стол какого-нибудь английского лорда; почти всю ее поверхность закрывало дымчатое стекло. Исмаилу вспомнилось, как отец работал за столом, аккуратно разложив перед собой папки. На столе лежали ворох исписанных карточек, тонкая лощеная бумага золотистого и белого цвета для заправки в печатную машинку, толстый словарь на подставке, еще более толстая энциклопедия и стоял «Ундервуд», тяжелая печатная машинка черного цвета. Настольная лампа была опущена к самым клавишам; отец с очками на носу сидел, моргая, задумчивый и медлительный, погруженный в мысли, а поток мягкого света изливался на него. На лице отца отражалась доброта, уверенность в себе и упорство; Исмаил повернулся, чтобы взглянуть на него – слева от книжной этажерки висел портрет. Отец сидел в костюме с высоким, жестким воротничком, ему было лет двадцать, не больше, – молодой лесоруб в выходной от работы день. Исмаил понимал, почему отец пошел в лесорубы – тот видел в этом занятии романтическую возвышенность, невероятный героизм, следование промыслу Божьему. Со временем взгляды отца изменились, и все вечера он стал просиживать за книгами. Зачитавшись за полночь, он проваливался в сон, в то время как другие парни пили напропалую. В свободное время отец занимался самообразованием, с упорством, достойным Горацио Алджера[38], откладывал деньги, начал издавать собственную газету, потом воевал, вернулся домой и зажил дальше, все время двигаясь вперед. Собственными руками отец построил дом, таская камни с реки и распиливая бревна; когда ему было уже под пятьдесят, он все еще сохранял удивительную силу. Отец с одинаковой охотой писал о заседаниях садоводческого клуба, собраниях школьного комитета, конных выставках или золотой свадьбе; он поступал с текстом как с живой изгородью, удаляя все лишнее, пока не добивался совершенной формы. В статьях, выражавших точку зрения редакции, он всегда горячо выступал за правое дело и очень переживал, если справедливость не торжествовала. Он отдавал себе отчет в ограниченности и серости мира и потому избрал жизнь на острове, со всех сторон окруженном водой, хотя такое местоположение налагало на островитян условия и обязанности, незнакомые жителям на материке. Отец частенько приводил сыну в пример свое излюбленное высказывание: недруг на острове остается недругом навсегда. У него нет возможности смешаться с толпой, переехать туда, где его не знают. Сама островная природа вынуждала островитян следить за каждым своим шагом. Никто не играл беспечно на чувствах другого, когда по всей длине бесконечного, не имевшего ни начала, ни конца берега плескались морские волны. Это было и хорошо, и плохо; хорошо потому, что побуждало островитян относиться друг к другу предупредительно, плохо же потому, что так вырождался их дух. Островитяне слишком многое держали в себе, скрывали свои мысли, переживания, боясь открыться другому. Люди основательные, внимательные к другим, на каждом шагу скованные формальностями, они вели замкнутый образ жизни, неспособные к истинно глубокому общению. Они не могли выражаться свободно, потому что жили на маленьком пятачке суши, а вокруг была вода, простиравшаяся бесконечно, и в этой воде можно было легко утонуть. Они жили, затаив дыхание, ступая осторожно, с оглядкой, и это не могло не сказаться на них, сделав непритязательными и немногословными, хорошими соседями.

Отец признавался, что и любит их всем сердцем, и испытывает к ним неприязнь. Но разве такое вообще возможно? Отец верил во все лучшее, что есть в его соседях-островитянах, и надеялся на Господа, направляющего их на путь истинный, но в то же время знал, как легко воспламеняются ненавистью людские сердца.

И вот теперь Исмаил понял, как пришел к тем же убеждениям. Он вдруг почувствовал связь с отцом: он так же, как и отец, сидит в этом кресле с высокой спинкой и так же, как и он, размышляет.

Исмаил вспомнил, как однажды ходил с отцом во время клубничного фестиваля; отец делал снимки и беседовал с победителями фестиваля. В три часа дня солнце уже висело за стойкой ворот футбольного поля, на котором играли школьники. Перетягивание каната, прыжки в мешке, «трехногий забег» уже кончились, на всех напало оцепенение. Кое-кто из мужчин спал, лежа на траве и накрыв лицо газетой. Многие переели и теперь сидели с тяжестью в животе, сморенные солнцем, пронзительные лучи которого ярко светили над фестивальными площадками. В воздухе еще висел запах жаренного на гриле лосося, только уже резковатый и отдававший горчинкой из-за долго тлеющих ольховых листьев; он невидимой завесой распространился над притомившимся от гуляний людом.

Исмаил с отцом миновали палатки, где торговали песочным печеньем, попкорном в пакетиках и запеченными в карамели яблоками, и дошли до клубники. Отец остановился и сфотографировал ягоды – гвоздь фестиваля; глядя в объектив, он в то же время не прекращал беседу.

– Мистер Фукида, – обратился он к японцу, – рекордный год для клубники! Как цена, держится?

Мистер Фукида, пожилой, жилистый фермер в спецовке и шапочке с козырьком, отвечал на слишком правильном английском:

– Да, цены очень хорошие. Цены даже отличные, ягоды покупают нарасхват. Миссис Чэмберс только что купила у меня шестнадцать корзинок.

– Надо же! – удивился отец. – Шестнадцать, значит. Наверняка придется помочь с сортировкой. Мистер Фукида, вас не затруднит встать чуть левее? Получится отличная фотография: вы и ваши превосходные ягоды.

Исмаил вспомнил, как выглядел мистер Фукида – у того почти не было видно глаз. Веки смыкались, оставалась лишь узенькая щелочка, откуда иногда сползала едва заметная слезинка. Стекая вдоль морщин, слезинка в конце концов превращалась в испарину на скуле; скулы были единственными выступами на плоском лице японца. От мистера Фукида пахло имбирем и луком, а когда он улыбался, обнажая огромные, как валуны на пляже, зубы, отдавало еще и чесночным порошком.

– Да, миссис Чэмберс сварит неплохое варенье, – сказал отец просто, нисколько не гордясь. Он покачал головой, искренне восхищаясь обилием великолепных ягод; клубника была выставлена в неглубоких широких корзинах; крупная, налитая, спелого бордового цвета и душистая, она олицетворяла собой воистину царское изобилие. – Такую не стыдно и королеве поднести, – оценил отец. – Снимаю перед вами шляпу, мистер Фукида.

– Хорошая земля, частые дожди, много солнца и шестеро детей.

– Да нет, мистер Фукида, вы не открываете главный секрет. Я тоже пробовал заняться клубникой, даже несколько раз, и условия были те же.

– Побольше детей, – ответил мистер Фукида и широко улыбнулся, сверкнув золотыми коронками. – Побольше детей – вот и весь секрет. Вот что важно, мистер Чэмберс.

– Что ж, мы старались, видит Бог, – ответил отец. – Но наш Исмаил… он двоих парней стоит! Что там, троих! Мы на него так надеемся.

– Конечно, – закивал мистер Фукида. – И мы верим, что его ждет большое будущее. Он весь в вас, такой же сильный. Ваш сын – отличный парень, мистер Чэмберс!

Исмаил поднялся по истертым ступеням лестницы к себе в комнату и, порывшись в коробке, откопал руководство по управлению лодками. В книге был заложен конверт с обратным адресом Кенни Ямасита, с наклеенной вверх ногами маркой, надписанный изящным почерком Хацуэ. И с ним письмо на рисовой бумаге; бумага напоминала ломкие листья зимой, приходя в негодность после стольких лет. Одной руки достанет, чтобы сжать письмо Хацуэ, мгновенно превратив его в труху, навсегда уничтожив. «Я не люблю тебя, Исмаил… В тот последний раз в дупле кедра, когда мы были близки, я вдруг ясно осознала, что все не так, все неправильно. Я поняла, что мы не должны быть вместе…»

Он стал читать письмо во второй раз, приближаясь к последним словам: «Исмаил! Пусть у тебя все будет хорошо. Ты человек великодушный, мягкий и добрый, я не сомневаюсь, что в жизни ты многого добьешься, но я прощаюсь с тобой. Мы должны расстаться, и пусть каждый живет своей жизнью, пусть двигается вперед».

Однако из-за войны, потерянной руки и всего остального его душа порядком измельчала. И в жизни он вовсе никуда не продвинулся. Ничего значительного он не добился, так… строчит заметки о строительстве дорог, заседаниях садоводческого клуба, спортивных состязаниях среди школьников. Вот уже четыре года жизнь его идет своим чередом, он заполняет полосы газеты словами, выбирая надежные, проверенные темы, печатает расписание движения парома, таблицы приливов-отливов, всякого рода объявления. Может, об этом говорили ее глаза в те редкие моменты, когда она смотрела на него, может, он пал в ее глазах, не оправдав высоких ожиданий. Исмаил перечитал письмо еще раз и понял, что когда-то Хацуэ восхищалась им. И это восхищение чем-то таким, что в нем было, осталось даже тогда, когда она уже не любила его. И это что-то, эту частичку себя он с годами растерял.

Исмаил положил письмо обратно в коробку и спустился вниз. Мать спала, чуть слышно похрапывая – из глотки доносилось какое-то клокотание. В отсвете лампы, горевшей в коридоре, мать казалась очень старой; она лежала на подушке щекой, ночной колпак съехал ей прямо на лоб. Лицо матери было испещрено морщинами, и, глядя на них, Исмаил почувствовал, до чего же будет тосковать, когда матери не станет. Неважно, сходятся они в вопросах веры или нет. Важно только то, что она его мать и не отказалась от своего сына, а по-прежнему любит его. Исмаил подумал, что все это время приезжал к ней не только из чувства сыновнего долга, но и по зову собственного сердца. Сколько же лет он пытался уверить себя в обратном! Воображая, будто ее смерть – а ведь однажды мать уйдет, оставит его одного в этом мире – не причинит ему больших страданий.

Исмаил надел пальто и вышел на улицу, зашагав под россыпью звезд. Ноги сами повели его к зарослям кедров; очутившись под шатром веток, он вдохнул прежний, знакомый из детства аромат и свежесть недавно выпавшего снега. Здесь, под деревьями, он был чистым и нетронутым. Снег лежал на ветках кедров, а выше виднелось декабрьское, без единого облачка небо с ледяными точками звезд. Исмаил шагал привычной дорогой туда, где тропинка выходила на пляж, где летом цвела стена жимолости, сплетаясь с морошкой и диким шиповником; потом срезал путь по лощине с укрытыми снегом папоротниками и оказался перед тем самым дуплистым кедром.

Исмаил залез ненадолго внутрь, поплотнее запахнув пальто. Он прислушался к окружающему миру, приглушенному снегом; не было слышно ни единого звука. Вокруг стояла звенящая тишина, и он вдруг понял, что это больше не его место, он больше не помещается в дупле. Дерево должны найти другие, гораздо моложе его, и сделать его местом своих тайных свиданий. Так же, как когда-то они с Хацуэ. Может, от них оно отведет беду, спасет от того, что он, Исмаил, теперь видел совершенно отчетливо: в мире безмолвно, холодно и пусто, и в этом его невероятная красота.

Он вылез из дупла, зашагал по лесу и вышел на клубничные поля семьи Имада. Идти между рядов было легко, он шел, а снег искрился в отсветах луны. Наконец он взошел на крыльцо, зашел в гостиную, где ни разу не был, и сел с Хацуэ, ее матерью и отцом. Хацуэ сидела рядом, совсем рядом, в ночной рубашке и накинутом поверх старом халате отца, ее волосы струились волнами по спине и доходили до поясницы. Он сунул руку в карман и достал листки с маяка. А потом прочитал им скоропись и объяснил, почему пришел в половине одиннадцатого, зачем хочет поговорить с Хацуэ, когда прошло столько лет.

Глава 32

Позвонить судье Филдингу не было никакой возможности – телефоны молчали по всему Южному пляжу. Поэтому они вчетвером, сидя с чашками зеленого чаю в руках, тихо разговаривали под треск и гудение пузатой печки в углу. Говорили о процессе над Кабуо, единственной существующей для них теме вот уже столько дней. Было поздно, в комнате разливалось тепло, а за окном все замерзло, омытое лунным светом. Исмаил, раньше писавший о судебных процессах в Сиэтле, утешил Хацуэ и ее родителей, заверив их, что с такими записями судья Филдинг объявит пересмотр дела.

Хацуэ вспомнила, что шериф, давая показания, упомянул опрокинутую кружку на полу рубки. Это значит, сказала Хацуэ, что шхуну Карла Хайнэ качнуло волной от грузового корабля. А раз Карл так и не поднял кружку, то эта же волна сбросила и его самого. Значит, суд над Кабуо должен быть прекращен.

Мать заметила дочери, что сам по себе разлитый кофе еще ничего не доказывает. Отец согласился с ней, прибавив, что кроме разлитого кофе должно быть что-то еще. Кабуо предъявлено слишком серьезное обвинение; чтобы избежать тюрьмы, понадобится нечто гораздо более существенное, чем опрокинутая кружка.

Фудзико осторожно подлила Исмаилу чай и спросила, как поживает его мать. Фудзико сказала, что всегда была высокого мнения о всей их семье. И похвалила газету Исмаила. Сходив за тарелкой с печеньем, она предложила ему взять хотя бы одно. Потом захныкал ребенок Хацуэ – до них отчетливо донесся его плач, – и Фудзико ушла.

В полночь Исмаил засобирался; он пожал руку Хисао, сказал спасибо за чай и попросил поблагодарить ушедшую Фудзико. Хацуэ проводила его до крыльца; она стояла в сапогах, в старом отцовском халате, засунув руки глубоко в карманы. Изо рта ее вырывались клубы пара, заслоняя лицо.

– Исмаил, – сказала она, – я так благодарна тебе!

– Знаешь, – ответил он ей, – когда ты состаришься и станешь вспоминать прошлое, вспомни обо мне, хотя бы ненадолго. Я…

– Да, – ответила Хацуэ. – Я вспомню.

Она подошла к нему ближе и, не вынимая рук из карманов, поцеловала, едва коснувшись щеки.

– Найди себе девушку, Исмаил, и женись на ней, – сказала она ему. – Заведи детей. Живи.

Утром, без десяти семь, мать разбудила Исмаила, сказав, что в кухне его дожидается жена подсудимого. Исмаил встал, плеснул в лицо холодной водой, оделся и почистил зубы. Когда он спустился, мать стояла у плиты, а Хацуэ сидела за столом, отпивая кофе. Он увидел ее и тут же вспомнил тот легкий поцелуй.

– Может, я выйду? – спросила мать. – А вы поговорите.

– Мы пойдем в кабинет, – ответил Исмаил. – Вы согласны, миссис Миямото?

– Возьми кофе, – сказала ему мать. – Я сейчас заварю тебе.

Они прошли в кабинет; Исмаил шел впереди. Забрезживший рассвет, едва видневшийся сквозь заиндевевшие окна, начал окрашивать небо в морозные оттенки оранжевого, растекаясь высоко и далеко над соленой водой. Рододендроны пригнулись под тяжестью снежных шапок; с карнизов свисали сосульки. Все вокруг застыло, охваченное белым безмолвием.

Хацуэ заплела длинную толстую косу; ее черные волосы блестели. Она была в шерстяном свитере грубой вязки, темно-синих брюках и рыбацких сапогах, доходивших до середины икр. Хацуэ стояла и смотрела на портрет отца Исмаила, совсем молодого, когда тот еще был лесорубом.

– Ты так похож на него, – сказала Хацуэ. – Мне всегда так казалось. Особенно глаза похожи.

– Но ведь ты не для этого шла в такую темень по сугробам, – ответил ей Исмаил. – Зачем же тогда?

– Я всю ночь думала, – сказала Хацуэ. – Ты помнишь, что говорил Кабуо во время дачи показаний? Что у Карла был фонарь, закрепленный на мачте. Огни не горели, и он повесил ручной керосиновый фонарь.

Хацуэ потерла ладони.

– Вот что я думаю, – продолжала она. – Если фонарь все еще там, на мачте, выходит, что аккумулятор у Карла и в самом деле сел. Как и говорил Кабуо. Значит, у Карла действительно не горели огни и он вывесил фонарь. Разве это ни о чем не говорит?

Исмаил сел на край отцовского стола и потер подбородок, раздумывая. В отчете шерифа, насколько Исмаил помнил, о керосиновом фонаре, привязанном к мачте шхуны Карла, ничего не было. Но ведь шериф мог и упустить такую деталь. В любом случае не помешает проверить.

– Ладно, – решил Исмаил. – Поехали в город. Убедимся сами.

Они ехали в «крайслере» Исмаила по слепяще-белой заснеженной дороге, то тут, то там украшенной надломленными или упавшими зелеными ветками кедров и гемлоков. Буран прошел; неподалеку от улицы Лундгрена, на гребне холма, стояли дети с санками и камерами и глядели вниз, в овраг, окруженный тонкоствольными ольхами и зарослями низкорослого, без листвы клена. Исмаил повернул на дорогу, ведущую к Индейскому холму, они проехали клубничные поля семьи Масуи, потом коровник с дойными коровами Торсенов и курятники Пэтси Ларсен. Хацуэ, положив рукавицы на колени, протянула руки к обогревателю.

– Сначала надо повидать Кабуо, – сказала она. – Надо все ему рассказать. Я хочу, чтобы он увидел эти записи.

– Присяжные собираются в восемь, – напомнил ей Исмаил. – Если успеем осмотреть шхуну Карла, приедем в суд во всеоружии. И дело закроют.

Хацуэ долго молчала, глядя на него. Смотря пристально, она отвела косу, положив ее на грудь.

– Ты знал об этом грузовом корабле? – наконец спросила она. – Ты ведь знал, так?

– Вчера узнал, – ответил Исмаил. – И весь день думал, как поступить.

Хацуэ на это ничего не ответила; он посмотрел на нее.

– Прости, – сказал Исмаил. – Хотя как такое можно простить?

– Нет, я тебя понимаю, – ответила Хацуэ. – И кивнула, потом потерла руки и глянула в окно на окрашенный солнцем снег: – Кругом так чисто! И так красиво!

– Да, – согласился Исмаил.

В отделении они разыскали шерифа; он склонился над столом, сидя рядом с электрическим обогревателем. Когда Арт увидел, как они вместе вошли к нему, он бросил ручку на край стола, встал и прикрыл глаза ладонью.

– Ну-ка… дайте угадаю… – сказал он. – Вы ко мне явно по делу.

Хацуэ вынула отчет береговой охраны, развернула листки и положила на середину стола.

– Это нашел мистер Чэмберс, – пояснила она. – Вчера вечером он показал их мне.

– И что же?

– Грузовой корабль, – ответил Исмаил. – В ночь, когда погиб Карл Хайнэ, через Судоходный канал прошел грузовой корабль, прямо как…

– Шерлоком Холмсом себя возомнил? – усмехнулся Арт. – Так вот… у нас есть причальный конец и окровавленный гафель. А они говорят сами за себя. И больше ничего не надо.

– Послушай, Арт, если ты разбираешь скоропись, взгляни, что здесь написано. По-моему, этого достаточно, чтобы осмотреть шхуну Карла еще раз. Вдруг упущено что-то важное. На что указывают эти записи.

Арт кивнул ему, коротко кивнул Хацуэ, сел за стол и взял листки.

– Ну, скоропись-то я разобрать смогу, – сказал он.

Исмаил и Хацуэ наблюдали, как он читает про себя. Шериф успел разобрать половину, когда вошел Абель Мартинсон в высоких, до колена, сапогах и утепленной армейской куртке, капюшон которой, подбитый мехом, плотно обхватывал голову, оставляя только багровый нос и щеки.

– Телефоны заработали, – объявил он шерифу. – Пол-острова уже подключили всего полчаса назад. Наладили связь в городе и к югу от нас, до самого маяка.

– Слушай, Абель, – отозвался шериф, – едем к докам консервного завода, где склад Сомменсена. Возьмем с собой Исмаила; миссис Миямото пусть пока подождет в кафе. Вы там посидите, закажите себе завтрак, – обратился он к Хацуэ, – потому что вам с нами нельзя, вы – лицо заинтересованное. Достаточно уже и того, что эти бумаги оказались у вас. А мне такое не по нраву.

– Да нет же, это все я, – вступился Исмаил. – Я нашел бумаги. Миссис Миямото не имеет к этому никакого отношения.

– Все равно, – не соглашался шериф. – Вы, миссис Миямото, посидите в кафе. Закажите себе яичницу или там газеты почитайте. В общем, займитесь пока чем-нибудь.

Абель подышал на замок, висевший на складе Сомменсена, заплесневелом сарае, сбитом из пропитанных креозотом досок больше пятидесяти лет назад. Даже после снежного бурана в нем пахло солью, дегтем, чуть дизельным топливом и гниющей древесиной. Другой стороной сарай выходил на воду; шхуны заплывали в него, их чинили, и они снова выплывали. Жестяная крыша защищала строение от островных дождей, внутри были две лебедки, строительные леса и широкие причалы – в таком помещении удобно передержать шхуну зимой, подремонтировать ее. Последние два с половиной месяца сарай у Арве Сомменсена арендовало полицейское управление – в нем стояли рядом «Сьюзен Мари» и «Островитянин». Сарай оставался заперт, и время от времени Абель, у которого был ключ, наведывался в него для проверки. Он заверил всех в том, что с семнадцатого сентября на шхунах никто ничего не трогал, все осталось в целости и сохранности.

Абель открыл ворота со стороны, выходящей на воду, и в помещение хлынул мглистый дневной свет. Исмаил тут же глянул на мачту «Сьюзен Мари», пройдясь по всей длине поперечного бруса. Никакого фонаря не было.

Они поднялись на борт, зашли в рубку. Исмаил стоял на пороге, а шериф водил фонариком, выхватывая сигнальный буй в кожухе рядом с нактоузом, койку, руль, аккумуляторное гнездо.

– Слушай, Арт, – сказал шерифу Исмаил, – когда ты давал показания, то говорил про какую-то кружку на полу? А где именно она валялась? Ты, случаем, не помнишь?

– Это я поднял ее, – отозвался Абель. – Да вот здесь она и лежала, прямо посередине рубки.

– А остальное? Только кружка валялась?

– Вот как вы сейчас видите, так оно и было, – ответил Абель. – Мы ничего не трогали, я только кружку поднял. Так, машинально – валяется, ну я и поднял. Знаете, терпеть не могу беспорядок. И ничего с этим не поделаешь.

– А ты поделай, поделай в следующий раз, – предупредил его Арт. – Мы ж расследование ведем, так что, будь добр, не трогай. Ни-че-го.

– Хорошо, не буду, – виновато ответил Абель.

– Эта кружка… – задумчиво произнес Исмаил. – Кружка на полу… А что, если шхуну качнуло волной? Вдруг…

– Других-то доказательств нет, – перебил шериф. – Раз такой здоровый мужик упал за борт, значит, должно быть что-то еще, кроме кружки с разлитым кофе. А здесь все чисто.

Они вышли из рубки и остановились у левого борта; Исмаил водил фонариком вверх-вниз по мачте.

– А насчет фонаря? – спросил он Арта. – Миямото рассказывал, что Карл вешал фонарь на мачту. Вы, ребята, тут, случаем, фонарь не снимали?

– А посветите вон туда, – показал Абель. – Ага, прямо над брусом.

И направил свой фонарик; два луча выхватили мачту. Стали видны обрывки бечевки, обвязанной вокруг мачты; свободные концы из десяти – двенадцати «восьмерок» болтались, срезанные под углом.

– Вот где висел фонарь! – воскликнул Исмаил. – Карл вывесил его, потому что огни не горели.

– Да не снимали мы никакой фонарь, – оправдывался Арт. – О чем вы?

Абель влез на крышу рубки, оперся ногой на обтекатель и снова направил на мачту сноп света.

– А мистер Чэмберс прав! – крикнул он с крыши.

– Тогда вот что, – решил Арт, – давай, Абель, забирайся наверх. Поднимись и осмотри там все как следует. И ничего не трогай. Понял?

– Понял, – отозвался Абель, убирая фонарик в карман. – Только вы меня подсадите, а то сам я не смогу.

Шериф помог Абелю, и тот резво поднялся вверх, к балке. Обхватив ее одной рукой, он повис, раскачиваясь вместе с судном, а другой рукой полез в карман за фонариком.

– Тут вроде как следы ржавчины… на веревке этой… – всмотрелся Абель. – Похоже, от ручки фонаря.

– Еще что-нибудь есть? – спросил шериф.

– Видно, что веревка обрезана, – отвечал Абель. – Ножом. А вот… а вот что-то такое на мачте… на пятно крови похоже.

– Рука, – догадался Исмаил. – Он же ее порезал. В отчете коронера об этом говорится.

– Кровь на мачте и на брусе, – продолжал Абель. – Пятно небольшое, но похоже на кровь.

– Точно, из руки, – повторил Исмаил. – Он порезал руку, когда выбивал фланец. Потом попробовал завести двигатель. И полез на мачту снять уже ненужный фонарь.

Абель скатился по мачте вниз, тяжело приземлившись:

– Ну, и что?

– А вот что, – ответил Исмаил. – Вспомните отчет Горация. Он нашел в кармане Карла челнок со шнуром, а у пояса – пустые ножны. Помнишь, Арт, как коронер говорил об этом? Что ножны были без ножа и расстегнутые? Челнок со шнуром и пустые ножны. Я…

– Значит, Карл полез снять фонарь, – предположил Абель. – Тут прошел этот корабль и сбросил его с мачты. Нож и фонарь отправились вместе с ним – за борт. Их ведь так и не нашли. Вот, а потом…

– Ну-ка сбавь обороты, не гони, – притормозил помощника шериф. – Думать мешаешь.

– Карл обо что-то ударился, – продолжал Абель. – Волна от корабля качнула шхуну, шхуна накренилась, он свалился, ударился головой и упал за борт.

Через десять минут на планшире по левому борту, как раз под мачтой, они разглядели трещину. В которой застряли три волоска; шериф вытащил их карманным ножом и положил в отделение портмоне, рядом с водительскими правами. Все трое посмотрели на волоски, не говоря ни слова.

– Отнесем их Горацию, – решил наконец Арт. – Если окажется, что они и впрямь с головы Карла, придется судье объявить пересмотр дела.

В десять часов судья Филдинг закрылся в своем кабинете с Элвином Хуксом и Нельсом Гудмундсоном. В десять сорок пять присяжным было объявлено, что они освобождаются от своих обязанностей, что обвинение с подсудимого снимается, поскольку открылись новые обстоятельства. Самого подсудимого тут же освободили, и он вышел из камеры без наручников; выйдя, он сразу же обнял жену и поцеловал, долго не выпуская из объятий. Исмаил снял поцелуй, глядя на них в объектив фотоаппарата. А потом уехал к себе в офис, включил отопление и заправил в печатную машинку лист бумаги. А заправив, уставился на нее.

Исмаил попытался представить, как все было на самом деле. Закрыв глаза, он сделал над собой усилие.

В ночь с пятнадцатого на шестнадцатое сентября «Сьюзен Мари» замерла на воде – болты в кронштейнах генератора расшатались. Карл оказался один посреди густого тумана, заглохшую шхуну понемногу относило. Карл, слишком гордый, чтобы сигналить гудками, наверняка проклинал такое невезение. Потом зажег два фонаря, сунул челнок с бечевкой в задний карман и в скользкой прорезиненной робе забрался на мачту, таща на себе фонарь. Бечевкой, которой обычно латал сеть, он привязал фонарь к мачте; фонарь держался крепко, но Карл на всякий случай навязал еще несколько «восьмерок» и в конце крепко затянул. Он подумал, что в таком тумане фонарь вывешивать бесполезно, однако подкрутил фитиль, делая пламя поярче. Потом Карл стоял в кубрике, прислушиваясь, а вокруг был обложной туман.

Чуть погодя Карл, наверное, взял другой фонарь, достал из ящика с инструментом гаечный ключ и решил подтянуть ремни генератора. Может, он даже чертыхался вполголоса, не понимая, как же это недоглядел, не проверил, как попал в такую передрягу (которой вполне мог избежать). И это он, Карл, гордившийся своим опытом и сноровкой в море! Он затянул болты потуже, надавил на них большим пальцем, а потом вышел на палубу и, перегнувшись через планшир по левому борту, снова прислушался. Вдруг раздастся гудок шхуны из тех, что уходили с отмели? Но слышно было лишь легкий плеск воды о борта судна, относимого течением к востоку. Карл в одной руке держал фонарь, а другой сжимал пневматический звуковой сигнал. Что-то мешало ему подать гудок; он долго – может, час, а может, дольше – раздумывал, стоит ли дать о себе знать. А еще думал о том, зашла ли в сеть рыба. И как раз услышал неподалеку гудок: кто-то сигналил в тумане. Карл прислушался. Гудок прозвучал шесть раз, с каждым разом все ближе; Карл засек время между гудками, и вышла одна минута. Он высчитал расстояние и, когда шхуна находилась уже в ста ярдах, отозвался одним коротким гудком.

Шхуны встретились посреди тумана: в трюме «Островитянина» было полно рыбы, темная «Сьюзен Мари» безжизненно покачивалась на волнах, освещаемая одним только фонарем на мачте. Ее хозяин стоял на носу, выставив подбородок. Кабуо бросил причальные концы, которые Карл ловко, не задумываясь, обмотал вокруг палубных стопоров. Аккумулятор перешел из одних рук в другие, но оказался слишком большим, и Карлу пришлось выбить фланец. Он рассек себе ладонь, испачкав ручку гафеля со шхуны Кабуо. Зашел разговор о земле, и рыбаки в конце концов договорились. После чего Кабуо отплыл, растворившись в ночи.

Может, Кабуо потом даже думал, что ему здорово повезло встретиться с Карлом при подобных обстоятельствах. Может, он решил, что это как раз та самая удача, которая была ему так нужна. То, о чем он так мечтал, теперь было совсем близко, он даже представил себе поля клубники, ряды приподнятых грядок, аромат созревающих ягод, детей, Хацуэ, свое счастье. Старший сын, правнук самурая и первый в семье Миямото, кто стал полноправным американцем, родившись в Америке и приняв ее сердцем, он не изменил себе, не отказался от притязаний на землю, по праву принадлежавшую семье, по праву человека, которое больше ненависти, или войны, или какой-нибудь ничтожности.

Так думал Кабуо, радуясь неожиданной удаче и представляя ароматную клубнику, в то время как плыл в ночном тумане. До него доносились низкие, едва слышные стоны маяка и все усиливавшиеся паровые свистки «Западной короны». А на полмили к юго-западу от «Островитянина» находилась «Сьюзен Мари»; Карл стоял в дверях рубки и прислушивался к тем же самым паровым свисткам, долетавшим теперь сквозь туман. Он заварил себе кофе и, поставив чайник на место, стоял с кружкой в руке. Сеть оставалась в воде, растянутая, насколько это было возможно. Теперь на шхуне горели все огни, вольтметр показывал тринадцать с половиной, «Сьюзен Мари» шла ровно и быстро, с прожектором, слегка размытым в тумане. Было без двадцати два – достаточно времени, чтобы наловить рыбы, а кофе не даст ему заснуть.

Карл, конечно же, слышал в эфире радиста с маяка и штурмана грузового корабля, который вдруг решил сделать резкий поворот и пройти в районе отмели Судоходного канала. Карл вслушался, но шум двигателя заглушал все остальные звуки, и шхуну пришлось остановить. Он снова вслушался. Наконец раздался очередной паровой свисток, на этот раз уже отчетливей – корабль явно приближался. Карл стукнул кружкой по столу. Он вышел из рубки, понимая, что придется встретить волну от корабля, которая пройдет прямо через его шхуну; ему казалось, что все обойдется и незачем бегать по палубе сломя голову.

Вот только фонарь на мачте. Огромная волна расколотит его вдребезги; наверняка именно такая мысль пришла Карлу в голову.

Так он и поплатился за свое стремление к идеальному порядку. Он поплатился, потому что от матери унаследовал прижимистость, чересчур бережливое отношение к вещам. Шхуна дрейфовала, «Корона» шла мимо, и Карл прикинул, что меньше чем за тридцать секунд успеет влезть по мачте. И сохранит фонарь. А что же риск? Но разве кто думает о том, что с ним может произойти несчастный случай?

И вот Карл полез на мачту, потому что это был Карл, сын своей матери, по натуре человек аккуратный, сумевший спастись с тонувшего «Кантона», а значит, не боявшийся несчастных случаев в открытом море. Пока он лез, у него открылся порез на руке. Он ухватился за поперечный брус и, вслушиваясь, достал с пояса нож. Снова раздался свисток корабля, а затем и низкое гудение двигателей по левому борту, такое близкое, что Карл даже удивился. Он разрезал «восьмерки», которые навязал всего несколько часов назад. Фонарь оказался у него в руке; Карл защелкнул лезвие ножа.

Видимо, в призрачном тумане он даже не заметил стену воды, шедшую от «Короны». Она вдруг показалась из тумана, вскипев под «Сьюзен Мари» так, что кружка, стоявшая на столе в рубке, опрокинулась на пол. Мачта накренилась под углом, достаточным для того, чтобы оторвать человека, висевшего на ней и не вполне понимавшего происходящее, не чувствовавшего скорой смерти. Пораненная рука соскользнула с мачты, прорезиненная роба тоже не удерживала, руки сорвались, выпуская фонарь и нож, и Карл упал, сильно ударившись о планшир по левому борту. Череп над левым ухом оказался пробит, грузное тело Карла съехало в воду, и затекшая в наручные часы вода остановила стрелки в 1:47. «Сьюзен Мари» колыхалась еще добрых пять минут, и, когда наконец замерла, перестало мотаться и тело ее хозяина, заплывшее в сеть. Оно зависло там, посреди морского свечения, вбирая в себя свет и покачиваясь, а ярко освещенную, безмолвную шхуну относило в тумане течением.

Стена воды двигалась дальше. Она на большой скорости прошла полмили, а потом собралась под «Островитянином»; Кабуо почувствовал ее. Волна продолжила путь, не встретив больше на своем пути никаких препятствий, и разбилась о берег острова Лангидрон; было почти два часа ночи. В тумане снова прозвучали свисток корабля и сигнал диафона с маяка. Туман был густым, как вата; Кабуо, вытравив сеть, сидел с выключенной связью. Он сходил за запасным причальным концом – прежний остался на шхуне Карла. Может, он присел, завязывая конец в булинь, и в это самое время до него донесся паровой свисток проходящего корабля, низко стелившийся по воде. Наверное, посреди густого тумана свисток прозвучал особенно тоскливо, и с каждым разом, по мере приближения корабля, тоска звучала все пронзительнее. Сигналя, судно прошло в северном направлении; Кабуо прислушивался к нему. Может, в этот момент он вспомнил, как отец закопал на территории фермы все те японские вещи, что у них были. А может, он подумал о Хацуэ. О детях и клубничной ферме, которая в свое время перейдет к ним.

Корабль уходил куда-то в восточном направлении. Периодически раздавался его свисток, сопровождаемый сигналом с маяка, звучавшим на тон выше, еще более уныло. Туман приглушал свисток с корабля, и тот казался глубже, как будто шел из потустороннего мира, не свисток, а какофония низких нот, поднимавшаяся из морских глубин. Наконец оба сигнала слились, раздаваясь одновременно, сталкиваясь и порождая разлад. Едва слышные, они через каждые две минуты распространялись над водой, но в конце концов стихли.

Кабуо пришел домой, обнял жену и рассказал о грядущих в их жизни переменах; ночная смена на маяке подходила к концу, Филип Милхолланд сунул листки с отчетом в папку и забылся сном. Они с напарником, Робертом Миллером, спали, не просыпаясь; наступил день. Радисты проснулись и уехали с Сан-Пьедро на другой пост. А шериф пришел с ордером на обыск.

Что ж, подумал Исмаил, склоняясь над машинкой и занося руку над клавишами, так и не удалось заглянуть в душу Миямото Кабуо. Как, впрочем, и в душу Хацуэ. Да и Карла Хайнэ тоже. Душа любого человека остается загадкой, потому что человек обладает свободой воли.

Исмаил занялся статьей и, ударяя по клавишам, вдруг подумал: этот несчастный случай всколыхнул самые отдаленные уголки вселенной – только не людские сердца…

От автора

Я благодарю всех тех, а их немало, кто помог мне написать эту книгу: Майка Хоббса из госпиталя Харборвью в Сиэтле за помощь с эпизодами, связанными с судебной патологией; Фила Маккрудена за то, что брал меня на лов лосося, и за внимательное чтение рукописи романа; Стива Шапиро за полезные замечания в части ловли рыбы жаберными сетями; Леонарда Хаясида за его замечания, тактичные и по делу; Уолта и Милли Вудворд, владельцев и редакторов «Бэйнбридж ревью», за их решимость и твердую убежденность; Энн Рэдвик за помощь в работе с местными источниками; Мюррей Гутерсона и Роба Кричтона за разъяснения судебных хитросплетений; Фрэнка Китамото и Мацудаира Хиса за помощь в сборе информации и беседах с людьми; сотрудников Бэйнбриджского исторического общества за предоставленный архив и музейные экспонаты; работников библиотеки Суззалло, Вашингтонский университет за помощь в работе с библиотечным собранием микрофильмов; капитана Алана Джилла за консультации относительно судов и судоходства, а также замечания по поводу книги; Робин Гутерсон за то, что она в течение всего времени работы над книгой охотно делилась со мной мыслями по поводу сюжета.

Хочу отметить следующие ценные источники, которыми воспользовался: «Маяки» – книгу по истории маяков с иллюстрациями, отлично написанную Дадли Уитни; «Выбор курса, навигация и управление небольшими судами» Чарльза Ф. Чэпмена и «Руководство по судовождению» Брэндта Аймара и Джона Маршалла; «Журнал корабельных катастроф» – иллюстрированную сводку кораблекрушений от Калифорнии до Аляски; «Остров в заливе» Хэйзел Хекман, психологически и культурологически точное изображение островной жизни в штате Вашингтон; замечательную «Аляска блюз» Джо Аптона, дающую точное представление о коммерческой рыбной ловле в прибрежных водах, а также «Отступление на запад» Салли Тисдейл, превосходно описывающую леса Тихоокеанского Северо-Запада.

А также произведения: «Краткая история Второй мировой войны» Джеймса Л. Стоуксбери, «Иводзима» Ричарда Ф. Ньюкома, «Битва за остров» Рафаэля Штейнберга, «Битва в заливе Лейте» Эдвина П. Хойта, «Правильная война» Стадса Теркела, а также «76 часов: вторжение на атолл Тарава» Эрика М. Хэммела и Джона Э. Лэйна; все они произвели на меня неизгладимое впечатление и оказались во многом полезными.

Много мне дали замечательная книга Рональда Такаки «Чужеземцы с другого берега», где повествуется об истории американцев азиатского происхождения, а также романы «Дочь нисэй» Моники Соун и «Через суровые зимы» Кикумура Акэми, в которых с волнующей глубиной показана жизнь двух японо-американских семей до Второй мировой войны, во время нее и после; книга «Присяжные заседатели» Сеймур Уишрам, дающая ясное представление о нашей системе уголовного судопроизводства; «Правосудие в военное время» Питера Айронса, в которой рассказывается о годах интернирования; книга «Японские американцы: от насильственного перемещения до восстановления в правах», отредактированная Роджером Дэниелсом, Сандрой С. Тейлор и Гарри X. Л. Китано; книга «Манзанар» Джона Армора и Питера Райта с фотографиями Ансела Адамса и комментариями Джона Херси; книга «Японский культ спокойствия» Карлфрида Граф фон Дюркгейма, а также книги «Японская чайная церемония» Джулии В. Накамура и «Путь дзэн» Алана В. Уоттса.

Воспользовался я и местными источниками: «Бэйнбридж через бифокальные очки» Элси Франклунд Уорнер; «История Бэйнбриджского острова» Кэти Уорнер; «Они отбрасывают длинную тень» Бэйнбриджского школьного округа; «Ностальгия по саду» Дзюнко Харуи, колонка в «Садовых новостях» Бэйнбриджских садов, а также фотовыставка «Ради детей», устроенная ассоциацией Общества американцев японского происхождения, остров Бэйнбридж.

Прошу прощения, если кого пропустил – это могло случиться лишь по чистейшему недосмотру или ввиду плохой памяти. Всем вам я очень обязан.

© Snow Falling on Cedars © 1994 by David Guterson

© ООО «Эвербук», Издательство «Дом Историй», издание на русском языке, оформление, 2023

Примечания

1

Перевод с итальянского М. Лозинского. – Здесь и далее прим. пер.

2

Племя, жившее на озере Ванкувер (Канада) и северо-западе современного штата Вашингтон.

3

Дорога, сыгравшая важную роль в освоении свободных земель на Западе США в XIX веке.

4

Пожар 1889 года, когда город практически полностью сгорел, но потом был восстановлен.

5

Узкий залив Тихого океана на северо-западе штата Вашингтон.

6

Город на северо-западе штата Вашингтон, к северу от Сиэтла.

7

Вильсон Вудро – 28-й президент США (1913–1921); стал инициатором вступления США в Первую мировую войну.

8

Деревня на северо-востоке Франции, где во время Первой мировой войны американцы начали боевые действия под командованием генерала Першинга.

9

Лесистая территория на севере Франции, где в июне 1918 года проходили тяжелые бои, в результате которых была одержана победа над немцами. Сейчас там находится кладбище с американскими солдатами, павшими в бою.

10

Остров в Тихом океане, где в ноябре 1943-го после тяжелых боев ВМС США одержали победу над японским флотом.

11

Твердая мозговая оболочка (лат.).

12

Соевый творог (яп.).

13

Европеец, белый человек (яп.).

14

Платформа на колесах, на которой размещаются декорации, фигуры и т. д. во время праздничных шествий.

15

Тодзё Хидэки (1884–1948) – японский генерал и политик. На Токийском процессе Тодзё судили как военного преступника и признали виновным по всем пунктам обвинения. Был приговорен к смерти и повешен.

16

Красивые (яп.).

17

Человек, профессионально занимающийся сватовством (яп.).

18

Съедобный морской моллюск.

19

Ракообразные.

20

Разновидность съедобного моллюска, похожего на «земляной хвост».

21

Здесь: целой толпой (фр.).

22

Одно из самых сенсационных преступлений в истории США, когда был похищен полуторагодовалый ребенок, которого, несмотря на выплаченный выкуп, так и не удалось спасти.

23

Крупнейший экономический кризис, охвативший США в 1929 году и продолжавшийся несколько лет. Стране удалось оправиться от последствий только к началу Второй мировой войны.

24

Практикующий традиционные воинские искусства (яп.).

25

Особое место для занятий воинскими искусствами (яп.).

26

Необходимая степень мобилизации психических сил (яп.).

27

Девиз правления императора Муцухито (1868–1912), восстановившего императорскую власть путем свержения сёгунов – феодальной знати. В результате реставрации Мэйдзи началась модернизация Японии.

28

Бег парами (игра, в которой нога одного бегуна связана с ногой другого).

29

Болотный ревень (яп.).

30

Новая Зеландия.

31

Катер модели «Хиггинс».

32

Авиабомба с настильным разлетом осколков.

33

Назван по имени японского конструктора.

34

Американец японского происхождения, чьи родители эмигрировали в США, американец второго поколения.

35

Линия обороны немецко-фашистских войск.

36

По названию г. Рэйнир в окрестностях Сиэтла.

37

Пик отлива, когда море отступает.

38

Горацио Алджер (1832–1899) – бывший священник, автор посредственных с литературной точки зрения романов, однако в свое время популярный. Его герой, чистильщик сапог, благодаря честности и упорному труду становится богачом.

Content

Дэвид Гатерсон
Снег на кедрах

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

От автора

Примечания