Дэвид Хоупен

Пардес

Матери и отцу: на их любви стоит мой мир

Четверо вошли в Пардес: Бен-Азай, Бен-Зома, Ахер и рабби Акива. Бен-Азай глянул – и умер; о нем Писание говорит: “Дорога́ в глазах Господа смерть тех, кто предан Ему”. Бен-Зома глянул – и повредился в уме, и о нем Писание говорит: “Мед нашел ты – ешь в меру, а то пресытишься им и его изрыгнешь”. Ахер – порубил посадки; рабби Акива вошел в мире и вышел в мире.

Вавилонский Талмуд (Хагига, 14б)

Уйти во тьму, угаснуть без остатка,

Не знать о том, чего не знаешь ты,

О мире, где волненье, лихорадка,

Стенанья, жалобы земной тщеты;

Где седина касается волос,

Где юность иссыхает от невзгод,

Где каждый помысел – родник печали,

Что полон тяжких слез;

Где красота не доле дня живет

И где любовь навеки развенчали.

Джон Китс. “Ода соловью”[1]

David Hopen

THE ORCHARD

Copyright © 2020 by David Hopen

Книга издана при содействии Brandt & Hochman Literary Agents, Inc. и Литературного агентства Эндрю Нюрнберга

© Юлия Полещук, перевод, 2022

© “Фантом Пресс”, издание, 2023

Пролог

– Трагедия мертва?

Вот о чем я спросил миссис Хартман, когда все закончилось, мне тогда не давали покоя любые роковые ошибки, кроме собственных.

Она не уточнила, почему меня это интересует. Попросила лишь сформулировать, что такое трагедия. Я ответил, что это невозможно: трагедия – не философия, ее не сформулируешь, ее можно только почувствовать.

Миссис Хартман покачала головой.

– Возвышенная грусть, – сказала она. – Вот что такое трагедия.

Я раздумывал об этом в ту ночь, в самые последние мгновения, стоя бок о бок с Эваном и Амиром перед полицейскими, пожарными машинами, телами погибших. На перепачканном сажей лице Эвана застыло странное выражение.

– Интересно, видит ли это Ноах, – печально и тихо проговорил он.

После всего, что было в наш последний учебный год, я почему-то вдруг расплакался от того, как он это произнес. Если это не возвышенная грусть, подумал я, тогда что же.

– Ну как, мистер Иден? – Миссис Хартман моргнула. – Умерла она с греками?

– Нет, – ответил я. – Вряд ли.

Август

В путь, друзья.

Еще не поздно новый мир искать.

Альфред Теннисон. “Улисс”[2]

Первые семнадцать лет моей жизни прошли в Бруклине. С детского сада по одиннадцатый класс – туманные доисторические годы – я посещал маленькую ешиву “Тора Тмима”, перевод названия которой, “Тора совершенна”, был нашим кредо. Занимались в школе только мальчики, в каждой ступени по тридцать учеников в черно-белой форме, – правда, “образованием” это можно назвать с натяжкой, скорее, пародией на него. Раввины говорили только на идише и наотрез отказывались преподавать все, хоть как-то связанное с эволюцией. Бывшие хиппи, вырванные с улиц, неспособные найти работу в обычной школе, распинались перед нами о правах и обязанностях граждан. Уроки математики оборвались в девятом классе: мистер Альварес, единственный компетентный учитель, решил, что сыт по горло нашей чудесной страной, и вернулся в Аргентину. Тора была совершенна, наше образование – нет.

Впрочем, общину это ничуть не смущало. Все прекрасно понимали, что это в первую очередь ешива и лишь во вторую – школа, и главная ее цель – “неуклонное развитие учеников, которые должны стать современными знатоками Торы”, ну и, если останется время, нахвататься в светских предметах. Большинство выпускников годами бесцельно скитались по стране, учились то в одном, то в другом бейт-мидраше[3], там, где некогда занимались их отцы, где почетным меценатом числился троюродный дядя, – да, в общем, везде, где им предлагали ночлег. О колледже никто не задумывался. Я лишь теперь понимаю, что это и есть прекрасная жизнь.

Мои родители жили как все – по крайней мере, тогда. Отец работал бухгалтером в маленькой местной фирме – таких, пожалуй, в общине было меньшинство, остальные отцы день-деньской изучали или преподавали Тору. Но, несмотря на это, мой отец считал себя образованным человеком, любил напомнить мне, что мой дед был довольно-таки известным в Уильямсбурге раввином из рода талмудистов средней руки, и в свободное время увлеченно учился. Профессия его была безмерно скучной, но он довольствовался своим уделом и питал слабость к благочестивым обобщениям: “Боящимся Бога песчинкам в бескрайней вселенной завидная карьера ни к чему”. Коротко говоря, он идеально вписывался в нашу общину: седеющие волосы, усталая улыбка – я не знаю человека проще.

Мать – худощавая, изящная (с некоторыми женщинами уходящая молодость никак не может расстаться) – была незауряднее отца. Ее родители, чикагцы в третьем поколении, соблюдали традиции с пятого на десятое: время от времени собирались за шаббатней трапезой, в Дни трепета[4] ходили в синагогу, свинины не ели, но омарами[5] не брезговали. На первом курсе Барнарда[6] она съездила в Израиль (поездку оплачивал “Гилель”[7]) и как-то в одночасье прониклась идеями духовного самосовершенствования, моральной дисциплины и общинной жизни, которые предлагал ортодоксальный иудаизм. Вернулась она обновленной, пошла в ученицы к местной ребецн, усвоила мицвот[8], становившиеся все сложнее, и к концу осеннего семестра перевелась в Стерн[9]. Вскоре ей устроили шидух[10] с моим отцом.

Меня всегда живо интересовало мамино чикагское детство, но она мало что рассказывала. Уверяла, будто бы толком ничего не помнит. На все свои вопросы – каково это, не соблюдать кошер и субботу, ходить в обычную государственную школу, – вместо разумных ответов я получал нагоняи, в основном от отца: помалкивай о том, что мать баалат-тшува, то есть неофитка. Мать утверждала, что настоящая ее жизнь началась только с моим отцом. После свадьбы она получила диплом магистра в Тичерс-колледже[11] – редкость среди матерей моих знакомых. Она вела занятия у четвертых классов “Тора Тмима” и сама видела, как скверно учат в нашей ешиве.

– Арье, – сказала она в пятом классе, когда выяснилось, что мой учитель воспринимает обязательный список художественной литературы как личное оскорбление, – расширять свой кругозор – это нормально.

Каждый день после уроков мы с мамой шли в библиотеку Боро-Парка[12]. Я поглощал книги, которые она предлагала, – “Убить пересмешника”, “Приключения Тома Сойера”, “Цветы для Элджернона”, “Излом времени”[13]. Вскоре я после школы в одиночку ехал в библиотеку на велосипеде и устраивался в уголке; библиотекарь, миссис Сандерс, с ангельски-серебристыми волосами и кошачьими глазами, оставляла мне стопки “обязательных” книг. “Их никто не читает, – говорила она. «Ночь»[14]. «Смерть коммивояжера»[15]. – Наверстывай за всех”. Эмили Дикинсон как-то написала, что ее отец читал “одинокие и строгие книги”. Вот и я превратился в задумчивого подростка, вечно окруженного одинокими строгими книгами.

Так я получил хоть какое-то подобие образования. На уроках английского я всегда выделялся – пусть потому лишь, что пугающее число моих одноклассников были почти неграмотны. Их родители довольствовались тем, чему нас умудрялись научить в школе (то есть на удивление малым), они вообще предпочли бы, чтобы их отпрыски занимались исключительно Талмудом.

– Что ты делаешь в библиотеке? – спрашивал мой друг Шимон. У него были до смешного длинные пейсы, которые он оборачивал дважды вокруг ушей, и доброе тонкое лицо, неизменно покрытое прыщами; рубашка его представляла собой мозаику клякс от обеденного кетчупа и пятен грязи от возни на перемене. – У тебя там какой-то шиур?[16]

– Думаешь, в библиотеке учат Гемару?[17]

– Угу.

Я покачал головой.

– А что тогда?

– Там книги, Шимон.

– Сфарим[18], что ли?

– Нет, – ответил я. – Настоящие книги. Хочешь со мной?

Он нахмурился:

– Мне нельзя.

– Почему?

– Отец говорит, такие вещи пятнают нешаму[19].

* * *

Я люблю одно стихотворение Джейн Кеньон. Три строфы, десять строк, довольно грустное. Называется “В доме престарелых”, старение в нем уподоблено дикой лошади, которая пасется на привязи и день ото дня сужает круги, так что в конце концов они исчезают вовсе. В отрочестве мне казалось, что оно очень точно описывает удушье моего детства, нехоженую пустоту сжимающихся кругов, в которой я обитал. Порой мне представлялось, что я совсем один, вне мира, ни с кем и ни с чем не связан, точно незримые помочи, соединяющие человека с его окружением, в моем случае ослабли. Я ни с кем не был связан, приучился карабкаться по сжимающейся действительности без крюков и веревки. Мне оставалось лишь вглядываться в надвигающийся мрак и терпеливо ждать в одиночестве, словно лошадь у Кеньон, когда какая-нибудь сила, любая сила, заберет меня и перенесет в мою настоящую жизнь.

Родители сообщили мне новости в феврале, посреди тусклого снегопада.

– Арье, – отец нервно отложил приборы, промокнул губы салфеткой, – мы с имой[20] хотим с тобой кое-что обсудить.

Как правило, мы ели в тишине. Я был единственным ребенком, мать подавала на стол, поначалу мы, как положено, поддерживали беседу, но потом всегда замолкали. В большинстве знакомых семейств была куча детей (у Шимона, например, было семеро братьев и сестер), и все это в маленьком доме; обычно мне нравилось, что я сам по себе, но порою я невольно думал: быть может, в такой суматохе мне было бы менее одиноко.

Отец кашлянул.

– Я потерял работу.

Меня охватила грусть от его растерянного вида, от того, как мама пристально разглядывала грязное пятнышко на полу, от серой унылой метели за окнами. Я ничего не сказал, надеясь, что молчание мое истолкуют как сочувствие, а не как равнодушие.

– Тебя уволили? – наконец нашелся я (пожалуй, вопрос мой прозвучал бестактно).

– Формально нет. – Папа снова откашлялся, набираясь решимости. – В августе фирму закрывают.

Четырех человек в тесной сумеречной каморке во Флэтбуше вряд ли можно назвать “фирмой”, подумал я.

– То есть… сворачивают деятельность?

– Времена сейчас трудные, Арье, в экономике кризис.

Угу, кивнул я, в экономике.

– Мистер Вайнтрауб говорит, что ему придется нас закрыть.

– Кошмар, – мама теребила скатерть, – правда, Арье?

– Мне жаль, аба[21], – сказал я.

Мне правда было жаль: отец человек порядочный, благородный, готовый недосыпать, никогда не пропускать миньяны[22], не брать больничных, не жаловаться, что большая часть его скудного заработка уходит на оплату моего обучения. В общем, по моему мнению, он ничем не заслужил такого унижения.

– Наверняка ты скоро что-нибудь найдешь.

– Дело в том, Арье, – ответил он, – что здесь работы толком нет.

Я провел пальцем по кромке стакана с водой.

– Может, мистер Вайнтрауб тебе что-нибудь подыщет?

– Он тоже остался не у дел, небех[23]. Но мне кое-что предложил один из деловых партнеров дяди Нормана.

– Дяди Нормана?

Папин старший брат, тучный, лысеющий тип, славился тем, что умудрялся вкладывать деньги в самые провальные затеи: закоптелый кошерный стейк-хаус, разорившийся через два месяца; только что открывшуюся прачечную самообслуживания в Куинсе; компанию, торговавшую неисправными пылесосами. Отец, как и большинство разумных членов его семейства, старался не связываться с Норманом.

– Ты доверяешь знакомым Нормана?

– Воздержусь от лашон ара[24]. – Он примолк. – Но если честно, нет, конечно. Впрочем, мистер Вайнтрауб человек достойный. И мистер Вайнтрауб поручился за этого знакомого.

– А. – Я неуверенно взглянул на мать, надеясь, что она объяснит мне причину такой спешки. – Тогда хорошо.

Мама снисходительно улыбнулась.

– Ничего особенного, но платят больше. Барух ха-Шем[25]. (Пауза.) Правда, есть одно “но”.

Я поднял брови:

– Какое?

– Работа эта не в Бруклине.

– А где? В Нью-Джерси?

Папа покачал головой:

– В Южной Флориде. В городе под названием Зайон-Хиллс.

– Во Флориде?

– Там гигантская еврейская община. Дядя Норман говорит, арендная плата там меньше, да и жилье лучше. Иму уже пригласили на собеседование в тамошнюю начальную школу.

– Причем эта школа может себе позволить такую роскошь, как грамотность и туалеты для учителей, представляешь? – Мама выдавила радостную улыбку. – Да и для старших классов там элитарная ешива. У нее блестящая репутация.

Я вдруг поразился тишине нашего дома – тяжелой, глухой. Я взглянул на отца и вернулся к еде.

– Ладно.

Наверное, тон, каким я это сказал, тот факт, что столь значительное решение не вызвало во мне отклика, можно было счесть тревожным признаком: на душе у меня неспокойно. Я редко смотрел фильмы, ведь это же Боро-Парк, там опасаются духовной заразы, но я знал, что в кино это наверняка был бы напряженный момент. Однако сам ничего такого не чувствовал – ни грусти, ни страданий из-за неожиданных перемен. Напротив, мысль о том, что я освобожусь от нескончаемого однообразия моего нынешнего существования, будоражила, точно предвкушение побега. Я устал от неизбывной, неумолимой чеховской скуки, устал сидеть в одиночку в библиотеках и сожалеть о том, что мне не дано изведать, – о мучительной любви, великих странствиях и ностосе[26]. Где-то там, далеко, думал я, кипит лучшая жизнь, полная не только отголосков, но и звуков счастья. Бэкон утверждал, будто бы все люди поклоняются “идолам пещеры”, то бишь тем верованиям, из которых и складывается наша натура и – по крайней мере, в моем случае – наш провал. Мои же идолы, как я теперь понимаю, были таковы: глубинное презрение к серому на сером[27] и нетерпимость к тому, что Фрейд называл “заурядно-безрадостной жизнью”.

Родители недоуменно переглянулись.

– Ладно?

– В смысле, я не возражаю, – сказал я.

– Быть может, тебе нужно подумать, – предположил отец.

– Меньше всего нам хочется вырывать тебя из привычного окружения, – добавила мать.

– Мы всё понимаем, – продолжал отец. – Если нужно, я могу на год найти какую-нибудь другую работу, пока ты не окончишь школу. Возможно, нам придется туговато, но мы ведь верим в ашгаха пратит[28], верно? Хашем[29] порой устраивает все так, как и не ожидаешь.

Мать взяла меня за руку:

– Мы понимаем, что здесь вся твоя жизнь.

Я покачал головой:

– Я хочу уехать.

Я опустил глаза и продолжил жевать. На улице белел снег и сверкал лед.

* * *

Ребятам я рассказал обо всем лишь в июне, в наш последний день в одиннадцатом классе. Мы сидели на площадке за школой. На качелях Шимон, Мордехай и Реувен спорили о Гемаре, которую мы изучали: при каких условиях можно нарушить шаббат, чтобы спасти жизнь.

– Можно нарушить шаббат, чтобы спасти жизнь младенца, которому день от роду, – пылко заявил Шимон. – Так говорит раббан Шимон бен Гамлиэль[30].

– Ага, это как у врачей, – подхватил Мордехай. – Отрезать ногу, чтобы спасти тело. Нарушить один шаббат, чтобы потом соблюсти многие. Это же пшат[31]. Легкотня.

Шимон раздраженно цокнул языком.

– Не воруй слова Рамбама. Это плугиат.

– Плагиат, – поправил Мордехай.

– Какая разница. Штус[32].

– Нет. – Реувен раскачался, взлетел выше, и цепи, удерживавшие его над нами, застонали. – Вот тебе еще. – Он был долговязый, с жуткими зубами. Уверял, будто родители из религиозных соображений не разрешают ему носить брекеты. (“Не искажай тело твое, – педантично повторял он. – Так написано в Ваикре![33]”)

Шимон кашлянул, вытер руки о рубашку.

– Да?

– А если есть сомнение? – Когда Реувен задавал такие вопросы, взгляд его часто становился ледяным.

– Сомнение? – переспросил Мордехай. – Какое еще сомнение?

– Ну если ты не знаешь наверняка, умрет кто или нет.

– Неужели никто не помнит трактат Йома из Мишны? – Шимон пригладил правый пейс, точно хотел успокоиться. – Если дело срочное, то есть если это пикуах нефеш[34], тебе все равно надо спросить раввина? Мишна говорит, ты поступаешь как убийца.

Мордехай кивнул:

– Да, чрезмерная набожность может стоить человеку жизни.

– То есть ты называешь меня убийцей? – с полуулыбкой уточнил Реувен.

– Мало того, – ответил Шимон, – если бы я был твоим раввином, на меня тоже пал бы позор – так учит Гемара.

Реувен потрогал зубы, провел пальцем зигзаг от одного резца до другого.

– Почему?

– Потому что не объяснил тебе, что в данном случае нет хава амина[35], – сказал Шимон. – Потому что со своими дурацкими вопросами ты не спас чью-то жизнь.

– Окей, окей, теперь понял, – щелкнул пальцами Реувен. – А если это гой? Гои не соблюдают шаббат!

Мордехай фыркнул:

– А это тут при чем?

– Я исхожу из того, – пояснил Реувен, – что ты не спасаешь будущие мицвот.

– Помнишь Санхедрин?[36] – Мордехай закатил глаза. – Если сосед твой тонет, ты обязан его спасти.

– Да, но разве это относится к гоям? – не унимался Реувен. – Распространяется ли этот закон на них?

Мордехай покачал головой:

– Не веришь?

– Нет, – сказал Реувен.

Шимон примолк.

– Ну, чисто теоретически…

– Арье, – возвысил голос Мордехай, – Арье, скажи им. Если кто-то тонет – еврей, нееврей, животное, кто угодно, – ты обязан его спасти.

Я молча раскачивался, мысли мои блуждали, и вдруг осознал: я больше не могу скрывать от них то, о чем узнал в феврале.

– Я уезжаю.

Шимон бросил на меня взгляд, досадуя, что я сбил его с мысли и помешал возразить.

– Что?

– Я уезжаю, – повторил я и уперся ногами в асфальт, чтобы остановиться.

– Шкоях[37], ты уже это сказал. – Обливающийся потом Шимон вытер лоб тыльной стороной кисти. – В библиотеку?

– Я уезжаю из Бруклина.

– Уезжаешь из Бруклина? – эхом откликнулся Реувен.

Шимон нахмурился:

– То есть как это – уезжаешь из Бруклина?

– Переезжаю, – пояснил я. – В другое место.

– В город? – Темные глаза Мордехая зажглись.

– Почему довки[38] на Манхэттен? – Шимон отлично знал Тору, но его привычка обращать любой вопрос в талмудический раздражала. – Твой отец хочет, чтобы ты учился в тамошней ешиве?

Я вцепился в ржавеющий металл.

– В какой ешиве?

– В Верхнем Вест-Сайде. Для тех, кто несерьезно относится к Торе. – И, помолчав, добавил: – Ты несерьезно относишься к Торе.

Я позволил себе на миг отвлечься от разговора, представил школу, улицы, район и город вокруг меня, смешал шум машин, детей, животных, Гемары, смеха, плача, пения и молитв в один простой и неделимый звук, единственное звучание, чтобы можно было схватить его и раздавить в кулаке, превратить в тишину. Я выждал, сосчитал до пяти, а потом разжал кулак, чтобы звуки разделились и вновь зазвучали ясно.

– Я переезжаю во Флориду.

– Во Флориду? (Все трое вспыхнули от изумления.) А что во Флориде?

Шимон попытался остановиться и чуть не упал с качелей.

– Во Флориде нет ешив.

– Есть, конечно, – возразил Реувен. – У меня там кузен живет.

– Там есть пляжи, – тихо произнес Мордехай. – Красивые пляжи.

– Я никогда не был на пляже, – признался Шимон. – Мой отец говорит, пляжи… не шайах[39].

– Мой отец нашел там работу, – с каменным лицом пояснил я.

– У него же есть работа.

На меня вдруг навалилось отчаяние. Чтобы успокоиться, я представил себя героем Фицджеральда, замкнутым пылким неврастеником, чье благородство каким-то образом усугубляют невзгоды. Однако эта мысль утешила меня слабее, чем ожидалось.

– Теперь у него новая.

– И когда ты уезжаешь? – Реувен задумчиво сморщился.

– В августе.

– Вау, – бесстрастно произнес Шимон и театрально вздохнул. Некоторое время мы стояли в неловком молчании, только Шимон то и дело повторял: “Вау”. – А в твоей новой школе будут девушки? – наконец застенчиво спросил Шимон и переступил с ноги на ногу.

Я кивнул.

Шимон явно изумился. Реувен неуверенно улыбнулся, не понимая, как реагировать. Мордехай, самый опытный из нас (поговаривали, что он тайком встречается с дочерью рабби Моргана, который в седьмом классе вел у нас занятия, хотя я и не верил этим слухам), хлопнул меня по спине.

– Везет тебе, Ари Иден. – Он сощурил глаза. – Большинство из нас никогда отсюда не выберется.

* * *

Мой последний месяц в Бруклине таял с ужасающей быстротой. Мы лихорадочно собирали вещи, складывали все, что имели, – а имели мы очень немного – в коробки и фургоны. Я в одиночку бродил по району. Кое-что из вещей бросил: старые баскетбольные кроссовки, заношенные до дыр, забытые письма с поздравлениями, выцветшие карточки с парашот[40], которые я выигрывал в школьные лотереи. В конце моих дней в Бруклине я стоял в голой комнате, таращился в зеркало, наблюдая, как исчезают семнадцать лет: мебели нет, комнаты опустели, все побелили. Впервые с тех пор, как родители сообщили о переезде, меня охватила тоска. Я грустил не из-за того, что мы уезжаем – напротив, мне наконец-то подвернулась восхитительная возможность поменять унылую, лишенную событий жизнь на что-то новое. Меня печалило осознание того, что порой мы оказываемся в опустевших домах, чтобы понять: мы не оставили никакого следа.

В последний день в Бруклине мы с Шимоном укатили на велосипедах в парк Бруклин-Бридж, расположенный в считаных милях от нашего района. Ехали в основном молча, изредка останавливались попить и передохнуть. В парк приехали к вечеру, солнце садилось в воду, небо стало ярко-фиолетовым, в воздухе пахло летом.

– Ну вот и приехали. – Отчаянно потеющий Шимон вытерся полотенцем и повязал им голову. – Можно тебя спросить?

– Валяй.

– Тебе не страшно?

– Уезжать? – По воде шла парусная яхта. Корпус легко покачивался на волнах. При виде качающейся яхты меня настиг невыразимый приступ морской болезни.

– Нет. Я хочу начать все сначала.

– Сколько мы с тобой знакомы?

– С садика.

Шимон оставил попытки вытереть пот.

– И я твой лучший друг?

– Да, пожалуй, – медленно ответил я.

– Я вот что думал.

– Что?

Он теребил пейсы.

– Прощаться с сефер[41] легко.

– О чем ты?

– Когда мы заканчиваем сефер, читаем “хадран алах”. Мы вернемся к тебе, и ты вернешься к нам.

– Или хороним свиток.

– Да, – согласился Шимон, – если свиток испорчен.

– То есть ты хочешь сказать, что к свитку Торы привязан больше, чем ко мне?

– Нет, – уклончиво ответил он. – Я хочу сказать, что в случае с сефер мы знаем, что делать. Мы знаем, что снова увидим этот свиток.

– А со мной…

Он пожал плечами.

Я устремил пустой взгляд на реку, тускло серебрившуюся в сумерках.

– Ясно.

– Прощаться вроде как трудно, а вроде как и нет, – не унимался он. – Не знаю. Ты вроде и сам не очень грустишь?

Арье Иден, подумал я. Шиур рава Глика. “Тора Тмима”. Боро-Парк. Бруклин. Нью-Йорк. Соединенные Штаты. Олам ха-зе[42]. Вселенная.

– Нет, – признался я с очевидным отсутствием смущения.

– Наверное, потому что ты обычно грустишь. – Шимон вспыхнул. Меня охватило желание уйти, ускользнуть в сумерки и больше никогда с ним не встречаться.

– Как думаешь, ты вернешься? – наконец спросил он, нарушив молчание, змеей прокравшееся между нами. Потом я часто спрашивал себя, что он имел в виду. Бруклин? Нашу дружбу? Религиозность? И не понимал. Все это было связано, все означало одно и то же.

– Нет, – ответил я, – вряд ли.

Мы посидели еще немного, глядя, как ночь опускается на мост, потом забрали велосипеды. Всю дорогу до дома мы ехали молча – из уважения к всеобъемлющему молчанию. Свернули на свою улицу, помахали друг другу на прощанье и расстались.

С тех пор я видел Шимона всего один раз.

* * *

Флорида встретила зноем, обдавшим нас в тот самый миг, когда автоматические двери аэропорта раскрылись, выпустив нас наружу, в выхлопные газы, на солнце, жаркое, как лихорадка. За считаные минуты, что мы дожидались такси, я вспотел так, что одежда прилипла к телу. Как примерный бруклинский мальчик, я был в белой рубашке с длинными рукавами, заправленной в мешковатые черные брюки, белые нити цицит[43] плясали возле моих колен. Я чувствовал себя как Шимон и потел, потел.

До нашего района оказалось ехать недолго. Нам не терпелось увидеть новый дом, мать понукала таксиста – он говорил на ломаном английском и пропускал повороты – ехать быстрее. Последние несколько недель я только и слышал от нее, что Зайон-Хиллс великолепен: новенькие дома, в которых живут доктора, юристы, банкиры – “специалисты”, как называла их мать, приметы ее жизни до отца. И все равно разинув рот глазел на особняки в несколько этажей, поле для гольфа, спортивные автомобили, небрежно припаркованные на мощеных подъездных дорожках.

Мать опустила окно и указала на какое-то здание:

– А это старшая школа!

“Тора Тмима” занимала крохотный разваливающийся двухэтажный дом, асфальт перед ним растрескался, туалеты вечно засорялись, некрашеные стены доедала плесень, классных комнат было пять с половиной – с половиной, потому что, если позволяла погода, шиуры у девятиклассников проходили на крыльце, смотревшем на парковку. Эта же гигантская школа разительно от нее отличалась. Высотой в добрые пять этажей, вокруг баскетбольные площадки, зеленые полноразмерные футбольные поля, глиняные теннисные корты.

– Правда, изумительно? – Мать прильнула к окну, в голосе ее слышалась непривычная восторженность.

– Не так чтобы хеймиш[44], – еле слышно пробормотал отец, не разделявший маминых восторгов, и добавил, вглядываясь в дальнее футбольное поле, на котором голые по пояс игроки, толкаясь, гоняли мяч: – Похоже на гойскую частную школу.

Наконец, несколько раз заехав не в те переулки, наш водитель отыскал Милтон-драйв. Мы свернули на нашу улицу и сбавили скорость, высматривая дом номер 599.

– Вон он, – махнула мать и добавила, заметив, что таксист округлил глаза: – Нет, не тот огромный, а напротив.

Соседний дом, на другой стороне улицы, и правда был огромный: на сдвоенном участке высился особняк красного кирпича в смутно-тюдоровском стиле с большими витражными окнами, балконом, смотрящим на подъездную дорожку, гаражом на три машины и четырьмя автомобилями. Я в машинах не разбираюсь, но одна из них точно была “ауди”.

– Вот это да, – сказала мама, – ну и двор.

Бассейн олимпийского размера я увидел лишь мельком: отец решил, что хватит нам глазеть на соседей (“Дом как дом, и зачем им столько комнат?”), и велел таксисту остановиться у нашего более скромного жилища.

Восхищения новым домом не ослабил даже гигантский особняк соседа. Мне сразу понравился наш новый дом – уютный, одноэтажный и существенно просторнее того, в котором мы жили прежде. Плиты подъездной дорожки выцвели и растрескались, трава побурела от зноя, перед домом росли две пальмы, а на заднем дворе я с удовольствием обнаружил маленький бассейн, бортики которого густо облепили бледные ящерки.

– Ну как тебе, Арье? – нервно спросила мама, когда мы, выгрузив из машины вещи, замешкались на подъездной дорожке.

– Здорово, – совершенно искренне ответил я. Впервые на моей памяти меня переполняло летучее счастье, я радовался, что так далеко уехал от старой жизни.

* * *

Наскоро поужинав яичницей, мы несколько часов разбирали коробки, двигали мебель, переносили всевозможные вещи из одного угла комнаты в другой и обратно и наконец уселись в гостиной. Мы с отцом читали Талмуд, как вдруг зазвонил городской телефон. Мать на кухне взяла трубку; я услышал ее преувеличенно громкий смех. Такой незнакомый.

– Звонили соседи. – Мать влетела в гостиную. – Из дома напротив. Синтия и Эдди Харрис. По-моему, очень милые люди.

Отец недоуменно уставился на нее:

– Что им нужно?

– Пригласили нас завтра на барбекю.

Отец заложил пальцем Гемару. Ущерб, нанесенный волами или маве, нанесен одушевленным существом. У огня души нет.

– И что ты им ответила?

Она покраснела.

– Разумеется, что мы придем с удовольствием.

Отец легонько кивнул и вернулся к Талмуду. Не говоря больше ни слова, мы продолжили учиться.

* * *

В день барбекю ослепительно сияло солнце. Даже в изнурительном зное Флориды мы оделись как всегда: мы с отцом в черно-белом, мать – цниют[45] – с длинным рукавом, хотя я отметил, что она надела новое цветастое платье.

Мы робко позвонили в дверь, выждали несколько минут, любуясь мощеными ступеньками, выложенными из камня, и дубовыми дверями на двойных петлях, мать радовалась возможности пообщаться с новыми знакомыми, отец выглядел так, будто предпочел бы оказаться где угодно, лишь бы не здесь. Нам не открыли, и в конце концов мы направились вокруг дома на задний двор, откуда доносился смех. Мы толкнули железную калитку и очутились на вечеринке.

Отец с неприкрытым ужасом обвел взглядом собравшихся. Жены в коротких ярких сарафанах держат бокалы с белым вином. Мужчины в поло “Берберри” сжимают банки с пивом. Юноши и девушки вместе резвятся в бассейне – смертный грех в нашей прошлой жизни. Ослепительно непривычное зрелище: богатство, очарование, заливистый смех. У меня чаще забилось сердце.

– Здравствуйте, – прогудел сзади радостный голос. Толстяк в чистом белом поло хлопнул моего отца по спине, отчего тот вздрогнул. – Вы, наверное, Идены! – Отец незаметно посмотрел на его макушку. Кипы на уложенных гелем волосах не было. Наш новый сосед протянул мясистую руку: – Наши новые соседи! Даже не представляете, как я рад вам! От тех, кто жил в этом доме до вас, я был не в восторге. То есть, наверное, люди они хорошие, но уж очень закрытые. Нам так хотелось завести новых друзей. – Прищурясь, он обвел взглядом задний двор – пожалуй, самый впечатляющий из тех, что я видел: огромный бассейн, мраморная купальня, джакузи, бар, изгородь вокруг живописного поля для гольфа – и пожал плечами: – Не знаю, куда подевалась Синтия, наверное, ушла в дом. Идемте, я вас познакомлю. Кстати, меня зовут Эдди Харрис. Очень рад.

Отец натянуто улыбнулся; рука его в ладони Эдди казалась до смешного маленькой.

– Яаков Иден.

– Спасибо, что пришли, Яаков, – сказал Эдди и протянул руку моей матери.

Получилось ужасно неловко: мать недоуменно уставилась на его руку, не зная, как поступить – то ли, повинуясь приличиям, ответить пожатием, то ли соблюсти запрет прикасаться к людям другого пола, исключая родственников. Я моргнул, но Эдди быстро осознал свою ошибку и опустил руку.

– Черт, прошу прощения! – пролаял он. – Я как-то не подумал, извините меня за дурость…

– Ну что вы, – успокоила его мать, красная от смущения. – Ничего страшного.

Отец скривился, точно у него идет почечный камень, но Эдди и мать неловко улыбнулись друг другу.

– Я Лия.

Будь на месте Эдди кто-то другой, вышло бы неприятнее – пожалуй, такую неловкость не удалось бы загладить. Он же звучно рассмеялся, рассеяв напряжение.

– Не сердитесь на меня, такой уж я шмок[46]. У нас тут мало кто строго соблюдает… как это называется? Шомер негия[47], точно. Может, и стоило бы, между нами говоря, я покажу вам одну парочку, о них такое говорят, хотя кто я, чтобы их судить? Сам-то я как-то не придаю значения этому правилу – мол, нельзя прикасаться к чужим. Только Синтии не говорите, а то она меня убьет. – Эдди расхохотался, перевел взгляд на меня: – А тебя как зовут, дружище?

Рукопожатие у него было крепкое.

– Арье.

– Да ладно. Так звали моего старика.

– Правда?

– Вот кто был настоящий цадик[48]. – Он примолк, устремившись мыслями в небо. – Вам бы он понравился, – пробормотал он моему отцу.

Отец вежливо, но как-то неуверенно кивнул.

Эдди повернулся ко мне:

– А сколько тебе лет, парень?

– Семнадцать.

– Семнадцать? Ты в каком классе – одиннадцатом, двенадцатом?

– В двенадцатом.

– Здорово. Я так понимаю, будешь учиться в ешиве в Санни-Айлс? Там люди серьезные, не сомневайся. Я слышал, у них мишмар[49] три раза в неделю.

– Нет, я буду учиться в “Коль Нешаме”.

– В ту, о которой вы говорите, ехать намного дольше, – вмешалась мать. – Ну и нам сказали, что в “Коль Нешаме”, в общем, образование лучше.

– Ого, так ты будешь учиться в старой доброй академии “Голос души”?[50] Кто бы мог подумать! – Он улыбнулся лукаво, как мальчишка. – Тогда ты просто обязан познакомиться с моим сыном, вы с ним будете в одном классе. – Эдди оживленно сказал моим родителям: – Правда, здорово?

Они вежливо улыбнулись в ответ.

– Ноах Харрис! – рявкнул он, обернувшись к бассейну. – Где тебя носит?

Из воды вылез высокий зеленоглазый парень с длинными светлыми волосами, улыбкой точь-в-точь как у отца, чрезвычайно развитыми мышцами плеч и живота. Явно спортсмен.

– Рад познакомиться. – Он набросил на плечи полотенце. – Я бы пожал вам руку, но я весь мокрый.

– Полегче с рукопожатиями. – Эдди подмигнул моей матери. – Ноах, это Ари, он будет учиться в твоем классе.

– Да ладно.

– Яаков, Лия, идем выпьем? Незачем нам дышать этим двоим в спину. – Эдди шутливо хлопнул меня по спине. – Яак, ты куришь сигары? Нет? Надеюсь, мне удастся приохотить тебя к односолодовому виски. У меня есть одна классная штука, ты обязательно должен это попробовать. Ноах, принеси Ари пива, а может, хот-дог, если он захочет? Не волнуйтесь, все кошерное.

С этими словами он приобнял своей большой рукой моего отца, внимательно следя, чтобы ненароком не коснуться моей матери, и увел их прочь.

Ноах проводил их взглядом. Его руки, свисавшие вдоль тела, были напряжены, словно вот-вот перехватят мяч. Интересно, подумал я, каково это – жить с такой проблемой.

– Кажется, тебя зовут Ари?

– Арье, – ответил я и поправился: – Сокращенно Ари.

– Откуда ты?

– Из Бруклина.

– Круто. У меня друзья на Лонг-Айленде. Знаешь там кого-нибудь?

– Кое-кого, – уклончиво ответил я, уверенный, что у нас ноль общих знакомых.

– Я был в лагере с Бенджи Вертхаймером. Знаешь его? – спросил он, стараясь завязать разговор. – Нет? Потрясающий разыгрывающий защитник.

Я покачал головой.

– А Ефрема Стерна? Окей, Наоми Спитц? Ширу Хаар? Она из Кингс-Пойнт. Ее все знают, она закатывает вечеринки в Хэмптонсе, очень красивая. – Он рассмеялся. – Не говори моей девушке, что я это сказал, – доверительно произнес он и указал на бассейн.

– Не скажу.

– Где ты учился?

– В “Тора Тмима”.

– “Тора Тмима”?

– Ага, – смущенно проговорил я.

– Никогда о ней не слышал. Она новая?

– Нет. Вообще-то нет.

– А, значит, фрум[51]. Штетл[52]. Черные шляпы.

Как же мне было неловко. Должно быть, Ноаху, чья жизнь, по всей видимости, состояла из спортивной славы, пляжных домиков и летних вечеринок, я показался степенным учеником раввина, забредшим не в тот мир – или, по крайней мере, не в тот двор, то-то смеху. Мне не привыкать быть чужаком. В прошлой своей жизни я был чужаком, но таким, который понимает, что законы, управляющие всеми сферами жизни – как жениться, как думать, как завязывать шнурки, – неизменно продиктованы представлениями о морали. Теперь же, с Ноахом, я тоже был чужаком, но другим – тем, кто пытается спрятаться у всех на виду, не понимая, какие здесь действуют законы. Здесь притворяться своим будет еще труднее, чем в Бруклине, подумал я.

– В общем, да, – ответил я.

Он рассмеялся.

– Тут все немного иначе. У нас здесь соблазнов побольше, чем в “Тора…”… Как там дальше?

– Тмима.

– Да. Точно. Там ведь наверняка учатся одни парни?

Я скривился: как же быстро он меня раскусил.

– К сожалению, – признался я, стараясь сохранить хотя бы подобие самоуважения.

– Я бы в такой школе не выжил. Чокнулся бы, точно. – Он потер бицепс. – Идем, я тебя познакомлю.

Я нервно подошел вслед за Ноахом к краю выложенного мрамором бассейна. К нам подплыли две девушки.

– Дамы, – сказал Ноах, – знакомьтесь, это Ари Иден. Ари, это моя девушка Ребекка Надлер, а это не моя девушка, София Винтер.

– Рад познакомиться, – произнес я.

– Привет. – Ребекка подплыла ко мне, чтобы пожать руку. Ноах бросил на нее предостерегающий взгляд, она остановилась и, не растерявшись, помахала мне рукой. Она была высокая, спортивная, с волнистыми каштановыми волосами, большими зубами и крупными чертами лица. Но я не отрываясь смотрел на Софию, которая молча двигалась к бортику, – темные волосы, молочно-белая кожа, острый, чуть угловатый нос, тонкие, но сильные руки, небесно-голубые глаза.

Ноах хлопнул меня по спине: я слишком долго таращился на Софию.

– Откуда ты приехал? – Ребекка смотрела на меня с любопытством.

– Из Бруклина.

– В Нью-Йорке замечательно, правда?

Я едва не ляпнул, что моя жизнь в Нью-Йорке была какой угодно, только не замечательной, но вместо этого, повинуясь правилам приличия, кивнул.

– Здесь чересчур жарко. Я ужасно хочу переехать на север, хотя и знаю, что Ноах никогда не расстанется с родителями. Да ведь? – Она схватила его за руку и утащила обратно в бассейн.

Ноах со смехом плюхнулся в воду. Они вынырнули, Ребекка обхватила его сзади за шею. Я смущенно наблюдал, как они обнимаются. Вода касалась краев моих брючин, мочила мои новые черные кроссовки “Нью Бэланс”, но отойти я не решался. Я выдавил милую улыбку.

– Ничего, привыкнешь. – София подошла ближе. – Они все время обнимаются. – Пока она говорила, я не мог отвести взгляд от ее небесно-голубых глаз, и меня бросало в пот сильнее, чем от палящего солнца Флориды. Я вдруг поймал себя на том, что слишком часто моргаю и стою раскрыв рот. – Они вместе с шестого класса.

– Давно.

– Да, но мы-то с ней дружим с четвертого. А это значит… – она выдержала театральную паузу, – что все эти годы я пользуюсь славой “третьей лишней”.

– Да, беда, мы никак не можем от нее избавиться. – Ноах набрал в рот воды и фыркнул в Ребекку. Та в ответ тоже плеснула в него водой. – Может, сплавим ее тебе?

София смущенно улыбнулась, убрала мокрые пряди со лба и, переступив с ноги на ногу, устремила взгляд на зеленое поле за изгородью. В глазах ее мелькнула тень.

– Ты же не против? Она ведь такая красивая. – Ребекка лежала грудью на спине Ноаха. – Правда, Ари?

Я вспыхнул. Да, хотел ответить я, да, она очень красивая, я в жизни не видел никого краше. Вместо этого я пробормотал что-то неразборчивое, пристально разглядывая грязь на кроссовках. Подняв глаза, я заметил, что София смотрит на меня.

– Так ты к нам присоединишься?

– Не могу, – по-дурацки ответил я. – Плавки не захватил. Да и нам уже пора возвращаться… мы еще вещи не разобрали…

Она снисходительно рассмеялась.

– Я так понимаю, в Бруклине одноклассники и одноклассницы вместе не плавают. – Она отбросила волосы за спину, скользнула ко мне и, с вызовом глядя на меня, протянула руку. Я моргнул, помедлив, взял ее за руку и помог ей вылезти из бассейна, стараясь не думать о том, как возмутительно близко ее тело, как вода капает с ее подбородка, шеи, живота, бедер прямо мне на одежду, я отчаянно силился не глазеть на Софию, которая подошла к шезлонгу, взяла полотенце и принялась вытираться, и уставился на золотой браслет с гравировкой из скрипичных ключей, охватывавший ее левое запястье.

На ее шезлонге лежало “Бледное пламя”. Мне на лето задали ту же книгу.

– Нравится? – спросил я, стараясь увести разговор от моей вопиющей социальной неполноценности.

– Общаться с тобой? – София вытерла лицо полотенцем. – По-моему, не очень-то интересно. Или ты так не считаешь?

– Набоков. – Я указал на книгу.

Она явно удивилась, что я вообще произнес эту фамилию.

– А ты о нем разве слышал?

– Прочитал месяц назад. Так что да.

– Странное совпадение.

– Вряд ли. Мне в школе задали.

– В какой школе?

– “Коль Нешама”.

– Я думала, ты в двенадцатом.

– Так и есть.

Она набросила полотенце на плечи, как плащ, поправила черный купальник.

– Академия не берет новичков в двенадцатый класс.

– Кстати, да, – подал голос Ноах. – Помните Стиви Гласса? Он хотел перевестись к нам в двенадцатый, его не взяли. А он парень умный.

Я пожал плечами. Представил, как приеду в первый день в школу – и выяснится, что произошла ошибка, на самом деле меня не взяли.

– Меня вот приняли.

София по-прежнему вытиралась, оборачивала талию полотенцем, выжимала волосы. Я уже понимал, что навсегда запомню ее лицо.

– И как тебе это удалось?

– Подал заявление.

– Я догадалась.

– Наверное, им понравилось мое сочинение.

Переводился я просто: подал заявление, указал свои данные, в общем, ничего особенного, но вот дополнительное задание оказалось интересным: “«Ни один человек не выбирает зло ради зла. Он лишь ошибочно принимает его за счастье и добро, к которым стремится» (Мэри Уолстонкрафт). Раскройте тему на 2–10 страницах”. Прежде я сочинений не писал, и мне понравилось. Я отправил восемь страниц под заголовком “Бессмертные желания: страсти человеческие в литературе и в Гемаре Брахот Ламед Амуд Алеф”.

София не скрыла изумления.

– То есть ты хочешь сказать, что не просто ухитрился поступить в “Коль Нешаму”, но и записался на продвинутый курс по литературе?

– В Бруклине я плавал мало, – ответил я, – зато очень много читал.

София подбоченилась. У меня екало сердце всякий раз, как она поджимала губы.

– Ну ладно. И как тебе “Бледное пламя”?

Ноах ухмыльнулся:

– Ты посмотри на этих умников.

– Странное, – ответил я. – Но мне понравилось.

– Правда? Потому что оно какое-то натужное. Я не люблю, когда книга вдалбливает очевидное, – Кафка не в счет. По-моему, это признак того, что автору не хватает воображения. Да и в целом, по-моему, это вуайеризм. – Я понял, что София недвусмысленно пытается поставить меня на место. – Может, я оценила бы ее лучше, если бы прочитала “Тимона Афинского”.

– А кто такой Тимон Финский? – спросила Ребекка.

– Афинский, – со смехом поправил Ноах, и Ребекка шлепнула его.

– Это пьеса, из которой Набоков позаимствовал название, – пояснила София. – “Луна – нахалка и воровка тоже: свой бледный свет крадет она у солнца”[53].

– Правда? Я не знал, – сказал я. – Но это все равно что утверждать, будто сперва нужно прочесть “Гамлета” и тогда лучше поймешь Набокова.

Тонкие мышцы на ее руках и плечах сжались.

– Почему именно “Гамлета”?

– Как там? “Смотри, светляк, встречая утро, убавляет пламя”[54]. По-моему, это аллюзия, нет?

– Если я не так понял, простите старика, – вмешался Ноах, – но ты правда только что процитировал Шекспира у моего бассейна?

– Какая-то неоправданная одержимость пламенем, – сказала Ребекка. – Может, сменим тему?

– Я всего лишь хочу сказать, – пояснил я, залившись краской, – что если ты ищешь важные источники для “Бледного пламени”, можно было бы и перелистать “Гамлета”. По мне, так они равно бесполезны, начнешь читать – запутаешься.

Она взглянула на меня так, что я не понял, то ли она смотрит на меня, то ли куда-то вдаль.

– Это я-то запутаюсь?

– Нет, конечно, – запинаясь, пробормотал я, – не ты, я имел в виду, в общем…

– Я так поняла, ты читал “Тимона Афинского” просто для смеха?

– Нет, – смущенно признался я, – еще не читал.

– Сосед-бруклинец, – рассмеялась Ребекка. – Робот, цитирующий Шекспира.

– Иисусе, – сказал Ноах. – Обычно с сочинениями я обращаюсь к Софии или Эвану (услышав это имя, Ребекка шлепнула его под водой, а София отвернулась), теперь же, пожалуй, понесу свои таланты в дом напротив.

Я не знал, что делать – то ли гордиться тем, что произвел на них впечатление, то ли стесняться своей любви к Шекспиру, которая, как я понял, считается еще большим отстоем, чем детство в Боро-Парке.

– Арье, – издалека окликнул меня отец. То, что я стою рядом с девушкой в бикини, казалось, причиняло ему физическую боль. Следом за отцом шли моя мать и мать Ноаха, высокая, хорошо одетая; они о чем-то разговаривали. – Мы уходим.

– Рад был познакомиться, сосед, – сказал мне Ноах и посмотрел на моего отца.

– Ладно. – София протянула мне руку, и я ответил на пожатие, несмотря на то что отец не сводил с нас глаз. – А с тобой не так уж скучно спорить.

– И с тобой. – Голос мой дрогнул. Ее рука горячила мою.

– Увидимся, Гамлет.

Задыхаясь от смущения, я выполнил бессвязные действия – неестественно рассмеялся, наскоро попрощался – и отошел к родителям.

* * *

Потянулись беспокойные дни – дни, когда я разбирал вещи, наводил порядок в комнате, расставлял книги. В Бруклине эти книги, которые я урывал на уличных ярмарках, барахолках, в пыльных букинистических магазинах, были моим убежищем. Я уверил себя, что если одолею эти труды, то научусь мыслить абстрактно, обрету знание, утишающее печаль, знание, которое изолирует меня от самой изоляции. Когда я стал подростком, стопки книг из моей комнаты, множась, выплеснулись за ее пределы, заняли кухонный стол, потеснили отцовские сефарим[55]. “Сын мой, остерегайся составлять много книг, – ворчал отец, изгоняя Рота из нашей новой роскошной гостиной и расставляя на полках мишнайот[56], – конца не будет, а много читать – утомительно для плоти”[57]. И, вместо того чтобы изучать новый город, я занялся Хемингуэем и Фицджеральдом, время от времени поглядывал в окно на соседский особняк и лихорадочно соображал, как мне преодолеть непроницаемый барьер, что отделяет меня от жизни Ноаха, Ребекки и сногсшибательной Софии Винтер.

Случай представился раньше, чем я надеялся. Через три дня после барбекю ко мне нагрянул нежданный гость.

– Как дела, сосед? – Казалось, Ноах с трудом помещается в наш дверной проем. – Занят?

Дома никого не было: у матери и отца первый рабочий день. Я пригласил Ноаха войти, спросил, не хочет ли он чего-нибудь выпить.

– Пиво есть?

Я представил, как отец, вернувшись с работы, потягивает пивко над страницей Талмуда.

– Нет.

– Ну и ладно. Тогда дай воды.

Я налил ему стакан и сел рядом с ним за кухонный стол.

– Хорошо у вас, – непринужденно заметил Ноах.

– Видел бы ты наш старый дом. Вполовину меньше этого.

– Да ну? – Он отпил воды, обвел взглядом кухню. – Вы уже разобрали вещи?

– Более-менее. – Оставалось еще несколько коробок, но мать, не щадя сил, торопилась навести порядок. Мы с отцом вносили посильную лепту, выполняли мамины указания, но чаще слонялись по дому, расставляли свои вещи и привыкали к новому месту.

– Тебе понравилось у нас?

– Ага, – выпалил я. – Было круто. (Пауза.) Спасибо, что пригласили.

– Мои родители любят гостей. Говорят, что в доме должно быть полно народу, иначе грош ему цена. – Он произнес это вовсе не снисходительно. – Ребс передавала привет, сказала, ей было приятно с тобой пообщаться.

– Мне тоже, да, она замечательная.

– А как тебе София? Вот вы с ней распустили хвосты, как два павлина, с этим вашим Набоковым.

Я почесал подбородок, отчаянно притворяясь, будто его похвала меня ничуть не трогает.

– Да, было… интересно.

– Очень. – Он подмигнул, отпил большой глоток воды, вытер губы. – Помнишь, ты обещал помочь мне с сочинением? Я решил воспользоваться твоим предложением. (Ничего такого я не предлагал, чуть было не сказал я.) Ты уже написал работу по “Бледному пламени”?

Написал. Причем еще в июле, настолько мне не терпелось всерьез налечь на учебу.

– Да.

– Тогда… – он достал из кармана сложенные листы бумаги, – может, глянешь? А то оно, как бы это сказать, сыровато.

Я развернул его сочинение, пробежал глазами.

– Мне ужасно неудобно тебя беспокоить, но мне с самого начала нужны высокие оценки, мне же поступать. Да и Эван, – Ноах упоминал о нем в бассейне, – еще не вернулся, он в Европе, или в Южной Америке, или где там его черти носят, за ним не уследишь, а Ребс не хочет, чтобы я напрягал Софию, а Амир, ты его не знаешь, но он тот еще отморозок, то есть вообще отмороженный на всю башку, особенно теперь, в выпускном классе… А ты, похоже, разбираешься, что к чему.

– Не вопрос, – перебил я.

Он просиял.

– Точно? Если трудно, не парься. Правда.

– Не трудно. Но я не обещаю, что получится хорошо.

– В жизни не поверю. – Он допил воду, встал, я проводил его до двери. – По моему опыту, люди, которые с ходу цитируют “Гамлета”, запросто причешут сочинение своего приятеля.

– Видел бы ты мою школу…

– Да мне любая помощь сгодится. Если честно, я в этом вообще не смыслю. – Он стукнул кулаком о мой кулак. – Ты сегодня вечером занят?

– Да вроде нет.

– Тогда поехали с нами. У Лизы Ниман сегодня вечеринка. Она клевая. Может, ты ее уже видел в городе? Рыжая-прерыжая, волосы торчком, красит пряди в фиолетовый, серебристый и прочие безумные цвета. Любит шутить, что это бунт против рыжести.

– Против чего?

– Извини, я не хотел обидеть рыжих. – Он примолк. – У тебя, наверное, девушка рыжая?

– Что? Нет.

Он рассмеялся грудным смехом, точь-в-точь как его отец.

– Ребекка постоянно твердит, что у меня талант ляпнуть не подумав. Так, значит, у тебя нет девушки?

Мог бы даже не спрашивать.

– Нет.

– Хорошо, я это запомню. Тогда, может, займешься Лизой?

– Не знаю, – пробормотал я.

Он ухмыльнулся.

– В общем, она сегодня звала всех желающих. Родители у нее мануальщики, они свалили в Атланту на какой-то съезд мануальщиков, кому скажи, не поверят, но Лиза говорит, это правда. – Он задумался. – Ну да это неважно. А важно то, что у Ниман вечеринка, вот мы тебя там со всеми и познакомим.

Я попытался выдумать предлог, чтобы не ехать. Нам с отцом надо заниматься? Разбирать вещи?

– Ну, я…

– Возражения не принимаются. Познакомишься с народом.

– Да, но…

– Вот и отлично. Ты на машине?

Машины у меня не было. Мы перегнали из Бруклина два автомобиля, мамину старую “хонду сивик” и папин “ниссан верса”. В Нью-Йорке мне машина была не нужна – куда бы я ездил, в библиотеку? – но я понимал, что прикатить на вечеринку на велосипеде немыслимо, меня засмеют.

– Нет, – смущенно признался я.

– Ладно, поедешь со мной. Мобильник у тебя есть?

– Есть.

Он протянул мне айфон, я набрал свой номер.

– Круто. В восемь?

– А что я родителям скажу? – выпалил я, не подумав.

Фирменный смех Харрисов.

– Скажи им, что мы с тобой поедем гулять, или есть мороженое, или как вы там развлекаетесь в Бруклине.

Он хлопнул меня по плечу и направился к себе.

* * *

– Говорю тебе, эти дети совершенно другие.

За ужином мать с восторгом описывала свой первый рабочий день.

Отец положил себе еще ложку соуса к мясу.

– В каком смысле?

– Начнем с того, что они на световые годы опережают четвероклассников, которых я учила раньше, притом что эти милые малыши только во втором классе. Я не преувеличиваю, Яаков. На световые годы. Как они читают, пишут, делят в столбик. Половина из них уже знают, в какой колледж будут поступать, и рассуждают о политике. Хоть один из моих четвероклассников в “Тора Тмима” разве знал, как зовут президента?

– Шломо Мандельбаум, – сказал я, накручивая спагетти на вилку. – Он точно знал, что к чему.

– Верно. Значит, только один.

– Интересно, – произнес отец. – Светский мир понимать очень важно. Но во всем есть свои плюсы и минусы. Вряд ли они станут изучать Хумаш[58], например.

– Не знаю. – Мать отложила вилку. – Я совсем не удивлюсь, если станут, особенно если их родители решат, это все равно что изучать иностранный язык. Эти дети занимаются с репетиторами едва ли не с самого рождения. Они развиты не по годам, даже, пожалуй, слишком. На уроках сущие ангелы, хотя молиться не любят. Один пинал мячик во время “Алейну”[59]. В общем, я пока ничего не понимаю.

– Кстати, – с набитым ртом проговорил отец, – я сегодня все забронировал.

– Что забронировал? – спросил я.

– Гостиницу на бар-мицву Меира. Норман уломал меня заказать через знакомого турагента.

– Наверное, ему платят проценты с каждой сделки, – пробормотала мать. – Этому гонофу[60].

– Наверное, – согласился отец.

Я прикусил щеку.

– А если у меня в школе мероприятие, которое я не могу пропустить?

Отец нахмурился:

– В школе?

– Да.

– Время еще есть, – сказала мать. – Если тебе правда нужно, мы отменим бронь.

Отец чуть не поперхнулся газировкой.

– Он не поедет на бар-мицву двоюродного брата?

– Там видно будет. – Не обращая внимания на отцовское выражение лица, мать протянула мне блюдо с картофельным пюре. – Ари, расскажи нам, как прошел твой день.

– Хорошо. Спокойно. Кстати, вечером я пойду погуляю.

– Да? – Мать приятно удивилась. – С кем?

Я отпил воды.

– С парнем из соседнего дома.

– С Ноахом, что ли?

– Да.

– Он хороший, правда, Яаков?

Отец задумчиво уставился в свою тарелку. На подбородке его застыла капля соуса.

– Правда, – согласился он. – Но они совершенно другие люди.

Мать нахмурилась:

– В каком смысле?

Отец невинно пожал плечами.

– И все-таки мне интересно, что ты имеешь в виду. – Мать приподняла брови.

– Я имею в виду, – пробубнил отец, – что Ноах Харрис далеко не Шимон Леви.

– Глупости. По-моему, он вполне менш[61].

– В разных местах разные ценности. Ты сама сказала: здешние дети на световые годы впереди.

– Вообще-то я говорила об успеваемости. – Мать положила приборы на тарелку. – Так что позволь с тобой не согласиться.

– А что они вытворяют во время молитвы?

Мать, не глядя, убирала со стола.

– Скажи мне, Арье, – отец посмотрел на меня, – куда ты идешь?

Я пожал плечами:

– Сам не знаю. – И я почти не соврал, хотя впервые в жизни утаил от родителей правду. – Ноах хочет познакомить меня с одноклассниками.

– Вот хитрюга, – еле слышно произнесла мать.

– А те девушки, – поинтересовался отец, – с барбекю?

– Что девушки?

– Они тоже будут?

– Не знаю. – Я покраснел.

– Разумеется, будут, – ответила мать. – И Ари непременно нужно с ними пообщаться. Раз уж им еще год вместе учиться, верно?

Отец вновь сосредоточенно принялся за спагетти.

– Синтия нам рассказала о девушке Ноаха, – продолжала мать, – она милая, они уже много лет вместе.

– Ее зовут Ребекка, – сообщил я.

– Подумать только, они такие юные – и уже любят друг друга. – Мать отвела глаза, покрутила кольцо на пальце. – А с другой стороны, почему бы и нет?

* * *

Почти восемь. Я сидел в своей комнате, закрыв дверь, и нервно перелистывал сочинение Ноаха. Наконец у меня зазвонил телефон.

Я вскочил с кровати, посмотрел в зеркало. Густые, непослушные каштановые волосы растрепаны, кроссовки поношенные, не поймешь, мужские или женские, вместо рубашки с длинным рукавом я надел поло, отчего мой стандартный черно-белый наряд выглядел не так уныло. Я уже давно тщательно брился, почему же именно сегодня решил оставить щетину? Почему края моих бровей так упорно стремятся к вертикали? А вдруг набрать хотя бы десятую часть мышечной массы Ноаха физически невозможно? Другие люди тоже считают свое лицо совершенно невзрачным, таким, на которое взглянешь – не запомнишь? Недовольный увиденным, я глубоко вздохнул, заправил цицит в штаны и вышел из комнаты.

– Има?

Растянувшись на диване в гостиной, она читала очередную книгу из списка бестселлеров “Нью-Йорк таймс”. Как обычно, о самопомощи и воспитании детей.

– Аба на минхе[62], – не поднимая глаз, сказала мать.

– За мной Ноах пришел. Я ухожу.

Она замялась.

– Ари?

Я открыл входную дверь:

– Что?

Я ждал напутствия вести себя хорошо, вернуться не поздно и прочитать маарив[63]. Но мама бросила на меня многозначительный взгляд.

– Повеселись хорошенько, – негромко сказала она. – Это важнее, чем ты думаешь.

На подъездной дорожке негромко урчала черная “ауди” Ноаха. Рядом с ним сидела Ребекка. На миг я усомнился, не мираж ли это. И робко приблизился к ним.

Ноах опустил стекло, и на дорожку хлынула электронная музыка. Ребекка убавила звук, потянулась через Ноаха поздороваться со мной.

– Ари!

– Залезай, – сказал Ноах. – Они подвинутся.

Сзади сидели два парня. Тот, что дальше от меня, был тощий, бледный, с прилизанными светло-каштановыми волосами, тонким носом и большими очками в черной оправе, явно не из дешевых. На нем была отглаженная оксфордская рубашка и обтягивающие бледно-серые джинсы.

– Приветствую, – он надменно кивнул, – Оливер Беллоу.

Второй парень – “Амир Самсон, рад познакомиться”, – сказал он и протянул мне руку – был светлокожий, с густой бородой, редеющими каштановыми волосами и угольными глазами; когда он улыбался, они превращались в черные щелочки, а брови у него были такие густые, что казалось, Амир постоянно хмурится. Я не понял, кто он и откуда – то ли из Латинской Америки, то ли из Южной Европы; зубы у него были крупные, белые, лицо квадратное, скулы высокие, нос римский, чуть с горбинкой. Мы с ним единственные были в кипах.

– Йоу, двигайтесь, – рявкнул Ноах. – Дайте сесть.

– Оливер, сядь в середину, – сказал Амир. – Ты тут меньше всех.

– Не там, где это важно, – парировал Оливер. – Это бесчестье, если можно так выразиться, выпало тебе.

Ребекка обернулась ко мне:

– Я бы сказала, что они не всегда такие зануды, но они всегда такие.

– Давайте я сяду в середину, – предложил я, смутившись под ее пристальным взглядом.

– Как великодушно со стороны нашего гостя, – произнес Оливер, когда я неловко пролез между ними. – Погодите, а что, за Эваном не поедем?

Опять это имя.

– Не-а, – ответил Ноах, – он еще не вернулся.

Ребекка переключила радио на “99 Джемз”.

– А когда он приезжает?

– Вроде на этой неделе, – сказал Амир. – В четверг или в пятницу.

Оливер зевнул, поставил ноги на спинку сиденья Ноаха.

– И где он сейчас?

Амир потеребил бороду.

– Разве ты не знаешь, где твой босс?

– Не помню.

– Тебе травка память отшибла?

– Он в Испании, – сообщил Ноах. – Учится и отдыхает.

Оливер принялся грызть заусенец.

– Испанцы крутые, ты в курсе?

Молчание затянулось, но я наконец сообразил, что он обращался ко мне.

– Нет, не в курсе.

– Отстань от него, Оливер, – сказала Ребекка.

Оливер не сводил с меня глаз:

– Ты был в Испании?

Амир фыркнул:

– Ишь ты, как Оливер разговорился.

– Нет, никогда, – ответил я.

– А где ты обычно отдыхаешь? На Мальдивах? Суккот в Израиле? Песах в Греции?

– Дурак ты, Оливер, – не сдержался Амир.

– А ты лысеешь, Амир, – не остался в долгу Оливер.

Амир достал телефон, принялся машинально листать инстаграм, лайкнул пост какой-то фирмы, консультирующей абитуриентов.

– Ребс, теперь ты понимаешь, почему я говорю, что он ненормальный?

– Думаю, она давно это поняла, – ответил за нее Ноах, – классе во втором.

– Чего вы? Я просто хочу познакомиться, – сказал Оливер. – Ну да ладно. Эван. В Испании. Наверняка отрывается по полной.

Ребекка взглянула в зеркало заднего вида:

– Не будь свиньей.

– Ладно тебе. Ты просто защищаешь Софию, – парировал Оливер. Я насторожился, смущенно огляделся. – Между прочим, никто не запрещает Софии делать то же. Я уж точно. Я бы никогда себе этого не позволил.

– Размечтался, – отрезала Ребекка. – Фу, гадость.

Оливер подмигнул мне. Я в ответ поджал губы.

– Где она была этим летом? – переменил тему Амир. – Я ее месяца два не видел.

– За границей, – ответила Ребекка. – Но уже вернулась.

– Где за границей?

– В Кении.

Амир нахмурился:

– А разве она не проводит исследование по интервенционной кардиологии в университете Майами или что-то типа того? Вроде бы друг ее отца там заведует лабораторией?

– Да, но это было в конце июня, – пояснила Ребекка. – А потом она поехала в Кению.

Амир рассеянно, усердно хрустел костяшками.

– И что в Кении?

– Она волонтерит в какой-то организации, которая учит сирот музыке. Что-то в этом роде.

– Сироты и музыка, да? – Амир покачал головой. – То-то ее анкета заиграет.

– Внимание, леди и джентльмены, – объявил Ноах, – крысиные бега! Смотрите, Амир Самсон ведет, кто бы мог подумать!

– Пошел ты, – сказал Амир.

– Расслабься, шучу я. – Ноах свернул на подъездную дорожку. – Успокойся уже. Мы приехали.

Оливер посмотрел на дом:

– Только мне хочется свалить отсюда и пойти в “Трес амигос”?

– Хватит, – сказала Ребекка. – В кои-то веки веди себя прилично.

Перед домом стояли четыре машины; сам дом был средних размеров (по крайней мере, по сравнению с теми особняками, которые я здесь видел), но все же решительно больше любого в нашем квартале в Бруклине. К моему облегчению, в доме было тихо. Я с ужасом представлял оглушительную музыку, лужи рвоты и полуголых людей.

Оливер постучал в дверь. У него был рюкзак с логотипом “Майами Хит”[64].

– Бухло и наркотики, – пояснил он, заметив мой взгляд.

Дверь приоткрылась, и показалась невысокая веснушчатая девчонка с огненно-рыжими волосами, в которых действительно виднелись синие пряди.

– Привет! – При виде моих спутников она просияла. Чуть погодя озадаченно уставилась на меня: – Я тебя знаю?

– Это Ари Иден. – Ноах шагнул ко мне, приобнял меня за плечи. – Он с нами.

Недоумение на ее лице сменилось улыбкой. Рыжая протянула мне руку:

– Лиза Ниман. Рада познакомиться, Ари.

– И я.

– Очень трогательно, – вмешался Оливер, – ты нас пустишь или как?

Она распахнула дверь, шагнула в сторону.

– Все на заднем дворе.

За домом было человек десять. Они сидели на складных стульях вокруг маленького бассейна, курили полупрозрачный кальян. Оливер оглядел компанию, что-то пробормотал, выражая недовольство составом гостей, порылся в рюкзаке, выудил свернутый косяк и заложил за левое ухо.

– Шмалишь?

Я устремил на него озадаченный взгляд, и он ответил мне взглядом не менее озадаченным.

– Ты куришь марихуану? – медленнее и отчетливее повторил он, точно для иностранца, кем я, пожалуй, и был.

– Ах, это. Нет, спасибо.

Он сунул мне рюкзак. Я нащупал внутри бутылку.

– Тогда сделай доброе дело, подержи. – Он повернулся к Ноаху и Амиру: – Ну что, по-быстрому?

Амир отошел в сторонку, чтобы его не увидели рядом с косяком.

– Смешно.

– Извини, приятель. – Ноах взмахнул большими руками. – Баскетбольный сезон.

– Он еще не начался.

– У меня начался. Я уже месяц тренируюсь.

– Господи, когда же Эван вернется. – Оливер раздраженно покачал головой, достал из-за уха косяк и обернулся к собравшимся: – Будет кто?

Встали два парня.

– Барух ха-Шем, – сказал Оливер. – А то я уж боялся, что летом вас всех кастрировали.

Двое парней – один блондин-латиноамериканец, второй широконосый, в очках – направились за Оливером к дому. Я же следом за Ноахом нашел свободный стул и сел, чувствуя, что на меня все смотрят. Я заметил, что Софии здесь нет. Предвкушение, вихрившееся в груди, утихло.

– Познакомьтесь, – откашлявшись, властно произнес Ноах, – это Ари Иден. Он переехал из Нью-Йорка.

Я вежливо кивнул, жалко помахал рукой. За недолгими равнодушными улыбками не последовало ничего. Правда, сидевшая справа от меня девушка, блондинка с длинным тонким носом и внимательным взглядом, протянула мне руку:

– Джемма.

– Ари.

– Рада познакомиться. Ты только что переехал?

– Да.

Она скептически посмотрела на меня.

– Вау. Ты, наверное, готовишься к смихе?[65]

– Нет.

– Кажется, в Корал-Гейблс учат раввинов.

– Откуда мне знать.

– Просто ты так одет. – Она обвела рукой мой наряд: болотные штаны сидят мешком, поло болтается. Другие, казалось, следовали негласному кодексу: обтягивающие джинсы, белые кроссовки, футболки с V-образным или круглым вырезом, украшенные вызывающими рисунками.

– Хочешь сказать, я немодный?

– Извини, я не хотела тебя обидеть.

– Да что ты, так и есть. Я шучу. Видела бы ты меня до того, как я переоделся в это.

Она великодушно улыбнулась.

– Откуда ты знаешь Ноаха и парней?

– Я их не знаю.

– Не знаешь?

– То есть мы только что познакомились.

– Ясно. А Эвана знаешь? Где он, кстати?

– Я часто слышал это имя.

– Да кто его не слышал. Это же Эван Старк. Говоришь, откуда ты – с Верхнего Вест-Сайда?

– Нет. Вообще-то из Бруклина.

– Гм. – Джемма проверила сообщения в телефоне. – В Нью-Йорке его точно знают.

– Я не знаю.

– Не может быть. Он самый умный в школе. У него IQ под 190.

– Ничего себе.

– Да, учителя от него в восторге. С директором они лучшие друзья. Не говоря уж о том, что раньше Эван встречался…

– Мы с ним незнакомы, – перебил я.

У нее вытянулось лицо.

– А.

– Я сосед Ноаха, – добавил я, стремясь побороть ее разочарование.

Скучливый взгляд ее прояснился.

– Ноах лучший. Его все любят.

– Похоже на то.

– Я серьезно. Вообще все.

– И я понимаю почему.

– Ты знаешь, что он капитан баскетбольной команды? Он всегда был хорош.

– Догадываюсь.

– По-моему, у них это семейное. Его сестра играет в волейбол за колледж. И все равно. – Она придвинулась ближе: – Это правда, что о нем болтают?

– А что о нем болтают?

– Да много чего, все не упомнишь. Якобы они швыряли “ролексы” в океан. А их отцы – я, разумеется, не про отца Амира – вели торговые войны. Окей, скорее всего, это выдумки, мало ли что говорят, но вдруг?

– Мне правда нечего тебе сказать, – вежливо ответил я.

– Просто они… особенные, понимаешь? Обычные люди не могут просто так взять и приехать с ними на вечеринку, вот что я имею в виду, тем более… – она окинула меня взглядом, – если они только что переехали в наш город, скажем так.

Я не обиделся на ее намек. Она была права: достаточно пообщаться со мной полминуты, чтобы понять, до какой степени я категорически зауряден. Особенно в эти первые дни я часто воображал, каким меня, должно быть, видят люди – те, для кого социальный капитал прямое следствие богатства, ума, красоты и романтических достижений. Я представлял, как наблюдаю за собой со стороны: вот я сижу рядом с Джеммой, силюсь подобрать слова, отираю пот. Из прибежища этой второй сущности я наслаждался двумя новыми ощущениями: схожестью с людьми обычными и общением с людьми особенными.

Я посмотрел на Ноаха. Оживленно жестикулируя, он с помощью Амира рассказывал какую-то историю. Слушатели хохотали. Джемме передали кальян. Она чрезмерно глубоко затянулась и протянула трубку мне. Я отказался:

– Я не курю.

– Я тоже, – произнесла она. – Это не считается курением.

– Почему?

– Потому что от этого не поймаешь кайф. – Она затянулась еще раз, сунула мне мундштук. Я снова отмахнулся. – Как хочешь, – сердито сказала она, – он не вызывает рак.

Неожиданно вернулся Оливер, глаза у него были болезненно красные.

– Иден?

– Что?

– Рюкзак верни.

Я поднял с земли рюкзак, протянул ему, чувствуя тяжесть бутылки внутри.

– Не хочешь присоединиться ко мне и накидаться как следует?

Джемма вскочила на ноги:

– С удовольствием.

Оливер раздраженно моргнул.

– Я имел в виду тебя, мой новый друг, – пояснил он, не сводя с меня взгляда.

Джемма завистливо уставилась на меня.

– Нет, – пробормотал я, едва не лишившись дара речи от такого неслыханного предложения, – вообще-то я не…

Оливер закатил глаза и, потеряв ко мне интерес, обернулся к остальным:

– Кто хочет нажраться?

Его слова приняли благосклонно; затянувшись напоследок кальяном, гости (а с ними и я) перебрались на кухню, Оливер достал из рюкзака бутылку текилы “Хосе Куэрво”, ткнул мне в грудь красный стаканчик:

– Пей. – Оливер расплылся в дурацкой улыбке, взгляд его остекленел. – Если уж Амир бухает, тебе тоже можно.

– Не обращай на него внимания, – скривился Амир. – Он гонит.

Оливер отпил большой глоток.

– Между нами говоря, – прошептал он, когда Амир отвернулся, чтобы с кем-то поздороваться, – на его месте я бы уже и на крэк подсел. Неудивительно, что он пьет.

– Почему?

– Из-за ситуации в семье. Мама, дед. Сам увидишь. – Оливер поднял стаканчик и отошел от меня.

Подплыли две девицы. Первая, невысокая шатенка, не обращая внимания на меня, обняла Амира. Вторая, светло-рыжая, повыше ростом, оглядела меня с интересом:

– Что пьем?

– Вообще-то ничего, – ответил я.

– Текилу Оливера, – пояснил Амир.

Та девица, что обнимала Амира, выхватила у него стаканчик.

– У Оливера хороший вкус.

– Очень спорное утверждение, – возразил Амир. – И не увлекайся. Мы не хотим, чтобы было как в прошлый раз.

Голубоглазая рассмеялась. Та, что пониже ростом, с деланым возмущением шлепнула Амира.

– Дамы, это Ари Иден. Ари, это Лили, – Амир указал на невысокую, – и Николь, – он указал на вторую, улыбавшуюся с нескрываемым безразличием.

Лили отшвырнула пустой стаканчик, схватила Амира за руку:

– Пошли за добавкой?

Амир кивнул мне и позволил себя увести. Я остался с Николь. Я таращился на нее, нервно кусал губы. Чуть погодя сказал со слабой улыбкой:

– Рад познакомиться. – Я поморщился от своего писклявого голоса.

– Да, – ответила она (голос у нее был низкий, приятный), замолчала, точно не хотела продолжать, привстала на цыпочки, заметила подругу. – Извини…

С пылающими щеками я смущенно глядел ей вслед, молясь, чтобы никто этого не видел. И тут, разумеется, меня хлопнули по спине, в ушах раздался знакомый смех.

– Да уж, бесит.

Стоящая рядом с Ноахом Ребекка сочувственно взяла меня за руку:

– Не обращай на нее внимания, Ари. Николь на всех смотрит свысока.

Все вдруг умолкли. На пороге кухни, скрестив руки на груди, стоял крепкий бородатый мужик средних лет, небрежно одетый.

– Блин, – сказала Ребекка, – это, часом, не Лизин дядя?

Все застыли, с опаской глядя на пришедшего. Лиза Ниман изумленно вскрикнула, ее дядя молча таращился на нас. Мы стояли не двигаясь, точно хотели обмануть хищника. Вдруг на кухню ввалился Оливер, пьяно прищурился и нарушил тишину громовой отрыжкой.

– Кто выключил музыку?

– Оливер! – прошипела Ребекка. – Иди сюда.

Оливер рассмеялся, подошел к Лизиному дяде:

– А это еще кто такой?

– Уходите. – Дядя трясся от злости. – Советую вам…

Оливер, к нашему ужасу, медленно поднял стаканчик и вылил его содержимое прямо на голову Лизиному дяде. Тот машинально залепил Оливеру пощечину, Оливер пошатнулся.

– Вон! – крикнул дядя. С его нечесаной бороды капала текила. – Вон, или я вызову копов!

Лавина стаканчиков, массовый исход из дома. Ноах схватил пьяного Оливера, который спотыкался и ругался (на его правой щеке краснел отпечаток ладони), и потащил прочь. Мы выбежали из дома, бросились к машине. Ребекка вырвала у Ноаха ключи (поскольку сочла, что он пьян и ему нельзя за руль), и мы набились в “ауди”.

– Погоди, – сказал Ноах, когда Ребекка завела машину. – Где Амир?

Из дома донесся вопль – Лизин дядя, схватив за шкирку Амира и Лили, собирался вышвырнуть их из дома.

– Отпустите меня, – орал Амир, пытаясь вывернуться. Растрепанная Лили раскраснелась от смущения.

– В доме моего брата! – кричал Лизин дядя. – В доме моего родного брата!

Вдруг за ним мелькнули огненные кудри: Лиза подпрыгнула и своим крохотным тельцем повисла сзади на дядиной шее. Тот от неожиданности выпустил Амира и Лили, и они ринулись к машине. Амир протиснулся мимо меня к Оливеру, Лили забралась ко мне на колени, захлопнула дверь и крикнула Ребекке: “Поехали!” – на меня даже не обернулась. Впрочем, роль невидимки меня устраивала.

За всю дорогу я не проронил ни слова, молча вдыхал густой кожаный запах салона “ауди” и поражался увиденному: курево, выпивка, взрослый ударил подростка. Домой я вернулся во втором часу ночи. Я разулся на крыльце и на цыпочках прокрался к себе. Лежа в постели, думал о том, как сильно Флорида отличается от Бруклина, представлял, как отреагировал бы Шимон, плюхнись Лили к нему на колени. Засыпая, я вспомнил, что Сократ говорил Симмию: дорога в Аид проста[66].

* * *

Проснулся я рано, чтобы пойти с отцом на шахрит[67]. Глаза у меня слипались, и в машине я ехал молча, радуясь, что отец тоже ничего не говорит. В синагоге мы сели на заднем ряду (что было для нас внове, поскольку в бруклинском шуле[68] отец всегда стремился занять место в первом ряду), повязали тфилин[69] на руку и лоб, отец накинул на голову талес[70] и спросил, нет ли здесь кого из тех ребят, с кем я был вчера. Я покачал головой. Во время Шмоне-Эсре[71], пока отец раскачивался, я разглядывал мозаику, украшающую синагогу (лестница в небеса, расступившееся море, разноцветный плащ Иосифа), как вдруг в боковую дверь тихонько вошел Амир. Он вел под руку тучного пожилого израильтянина с тросточкой. Я оцепенел: Амир, которого совсем недавно застукали с Лили, сейчас выглядел точь-в-точь как призрак из моей прежней жизни.

Миньян завершился, Амир сидел, склонив голову, и я не мог поймать его взгляд. Когда мы с отцом уходили, я указал ему на Амира. Отец улыбнулся: известие о том, что кто-то из моих новых знакомцев ходит в синагогу, явно его утешило.

* * *

Все утро я редактировал сочинение Ноаха. Оно оказалось, мягко говоря, посредственным. Я исправил грамматические ошибки, вычеркнул опрометчивые замечания о сексуальных наклонностях Шейда и в конце концов сунул бумаги в почтовый ящик Ноаха. Я сидел у нашего бассейна, перечитывал собственное сочинение (я вдруг с тревогой осознал, что до начала учебного года осталось всего ничего, считаные дни), как вдруг у меня зазвонил телефон.

– Алло?

– Это твой любимый сосед.

– Привет, Ноах.

– Здорово ты исправил сочинение. Теперь совсем другое дело. Спасибо тебе еще раз.

– На здоровье.

– Кстати, я могу заплатить.

– В смысле?

– Многие берут за такое деньги.

– Нет-нет, не нужно.

– Точно? Ты можешь брать за это деньги. Если ты будешь писать сочинения за других, тебе будут хорошо платить. У тебя талант.

– Спасибо, не стоит.

– Ладно, но если передумаешь, говори. Я расскажу о тебе народу.

– Хорошо, – неловко ответил я. Мне на руку сел комар, попытался украсть мою кровь. Я раздавил его. – Спасибо.

– Ну что, как спалось после вечеринки? – спросил Ноах.

– Отлично. – Я решил не упоминать, что мне приснился кошмар, будто дядя Норман, как в мультфильме, гоняется за мной с топором.

– Вот и славно. Мы собираемся на пляж. Выходи в десять.

* * *

Он прибыл со свитой: Ребекка впереди, волосы заплетены в косу, поверх купальника огромная майка Ноаха, сзади Оливер в солнечных очках с красными стеклами и голый по пояс Амир.

– Знаешь что, – сказал Амир, когда я забрался на заднее сиденье и уселся посередине, – ты единственный из нашей школы, кого я видел на миньяне.

– А ты разве меня видел?

– Он, когда молится, ничего не замечает, – подначил Оливер.

– Мне жаль, если тебя не устраивает, что я молюсь, – парировал Амир.

– Не расстраивайся, – ответил Оливер. – Ты клевый чувак, вот и все.

– Это еще почему? – удивился Амир.

– Ребят, – вмешалась Ребекка, – не надо.

Ноах перестроился, подрезал едущего сзади, и нам разъяренно загудели. Оливер и Амир одновременно выставили в окно руки с оттопыренными средними пальцами.

– Ты для меня загадка. – Оливер поднял стекло. – Ари, скажи ему, что он загадка.

– Ребят, ну не начинайте, – попросила Ребекка, настраивая кондиционер. – И не втягивайте Ари.

– Почему это я загадка? – поинтересовался Амир.

– Вечером лапаешь Лили, утром бежишь на миньян.

Амир снова нервно захрустел костяшками.

– Вам не кажется, что Оливер как-то слишком на мне зациклен?

– Ишь ты, какой чувствительный. Я всего лишь объясняю нашему новому другу – правда, Ари? – что и как. Тебя ведь смущают наши порядки?

– Нет, – выпалил я и почувствовал внезапное желание изучить свои ногти. – Мое дело десятое. – Хотя, если честно, я пока что не разобрался, какое место занимает вера в этом псевдосветском мире. Например, за все время я ни разу не видел Ноаха и Оливера в кипах, хотя оба учатся в ешиве. (Амир сегодня напялил панаму с дельфином.) В Бруклине такое невозможно представить, здесь же это в порядке вещей. Я мог только догадываться, соблюдают ли их семьи кашрут и шаббат, но понимал, что главный, пусть и неофициальный, организующий принцип религиозности, бытующей в Зайон-Хиллсе, – избирательность. По всей видимости, здесь люди могут позволить себе роскошь исполнять только те мицвот, которые кажутся им важными или приятными, не обременяя себя тягостными или устаревшими. Шимон, мои бывшие раввины, даже мой отец осудили бы такую свободу выбора, пожалели бы еврея, который отказывается от многовековой традиции. Я же начинал сознавать: в том, чтобы держаться старинных обычаев, не жертвуя участием в современной жизни, есть свой смысл.

Оливер улыбнулся:

– Неужели? То есть если бы я, например, спросил тебя, включишь ли ты в своей комнате свет в шаббат, ты бы ответил…

– Не включу. – Я откашлялся.

– А если бы я спросил тебя, включит ли Ноах свет? Включу ли я свет?

– Меня это не касается.

– Безусловно. Но как ты думаешь?

– Оливер, – вмешалась Ребекка. – Хватит.

– Говори как есть, чувак, – не унимался Оливер, – всем пофиг.

– Я правда не знаю, – ответил я.

– Как думаешь, Амир делает это?

– Что – это?

Оливер пожал плечами:

– Нарушает шаббат?

Амир открыл было рот, но решил промолчать.

– Нет, – ответил я, стараясь не смотреть на Амира. – Думаю, не нарушает.

Оливер ухмыльнулся.

– Так я тебя разочарую. Здесь действуют те же правила, что и везде. В шаббат мы не работаем и не садимся за руль, но можем отправить сообщение или походя включить телевизор, чтобы посмотреть баскетбол. Никакого мяса, боже упаси, а молочное ешь сколько влезет, особенно если у тебя каникулы и никто не видит. Верим ли мы в Потоп, в то, что море расступилось, или, я не знаю, в Валаамову говорящую ослицу? Может, верим, может, нет, но, как бы то ни было, мы непременно внушим тебе, как важно пропустить несколько лет подготовки к колледжу, чтобы твои дети узнали эти истории и усвоили такое же двойственное к ним отношение!

Повисло неловкое молчание, я смущенно смотрел сквозь лобовое стекло. Ребекка покачала головой и продолжила читать твиттер. Ноах чуть убавил музыку.

– Господи, Оливер, – сказал он, – ты что, брал у Эвана уроки по фейстайму?

– Говори что угодно, – Амир потирал обнаженные плечи, – но если у тебя не хватает мозгов, сердца или, не знаю, нравственности, чтобы оценить сложности ортодоксальной жизни, это не значит, что ей не хватает глубины.

Оливер примирительно поднял руки.

– Я всего лишь хочу сказать, – со смешком произнес он, – что современный ортодоксальный иудаизм – тот еще эксперимент.

На пляже стояла такая жара, что захватывало дух – яркое солнце, слепяще-белый песок. Ребекка выбрала нам местечко у воды. Я впервые оказался на настоящем пляже и как-то растерялся. Слева от нас лежали на животах две женщины без лифчиков. Я отвернулся от них, Оливер ущипнул меня за лопатки.

– Добро пожаловать в страну плоти, цадик, – сказал он.

Видел бы это Мордехай, подумал я.

Ноах с Ребеккой пошли купаться. Мы с Амиром и Оливером лежали на полотенцах, глядя в ясное небо. Оливер быстро заскучал, достал припрятанный пакетик с травой, папиросную бумагу и принялся сворачивать косяк.

– Рискуешь, – предостерег его Амир.

Оливер фыркнул. Свернул косяк, облизнул и залепил края бумаги, полюбовался делом своих рук. Закурил, глубоко затянулся, лениво оперся на тощие локти, зашелся кашлем. Протянул мне косяк. Я покачал головой, отвернулся от дыма.

– Мистер Самсон?

Амир не поднял глаз от книги.

– Ладно. – Оливер щелкнул указательным пальцем по косяку, стряхнул пепел на песок.

Повисло молчание. Ноах с Ребеккой заплыли так далеко, что превратились в точки на синеве. Чуть погодя Амир тоже пошел купаться, я же остался с Оливером, пускавшим струи дыма.

– Оливер, – начал я, провожая взглядом Амира, заплывающего все дальше и дальше, – помнишь, что ты говорил на вечеринке у Ниман? Про семью Амира?

– Извините, офицер, не припоминаю. – Оливер набросил на голову полотенце. – Я много чего говорю про Амира. – Над нами пророкотал самолетик с рекламной растяжкой ночного клуба в Коконат-Гроув. – Хорошее место, – Оливер ткнул пальцем в самолетик. – Хочешь, съездим сегодня вечерком?

– Нет уж.

– Ты когда-нибудь был в ночном клубе?

– Если честно, нет.

Он демонстративно закопал окурок.

– Дай только срок, я собью тебя с пути истинного.

Я поправил кипу, черный бархат раскалился на солнце.

– Это вряд ли.

– Ты чего-то хотел спросить?

– Амир сегодня утром был в шуле с каким-то стариком. Кто это?

– Дед его. Мощный чувак. Герой войны Судного дня. Командовал знаменитой танковой операцией, переехал в Америку, окончил Массачусетский технологический институт, выучился на архитектора или кого-то в этом роде.

– Они живут вместе?

– Ага. Дикая ситуация. Когда Амир был помладше, отец его свалил. Мужик он хороший, но, видать, надоело ему быть ортодоксом, и он вернулся в Тель-Авив. Кажется, со старшей сестрой Амира он общается, а вот Амиру миссис Самсон запрещает общаться с отцом. У мамаситы[72] Самсон нрав крутой, уж поверь. Она баба вспыльчивая, и это еще мягко сказано. Амира гоняет в хвост и в гриву. Не дает спуску. Он и в сортир без ее разрешения не сходит. Это из-за нее он будет поступать в МТИ. Ну, не только из-за нее, а еще и из-за этого героя войны, который переехал к ним, когда его сынок сделал ноги. Ничего себе история, да? Напомни мне, чтобы я пошел учиться на историка, если я вообще поступлю.

– Так они втроем живут? И дед, получается… бывший свекор матери Амира?

– Ага, но при Амире об этом не упоминай, тебе же лучше будет. И об отце он говорить не любит.

Мы замолчали. Вскоре нас сморило от жары.

Когда я открыл глаза, надо мною склонились две девушки – одна смуглая, с выгоревшими золотистыми волосами, вторая необычайно бледная. В теплом вязком пространстве между сном и явью я с мечтательной улыбкой вглядывался в их лица – туманные, вызывающие. В следующий миг дымка безжалостно взорвалась.

– Гамлет?

– София, – выпалил я и резко сел, радуясь, что не раздевался. – Как дела?

Блондинка молча переводила взгляд со смартфона на меня.

– Извини, что разбудили, – сухо проговорила София.

– Я просто лежал с закрытыми глазами. – Я наклонился, спина затекла от песка. София была в коротком черном сарафане. У ее высокой стройной подруги в вязаном белом бикини живот был отчего-то темнее лица, выглядело это нелепо. София запрокинула голову, уставилась на небо в пятнах облаков. Солнце ускользнуло.

– Кстати, это Реми, – сказала София. – Реми, это… Аарон.

– Ари, – поправил я, уязвленный тем, что она забыла мое имя. – Ари Иден.

– Ари. Он недавно переехал и любит “Гамлета”.

– Любит галеты? – озадаченно переспросила Реми.

– Что? Нет, – ответил я. – “Гамлета”.

Реми понимающе улыбнулась и вновь уткнулась в смартфон.

– Рад познакомиться, – добавил я.

Реми махнула на храпящего Оливера:

– Накурился и отрубился?

– Ну, он…

– Да я в курсе. Я потому его и бросила. – Реми опустила телефон. – Что еще ждать от парня. Парень, он и есть парень.

Ноах, Ребекка и Амир вышли из воды. Тут же грянул гром.

– Поскакали. – Амир принялся собирать полотенца.

– Разбудим его? – спросила Реми. Грудь Оливера мерно поднималась и опускалась.

– Я бы бросил его тут как нефиг делать, – сказал Амир. – Подумаешь, дождик. – Небо на западе расколол разряд. – Ну ладно. И молния чуток.

Ноах потряс Оливера. Тот сонно потер глаза.

– Реми? – спросил он с прежней легкой улыбкой. – Как приятно проснуться и увидеть твое лицо. Как провела лето, куколка?

– Божественно, – ответила Реми, – а ты?

Оливер встал, накинул винтажную футболку с Алонзо Моурнингом[73].

– По-всякому.

– Ясно.

– Ты вроде в Лондон ездила?

– В Париж. – Реми увлеченно набирала сообщение.

Я решил не упоминать, что ездил за границу всего один раз – в Иерусалим на похороны деда по отцу.

Оливер свернул полотенце.

– Любишь Париж?

– И я не одна такая.

Оливер потянулся.

– Ясно.

Снова громыхнуло, заморосил прохладный летний дождик. Мы поспешили к парковке – девушки впереди, Оливер ковылял сзади. София с Реми запрыгнули в красный “порше”, мы сели в “ауди” Ноаха. Я едва не рассмеялся от нелепости этой сцены: два спортивных автомобиля, каждый дороже моего дома, богатенькие чужаки, за ними тащусь я в талесе поверх футболки, мы убегаем с пляжа, с настоящего пляжа.

– Как тебе Рем? – спросил меня Оливер, когда мы сели в машину.

– Ну… – Я не знал, что ответить, мне ведь уже сказали, что Реми его бывшая девушка.

– Да ладно, не стесняйся, – он откинулся на сиденье у окна и приготовился вновь уснуть, – она богиня.

Амир засмеялся:

– Ты облажался, Оливер. Ты это понимаешь?

Оливер закрыл глаза:

– Угу.

– У ее отца денег немерено, – продолжал Амир. – Он разбогател на биотехнологиях и теперь вот на крипте. Его постоянно показывают по CNBC.

– Крипта, доткомы, голландские тюльпаны. Спекуляции все это. Пузыри, которые того и гляди лопнут, – полусонно пробормотал Оливер. – Дерьмо для нуворишей. Не настоящие деньги.

Мимо нас под дождем пролетел “порше”. Ноах припустил следом, перестраиваясь из полосы в полосу.

Прижавшись лицом к окну, я смотрел на слепой флоридский дождь, на гиперреалистичные отражения лиц в небе.

* * *

Тот первый шаббат прошел спокойно. За ужином мы обсуждали парашат[74]:

– Шофтим[75] учит нас, как выбирать царя, – зажмурясь и чуть раскачиваясь, произнес отец певуче, словно читал Тору, – но зачем нам вообще нужен царь?

– Чтобы быть как соседи. – Мать разложила по тарелкам гефилте фиш[76]. – Чтобы не отличаться от других.

Отец поднял указательный палец:

– Забывать, кто мы, – большой грех.

После ужина мы с отцом занимались, мать читала на диване и довольно поглядывала на нас. Назавтра мы проснулись в семь, сходили на миньян (отец предпочитал молиться рано, когда мозг еще не проснулся и прочие посетители шула еще спят), вернулись домой и молча позавтракали. Потом прочли биркат ха-мазон[77], немного попели – я терпеть не мог шаббатнего пения, но все равно из смутного чувства долга время от времени принимался подтягивать, – и сонные родители ушли к себе в комнату подремать, я же улегся на диване в гостиной.

В детстве мне периодически снился один и тот же страшный сон. Я стою у входа в пещеру, перекатываю туда-сюда валун. Камень скрежещет о землю, и этот звук действует мне на нервы, меня тошнит, бросает то в жар, то в холод. Я ненавидел эти сны, боялся, что они следствие некоей комбинации телесных и психосоматических цитокинов – недоумевающих белочков, которым поручено уничтожить инфекцию, хотя ни тело мое, ни мозг о ней не подозревают. Но самым невыносимым симптомом было ощущение, будто я застыл во времени. Движения теряли четкость, мысли текли слишком медленно, звуки слышались глухо, точно из-под воды. Стоило мне на шиуре по Гемаре или во время поездки на велосипеде вспомнить эти сны, и я снова чувствовал себя так, словно застрял во времени, бледнел и покрывался липким потом.

Мне было лет тринадцать, когда эти сны – вероятно, следствие препубертатных мигреней – прекратились. И все равно я не раз ощущал, что время вновь ползет нестерпимо медленно. Мать так толком и не поняла, что я имел в виду, ей казалось, я в одночасье превратился из мальчика в задумчивого молодого человека, и она не успела привыкнуть к мысли, что ее единственный сын вот-вот уедет из дома. Шаббат служил нам обоим противоядием. Для матери он притормаживал время, давал передышку, возможность подумать. Для меня шаббат восстанавливал равновесие. Мы ходили в шул, мы ели вместе, мы пели, и на двадцать пять размеренных часов время обретало более выносимую скорость. Я же в детстве любил шаббат не за то, за что его любит Эрих Фромм и большинство евреев, а ровно за противоположное: раз в неделю мне выпадала возможность не уничтожить время, но счастливо вернуться в его оковы.

После хавдалы[78] – мать подняла свечу над головою, отец окунул пальцы в вино, потом сунул их в карманы, потер за ушами – мне позвонили. Родители Оливера укатили в Хэмптонс, а это значит, что Оливер устраивает вечеринку. Приду ли я? Я согласился. Вот и хорошо, сказал Ноах, нам нужен трезвый водитель. Мною хотели воспользоваться, но я все равно был польщен, что меня пригласили. Да и к тому же рассудил, что раз я за рулем, не придется выдумывать причину, почему не пью. Это и так ясно.

Я переодевался, когда ко мне постучал отец. Оглядел меня с головы до ног и нахмурился.

– Ты куда-то собрался?

– Да.

– В этой футболке?

Я сменил белую рубашку с длинным рукавом на темно-синее поло. Я истосковался по цвету и устал от ехидных замечаний по поводу моего черно-белого наряда.

– Я же к Оливеру, – пожал я плечами с деланым безразличием.

– К кому?

– К Оливеру Беллоу.

– Это тот, который тогда был на шахрите?

– Нет. Другой.

– Но фамилия знакомая.

– Как у писателя.

– Что?

– Ничего.

Он примолк, щелкнул пальцами.

– Беллоу. В шуле только о них и говорят. Они известные благотворители.

– Угу, не удивлюсь.

– Бааль хесед[79], значит? Дают большую цдаку?[80]

– Еще бы.

Это его успокоило.

– Я не привык, что ты так часто уходишь из дома. – Я вспомнил свои вечера в Бруклине: слонялся по дому, читал, пока не заболит голова, рано ложился спать, время от времени бывал на школьных онегах[81], а иногда, если нас тянуло на приключения, мы шли в пиццерию в надежде увидеть там девушек из школы Бейт-Яаков[82]. – Но я доверяю тебе, Арье. – Отец закивал, слабо улыбнулся и, все так же кивая, вышел из комнаты.

* * *

Дом Оливера оказался еще роскошнее, чем у Ноаха, – особняк в викторианском стиле, высокие потолки, во дворе фонтанчик. Возле дома дюжина машин, все припаркованы криво, наспех. В доме гремела музыка.

– Его отец большая шишка, – пояснил Амир, когда мы шли к дому. – Производит кресла-качалки, прикинь?

– Кресла-качалки?

– Кажется, на Кипре они пользуются бешеным спросом. У него там какая-то монополия на производство.

Входная дверь привела нас в необозримую гостиную с выходящими на бассейн окнами от пола до потолка. Мебель убрали, вместо нее поставили длинные складные столы для стихийных состязаний в пиво-понг. Посередине высилась огромная пивная бочка. В доме собралось минимум человек шестьдесят. Жара стояла нестерпимая, я в ужасе оглядывался по сторонам. Я готовился к вечеринке, которая, надеялся я, будет лишь самую малость отвязнее той, что у Лизы Ниман, но такого даже представить себе не мог. Оглушительная музыка, буйные приятели толпятся в углах, танцуют, косятся на нас, ждут, что мы присоединимся к ним.

– Пошли искать Оливера, – сказал за моей спиной Амир.

Мы протолкались на кухню (точнее, Ноах с Амиром протолкались, я отчаянно старался не отставать) и увидели Оливера: он в огромных солнечных очках и красном атласном халате стоял на мраморном столе.

– Мальчики мои! – Он ринулся к нам и сверзился бы со стола, не удержи его Ноах. – Ноах, – продолжал Оливер, – Ноах, держи, держи. – И протянул ему бутылку.

Ноах гортанно рассмеялся, отхлебнул глоток, передал бутылку Ребекке.

– Вы двое, – Оливер указал на Ноаха и Ребекку, – пейте, и я… я хочу, чтобы вы поднялись ко мне в комнату… нет, я передумал, лучше в комнату к моему брату… заперли дверь и наделали милых спортивных детишек, хорошо? Согласны? – Он, покачиваясь, прошел по столу. – А одного отдайте мне, я его усыновлю.

– Боже. – Ребекка обвела рукой его халат. – Он вообразил себя Хью Хефнером.

– Джеем Гэтсби, – добавил я.

– Что?

– Гэтсби.

Она пожала плечами.

– Я тебя не слышу, музыка очень громкая, – прокричала Ребекка и смущенно показала на свои уши. Ноах схватил ее за руку, подмигнул мне и увел Ребекку из кухни. В другом конце гостиной я заметил Амира, он уже нашел Лили. Я остался один.

Я беспомощно бродил по дому, пробирался сквозь толпу гостей, не обращая внимания на пристальные взгляды, обходил танцующих и лужи пива. Я вдруг заметил, что сзади у меня болтаются цицит, заправил кисти в брюки и упрекнул себя за то, что так стесняюсь – вдруг кто-то заметит цицит. Так и не найдя никого, с кем можно было бы поболтать, я поднялся по широкой свеженавощенной лестнице. На втором этаже было тише, прохладнее на добрых десять градусов, и головная боль прошла точно по волшебству. Я оперся на перила, вздохнул с облегчением, глядя на толпу внизу, и вдруг услышал фортепиано. Я прислушался: играли уверенно, сдержанно, точно. Я медленно отправился на звук. Подергал какую-то дверь – заперта, из комнаты доносятся страстные стоны. Я шагал по коридору, мелодия изменилась, повторялась то громче, то тише, умиротворение сменилось неистовством. В конце коридора обнаружился сумрачный кабинет, дверь была приоткрыта. Стараясь не шуметь, я осторожно толкнул дверь и заглянул в комнату. Посередине сидела, склонившись к роялю, София и играла, оживленно потряхивая головой. Длинные пальцы ее налетали на клавиатуру под неожиданными углами, вновь и вновь выстукивали одну и ту же музыкальную фразу; чуть погодя София опустила правую руку, и скругленная левая кисть, оставшись одна в крайних левых октавах, мягко извлекала из клавиш тающий шепот.

Я протиснулся в дверь. София царственно выпрямила спину. Я решил было, что она доиграла, но ее правая рука, дотоле медлившая на колене, вдруг резво вскочила на клавиатуру. София стремительно вертела головой, пальцы ее порхали над клавишами в яростном танце. Я приблизился, чтобы увидеть ее лицо. Она сидела зажмурясь.

Музыка смолкла. София открыла глаза, заметила меня. Взгляд ее прояснился, слепая чернота растаяла. Казалось, к Софии вернулась способность владеть своим телом.

– Извини, пожалуйста, – я залился смущенным румянцем, – я услышал музыку и…

Она шумно вздохнула, провела пальцами по волосам.

– Ничего страшного.

Я изучал ее губы, щеки, глаза. Она так глубоко погрузилась в музыку, что сейчас смотрела на меня, не узнавая.

– Я… я не хотел тебя пугать, – сказал я.

– По-моему, это я тебя напугала.

– Что это было? – помолчав, спросил я. – Ты сама это придумала?

– Не совсем. Эта штука называется Бетховен.

– Что-то знакомое.

– Соната № 23 фа минор, “Аппассионата”, с небольшими вариациями.

– Точно, “Аппассионата”. То-то я слышу, вроде что-то знакомое.

Она вытянула шею, взглянула на меня.

– В литературе ты разбираешься лучше, чем в музыке.

– Да, – согласился я, – пожалуй, ты права.

– Садись. – Она провела рукой по банкетке. – Или ты так и будешь стоять раскрыв рот?

Я сел, нечаянно коснувшись левой рукой ее запястья. От ее близости кружилась голова.

– Ты прекрасно играла.

– Как любезно.

– Я никогда не слышал ничего подобного.

– А ты вообще раньше слышал классическую музыку?

– Вообще-то нет, – признался я. – К моему сожалению.

– Ее мало кто понимает. Мистер Беллоу разрешает мне играть на его рояле, поскольку, кроме меня, к нему никто не подходит, и это очень печально. Шикарный инструмент.

Из вежливости я провел пальцами по роялю.

– И давно ты играешь?

– С четырех лет. Когда я сказала, что хочу брать уроки, родители были в восторге: будущая абитуриентка должна быть всесторонне развита. Но потом их восторги утихли. И теперь им не нравится, что я занимаюсь музыкой.

– Почему?

– Потому что я слишком хорошо играю.

– Разве это плохо?

Она повернулась и посмотрела мне прямо в глаза.

– Мои родители хотят, чтобы их дочь стала врачом, а на пианино играла разве что на вечеринках в университете Лиги плюща и на званых ужинах для развлечения гостей. Им совершенно не улыбается вырастить нищего музыканта.

– Понятно.

– Из-за этого в доме Винтеров создалось легкое напряжение. – Она закрыла крышку рояля, погладила ее. Ногти у нее были выкрашены белым лаком. – В общем, я согласилась на то и другое.

– На что?

– Музыку я не брошу, но учиться пойду на врача.

Я еле удержался, чтобы не признаться, что недавно нашел ее в фейсбуке. Фотографии Софии с концертов музыкальной школы, семейного отдыха в Аспене, шестнадцатилетия Ребекки, бар-мицвы брата. Фотографии, на которых София безмятежно улыбается, обнимает родителей, искренне любуется закатом, не задумываясь о том, что это мгновение сохранится в саркофаге интернета и однажды на него наткнется тот, с кем она познакомилась возле бассейна парня ее подруги. Мне вдруг стало неловко, что я подглядывал за ее жизнью.

– Ничего себе.

– Мне не дает покоя другой вопрос. – Глаза ее весело блеснули. У меня вспыхнули уши. – Что ты тут делаешь?

Я уставился на крышку рояля.

– Мне нужна была передышка.

– Я имею в виду, на этой вечеринке.

– А. Хороший вопрос.

Она чуть наклонилась, коснувшись меня плечом. Теперь у меня загорелись и щеки.

– Так ты сбежал сюда, потому что внизу слишком шумно?

– И ты, видимо, тоже.

– Я и не отрицаю.

– Моя воля, ушел бы домой, – признался я.

– Со мной?

– Нет, домой. (София ухмыльнулась.) Но теперь уже не хочу уходить.

– Я польщена. Тебя Ноах привез?

– Им нужен трезвый водитель.

Пауза.

– Кому – им?

– Ребекке, – пояснил я. – Амиру.

– А. – Лицо ее просветлело. – Ясно.

Дверь распахнулась, вплыла Реми с бокалом в руке и, не глядя на меня, громко сказала:

– Боже, София, я тебя везде ищу. Даже ворвалась в комнату, где… шумят.

– Ты думала, там я?

– Нет, конечно. Мне просто было интересно, кто это. Ну и вообще прикольно.

– Подозреваю, ты отлично знала, где меня искать.

– Признаться, меня пугает, что ты тут с ним, – откровенно заявила Реми и недовольно уставилась на меня.

– Я все слышу, – пробормотал я.

Реми закатила глаза.

– София, сходишь со мной в туалет?

– Тебе непременно нужна компания?

– Нет. Но я помогаю тебе выпутаться из неприятной ситуации. Идем, глупая пианистка. Это срочно.

– Рем, правда, у меня все в порядке…

– Ты мне доверяешь? Идем.

София рассмеялась, позволила увести себя от рояля.

– Окей, окей. Извини, Гамлет. Всего тебе самого лучшего.

Я еще посидел, ошеломленный музыкой, которая почему-то подчеркнула тот факт, что мне не место на этой вечеринке и не стоит даже надеяться, что эти чужаки когда-нибудь примут меня как своего, разве что я буду им чем-то полезен: поправлю сочинение, отвезу домой после долгой попойки. Головная боль вернулась, в доме опять стало душно. Я вдруг осознал, до чего одинок – до чего всегда был одинок.

– Судя по выражению твоего лица, тебе не помешает выпить.

В кабинет вошел незнакомый парень с двумя красными стаканчиками. Высокий, небритый, с маленьким острым носом. Загорелый дочерна – так, что зубы сияют. Взгляд какой-то волчий, мутный, тяжелый.

– Спасибо, не нужно, – ответил я.

Он улыбнулся:

– Не пьешь?

– Нет.

– Я тоже не пью. – Он осушил почти весь стаканчик. – По-моему, я тебя раньше не видел.

– Я тут новичок.

– Правда? Нечасто к нам попадает свежая кровь. – Он оглядел меня с головы до ног. – И как же новичок очутился один в кабинете посреди буйной вечеринки Оливера Беллоу?

– Я был не один.

Он скользнул взглядом по роялю.

– Она прекрасно играет.

– София? Как ты узнал, что она была здесь?

– Интуиция.

– Да, – согласился я, – играет она неплохо.

– Неплохо? – Он мрачно улыбнулся. – Друг мой, у нее талант. – Он мерил комнату шагами, рассматривал картины. Остановился перед той, что висела над роялем. Мужчина с рассеянной улыбкой держит за руку женщину в летящем розовом платье, которая неловко застыла в воздухе над его головой.

– Тревожная картина, правда?

Изумрудные оттенки. Голубовато-белое небо. Верхушки деревьев вдали. Лицо у мужчины грубое, опаленное. Женщина парит почти горизонтально, раскинув руки, точно распятая, губы ее поджаты.

– Пожалуй, – согласился я, – но красивая.

– Мне всегда казалось, что больше всего она нравится тем, кого не пугает сверхъестественное. Тем, кому хватает смелости вырваться из обыденной жизни. – Он улыбнулся про себя. – Понимаешь, что я имею в виду?

– Не совсем.

Он повернулся ко мне:

– Это любимая картина Леона Беллоу – по крайней мере, он так говорит. Знаешь ее?

– Нет.

– Это Шагал. “Прогулка”.

– А.

– Ты не знаешь Шагала?

– Там, откуда я приехал, искусству не придают большого значения.

– И где же это? В Антарктиде?

– В Боро-Парке.

Он снова отпил большой глоток.

– Шагала стоит знать. Теперь ты будешь видеть его часто.

– Это еще почему?

– Он есть у всех.

– У нас нет.

– Скажи, – он прищурился, – откуда ты знаешь Софию?

– Я ее не знаю.

– Однако ж она разрешила тебе послушать свою “Аппассионату”.

– Да я сам пришел. – И добавил, помолчав: – А как ты узнал, что она играла?

– Слышал отрывки, – пояснил он. – Из коридора.

– Так вы друзья?

– Мы с ней давно знакомы. – Он сделал глоток и равнодушно посмотрел на меня, ожидая ответа.

– Пойдем вниз? – наконец нашелся я. Мне не терпелось уйти от него, и я поднялся с банкетки.

Мы не спеша прошли по коридору, спустились на первый этаж и смешались с толпой. Мне опять стало жарко, по спине потек пот.

Мой спутник оглядел гостей, которых за время моего отсутствия заметно прибавилось.

– А Оливера ты близко знаешь?

– Я бы сказал, мы просто знакомы. Меня сюда привезли.

– Кто?

Я поискал глазами Ноаха, но не нашел.

– Вон тот парень, – я указал на стоящего у стены Амира, который обнимался с Лили.

– Амир?

– И Ребекка с Ноахом, – добавил я, чтобы произвести на незнакомца впечатление.

– Харрисом?

– Он мой сосед. – Я протянул руку: – Арье Иден.

– Какое библейское имя. А английское у тебя есть?

– Я им не пользуюсь.

– Но оно существует?

– Да, – осторожно произнес я, – Эндрю.

– Эндрю Иден, – проговорил он, – годится.

– А тебя как зовут? – смущенно помолчав, спросил я.

– Эван Старк, – он наконец пожал мне руку, – рад познакомиться.

– Я слышал о тебе.

– А я слышал, ты знаток Шекспира. Какая у тебя любимая пьеса?

Я закусил губу, напустил на себя невозмутимость, не зная, то ли радоваться, что обрел единомышленника, то ли насторожиться.

– А что?

– Просто интересно.

– Ну, “Антоний и Клеопатра”.

– “Порфиру мне подай. Надень корону, – процитировал Эван. – Бессмертие зовет меня к себе”[83].

Я впился в него взглядом.

– Почему ты это сказал?

– В смысле?

– Почему ты выбрал именно эту цитату?

– Не знаю, она всегда мне нравилась. В ней говорится и о том, что значит быть человеком, и о наших желаниях. – Он с любопытством взглянул на меня: – А почему ты спрашиваешь?

– Нипочему, просто так. – Я решил не упоминать, что не раз использовал эту фразу в сочинении, которое подавал вместе с заявлением в ешиву, и даже вынес ее в заглавие. – А у тебя какая любимая?

– “Лир”. Но ничто не сравнится с сонетами.

– Правда?

– Мне их читала мама, когда я был маленький, – пояснил он. – “Ни Марса меч, ни битвы пламена преданья о тебе не изведут. Ты будешь вечно шествовать вперед, забвение и смерть переборов”[84]. Эти строчки меня убаюкивали. Странно, правда?

– Да, – ответил я, догадываясь, что меня проверяют, хотя и не понимал, в связи с чем. Я вновь беспокойно оглядел толпу, выискивая Ноаха, мне хотелось, чтобы кто-нибудь – кто угодно – увел меня прочь. – Странно.

– Выпей. – Эван протянул мне стаканчик, на этот раз настойчивее. – А то ты так озираешься, что мне даже неловко.

– Нет, я…

– Давай, Иден. За новую дружбу, подкрепленную бодрящей жидкостью.

– Я за рулем.

– Все за рулем. Один стаканчик. Отказываться невежливо. К уходу уже протрезвеешь.

Я взял стаканчик, поднес к губам.

– Погоди, – Эван остановил меня, – сперва нужно сказать тост.

– Тост?

– Мы же не дикари.

– Я не знаю тостов.

– И еще называешь себя ученым человеком. Что, ни одного? – Он покачал головой. – “Тот, кто превращается в зверя, избавляется от боли быть человеком”, – торжественно произнес он, поднял стаканчик и допил остатки. Я глубоко вздохнул и принялся пить, жидкость обжигала горло. – Знаешь эту фразу?

– Нет, – ответил я. Глаза у меня слезились.

– Доктора Джонсона[85] надо знать. – Он прижал мой стаканчик к моей груди. – Допивай, – велел он, и я повиновался. – Хоть расслабишься.

– Что это было?

– Самодельный коктейль. – Он вырвал из рук проходящего две банки пива. Тот обернулся, хотел возразить, но, увидев, кто отнял пиво, решил промолчать. Эван протянул мне банку: – Расслабляйся, наслаждайся, будь собой.

Я открыл пиво, выпил с ним. Он спросил, откуда я, почему переехал в Зайон-Хиллс. В голове моей туманилось, комната превратилась в неопределимое пространство, освещенное вращающимися огнями. Я потряс головой, пытаясь прийти в себя.

Эван допил пиво, бросил банку на пол.

– Все окей?

– Конечно, – отозвался я, не обращая внимания на сгущающийся туман. Подняв глаза, я увидел, что к нам направляются две девушки. Даже во внутреннем тумане я осознал бледную красоту Софии. На стоящую рядом с ней Реми мне было плевать. Что-то в Софии – ослепленные светом глаза, проницательный взгляд, надменно поджатые губы – откачало кислород из моего мозга.

– София, – еле слышно сказал Эван и немного побледнел. Посмотрел на Реми, на меня, оглядел комнату и снова уставился на Софию. Их взгляды встретились. Казалось, они остались наедине, хотя мы были тут же. – Рад тебя видеть.

Она медленно повернулась и кивнула, глядя сквозь него.

– Как… Кения?

– Хорошо.

– Когда ты вернулась?

Пауза.

– Недавно.

– Понятно.

Снова молчание. Я опьянел и не соображал, кто что говорит. Я изо всех сил старался не шататься. Наконец Эван сунул руки в карманы и кивнул на меня:

– Я познакомился с твоим новым другом.

– По-моему, ему нехорошо, – заметила Реми.

– Все у него в порядке. Правда, Дрю?

Я хотел ответить, что меня зовут не Дрю. Но не выдавил ни слова.

София бросила на меня подозрительный взгляд.

– Что с ним?

Я обливался холодным потом, глаза остекленело уставились в никуда, музыка звучала приглушенно, пружинила, сбивала с толку.

– Ничего, – ответил за меня Эван. – Подумаешь, выпил стаканчик.

София оглядела меня с головы до ног.

– Тогда почему он выглядит так, будто… – Ее тон действовал мне на нервы. Я хотел спросить, что она имеет в виду. Но вместо этого уставился на вмятины на своих ладонях. – Он таким не был.

Эван пожал плечами:

– Не понимаю, о чем ты.

– Значит, вот как ты себя ведешь? – сказала София. Я осознал, с приглушенной алкоголем досадой, что стал объектом ее жалости. – Портишь все, что тебя окружает?

– София. – Он так произнес ее имя, что она замолчала. Эван, похоже, и сам удивился.

Она покачала головой и, не глядя на меня, ушла.

– Ну и ладно. – Эван покосился на меня. – Все в порядке?

Тошнота проходила. Я кивнул, не зная, что еще делать.

Эван обернулся к Реми:

– Сейчас принесу тебе выпить.

Эван принес водки. К четвертой или пятой рюмке она утратила вкус, и все закружилось с умопомрачительной скоростью. Мы танцевали, музыка во всем, Реми прижимается ногами к моим ногам. Мы играли в пиво-понг – Эван и Реми против нас с Николь, – потом Николь вспомнила, что мы с ней виделись на вечеринке у Ниман, и уговорила меня допить наши стаканчики, а какой-то здоровяк (кажется, его звали Донни?) плюхнулся задницей на стол и разломал его пополам.

Я очутился в темной комнате, надо мною раскачивалась Николь, ее волосы падали мне на лицо, мы горячо и тяжело дышали. Мягкие губы, ловкие пальцы скользят по моей коже, комната невыносимо вертится, стены надвигаются, пол – черная лужа, что-то обезображенное на стене, я то прихожу в сознание, то вновь уплываю. Паника сменилась желанием, наслаждение – тяжестью. Я падаю, думаю я, парень из Бруклина. А потом лицо моего отца в окне. Я моргнул, вспомнил, где нахожусь. Отодвинулся, открыл дверь. Николь нахмурилась, спросила, куда я. Я извинился и, пошатываясь, вышел на свет.

* * *

Проснувшись наутро, я осознал лишь, что комната не моя и прошлый вечер не привиделся мне в кошмаре. Я поспешно сел и вынужден был снова лечь: голова раскалывалась. Я зажмурился, отдался страху, растущему в груди. Я у Оливера? Искали ли меня родители? Я представил массовые поиски, распространившиеся на все побережье Флориды. Заставил себя дышать глубоко и ровно.

Я открыл глаза, вновь попытался сесть, на этот раз медленнее. Комната красивая – чистая, яркая, на подоконниках спортивные награды, на стенах футболки с автографами Дуэйна Уэйда и Дэна Марино[86]. Я помассировал виски, услышал, как льется вода. Меня охватил ужас: я с Николь? Вернулась тошнота.

Воду выключили, послышался гортанный смех.

– Первое похмелье?

Из прилегающей к комнате ванной вышел Ноах в одних трусах, с зубной щеткой во рту.

Я кивнул.

– Мазл тов. – Он вернулся в ванную, сплюнул. – Я решил, тебе лучше переночевать у меня, чтобы родители тебя не видели.

– Который час?

– Почти два.

– Ночи?

– Дня, – крикнул он из ванной.

– Господи, – простонал я и поднялся на ноги. Я был в штанах, но понятия не имел, куда подевалась моя футболка. – Мне надо домой.

– Расслабься. – Вернулся Ноах, натягивая майку на скульптурный торс. У меня снова закружилась голова, перед глазами поплыли красные пятна, солнце слепило. – Я отправил твоим родителям сообщение с твоего телефона, что ты заночуешь у меня. Все в порядке.

Я благодарно вздохнул и рухнул на кровать, стараясь отогнать тошноту.

Ноах протянул мне бутылку воды:

– Попей, прими душ, а потом мы приготовим тебе яичницу и кофе. – Ровно дыша, он принялся отжиматься. – А ты не дурак выпить, ты это знаешь?

Я глотал воду и лихорадочно моргал, пытаясь вспомнить случившееся.

– Спасибо, – произнес я между глотками. Вода текла по моему подбородку. – Что помог.

Он выпрямился, отдохнул.

– Для чего еще нужны друзья, если не для того, чтобы возиться с твоим коматозным блюющим трупом?

– Сам не понимаю, как так получилось.

– Я тоже. Ты же вроде должен был отвезти нас домой?

– Прости.

– Не парься, чувак. С кем не бывало.

Я открыл рот, закрыл, попробовал снова:

– Это Эван?

Ноах подошел к комоду, достал из ящика носки с логотипом НБА, потер дезодорантом под мышками.

– Что – Эван?

– По-моему, он мне что-то дал. – Я уставился на Марино и Уэйда, мой вопрос деликатно повис в воздухе.

– Еще как дал. Он то и дело наливал тебе водки. А тебе, мой друг, надо научиться отказываться.

– Я не об алкоголе.

– Ты курил траву?

– Нет.

– Тогда о чем ты?

– Не знаю, в том первом стаканчике, который он дал мне, была какая-то мешанина, и еще София сказала, что я какой-то…

– Пьяный?

– Возможно, но вряд ли. Скорее, как будто я выпил что-то такое… даже не знаю… как будто мне что-то подлили в стакан.

– То есть коктейль был, типа, с ксанаксом?

Я пожал плечами. Я никогда не слышал о ксанаксе.

Ноах сел в кресло у письменного стола, покрутился туда-сюда.

– Эван такого не сделал бы, – сказал он наконец. – По крайней мере, намеренно.

– Точно?

– Тебе сейчас лучше поспать. – Он неожиданно поднялся. – А я пойду.

* * *

Когда я проснулся, мне ужасно хотелось пить. Я потянулся – тело затекло, руки-ноги дрожали – и направился в ванную. Уставился на себя в зеркало: лохматый, глаза красные, лицо какое-то нелепое, и чем дольше я всматривался в себя, тем меньше узнавал. Тощий, измученный. Я умылся, взглянул на часы. Половина восьмого. В животе клубился стыд, в горле стоял комок – впервые с тех пор, как мне исполнилось тринадцать, я забыл надеть тфилин и помолиться. В окно я видел задний двор Харрисов, залитый неярким оранжевым светом, солнце уже садилось. Во дворе Ноах в баскетбольной майке, коротких белых шортах и кепке “Найк”, повернутой козырьком назад, подбрасывал в воздух красные мячики и отправлял их за изгородь, на поле для гольфа. Я смотрел, как мячики поднимаются все выше и выше, превращаясь в красные крапинки в небе.

Я вышел из его комнаты, спустился по винтовой лестнице, миновал длинный коридор. Пробрался на кухню и налил себе воды: меня мучила жажда.

– Здравствуй, дорогой.

Я едва не подпрыгнул. За длинным кухонным столом сидела Синтия, листала поваренную книгу.

– Миссис Харрис, – прохрипел я, – прошу прощения, я…

– Все в порядке. Пей на здоровье, – она кивнула на кружку в моей руке. – Давай я тебе что-нибудь приготовлю? Ты, наверное, умираешь с голоду.

– Нет, спасибо, не нужно. Мне пора домой.

– Уверен? Не хочу показаться нескромной, но я готовлю сказочно вкусно, спроси хотя бы мою дочь. Я говорю об этом потому лишь, что я повар. – Она указала на книги, аккуратно разложенные на столе, на всех обложках красовалось ее лицо. “Кошерная кухня”. – Даже написала несколько поваренных книг.

– Ух ты. Есть не хочется, но все равно спасибо.

– Тебе хоть легче? – Она понимающе улыбнулась. – Лег ты явно под утро.

– Да, – пробормотал я.

– И нечего так стесняться. Я тоже была молодой. Да и ведешь ты себя в таком состоянии приличнее Оливера. Ты ведь знаком с Оливером?

Я вспомнил, как тот в халате отбивал на столе чечетку.

– Еще бы.

– Он, как переберет, начинает буянить. – Она рассмеялась. – Кстати, я недавно видела твою маму.

– О боже.

– Не волнуйся, я тебя прикрыла. Сказала, вы с Ноахом играете в гольф.

– Спасибо, миссис Харрис.

– Да ладно, – отмахнулась она. – И зови меня Синтией, это даже не обсуждается. А теперь иди к Ноаху. Он за домом. Только сделай мне одолжение. Поиграй с ним в гольф, чтобы не оказалось, будто я наврала твоей маме.

Я вышел из двери с витражным стеклом на задний двор. Ноах размахнулся, заведя клюшку за спину, обернулся ко мне:

– Доброе утро, солнце.

– Доброе утро. – Я выдавил слабую улыбку.

– Как ты?

– Гораздо лучше.

– Вот и хорошо. – Он подбросил в воздух очередной мячик, вновь замахнулся. Удар у него что надо. Мяч улетел вдаль. – Играешь?

– В гольф или бейсбол?

– Да какая разница, чем бить по мячу, рукой или битой. Мы с папой часто играем в гольф. – Он протянул мне клюшку, бросил мячик на землю. – В Бруклине в гольф не играют?

– Нет. Но это не значит, что мы вообще ни на что не годимся.

Я подошел к мячу, взмахнул клюшкой и отправил мячик мимо цели.

– Да, я вижу. – Он поднял с газона другую клюшку и вновь принялся перебрасывать мячики через изгородь. – Расскажешь, как все прошло?

– Что прошло?

– С Николь.

Я опять ужасно промахнулся, и мячик пролетел всего два ярда.

– Ничего не было.

– Вообще ничего?

– Нет, ну что-то все-таки было.

– И что же?

– Кое-что, – неловко ответил я. – Но, в общем, не это.

Ноах рассмеялся.

– Это ж не высшая математика. Хочешь, начерчу тебе график?

– Нет, я…

– Шутка, чувак. Я и не имел в виду это.

– Ясно. – Я покраснел. – Ну, в общем, я ушел в самый разгар этого.

Ноах подошел к мячику, замахнулся.

– Что-что? Шутишь? – Он окинул меня взглядом. – Ты раньше когда-нибудь занимался…

– Нет, – смущенно перебил я.

Ноах изумился.

– И все равно ушел? От Николь? Николь Хониг? Которая на вечеринке у Ниман даже разговаривать с тобой не захотела?

– Да, – сказал я, – именно так.

Он присвистнул, указал на меня клюшкой:

– Зачем же ты это сделал?

Я пожал плечами и наконец отправил мяч поверх изгороди.

* * *

В ту ночь мне приснилось, будто я в шуле. Рыжая вошла в святилище, взяла меня за руку и повела по винтовой лестнице в сумрак.

– Где мы? – Я чувствовал, что ухожу глубже и глубже под землю, хотя почему-то стою на ногах, грудь теснило, словно при погружении. Я чувствовал, как рассеивается заклятие нереальности, я сознавал, что сплю, но столь же ясно сознавал и то, что если не проснусь сейчас, не проснусь никогда.

Она приложила палец к губам. “И привяжи их как знак к своей руке, – процитировала она, не мигая, – и сделай меткой на лбу…”[87]

Проснулся я в поту. Некоторое время таращился в потолок, пытаясь снова уснуть, но вместо этого вспоминал тот день, когда отец вручил мне тфилин. Прежде он принадлежал его отцу, этот тфилин тайком провезли в Дахау. Дед каждое утро накладывал тфилин, не пропускал ни дня. Отец тоже, и я знал, что он не пропустит ни дня. Я же прервал эту цепь, едва приехал в Зайон-Хиллс.

Я сдался и включил ночник. “Тот, кто бодрствует ночью, – невольно думал я, – поплатится жизнью”. Я читал почти до половины седьмого, на стене лежали тонкие тени, перед самым рассветом я выключил ночник и забылся беспокойным сном.

* * *

В четверг был последний день лета. Он выдался суматошным, я ругал себя, что не подготовился к началу учебного года; мы с матерью помчались покупать мне одежду и канцелярские принадлежности. В “Коль Нешаме” требования к одежде были свободнее, чем я привык, годилась любая рубашка, и мы ездили из магазина в магазин в поисках недорогих рубашек, которые были в разы круче тех, что висели у меня в шкафу.

– Мне нравится эта. – Мать приложила к моей груди рубашку во флуоресцентных зеленых полосках. В местном торговом центре мы набрели на магазин под названием “Территория богемы”: приглушенный свет, дребезжащая музыка, плакаты с угрюмыми гитаристами. – На нее как раз скидка. Хочешь, купим?

Никто не назвал бы меня модником, хотя я все же набрался смелости и отказался от белых рубашек на все случаи жизни. Оливер с Ноахом выглядели словно с картинки каталога “Джей Кру”, я же гадал, можно ли назвать эту рубашку стильной или она выглядит так, словно ее выбрала мать-дальтоник, недавно переехавшая из Боро-Парка. Я скрестил пальцы и решил считать ее стильной.

– Отлично. И пойдем отсюда. – Мать положила рубашку в корзину к остальным покупкам и направилась к кассе. – А то это место напоминает мне о моей юности.

Я ждал мать, разглядывал магазин, щупал другие, слишком дорогие для нас рубашки, любовался блестящими белыми кроссовками (Ноах ходил в таких же). От магазинной музыки уже гудела голова.

– Гамлет! – София вышла из-за манекена так неожиданно и чудесно, что на миг показалось, будто мне это привиделось. Я вспомнил ожившую статую Гермионы. “Приди, мы ждем! Лишь мертвые недвижны, но движется и дышит тот, кто жив”[88].

– София. – Я едва не подскочил от неожиданности.

– Значит, тебе тоже не нравится, когда к тебе подкрадываются?

– Пожалуй, у тебя в этом смысле нервы покрепче. – Я вернул кроссовки на полку. – Что ты здесь делаешь? – задал я нелепый вопрос.

– Не поверишь, приехала за покупками. – Ее веселая снисходительность вернулась, а от раздражения, которое она излучала на вечеринке Оливера, не осталось и следа. – Ты же не купишь этот ужас? – Она оглядела стопку лежащих рядом со мной зеленых рубашек.

– Нет, конечно. – Я мысленно содрогнулся. – Я маму жду.

– Ты ходишь по магазинам с мамой?

– Не всегда, – пристыженно признался я и тут же пожалел, что вообще открыл рот.

– А утром она тоже тебя одевает?

– Мы пришли за новой одеждой. К школе.

– Кто бы сомневался.

– Все так плохо?

Она оглядела меня с головы до ног:

– Увы.

– Видела бы ты меня в Бруклине. Хотя моя черная шляпа была вполне авангардной.

– Ты правда носил черную шляпу?

– Ну, формально темно-серую. Да и надевал я ее только на бар-мицву.

У нее зажужжал телефон, но она не обратила внимания.

– Какая прелесть.

– В общем, сама понимаешь, я нечасто хожу за покупками.

– Надо было позвать меня. – Я гадал, всерьез ли она предложила это. София заметила мой конфуз, еле заметно улыбнулась и указала на мальчишку, стоявшего у витрины: – Это Харрисон, мой младший брат. Я собираю его в восьмой класс. Правда, красивый?

Я не знал, что ответить, и вяло кивнул.

– Этим летом в лагере у него было две девушки – по крайней мере, так сказали нашей маме. – София примолкла, наклонила голову и странно посмотрела на меня.

– Что?

– Кстати, о вечеринке. – Она понизила голос: – Я о том, что было у Оливера.

– А. Ну… ничего особенного.

– Я так не думаю.

– Все в порядке.

– Я хотела извиниться.

– Ты ни в чем не виновата.

– Правда. Но я ушла и бросила тебя. Хотя у меня были подозрения. И я слышала, что все кончилось… неожиданно. В общем, мне правда жаль, если тебе пришлось сделать что-то неприятное…

– Нет, что ты. В смысле, спасибо, но…

Ровно в этот момент подошла моя мать. Она, не таясь, окинула взглядом Софию: облегающие черные джинсы, туманные голубые глаза, невозмутимый вид. Впрочем, едва ли мама отдавала себе отчет в том, что делает, учитывая, что за десять лет всего лишь второй раз видела меня с девушкой, которая мне не родственница.

– Здравствуйте, – довольно невинно проговорила мать.

София протянула ей руку:

– София Винтер. Рада с вами познакомиться, миссис Иден. – Она явно умела общаться со взрослыми – держалась уверенно и невозмутимо, точно разговаривала с ровесницей.

– Вы одноклассница Арье?

– Именно так.

Мать щелкнула пальцами.

– Кажется, я видела вас на барбекю.

– У вас прекрасная память.

– Вот и славно. Я рада, что у Арье такие чудесные новые друзья.

– Он прекрасно вписался в нашу компанию. – София бросила на меня многозначительный взгляд. Я отвернулся, закашлялся. – Ладно, пойду помогу брату, ему всего тринадцать, а привередлив не по годам. Рада была познакомиться, миссис Иден. – Она кивнула, окинула нас сияющим взглядом. – До завтра, Ари.

София ушла. Мы с матерью молчали, смущенные выпавшим нам испытанием.

– Какая красавица, – сказала наконец мама и расплылась в улыбке.

Я выхватил у нее пакет с покупками и пошел вперед:

– Идем?

Она кивнула, притворившись, будто не замечает выражения моего лица.

Сентябрь

И почему бы мне не воплотиться

Еще хоть раз – чтоб испытать сполна

Все, с самого начала: детский ужас

Беспомощности, едкий вкус обид,

Взросленья муки, отроческий стыд,

Подростка мнительного неуклюжесть?

У. Б. Йейтс. “Разговор поэта с его душой”[89]

Организационное собрание состоялось в ненастный день, какие бывают во Флориде в конце августа, – морось, прохлада, унылое серое небо.

– Погодка в самый раз, – ворчал Ноах по дороге в академию. Он заметил меня в квартале от дома (я плелся, щурясь от дождя) и настоял, чтобы я поехал с ним.

На парковке царил хаос: громкая музыка, автомобильные гудки, люди снуют в потоке машин. Мы чудом избежали аварии: какой-то парнишка бросился за футбольным мячом и едва не угодил под машину Ниман, та вильнула, чтобы его не сбить, и затормозила в считаных дюймах от задних фар “ауди”. Я наблюдал, как радуются приятели, которые не виделись целое лето, как робко флиртуют друг с другом ребята помладше, ловил на себе недоуменные взгляды незнакомцев. Меня вновь охватила зудящая неловкость, точь-в-точь как на барбекю у Харрисов, – осознание того, что я здесь безнадежно чужой.

Я готов был смириться с этим неприятным чувством. В конце концов, сказал я себе, мне наконец-то выпала желанная возможность. Я могу смотреть в незнакомые лица и притворяться кем угодно. Стать общительным, добродушно-веселым, начать все с чистого листа. Однако же, когда пришла пора, я увидел себя ровно таким, каким был всегда, – одиночкой, аморфным существом в чуждом мире. Я принял это, как принимают научный факт – равнодушно, не обижаясь на правду, которая существовала всегда, пусть я этого прежде не понимал.

Мы припарковались в дальнем конце стоянки, возле Оливера. Он сидел на капоте своего желтого джипа (подарок родителей на восемнадцатилетие, чем Оливер беззастенчиво хвастался) и на полной громкости слушал Джея-Зи.

– Уже дунул с утреца? – весело спросил Ноах.

– Я делаю что могу, чтобы как-то продержаться, – ханжески ответил Оливер.

– День еще даже не начался.

– Вот-вот, – Оливер кивал в такт голосу рэпера, – в этом-то и проблема.

С пассажирского сиденья выбрался Эван, закашлялся. Взгляд у него был стеклянный, как и у Оливера. Я стиснул зубы. В который раз прокрутил в памяти сцену вечеринки, гадая, имелось ли у Софии основание так говорить или это смехотворное обвинение, как упорно утверждал Ноах. Может, я просто перепил. В конце концов, я впервые напился и вряд ли сумел бы определить, что именно довело меня до такого состояния: то ли я смешал слишком много напитков, то ли мне подлили в коктейль неизвестное вещество. Я отмахивался от этих мыслей, убеждал себя в том, что даже если София права, произошло нелепое недоразумение. Почувствовав мою растерянность, Ноах повел меня прочь от Эвана, к академии.

Я уже видел школу, но только сейчас осознал, какая она на самом деле шикарная. Ноах с ухмылкой наблюдал, как я любуюсь аккуратно подстриженными газонами, бескрайними игровыми полями, уходящими к горизонту, самим зданием, напоминавшим гигантский круизный лайнер. В вестибюле на доске объявлений висела растяжка с надписью “ВЫПУСКНИКИ ЛИГИ ПЛЮЩА”, а под ней фотографии улыбающихся студентов в обнимку с одной и той же женщиной – невысокой, стройной, с суровым взглядом. Ноах потащил меня в библиотеку, и мы встали в очередь за учебниками.

– Посмотрим. – Ноах выхватил у меня мое расписание. – Углубленный курс по английской литературе. Углубленный курс по биологии, ну это явно не ко мне. Талмуд, Танах то же самое. Начальный курс иврита? Ты разве не из Старого Света?

Я пожал плечами:

– Там говорят на идише. В моей ешиве недолюбливали современный иврит.

– Ну разумеется.

Я указал на курс в самом низу моего расписания:

– А это что такое?

– ЕврИсФил, – ответил Ноах. – Еврейская история и философия. Традиция двенадцатого класса. Ведет занятия мистер Гарольд – классный дядька, суперзнающий, предмет свой любит, но ему уже лет двадцать как пора на пенсию. Так что на уроках у него народ на голове стоит.

Тут нас заметил Амир и пробрался к нам. Сразу же затребовал наши расписания и, нахмурясь, принялся изучать мое. Беспокоиться ему было не о чем, я считал себя умным и, бесспорно, начитанным, но понимал: из-за того, как нас учили в “Тора Тмима”, пробелы в знаниях мне уже не наверстать, хотя это и к лучшему – до Амира мне все равно не дотянуться, я на световые годы отстаю от любого среднего ученика. Амир и сам быстро догадался.

– Ты никогда не учил геометрию? – с нескрываемым облегчением спросил он.

Мы получили книги – тяжелые, грозные книги, внушившие мне одновременно восхищение и тревогу, – убрали их в свои шкафчики, после чего нас отправили фотографироваться. Я напряженно улыбался, чувствуя на себе взгляды, мысленно аплодировал своему решению не надевать сегодня зеленую рубашку, наблюдал, как Ноах и Оливер по очереди занимают место перед камерой. (“Посмотри на себя, Ари! – воскликнула Ребекка, разглядывая мой снимок на фотоаппарате; к моему смущению, ее крик привлек внимание – наверное, она этого и добивалась. – Ты такой фотогеничный, кто бы мог подумать! Ямочки на щеках! Ямочка на подбородке! А какая улыбка! Да ты у нас неограненный алмаз!”) Потом всю нашу параллель – сто четыре ученика, в три с лишним раза больше моего класса в Бруклине – повели в актовый зал, огромный, величественный, с бархатными креслами и жужжащими лампами; там уже собрались остальные учащиеся. Девочек усадили справа, мальчиков слева, хотя мехицу[90] между нами не ставили. Я последовал за Ноахом на задний ряд.

На сцене стоял осанистый мужчина с редкой бородой, аккуратно расчесанными седыми волосами и суровым, но добрым лицом. Невысокий, очень худой, он вытирал нос разноцветным платком – красно-бело-сине-зелено-желто-черным, в цветах южноафриканского флага.

– Это рабби Фельдман, – сказал мне Ноах. – Заведующий кафедрой иудаики. Он из Кейптауна. Малость строгий, но в целом хороший мужик.

Рабби Фельдман дождался, пока все рассядутся и замолчат. Передний ряд подозрительно пустовал.

– Харрис, – выкрикнул он с резким акцентом; для такого тщедушного телосложения голос у него был на диво выразительный, – пожалуйста, собери свой ряд и переходите вперед.

Я тут же встал (просьба показалась мне невинной) и увидел, что остальные поднимаются ворча и неохотно. Оливер, сидящий слева от Ноаха, отпустил еле слышное замечание.

Рабби Фельдман поднял брови:

– Прошу прощения, Беллоу?

– Извините меня, рабби, – ответил Оливер. – Пожалуйста, не думайте, что я не скучал по вам.

По нашему ряду пробежали смешки. Рабби Фельдман, пряча усмешку, вежливо попросил Оливера замолчать.

Мы перебрались на первый ряд и сели в считаных футах от рабби Фельдмана. Я заметил, что Джемма и прочие девушки перешептываются, покосился на сияющую, оживленную Софию, сидящую между Ребеккой и Реми.

Рабби Фельдман откашлялся и вновь улыбнулся.

– Добро пожаловать. Рад видеть, что вы полны энтузиазма. – Он насмешливо взглянул на Оливера, который нахально показал ему большие пальцы. – Школа с нетерпением ждет начала нового учебного года, и мы уверены, – он небрежно обвел рукой зал, – что у нас выдающийся выпускной класс. Мы счастливы, что у нас такие ученики; совместными усилиями мы добьемся успеха в этом году.

Распахнулась задняя дверь. Вызывающе насвистывая, вошел Эван. Все дружно обернулись к нему. Кое-кто из младших даже вскочил на ноги, словно приветствуя раввина. Я заметил, что София отвернулась и с блуждающей улыбкой посмотрела на Ребекку.

– Вот так сюрприз. – Рабби Фельдман вздохнул в микрофон. – Мистер Старк, как хорошо, что вы к нам присоединились.

Эван подчеркнуто неторопливо прошел по ряду, не обращая внимания на сотни любопытных глаз.

– Я бы хотел объявить во всеуслышание, рабби, что лето явно пошло вам на пользу, – ответил Эван. – Вы стали такой… поджарый. Вам помогла палеодиета, о которой я говорил?

Рабби Фельдман выдержал его взгляд и, к моему удивлению, фыркнул от смеха.

– Вы не думайте, я еще долго буду казнить себя за то, что рассмеялся. А девятиклассникам советую не подражать… скажем так, отваге этого молодого человека. Он подает плохой пример. Его последователи так легко не отделаются.

В зале засмеялись. Эван же, из-за которого и поднялась суматоха, уселся позади нас на втором ряду.

– Черт подери, – Ноах повернулся к Эвану, – этому все с рук сходит.

– На чем я остановился? Ах да, раз уж вы все такие приличные молодые люди, совсем взрослые, – рабби Фельдман закатил глаза, – мы рассчитываем, что вы будете вести себя хорошо и относиться к школе с тем же уважением, какого ждете к себе. Прошлогодние выпускники были замечательные…

– Жалкие идиоты, – прошептал Оливер Ноаху. – Они хоть что-нибудь отмочили?

– …и мы ожидаем такой же ответственности и содействия от наших будущих выпускников. – Он продолжал в том же духе: чтобы учебный год прошел гладко, между учениками и преподавателями должно быть взаимное уважение, они должны вместе развиваться, обогащаться познаниями и в светских науках, и в иудаике. Закончив, он попросил нас встать и поприветствовать рабби Блума, нашего директора.

– Наш главный, – прошептал Ноах. – Он тебе понравится. Самый умный человек на свете.

Директор был высокий, худой, сутулый, лет шестидесяти, не больше. Лицом смахивал на эльфа, волосы у него были седые, стального оттенка, взгляд пристальный; он обвел взглядом зал.

– Леди и джентльмены, – негромко и вдумчиво произнес он, словно обращался лично к каждому, – девятиклассники и двенадцатиклассники, десятиклассники и одиннадцатиклассники, добро пожаловать домой.

– Он по-прежнему в восторге от самого себя, – с улыбкой пробормотал Эван.

Ноах кивнул на Эвана.

– Они с Блумом и ненавидят, и любят друг друга, – пояснил Ноах. – Вообще, если честно, скорее любят. Сам увидишь.

– Мне очень приятно быть директором вашей школы, которая лидирует среди современных ортодоксальных школ нашей страны. Помню, лет двадцать пять назад, когда мы только-только организовали это учебное заведение, я представлял себе академию, в которой ученики в самом глубоком смысле будут совершенствовать своих наставников. Аристотель говорил: корень ученья горек, а плоды его сладки. – Он примолк, обвел взглядом слушателей. – При всем уважении к морену[91] Аристотелю, я не согласен с этим утверждением и считаю, что образование должно быть совершенным во всем – и по сути, и по духу. Уверен, вы согласитесь: между вами нет горьких корней.

Мой ряд пропустил его слова мимо ушей. Все слушали, как Эван шепотом рассказывает о своем головокружительном лете: девушки из маленьких испанских городков, купание в реке Тахо, увлекательные походы в Кантабрийские горы, сорокалетняя женщина, рядом с которой он как-то проснулся на берегу реки. Меня же слова рабби Блума заворожили. Он говорил много, с неистовой скоростью, сплетая религиозное с мирским; вспомнил Джона Адамса[92], который утверждал, что евреи привили миру основы морали, рассуждал о талмудическом законе как интеллектуальном предшественнике теории государства Локка[93], о разнице между марксизмом – он порабощает – и религией – она открывает возможности. Каждое его слово разительно отличалось от ломаного английского моих бывших раввинов. Вот оно, подумал я, тот шанс, ради которого я уехал из Боро-Парка.

– Огонь могуществен, – сказал он под конец. – Но он бессилен повлиять на то, что неспособно воспламениться. Попытайтесь поджечь стекло, кирпич, бетон – ничего не выйдет. – Он оглядел нас, одного за другим. Держался он грозно; в нем читалась не холодность, а сила разума. – И если вы, ученики, окажетесь невосприимчивы к вдохновению, никакая идея не проникнет в вашу душу, даже самая зажигательная. – С этим нас отпустили, однако, едва мы направились к выходу, рабби Блум снова взял микрофон: – Мистер Старк, мистер Беллоу, мистер Харрис и мистер Самсон, на два слова.

– Ну вот, снова-здорово, – произнес Ноах. – Не рановато ли?

Оливер похлопал меня по спине:

– Сложи о нас песню, чувак.

Я направился к двери, они поднялись на сцену. Я оглянулся на них: они стояли кружком и о чем-то шептались, а рабби Блум молча любовался ими. Меня на миг обожгла необъяснимая зависть, и я вышел из актового зала.

* * *

Понедельник, наш первый учебный день, выдался погожим, все было залито солнцем, пальмы покачивались в унисон, небо блистало лазурью. Нервничал я еще больше, чем в пятницу. Все выходные я раздумывал над тем, что случилось за этот месяц: я влился в чуждую для меня компанию, обманул родителей, забыл утром наложить тфилин, напился до беспамятства, грубо нарушил шомер негия и, скорее всего, мне в коктейль подмешали наркотик. К концу шаббата я все тщательно обдумал и решил абстрагироваться от всего происшедшего, восстановить равновесие. Я действительно хотел начать новую жизнь, но не такую.

– Не может быть, – едва мы вошли в школу, сказал Ноах, взглянув на объявление на доске.

– Что?

– Обхохочешься. – Он провел пальцем по прикнопленному к доске листу бумаги. – Смотри, это список миньяним. Вот обычный миньян, на который соберется процентов восемьдесят пять всей школы, вот миньян для сефардов, наших средиземноморских братьев. А вот, – он ткнул пальцем в мое имя в списке, – последний по порядку, но не по значению, так называемый вразумительный миньян, для нас.

– Не понял.

– Скажем так: проще отделить хороших от гнилых. Он задуман как воспитательный, исправительная молитва, миньян 101.

Я кивнул. Я сообразил, к чему он клонит.

– Самое забавное, что они засунули единственного в школе бруклинского хасида в миньян для отступников.

Мне это не показалось забавным. Я хотел ответить, что меня определили к ним не по ошибке, а потому что я общаюсь с ним и его друзьями.

– Я не хасид.

– Ладно. Полухасид.

Я покачал головой.

– Или как это называется. Как ты сам себя определяешь?

Я пожал плечами:

– Фрум. Еврей. Не знаю.

– Не обижайся, – он подавил ухмылку, – это же хорошо.

– И что тут хорошего?

– Прикольно, мы все вместе. Ну, кроме Амира, конечно, но этого следовало ожидать.

– Надо будет попросить, – ответил я, – чтобы меня перевели в обычный миньян.

– Забей. Как только они поймут, что натворили, мигом отправят тебя к неинфицированным. Наши раввины тебя точно полюбят.

Миньян, который любовно прозвали “миньян икс”, проходил в научной лаборатории на втором этаже; как я и опасался, он оказался сущей пародией. Собралось пятнадцать человек, включая Донни, здоровяка, который на вечеринке у Оливера сломал стол для пиво-понга, и курносого поджарого аргентинца с вечеринки у Ниман (“Гэбриел”, – представился он и сердечно пожал мне руку). Оливер с Эваном не удосужились прийти; Ноах сказал, они обычно вместо молитвы ходят завтракать в один из соседних дайнеров – разумеется, некошерный. В передней части комнаты сидел раввин, ведущий миньян, и рассеянно играл в тетрис на телефоне.

– Рабби, – Ноах подвел меня к нему, – это Дрю Иден, наш новенький.

Я еле удержался от замечания, что на самом деле меня зовут не так, и пожал руку раввину.

– Рабби Шварц, – любезно сказал он, на миг приостановив игру. Он был средних лет, невысокий, сухощавый.

– У него то ли девять, то ли десять детей, – прошептал мне Ноах, когда мы отошли от стола, – поэтому у него всегда такой усталый вид.

В “Тора Тмима” даже приготовишек учили молиться почтительно – или хотя бы не разговаривать во время молитвы, чтобы не навлечь на себя гнев ребе. (Наши раввины – наследники европейского воспитания – могли и прикрикнуть на нас, и ударить линейкой; когда мы были в четвертом классе, рабби Херенштейн в наказание вышвырнул в окно любимые электронные часы Мордехая, ханукальный подарок. “Время летит”, – пожал плечами нераскаявшийся Мордехай.) К старшим классам мы так серьезно относились к молитве, что, подобно левитам, взлетавшим по ступеням Храма, наперегонки мчались к биме[94], чтобы удостоиться чести первым прочитать молитву. От этого же миньяна рабби Херенштейн разрыдался бы. Из портативных колонок гремела электронная музыка. Во время псукей де-зимра[95] начались громкие разговоры и усиливались до самой “Алейну”. Донни чеканил баскетбольный мяч, другие лихорадочно дочитывали заданное на лето, тфилин и на голову, и на руку не наложил почти никто, удовольствовавшись чем-то одним. Я сел за заднюю парту и робко обмотал руку тфилином, чувствуя на себе тяжелые взгляды, точно я нарушаю некий священный кодекс. Рабби Шварц поднял глаза от телефона, увидел, что я жду начала, покраснел, нерешительно кашлянул.

– Ребята, если не возражаете, давайте приступим.

Саму службу существенно отредактировали. Видимо, полная версия утренних молитв оказалась слишком утомительной и школа решила их сократить до пятнадцати минут максимум. Затем, в соответствии с “вразумительной” направленностью миньяна, рабби Шварц нехотя объяснил, почему важно молиться, – правда, его никто не слушал. (“Молитва – выражение благодарности, – сказал он, не обращая внимания на то, что на задней парте режутся в покер, – она дает нам возможность мысленно побеседовать с Владыкой вселенной”.) Когда он закончил, я негромко попросил его перевести меня в обычный миньян.

* * *

День прошел как в тумане. На сдвоенном занятии по Талмуду рабби Шварц изо всех сил старался увлечь нас трактатом Брахот.

– Благословения, – бубнил он, – подтверждают то, что мы принимаем Бога как Творца вселенной. Но есть у них и вторая цель. Какая? – спросите вы. – (Никто не спрашивал.) Он откашлялся. – Они учат нас осмысленной благодарности и наслаждениям духовным.

Занятие по Танаху рабби Фельдман начал с обсуждения того, почему Рамбам так упорно подчеркивает слабости патриархов. (“Чтобы стать праведниками, – произнес он с диковинным южноафриканским выговором, – необходимо понять, что даже лучшие из нас всего лишь люди – такие же, как мы”.) Иврит у нас вела Мора Адар, семидесятилетняя израильтянка с выкрашенными в неестественно белый цвет волосами; пятьдесят минут ее урока оказались самыми скучными. (“Повторяйте за мной: «бейт сефер»”, – велела она с сильным акцентом. Оливер, торчавший в ее классе четвертый год подряд, выругался на иврите.)

Мора заметила мое недоумение.

– Ата хадаш?

Мой мозг медленно перевел: ты новенький?

– Кен.

– Эйх хаверит шелах?

– Э-э, ма?

– Эйх хаверит шелах?

– Это значит “Как твой иврит?”, – не выдержал кто-то из сидящих позади меня. – Господи Иисусе!

Мора Адар вздохнула и пробормотала что-то о скверных лингвистических способностях американцев.

К счастью, урок завершился, Оливер повел меня наверх, в безликую комнату на третьем этаже, мы вылезли в окно на балкон, где, рассевшись в шезлонгах, уже обедали Эван, Ноах и Амир.

Я неловко покосился на парковку, подозревая, что меня дурачат.

– Нам разве можно сюда?

– Еще бы, Иден, конечно, – ответил Эван. – И курить нам тоже никто не запрещает.

– Надо будет притащить тебе шезлонг, Ари, – сказал Ноах. – Эти нам принес Джио.

Я уселся на пол, спиной к перилам, и развернул сэндвич.

– Сначала надо его посвятить, – пробормотал Оливер, набив рот суши; он заказал доставку на адрес администрации, хотя, насколько я понял, ему не раз говорили, чтобы он не смел так делать. – Берегись, Иден, последний лох не выжил.

Я посмотрел на суши Оливера и с отвращением перевел взгляд на свой скромный сэндвич с арахисовым маслом.

– Я готов рискнуть.

– А это еще что? – Амир вдруг подался к Эвану, который вытащил из рюкзака книгу в потертом кожаном переплете. – Неужели ты не дочитал то, что Хартман задала на лето?

Эван, не поднимая на него глаза, убрал книгу обратно и застегнул молнию.

– Это книга о Набокове.

– Да ладно? Дашь посмотреть перед английским?

Ноах рассмеялся.

– Расслабься, – ответил Эван, не глядя на Амира. – Тебе это будет неинтересно.

– А. – Амир плюхнулся на шезлонг. – Опять философия?

– Не парься.

– И как вы только читаете это дерьмо, – произнес Оливер и зубами разорвал пакетик с соевым соусом. Брызнула черная жидкость, едва не запачкав Амира. – Я бы повесился.

– Аккуратнее! – Амир оглядел рубашку, нет ли пятен. – В кои-то веки постарайся считаться с другими.

Ноах отпил большой глоток “Гаторейда”. Вытер с губ оранжевую жидкость.

– Рабби Блум до сих пор дает тебе книги?

– Иногда.

– Что это? – спросил я.

Эван поймал мой взгляд, улыбнулся.

– Вряд ли ты такое читал.

После обеда начался ЕврИсФил, и это, как предупреждал Ноах, оказался какой-то цирк. Мистеру Гарольду было под девяносто; ростом он был шесть футов и шесть дюймов, невероятно добрый, с редкими пучками волос на макушке в старческой гречке. Поговаривали, когда-то он играл за “Рочестер Ройалз”[96]. Предмет свой в том или ином виде преподавал уже лет сорок, и, как я быстро сообразил, никакой управы на класс у него не было. К ассирийскому плену испарился даже намек на порядок: Ноах спал, накинув на голову капюшон толстовки, на экране его лежащего на парте айфона шли “Во все тяжкие” (правда, негромко); Амир лениво записывал за учителем, успевая сражаться с Лили в крестики-нолики; на задней парте Эван заигрывал с Реми, и говорили они в полный голос, поскольку бедный мистер Гарольд не слышал, что творится в глубине класса. Я почти весь урок просидел в оцепенении, изнывая от скуки, и развлекался тем, что поглядывал на Софию, которая грустно шепталась с Ребеккой и поглядывала на Эвана с Реми.

На геометрии я целый час тупо таращился на непонятные графики, которые начертил коренастый и неуклюжий доктор Портер.

– Неужели никто из вас не знает, чем угол отличается от луча? – Кажется, прежде он работал в министерстве энергетики. И наше угрюмое молчание его удивляло. – Вообще никто?

Николь подняла руку:

– Разве это не одно и то же?

Ее подружки захихикали.

Когда Николь заговорила, сидящий за мной Оливер пнул мой стул. Я скривился, у меня вспыхнула шея. После той вечеринки мы с Николь толком не общались. Я ожидал (по крайней мере, первое время), что мы обсудим случившееся, но в единственную нашу встречу Николь, не смущаясь, ограничилась кратким “привет”. Я не знал, как принято поступать в подобных случаях, – неужели в порядке вещей, гадал я, после близости притворяться, будто ничего не было? – и обратился к Ноаху, а тот посоветовал мне отнестись к решению Николь с уважением и не стремиться сократить дистанцию.

– Вообще-то нет, – слабо улыбнулся доктор Портер. Глаза у него слезились, казалось, он вот-вот расплачется. – Луч – это линия, которая начинается в данной точке и бесконечно тянется в заданном направлении. Два луча, исходящие из одной точки, образуют угол…

После математики – у меня еще кружилась голова от всех этих вершин и параллельных плоскостей – ко мне подошел крепкий, опрятно одетый парень.

– Аарон Дэвис, – объявил он и протянул руку. Я узнал его, это был тот нахал с урока иудаики, который громко отвечал на вопросы, чересчур оживленно жестикулируя. – Вот решил подойти познакомиться.

– Ари Иден, – благодарно ответил я. В школе меня сторонились – я либо общался с Ноахом и компанией, и тогда от меня держались подальше, либо был один, и тогда на меня смотрели как на изгоя.

– Мы с тобой, я вижу, ходим на одни и те же занятия. – Одет он был слишком нарядно – галстук, темно-синие брюки в тонкую полоску; очки были ему велики, то и дело сползали с переносицы. – Как тебе первый день?

Я ответил, что хорошо.

– Отлично. Ты явно вписался. Ты из Норуолка?

– Что?

– Или из Уотербери? Ты вроде откуда-то из Коннектикута.

– Из Бруклина.

– Оригинальненько.

– В смысле? Я не сказал бы…

– Мне на физику пора, – перебил он, поправляя галстук. – Рад познакомиться, это большая честь для меня. Помнишь, что говорил Гамильтон[97] о священном удовольствии новой дружбы?

Едва он ушел, сунув руки в карманы и насвистывая мотив времен Гражданской войны, как из-за шкафчика показался Оливер.

– Правда, противный?

– Не знаю. По-моему, милый.

– Милый? Высокомерный всезнайка, одержимый историками и Гарвардом, как все в его семье.

– А. Ну если в этом смысле…

– Не сомневаюсь, он был с тобой мил. Наверное, хочет, чтобы ты проголосовал за него.

– Проголосовал?

– На выборах президента школы. Скоро начнется избирательная кампания, а Дэвис прирожденный политик. Эван его терпеть не может, – буднично сообщил Оливер. – Не говоря уж о том, что Дэвис с Амиром постоянно соперничают.

– Из-за чего?

– Из-за оценок, наград, колледжей, кто самый большой заучка и зануда.

– А Эван?

– Мог бы, если б хотел. Но не хочет.

– Почему?

Оливер пожал плечами:

– Эвану все равно.

Биологию у нас вела самая необычная учительница, доктор Урсула Флауэрс.

– Да-да, имя неудачное, сама знаю, привыкайте к этой мысли, и начнем урок, – отрезала она, выводя свое имя на доске. Седая, мускулистая, из-под воротника рубашки виднеется татуировка – маленький, скверно прорисованный микроскоп. – А как иначе, если твои родители бестолковые гавайские хиппи с нездоровым пристрастием к Диснею? – И закашлялась, точно по сигналу.

– Вам плохо? – наконец спросил кто-то.

– Тип-топ, – просипела она, согнувшись пополам, и, порывшись в ящике стола, достала бумажные салфетки. – Привыкайте, – повторила она, лихорадочно стараясь отдышаться. – Хотите совет? Не курите одну за другой.

Народу на урок пришло на удивление мало, всего семеро двенадцатиклассников, остальные были кто на физике, кто на экологии (и то и другое – углубленный курс). Сам не знаю, как я попал в этот класс. В заявлении в “Коль Нешама” я не выразил ни малейшего интереса к биологии. Впрочем, увидев в первом ряду Софию, я решил, что буду ходить.

– Ари. – Она вскинула брови. – Какой приятный сюрприз.

Я рискнул усесться рядом с ней, и от собственной смелости у меня на миг закружилась голова.

– Почему ты всегда так удивляешься, когда видишь меня? – спросил я.

София окинула меня взглядом, сложила губы в подобие изумленной снисходительной улыбки.

– Не думала, что ты интересуешься наукой.

– Я и не интересуюсь, – ответил я, гадая, не обидеться ли на ее слова.

– Готовишься в медицинский?

– Не-а.

– Значит, преследуешь меня?

– Хватит заигрывать, – откашлявшись наконец, рявкнула доктор Флауэрс.

Битый час нас мучили ван-дер-ваальсовым взаимодействием и ненаправленными ионными связями. Следующим уроком был английский. Едва прозвенел звонок, в класс вошла миссис Хартман, высокая, худая, строгая, в черной одежде разных оттенков, и в наступившей тишине написала на доске – я в жизни не видел такого роскошного почерка – одно-единственное слово: “Трагедия”.

– Почему люди читают, пишут, изучают, а иногда – атавистическая привычка – и наслаждаются трагедией? – Она обвела глазами комнату.

Амир осторожно поглядел по сторонам и поднял руку.

– Мистер Самсон.

– Мы садисты.

– Мы садисты. И почему же?

– Э. – Амир молчал, удивленный тем, что учительница не довольствовалась его ответом.

– Наверное, людям нравится смотреть, как другие страдают.

– То есть им свойственно наслаждаться чужими страданиями?

Амир покосился на затаившегося Дэвиса.

– Да, – смущенно произнес он.

– Что ж, такое мнение имеет право на существование, хоть и несколько пугает. Кто еще хочет ответить? (Молчание.) Или только мистеру Самсону есть что сказать?

– Катарсис, – выпалил я, когда Дэвис решился поднять руку. На меня обернулись: у парня из Бруклина есть мнение о трагедии.

Миссис Хартман прищурилась с любопытством:

– Как вас зовут?

– Ари Иден, – смущаясь от пристальных взглядов, ответил я.

– И что же вы имеете в виду под катарсисом, мистер Иден?

– То, что нас очищает, – пояснил я. – Дает нам возможность выразить страх и жалость.

– А когда мы чувствуем страх и жалость?

– Постоянно, – сказал я. – Мы кажемся себе ничтожными по сравнению с древними греками. Менее важными, менее значимыми. Но нам все же ведома скорбь, пусть и не в таких масштабах.

Я слышал шорохи, но не решался повернуть голову. Краем глаза я видел, что Амир уставился на меня, открыв рот. К моему удовольствию, София повернулась и, поигрывая браслетом, с интересом смотрела на меня. Сидящий справа Эван не сводил с меня глаз и кивал. Потом принялся что-то лихорадочно царапать в тетрадке и, закончив, расплылся в самодовольной улыбке.

Миссис Хартман крутила в пальцах мелок.

– Как по-вашему, с точки зрения общественных целей трагедия явление положительное или отрицательное?

Я вспомнил, как просиживал долгие часы в библиотеке Боро-Парка, погрузившись в далекие миры – шепот, грезы, все великое и золотое, – где обрело форму мое одиночество.

– Положительное.

– И почему же?

– Потому что позволяет нам узнать то, чего мы никогда не увидим своими глазами.

Тишина. Похоже, мой ответ произвел впечатление, Ноах даже украдкой показал большой палец, и меня на миг охватила гордость. София подняла руку.

– Мисс Винтер?

– Я не согласна.

– С мистером Иденом?

– Да.

– Замечательно. – Миссис Хартман торжествующе улыбнулась. – Поясните.

– Трагедия не спасает нас. – София не сводила глаз с доски. – Трагедия не расширяет наше воображение и не облагораживает нас.

– Что же она тогда делает, мисс Винтер?

– Она сражает нас наповал. Повергает в прах. – София спокойно выпрямилась, перевела взгляд на миссис Хартман. – По-моему, об этом нельзя забывать.

Миссис Хартман резко кивнула.

– Мисс Винтер и мистер Иден затронули интересную тему, с которой мы и начнем разговор о каноне эпической и трагической литературы, которую, начиная с “Илиады”, мы будем изучать в этом году.

И она принялась распинаться об основных принципах трагедии, о том, чем античный жанр отличается от шекспировского и современного. Я слушал с большим удовольствием, вдобавок меня вдохновляла мысль, что после урока София подойдет ко мне, бросит на меня печальный взгляд, уделит мне внимание. Но едва прозвенел звонок, София выбежала из класса.

* * *

Остаток недели выдался однообразным. Каждый день я по настоянию Ноаха ездил с ним на машине в школу, обедал с ним и его друзьями на балконе третьего этажа, сидел рядом с ними на уроках. К сожалению, меня так и не перевели из “миньяна икс”: рабби Шварц, замечая, что я досадую на кощунственные привычки сверстников, лишь смущенно пожимал плечами. Я старался не раздражаться, забивался в угол, закрывал глаза, и молитвы мои сплетались с резкими звуками, которые издавал диджей по имени Авичи.

Я с головой погрузился в учебу. Иначе было нельзя. Я понимал: чтобы оставаться на плаву, мне нужно заниматься всерьез. Я притворялся, будто знаю, что сумма углов треугольника равна 180°, оцепенело таращился на доктора Флауэрс, когда она заявила, что не станет тратить время на объяснение ковалентных связей, кивал, когда Дэвис рассказывал о событиях, приведших к взятию Бастилии. У меня скопилась гора домашних заданий: задачи по математике, переводы с иврита, викторина по Танаху, грядущая контрольная по биологии (“Если в мае кто-то надеется сдать экзамен, мы должны двигаться в прежнем темпе, и я никому не позволю нас задерживать”, – предупредила доктор Флауэрс, вперив в меня грозный взгляд). И все равно уроки мне нравились, особенно английский. Его я делал в последнюю очередь, поздно вечером, уже лежа в кровати, а потом засыпал, глядя на странные геометрические фигуры света от ночника на стене и представляя образы горящей троянской крепости.

* * *

– Ты придешь завтра вечером на отбор? – спросил за обедом Ноах, вгрызаясь в толстый сэндвич с индейкой.

– Какой отбор?

– В баскетбольную команду. Мы все там.

– Ты играть-то умеешь? – Эван сидел над нами на перилах балкона. – Я думаю, вряд ли.

Я занимался баскетболом почти все детство. В “Тора Тмима” входил в число лучших игроков класса, хотя это и не требовало усилий, хватало умения вести мяч и мало-мальской координации движений. В девятом классе у нашей команды за полгода было всего три тренировки и одна официальная игра – товарищеский матч с командой ешивы “Хафец-Хаим”. Мордехаю, нашему лучшему игроку, пришлось бросить баскетбол после того, как родители узнали, что из мишмара он уходит пораньше, чтобы покидать по кольцу. Вскоре после этого команда распалась.

– И неплохо, – ответил я.

– Насколько неплохо? – уточнил Оливер.

Их допросы меня раздражали. Я боялся, что, хорошенько подумав, они вдруг осозна́ют всю вопиющую нелепость моего присутствия. Обо мне перешептывались в коридорах, на меня таращились: плохо одетый, смертельно застенчивый бруклинский паренек разъезжает на дорогих автомобилях с Ноахом Харрисом и Эваном Старком. Впрочем, косые взгляды меня не сказать чтобы волновали – возможно, потому что я, как ни странно, получал удовольствие от того, насколько моя жизнь отличается от жизни окружавших меня незнакомцев. Мне самому собственная жизнь часто казалась неинтересной, я понятия не имел, как выгляжу со стороны и каким меня видят другие, поэтому такое внимание было мне скорее приятно, даже в те минуты, когда я жалел, что отныне меня считают частью этой компании.

– Приходи, – сказал Ноах. – У нас в команде в этом году три или четыре свободных места. Если окажется, что ты играешь плохо, мы попросим Рокки – мол, оставьте его чисто для смеха. Смех сплачивает команду.

– Кого попросите?

– Н-да. – Оливер смотрел на ютьюбе лучшие матчи Ноаха в одиннадцатом классе. – Рокки ему вряд ли понравится.

– Это наш тренер, – пояснил Ноах. – С придурью, но крутой чувак.

– В школе он был легендой, – добавил Амир. – Но на первом курсе Виллановы порвал связку. Правда, потом еще играл за границей.

Оливер рассмеялся:

– Ага, в Скандинавии.

– Он тебе точно понравится, – Эван ехидно улыбнулся, – особенно если ты любишь всевозможные пытки.

* * *

Рокки оказался куда колоритнее, чем его описывали. Густо татуированный лысый недомерок (шести футов, по его словам, а на деле ближе к наполеоновским пяти футам десяти дюймам), Рокки лучился энергией, злостью и самодовольством, ни секунды не стоял на месте, выкрикивал оскорбления, время от времени выхватывал у нас мяч и показывал, как надо выполнять упражнение.

– Рокки, это Дрю Иден, новенький. – Ноах подвел меня пожать руку тренеру.

Рокки вцепился в мою ладонь, приблизил лицо к моему лицу:

– Как у тебя с этим?

– Пардон?

– Есть в тебе это или нет? – Он до боли стиснул мою руку. Ноах жестом показал мне, что нужно кивнуть.

– Да, сэр.

– Я тебе не “сэр”. Я чертов зверь.

Я выдернул у него свою руку.

– Понял.

– Если в тебе нет этого огня, пошел на хер с моей площадки. – Он сунул мне мяч и отправил на заднюю линию к Оливеру.

– Жестко, да? – сказал Оливер.

Все принялись выполнять затейливые упражнения на растяжку. Я сымпровизировал – стал делать наклоны вперед.

– Тебе это нравится?

Оливер пожал плечами, подтянул шорты.

– Если честно, обычно я сижу на скамейке и ничего не делаю.

Рокки дунул в свисток, выстроил нас в центре площадки и жестом велел Ноаху подойти.

– Он любит Ноаха, если ты еще не понял, – прошептал Оливер. – Это его любимый игрок. Впрочем, Ноаха любят все. Он наш школьный Швед[98]. Гребаный Тор.

– Это Ноах Харрис. – Рокки расхаживал перед нашей шеренгой, точно командир, который готовит солдат к боевой операции. – Кто не знает Ноаха Харриса, поднимите руки.

Никто не поднял руку.

– Я так и думал. – Он согнул руки. На левом бицепсе виднелся носорог и логотип “Эйр Джордан” – человек в прыжке. – Кто мне скажет, почему мы знаем Ноаха Харриса?

На другом краю шеренги поднял руку Донни.

– Потому что он наш капитан.

– Нет, Донни, черт возьми, не поэтому. А потому что он лучший игрок в этой школе, а когда ты лучший игрок в школе, тебя уважают. Откуда я это знаю? Потому что я и сам был лучшим игроком в школе. (Ноах покраснел. Я впервые видел его смущенным.) Это называется “совершенствовать мастерство”, – продолжал Рокки, – и тренироваться, пока не заслужишь уважение не окружающих, – на его лбу пульсировали жилы, – а свое собственное. Вот в чем смысл этой игры, парни, – хрипло прошептал он. – Вот в чем смысл этой проклятой жизни. Усекли? (Мы послушно кивнули, притворившись, будто хоть что-то поняли из его слов.) Хорошо. А теперь Эван Старк, Амир Самсон, Гэбриел Хури и, черт с тобой, Донни Силвер, шаг вперед и встаньте лицом к товарищам по команде. Это наша стартовая пятерка. Значит, у нас еще семь свободных мест. Никому ничего не обещаю, даже если в прошлом году вы были в команде, даже если вы считаете себя Божьим даром этому священному спорту. Даже если ваш отец жертвует крупные суммы на школу, Беллоу не в счет. Ясно?

Он разделил нас на группы, и начались упражнения: челночный бег, рваный бег, пробежать между конусов, чеканя мяч попеременно левой и правой рукой, бросить мяч из-под кольца, уворачиваясь от Рокки, который пытается нам помешать.

– Черт бы тебя подрал, Силвер, катись ты в ад! – заорал тренер, когда Донни промазал по кольцу и рухнул на пол. – Если сил не хватает, так нечего тебе здесь делать!

Играл я плохо. Несколько раз забросил мяч в прыжке (случайно повезло, учитывая, как запугал меня Рокки), но двигался медленно, явно растерял форму и умудрился облажаться в куче упражнений: то побегу не в ту сторону, то мяч потеряю, а один раз вообще выпнул его за пределы площадки.

– Что за херня? – прорычал Рокки и заставил меня пробежать десять кругов “за то, что не знаешь, куда себя деть – и с мячом, и на площадке, и, видимо, в жизни”.

Последние двадцать минут игра шла команда на команду. Я показал себя как никогда скверно, потому что еле таскал ноги, задыхался, в груди горело, во рту пересохло, а еще потому что товарищи по команде не рвались передавать мне мяч. Больше всего я радовался, когда меня удаляли с площадки, ведь тогда мне удавалось перевести дух.

В конце тренировки Рокки велел новичкам играть вместе. Донни, центровой, никуда не годился, – правда, благодаря своему весу он пробивал оборону, но, к досаде Рокки, постоянно промахивался, кидая из-под кольца. Эван, тяжелый форвард, оказался прекрасным защитником, вдобавок атаковал уверенно и упорно, снова и снова спасал игру. Гэбриел был легким форвардом – хотя его, похоже, взяли оттого лишь, что нужен был еще один игрок, – ему удавались только подборы[99] и комбинации с пробежками, все остальное получалось плохо; Амир, атакующий защитник, отлично бросал трехочковые.

Ноах выступил выше всяких похвал. Он играл быстро, мощно, бросал с любой дистанции, водил мяч за спиной, между ног, стремительно огибал защитников. Он делал головокружительные пасы через всю площадку, посылал передачи по самой невероятной траектории, бросал с любого разворота, прорывался к кольцу и резко взмывал ввысь – тут ему не было равных. Спору нет, он играл лучше всех, кого я знаю, но куда больше меня впечатлило его поведение. Он бурно выражал свои чувства, выкрикивал команды, но не издевался над нами, старался делать пасы, не владеть мячом в одиночку, а когда Рокки разругал бедолагу Донни, Ноах его успокаивал.

– Ноах, – сказал я ему в машине после тренировки (от боли я старался не шевелиться, но до сих пор был под впечатлением от увиденного), – это просто невероятно…

– Ари, – перебил он, – от кого, от кого, а от тебя я не хочу выслушивать эту хрень.

Я польщенно кивнул и замолчал.

* * *

На следующий день после занятия по Талмуду – скучища, мы обсуждали бейн хашмашот[100], тот неуловимый миг, когда уходит день и настает ночь, – я услышал, как мое имя произносят по громкой связи.

– Почему меня вызывают? – по-дурацки прохрипел я и беспомощно уставился на Амира. – Это плохо?

Амир нетерпеливо собирал вещи.

– Расслабься. Если бы у тебя правда были проблемы, тебя вызвал бы лично Блум.

Я пошел в администрацию. Секретарь, добрая миссис Дженис, – с южным акцентом, лет пятидесяти, в очках с роговой оправой – сказала мне, куда идти. Мне предстояло встретиться с миссис Баллинджер, сообщила миссис Дженис, начальницей отдела консультаций по высшему образованию. Я не совсем понимал, в чем дело, но все же отправился в указанный кабинет, постучал в дверь.

– Войдите.

Кабинет пестрел наглядными пособиями: на полках стояли справочники по сдаче экзаменов и поступлению (“Университеты мечты, часть вторая”, “Как написать идеальное сочинение и не опозорить семью”), на доске висели флажки (малиновые, ярко-красные, светло-голубые), на стенах сплошь фотографии миссис Баллинджер с абитуриентами, которые с улыбкой держат в руках письмо о зачислении в колледж. За письменным столом, на котором лежала одна-единственная папка с документами, меня дожидалась миссис Баллинджер, крохотная платиновая блондинка средних лет с недовольным выражением лица. Выглядела она так, словно ее вытащили из частной средней школы в Верхнем Ист-Сайде. Я узнал ее по фотографиям в вестибюле.

– Как вас зовут? – равнодушно спросила она.

– Ари Иден.

– Садитесь, – она указала на деревянный стул, украшенный надписью “РОСС БАЛЛИНДЖЕР, ГАРВАРДСКАЯ ШКОЛА ПРАВА, ВЫПУСК 2003 Г.” – Мой старший, – пояснила миссис Баллинджер.

– А. – Я недоуменно моргал, не зная, что ответить на ее непрошеное пояснение. – Здорово.

Она указала на фотографию на углу стола, на снимке миссис Баллинджер обнимала двух девочек и мальчика.

– Росс, Эшли, Зои. (Я кивнул с деланым интересом.) Гарвард, Чикаго, Виргиния, – на одном дыхании перечислила она. – Неплохо, да?

– Да, – согласился я, по-прежнему недоумевая, зачем она позвала меня. – Очень круто.

– Прежде чем мы начнем, вас ведь зовут… Вы говорили, Ари? Или Эндрю? А то у меня путаница в данных.

Я нахмурился.

– Ари.

Она записала.

– Знаете, почему вы здесь, Ари?

– Нет. – Я наморщил лоб, заметив, что она просматривает мой табель из “Тора Тмима”. – Вообще-то нет.

– Ничего страшного. Меня зовут миссис Баллинджер. Я помогаю ученикам поступить в колледж. – Она сочувственно улыбнулась. – В вашей прежней школе вас консультировали по поводу поступления?

Меня охватило волнение. Я покачал головой.

– Я так и думала, судя по ее… методологии, скажем так.

– Это плохо? – Что, если “Тора Тмима” допустила серьезную ошибку и теперь все сведения о моем образовании недействительны? Я силился вспомнить, была ли у школы формальная аккредитация.

– Все в порядке, – заверила миссис Баллинджер. – Похоже, они не очень-то стремились к тому, чтобы их выпускники получили высшее образование.

– Да, не особо.

– Просто для сравнения: какой процент выпускников поступил в колледж?

– Э-э… – я запнулся, – небольшой.

Она посмотрела на свои ногти.

– Что же это за школа?

– Очень религиозная.

– Гм. – Она снова просмотрела мой табель. – Первый вопрос, который я обязана вам задать: планируете ли вы вообще поступать в колледж? Девяносто девять процентов наших выпускников сейчас учатся в колледже. Было бы все сто, если бы не один неприятный инцидент, о котором я сейчас не стану распространяться.

Сказать по правде, я еще всерьез не задумывался о колледже. Разумеется, я знал о Гарварде и прочих университетах, был наслышан о нью-йоркских колледжах, помнил, что моя мать училась в Барнарде – правда, недолго. Но колледж оставался чем-то далеким, а для большинства моих друзей и вовсе запретным: туда шли те, кто не хотел всерьез изучать Тору. Пожалуй, я лелеял надежду, что поступлю в какой-нибудь университет, – в конце концов, оба родителя у меня с дипломами, – но мы с ними еще об этом не говорили.

– Конечно, – вяло ответил я, мне не хотелось рассказывать о том мире, из которого я приехал.

– Я так и думала. А ваши родители?

– Что родители?

– Они не против?

– Думаю, нет.

– Вы с ними это обсуждали?

– Нет, – признался я. – Пока еще нет.

Она нахмурилась.

– Нам надо будет с ними поговорить. Не волнуйтесь, – добавила она, заметив мое смущение, – это обычная процедура. В прошлом году я проводила предварительные встречи с нашими самыми целеустремленными учениками. (Я представил, как Дэвис и Амир в сопровождении угрюмых родителей толкаются у двери, чтобы первыми войти в кабинет консультанта.) Сейчас нам важно, чтобы вы определились, какие колледжи вас интересуют и куда вам попытаться поступить. Хорошо?

– Хорошо.

– Скажу сразу, Ари, нянчиться я с вами не стану. Я двенадцать лет проработала в приемной комиссии в Дьюке и в Брауне[101]. Я прекрасно знаю эту сферу, не хожу вокруг да около и буду общаться с вами как со взрослым. Так что, если вы не думаете никуда поступать, не будем тратить время зря.

Я кивнул, собираясь с духом, чтобы выслушать горькую правду о моем будущем.

– Если честно, репутация – точнее, ее отсутствие – вашей бывшей школы нам ничем не поможет. Я не хочу сказать, что ваши предметы и отметки… по сути, ничего не стоят, – она деликатно сделала паузу, – но, насколько я понимаю, они разительно отличаются от тех предметов, которые вы проходите здесь. Вы согласны со мной?

– Да, я уже убедился, что это правда.

Она любезно улыбнулась.

– Привыкаете понемногу?

– Да, спасибо. Я много занимаюсь.

– Этого мы и требуем от наших учеников.

– Я посещаю классы с углубленным изучением предметов, – заметил я.

– И это похвально, вдобавок полезно для аттестата. Это развитие – я все время об этом говорю. Разумеется, лучше развиваться, чем деградировать. Продолжайте в том же духе, и если вам понадобится помощь, обязательно обращайтесь ко мне. Я хочу, чтобы вы добились успеха, поэтому если на каких-то занятиях вам будет трудно, всегда можно найти… другой вариант. Согласны?

– Окей. – Я улыбнулся так же снисходительно, как она.

– Надо смотреть на вещи трезво, Ари. Вот наша задача. Ведь вы могли прийти ко мне и сказать, что хотите поступить, я не знаю, в Дартмут![102] – Она рассмеялась, явно рассчитывая, что я тоже засмеюсь, но я молчал, и она резко оборвала смех. – Неважно. Значит, встретимся с вашими родителями и начнем выбирать колледж по вашим возможностям. Договорились?

– Ага, – ответил я, – договорились.

– И последнее: тест на проверку академических способностей. Вы уже начали готовиться?

У меня заломило висок. Мне вдруг отчаянно захотелось убраться из этого кабинета с флажками и фотографиями с безжизненными улыбками.

– Нет.

– Не ожидала. А предварительный тест? Вы его проходили?

– Я… а что это?

Она со вздохом посмотрела на свой айфон.

– Дорогой мой, вам нужно немедленно начать готовиться, поскольку в ноябре уже сдавать. Я дам вам телефон репетитора, к которому регулярно отправляю учеников. Берет он недорого. – Она нацарапала на карточке имя и номер, ласково улыбнулась, когда я уставился на карточку, и отпустила меня.

* * *

Учитывая мое настроение, меньше всего мне хотелось обедать на балконе и терпеть неприятные разговоры. Я взял из шкафчика бумажный пакет с ланчем и пошел в столовую, решив, что найду свободный столик в углу и молча поем.

Оказалось, что в столовой особо не уединишься. К коренастому Джио, уборщику, которого вся школа обожала за уморительные шутки на смеси итальянского с эстонским, выстроилась буйная очередь за горячим обедом. Рабби Фельдман гонялся за девятиклассником, попытавшимся проехать на скейтборде по обеденному столу. Одиннадцатиклассники заигрывали с десятиклассницами – швырялись в них йогуртом. Я выбрал почти пустой стол в дальнем левом углу, плюхнулся за него и развернул исключительно унылый сэндвич с тунцом.

– Новенький?

Я поднял глаза. Напротив меня, чуть справа, сидела девушка. Густые темно-каштановые волосы, задумчивые светло-карие глаза. Уткнулась в учебник по физике.

Я вытер губы.

– Пардон?

– Извини, я не хотела тебя обидеть, – сказала она. – Ты же у нас новенький?

Я моргнул, кивнул.

– Я тебя здесь раньше не видела.

– В школе?

– В столовой.

– А, да, – ответил я. – Я тут впервые.

– Правда? И где ты обычно обедаешь?

Я положил сэндвич.

– Где придется. – Я решил не упоминать о балконе.

Она ухмыльнулась, перевела глаза на страницу учебника.

– Ты ешь на третьем этаже. Это все знают.

– Все?

– Скажешь, нет?

– Ты даже не знаешь, кто я.

– Знаю, конечно. Я не знала, как тебя зовут – ивритским именем или нет. – Она взяла механический карандаш, зажала зубами ластик на конце. – Да ладно тебе, – девушка закатила глаза, – трудно не заметить, что священное племя Старка приняло к себе персонажа романа Хаима Потока[103].

Я силился придумать колкость, но в голову ничего не пришло. Так и сидел с открытым ртом.

– Кайла Гросс. – Девушка насмешливо помахала рукой. – Так ты Ари или Эндрю?

– Вообще-то Арье.

Она рассмеялась хриплым грудным смехом, залилась румянцем.

– И где же они?

– Кто?

– Твои опекуны.

– Смешно.

– Они ведь присматривают за тобой?

Я отщипывал от корки крошки, отщелкивал их на стол.

– И что, все так думают?

– Откуда мне знать? – Она покрутила в пальцах карандаш. – Я в школе почти ни с кем не общаюсь.

– Почему? Ты в каком классе?

– Вообще-то в твоем.

– Извини. Неделя выдалась суматошная…

– Не парься. Все равно ты не замечаешь никого, кто не входит в твою непосредственную орбиту. Это же школа.

– Я не очень понимаю, на что ты намекаешь, – сказал я, – но я не марионетка.

– Можно вопрос на миллион?

– Давай.

– Как так получилось?

– Что получилось?

– Как ты с ними связался?

– Не понимаю.

– Все ты понимаешь.

– Они мои друзья. – Меня охватило раздражение: не хватало еще оправдываться из-за того, что меня приняли в компанию.

– Ага, конечно.

– Не веришь?

– Отчего же. Да я и не придаю этому большого значения.

– Чему именно?

– На тебя теперь многие будут… обращать внимание, скажем так. Да ты и сам это скоро заметишь.

– Ну разумеется, не может же быть такого, что моим друзьям просто со мной интересно. Это ведь уму непостижимо.

– Ой, я не хотела бить по больному, – сказала она. – Я всего лишь имела в виду, что сама от них не в восторге. Ты, конечно, вправе относиться к ним как считаешь нужным. Но, по-моему, быть самому по себе вовсе не плохо.

Я не ответил, лишь раздраженно щипал сэндвич. Думал уйти, но не знал куда. Девушка писала уравнения на полях учебника.

Когда прозвенел звонок, она демонстративно захлопнула книгу и встала:

– Рада познакомиться.

– Взаимно, – буркнул я, не поднимая глаз.

– Извини, если обидела.

– Ничего страшного.

– Кстати, твой ответ мне понравился больше.

Я скомкал бумажный пакет из-под сэндвича.

– Ты о чем?

– София, по-моему, перемудрила.

Я нахмурился, соображая, о чем речь.

– Я про урок миссис Хартман в первый день. Я сидела сзади, через четыре ряда от тебя. – Она собрала вещи. – Довольно логичная теория для парня с двумя именами.

И ушла. Ярко-желтый рюкзак подпрыгивал у нее на спине.

* * *

В среду наш класс отвезли на “рассветный миньян” – ежегодная духоподъемная традиция: двенадцатиклассники молились на пляже, общались, завтракали. Мы приехали в шесть утра, шатаясь от недосыпа; в воздухе висел редкий туман. В сумеречном небе пробивались лучики света.

Как ни странно, молиться было приятно. То ли из-за обстановки – небо из темно-серого постепенно становилось светло-голубым, легкие волны накатывали на берег, вокруг пусто, ни души, – то ли потому что мы еще толком не проснулись. Перед началом рабби Фельдман произнес короткую речь о том, что нужно чувствовать божественное в природе, о том, как замечательно пообщаться с Богом с утра пораньше, о том, что ощущаешь нутром, когда стоишь у океана и размышляешь о своем месте в мире. Я молился в одиночку, погрузившись в себя, и в кои-то веки не опасался, что меня осудят за чрезмерную кавану[104], как опасался каждое утро на “миньяне икс”. Мне удалось полноценно помолиться впервые с тех пор, как мы перебрались во Флориду.

Потом подъехал на фургоне Джио (“Беллоу, мудило укуренное, – сказал он Оливеру с глазу на глаз, – поделись травой, я же дал вам шезлонги на балкон!”), привез бейглы, вафли, вкуснейший сливочный сыр, копченую лососину, ругелах и какое-то неизвестное мне желе. Затеяли играть в тачбол. Команду раввинов возглавил рабби Фельдман, участвовал даже тщедушный рабби Шварц – один раз он оступился и на глазах у всех улетел вниз головой в воду.

Мы с Ребеккой сидели в сторонке, на мягком песке, и жевали вафли.

– Знаешь что, Ари? – сказала Ребекка. – Такие моменты редки.

– О чем ты?

– О том, о чем нам будут говорить без остановки весь учебный год – да, собственно, уже говорят. Что это лучшее время нашей жизни, которое мы будем вспоминать с улыбкой и жалеть, что не наслаждались им чуть более осознанно.

Я разломил вафлю напополам.

– Мне такое точно никто никогда не говорил.

Она рассмеялась.

– Скажут еще. А ты отмахнешься, как я, но они правы. Посмотри вокруг. С нами все время друзья, учителя, родители, братья, сестры. У нас ни работы, ни настоящих обязанностей. Так уже никогда не будет, правда?

– Похоже, ты по-настоящему счастлива. Приятно слушать счастливого человека.

Она коснулась моей руки:

– Ты так говоришь, будто это что-то из ряда вон. Не уподобляйся этому шмендрику. – Она указала на Эвана, который как раз в прыжке поймал длинную передачу Ноаха, сделал тачдаун и теперь ликовал, насмехаясь над рабби Фельдманом. – Посмотри на него. Конечно, ему многое пришлось пережить, но и он порой бывает счастлив, правда же?

После того как игра подошла к концу и рабби Фельдман зевнул “Хейл Мэри”[105] – мяч ему кинули откуда-то сзади и сбоку, – нам велели возвращаться в школу, мы как раз успевали к третьему уроку. Мы с Ноахом и Ребеккой чуть задержались, помогли Джио и раввинам убрать мусор. А когда пришли на парковку, Эван стоял на выезде и не давал никому уехать. Вокруг него собрались другие, в их числе Донни. Образовалась пробка, машины сигналили, но Эван не двигался с места. В руках у него были ключи от машины Донни.

– Ну хватит, Эв, – Донни вяло пытался отобрать у него ключи, – мне ехать пора.

Эван схватил Донни за плечи:

– Твои родители на работе, так?

Донни слабо кивнул, в поисках поддержки оглядел собравшихся. Но никто за него не вступился.

– Значит, если я правильно подсчитал, – продолжил напирать Эван, – твой дом пустует и буквально напрашивается, чтобы им воспользовались?

Меня охватило сочувствие к нашему великану-приятелю, который в ответ на вопрос Эвана что-то промямлил. В глубине души я надеялся, что Ноах вмешается, но он молчал.

– Может, э-э-э, может, лучше поедем к тебе домой, Эв?

Эван помрачнел, и Донни поспешно пробормотал извинение. Эван в ответ отдал ему ключи, привстал на цыпочки, взъерошил ежик Донни, направился к “ауди” и уселся на мое место на пассажирском сиденье. Когда мы с Ноахом и Ребеккой подошли к машине, Эван окликнул меня:

– Иден!

Я моргнул, недоумевая, почему он выбрал именно меня.

– Что?

– Я так понимаю, вы с Амиром гоните обратно в школу?

Я в самом деле намеревался спокойно вернуться в школу, пойти на занятие по Танаху, послушать рабби Фельдмана. Мы так хорошо провели время, хотел сказать я, зачем же в ответ на заботу плевать школе в лицо? Однако нехотя покачал головой.

– Правда? – уточнил Эван. – Я в шоке.

С парковки уехали несколько автомобилей. Я заметил, что София одна в машине. Я мог бы подбежать к ней, попросить подбросить меня до школы. Но вместо этого обернулся к Эвану:

– Почему?

Эван холодно посмотрел на меня, уверенный в том, что уж на это я точно отвечу так, как ему нужно.

– Ты не похож на человека, который готов рискнуть.

Ругая себя, я сел на заднее сиденье. Эван, еле заметно ухмыляясь, захлопнул переднюю дверь.

* * *

Когда мы приехали к Донни, на заднем дворе тусовалось человек двадцать – пили, слушали ту же музыку, что на “миньяне икс”, от которой меня воротило с души. Оливер уже обшарил кухню, расставил бутылки на ржавом шезлонге и наливал всем “отвертку”.

– Миледи. Джентльмены. Иден. Не желаете выпить?

Ребекка, Ноах и Эван согласились. Я отмахнулся.

– Оставьте хоть немного сока, – взмолился Донни, словно именно это заботило его больше всего. Он навис над Оливером, под мышками его серой футболки с эмблемой школьной баскетбольной команды расплывались огромные пятна пота. Разница в росте Оливера и Донни в этот момент была обратно пропорциональна их влиянию. – Наши мелкие ничего другого не пьют. Мать будет ругаться.

– Плохая новость: твоя маменька и так будет ругаться, – ответил Оливер. – А хорошая в том, что явно не из-за сока.

Донни нервно почесал прикрытую кипой макушку.

– Чувак, вообще-то он дорогой.

– Правда? И сколько же он стоит? Хотя знаешь что? Выпей коктейль имени Леона Беллоу, моего отца, без пяти минут алкоголика, – Оливер подлил в стакан еще водки и всунул его в ручищу Донни, – и позволь мне отблагодарить твоих родителей за щедрость. – Он достал из кошелька четыре двадцатки, свернул в трубочку и запихнул Донни под футболку. – Этого хватит?

Сверху послышался шум. Голый по пояс Эван поднимался по лестнице, прислоненной к внешней стене патио. Залез на крышу, сделал несколько шагов, остановился прямо над нами. В ответ на одобрительные пьяные возгласы медленно поднял руку, требуя тишины.

– Друзья. – Он скинул кроссовки, едва не попав Оливеру по голове. – Добро пожаловать в выпускной класс. – Эван стащил носки, расстегнул джинсы, снял, швырнул вниз, проводив свои вещи взглядом. Реми под общие аплодисменты поймала его штаны. Эван остался в одних трусах. – Вскоре, – продолжал он, расхаживая по крыше, – мы обретем независимость. Какое счастье. Мы ведь так давно этого хотели, правда? Мы мечтали об этом с детства – как вырастем и не будем зависеть ни от родителей, ни от раввинов, ни от учителей, перестанем жить по чужим правилам. – Прикрыв глаза от солнца, я смотрел на Эвана. Он двигался, и порой в ослепительном свете был виден лишь его силуэт. – И вот мы наконец выросли – что дальше? Станем ли мы такими, как все? Точной копией родителей? Будем ли мы цепляться за то, что изжило себя? Лицемерие, сплетни, жадность, чересчур дорогие продукты, соревнование, у кого круче дом, машина, цдака – все, что знакомо нам с детства… – он замер на краю, согнул пальцы ног, бесстрашно посмотрел вниз, – все это не вечно.

– Господи боже мой, – произнес стоящий рядом со мной Ноах, – умеет же чувак испортить праздник.

– Это все Блум виноват, – равнодушно ответил Оливер, смешивая очередной коктейль. – Со своей философской хренью.

– И мы должны воспользоваться этой свободой, чтобы сломать шаблоны, – Эван стоял на самом краю крыши, – если нам хватит смелости. – С этими словами он снял трусы и бомбочкой прыгнул в бассейн.

Молчание. Эван вынырнул, направился к Реми, которая сидела, опустив ноги в воду. Прошептал что-то ей на ухо, отчего она уставилась под воду. Потом грациозно поднялась и, явно наслаждаясь тем, что все раскрыв рот таращатся на нее, разделась догола и нырнула в бассейн.

В воздухе повисло напряжение, у всех перед глазами явно стоял образ раздевающейся Реми Уайт. А потом все, словно по команде, рванули к лестнице и к воде, расшвыривая одежду; стройные тела, воодушевленные грехом: Ноах рука об руку с Ребеккой, Николь сбросила юбку, Оливер подкинул в воздух трусы и, опрокинув бутылку водки, припустил к бассейну.

С крыши в воду низвергались тела, под ногами у меня растекалась водка. Я замер, не в силах оторвать взгляд от вынырнувшей Николь, но при виде Ребекки все-таки опустил глаза. Опомнившись разом, юркнул в раздвижную стеклянную дверь, промчался по дому – влажные следы, разлитый сок, перевернутые стулья – к подъездной дорожке. Занятие по Танаху уже началось, подумал я, силясь стереть из памяти увиденное, и если я соображу, на чем добраться до школы, то не очень опоздаю. На миг меня даже посетила безумная мысль позвонить матери, но я представил, что она увидит Эвана и Реми во всем великолепии их наготы, и, борясь с возбужденным волнением в груди, вызвал “Убер”.

Пять минут ожидания были пыткой. Я боролся с растущим желанием вернуться к бассейну и все озирался, не заметил ли кто моего ухода, – разумеется, никто не заметил, и это было еще хуже. Наконец приехал “Убер”, пожилой водитель с жуткой бородой и во вьетнамской шляпе вонял каким-то омерзительным одеколоном. Я подсказал ему, как доехать до “Коль Нешамы”, и на школьной парковке он резко свернул, чтобы не сбить охранника. Я вылез из машины, хлопнул дверью, оборвав его непрошеный монолог, и поспешил в школу. Отмечаясь на стойке регистрации, я заметил, что миссис Дженис неодобрительно смотрит на меня поверх очков в роговой оправе. Понурив голову, я вошел в класс, опоздав на полчаса, и плюхнулся за парту у двери.

Когда я вошел, рабби Фельдман рассказывал о Раши[106], а потому и не упрекнул меня за опоздание, хотя и покосился в мою сторону. Осмелившись наконец поднять глаза, я заметил, что класс до смешного пуст, отсутствуют примерно две трети учеников. Сидящий в другом конце кабинета Амир ловил мой взгляд, но я упорно таращился на свои кроссовки, а на него не смотрел. Так я провел весь урок, с волнением вспоминая образы Николь и Реми. Когда прозвенел звонок, я вскочил, ринулся в коридор и смешался с толпой.

* * *

Постепенно возвращались ребята. Ноах с Ребеккой приехали к концу обеда. Лили юркнула на заднюю парту на ЕврИсФиле. К математике явилась Реми, от нее сильно пахло ромом. К концу дня не хватало только Эвана, Оливера и Донни.

На биологию я явился пораньше, надеясь застать Софию.

– Смотрите, кто пришел. – Она села рядом со мной. – Аквамен собственной персоной. Плавки не забыл?

– Тебе уже рассказали?

– В общих чертах, – ответила она. – Я слышала, дело приняло… пикантный оборот.

Я покраснел.

– Я бы сказал, обнажилось многое неизвестное.

– И кого?

– Что – кого?

– Кого ты видел?

– Оливера в таких подробностях, о которых предпочел бы не знать, чтобы жить спокойно.

– А еще кого?

Я демонстративно достал учебник из рюкзака.

– Да всех.

– То есть Рем…

– Ага, но я отвернулся.

– Тебе не понравилось шоу? – невозмутимо уточнила София.

– Я сразу уехал.

– Только не говори мне, что лишил одноклассников, скажем так, удовольствия видеть “преображенье Гамлета”[107].

Я покраснел еще гуще.

– Я тебя разочарую, но никто не видел моих “укромных частей”[108].

Она долистала учебник до главы, которую мы проходили. Страницы пестрели подробными рукописными примечаниями, фрагменты текста были выделены цветом. Даже от почерка Софии у меня теплело на сердце.

– Если честно, я вообще не понимаю, зачем ты поехал с ними.

– Я тоже.

– Ты мог поехать со мной. Я отличная попутчица.

– Сам жалею.

– Но ты послушал его, да?

– Кого?

В класс влетела доктор Флауэрс, захлопнула дверь и разразилась избыточно свирепой тирадой о триглицеридах и жирных кислотах. Я даже не притворялся, будто слушаю, последнее замечание Софии ввергло меня в непонятное уныние, и я мучительно размышлял, не накажут ли меня. (“Я очень надеюсь, что все, кто участвовал в сегодняшнем диспуте, – сказала на своем уроке миссис Хартман, – приготовятся к гневу грознее того, «который ахеянам тысячи бедствий соделал»[109]”.) Когда до конца урока оставалось всего двадцать минут и от голоса доктора Флауэрс уже раскалывалась голова, миссис Дженис, растягивая слова на южный манер, произнесла по громкой связи мое имя.

Стараясь не встречаться глазами с Софией, чье неодобрение прожигало в моем виске дыру, я встал и отправился в администрацию.

– Не ко мне, – миссис Дженис махнула рукой, – на этот раз к главному.

Я направился в кабинет рабби Блума, от волнения кружилась голова. Я видел сквозь стеклянную дверь, что он ждет меня. Я постучал.

– Входите, мистер Иден.

Я вошел и замялся на пороге.

– Садитесь, пожалуйста. – Директор указал на длинный стол в центре кабинета. – Чаю, кофе, воды?

– Только воды, спасибо, – ответил я и тут же принялся гадать, не полагалось ли мне вежливо отказаться.

Рабби Блум подал мне бутылку воды из холодильничка, спрятанного под его столом, сел напротив меня, крутнулся в кресле.

– Вам нравится у нас, мистер Иден?

Меня не оставляло напряжение – впервые все внимание директора было обращено на меня.

– Да.

– В некотором смысле здесь лучше, чем в вашей прежней школе?

– Да.

– Хотя, разумеется, новеньким всегда быть непросто. Здесь… свои трудности.

Я неуверенно кивнул.

– По-моему, вы нервничаете из-за того, что я вызвал вас.

– Немного, сэр.

– Что ж, прошу прощения. Вам совершенно не о чем беспокоиться. Я всего лишь хотел познакомиться с вами. Мне рассказывали о вас интересные вещи. Та же миссис Хартман о вас очень высокого мнения.

– Правда?

– Ваши литературные познания произвели на нее глубокое впечатление, особенно учитывая то, где вы учились раньше. Признаться, я не удивлен. Вы прислали нам блестящее сочинение. Пожалуй, лучшее из всех, что мне доводилось читать, – для юноши ваших лет.

– Вау, я… спасибо, – сказал я. – Даже не верится, что вы помните его.

Рабби Блум улыбнулся, вернулся за стол, порылся в ящике, достал папку, открыл и протянул мне лист бумаги. Последний абзац был выделен маркером.

Мудрецы прибегают к оригинальным вычислениям, чтобы определить, как мы стоим во время молитвы. Те, кто на востоке, поворачиваются лицом на запад, те, кто на западе, – на восток. Те, кто на севере, поворачиваются к югу, те, кто на юге, – на север. Слепые, не различающие сторон света, обращаются сердцем к Богу. Изгнанники представляют Эрец Исраэль, израильтяне – Иерусалим, иерусалимцы – Храм, коэны – Святая святых. Таким образом, в Гемаре закреплено то, что нам известно от Платона: зуд желания нельзя утолить. “По-вашему, даже не мечтать о счастье! – говорит Тузенбах. – Но если я счастлив!”[110] Примечателен ответ Гемары: мечтать о счастье крайне важно, даже если вы несчастны. Счастье бежит от нас, а мы все равно за ним гонимся. Мы никогда не достигнем вечного счастья, однако упрямо преследуем его тень – и телесно, и духовно. Мы ближе и ближе подбираемся к Богу, каждый раз сокращая расстояние вполовину, но то, перед чем мы оказываемся, лишь приблизительное представление. Мы переезжаем в новые места, предвкушаем новые достижения, но томление не проходит, поскольку жить, не зная желаний, по мнению Талмуда, недостойно человека.

Не зная, куда деваться от смущения, я вернул ему текст.

– Возможно, вы не в курсе, но обычно мы не берем в одиннадцатый и двенадцатый классы учеников из других школ. Наша учебная программа предусматривает определенный период проб и ошибок, новички не успевают к ней приспособиться и в итоге отстают. Если мне не изменяет память, за последние пятнадцать лет, а то и больше, мы не приняли ни одного старшеклассника. Вы знали об этом, мистер Иден?

– Нет.

– И вас не удивляет, что мы сделали исключение для ученика школы, которая называется “Тора Тмима”?

Я уклончиво дернул шеей – не поймешь, то ли кивнул, то ли покачал головой.

Рабби Блум закрыл папку, подошел ко мне, сел напротив.

– Это сочинение демонстрирует глубину мысли и не по годам серьезное стремление разобраться с неоднозначными вопросами. Вы так нас заинтересовали, что мы просто не устояли. И пока что, должен сказать, мы в вас не ошиблись. – Он положил ногу на ногу. – Я давно работаю директором, мистер Иден. Если честно, дольше, чем мне того хотелось бы. И вот сижу я у себя в кабинете, вижу в коридоре вас с мистером Старком, мистером Харрисом, мистером Самсоном и даже с мистером Беллоу… – Он подался вперед, оперся ладонями на стол. – Скажу без утайки: я восхищен.

Повисло неловкое молчание. Я осознал, что он договорил и ждет ответа.

– Я… я не вполне понимаю, что вы вообще имеете в виду.

– Я имею в виду, что у вас, на мой взгляд, выдающийся, еще не раскрытый потенциал.

– Вряд ли все с вами согласятся. – А именно доктор Флауэрс и доктор Портер, подумал я. – Но спасибо.

– Многие люди до ужаса близоруки, мистер Иден. Вырастете – поймете.

Я перевел взгляд на словно забытый диплом, висевший в дальнем углу.

ПРИНСТОНСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ

настоящим присуждает

ЛОРЕНСУ ИСААКУ БЛУМУ

степень ДОКТОРА ФИЛОСОФИИ

вкупе со всеми надлежащими правами,

почестями и привилегиями

за успешное завершение курса

в соответствии с требованиями

КАФЕДРЫ ПОЛИТОЛОГИИ

Под дипломом висел плакат в рамке:

Мой вождь и я на этот путь незримый

Ступили, чтоб вернуться в ясный свет,

И двигались всё вверх, неутомимы,

Он – впереди, а я ему вослед,

Пока моих очей не озарила

Краса небес в зияющий просвет;

И здесь мы вышли вновь узреть светила[111].

– Все ученики удивляются, когда видят это, – произнес Блум, заметив мое удивление. – Подростки воображают себя умнее дряхлого старика, сидящего за стеклянной стеной.

– Извините, – выпалил я, – я не хотел вас обидеть. Просто почти ни у кого из моих бывших раввинов… не было докторской степени.

Рабби Блум улыбнулся.

– Может, вы здесь не единственная аномалия.

– Вы раньше преподавали? В смысле, в колледже?

– Давно.

– Вау. А что?

– В основном политическую философию. Я несколько лет проработал старшим преподавателем. Ну а потом ушел, чтобы создать собственную школу.

– Почему ушли?

– Мне было мало того, что давал университет. Я любил и люблю заниматься наукой, но в университете мне не хватало пищи для души. Мне хотелось Тора Умадда[112], красоты западной мысли, сопряженной с более духовной восприимчивостью к человеческой природе. Я стал раввином, основал эту школу, и вот прошло много лет, я старею, чахну, но от былых убеждений не отказался.

Я сделал вид, будто пью воду.

– Вы скучаете по университету?

– Разумеется. Порой я поневоле думаю о том, как сложилась бы моя жизнь, если бы я продолжил идти прежним курсом. Почти все мои друзья-преподаватели добились выдающихся успехов в карьере. Я же директор ешивы, а это занятие не всегда благодарное – наверняка вы и сами заметили. Поэтому для меня имеют такое значение напоминания, почему это важно, почему ортодоксальный иудаизм обогащает жизнь, почему раввины сильнее влияют на становление личности, чем университетские преподаватели. Вдобавок, чтобы подсластить пилюлю, время от времени попадаются ученики, которые мыслят оригинально, и тогда понимаешь: все не зря.

Рабби Блум встал, подошел к шкафу со стеклянными дверцами.

– За свой долгий путь я собрал чудесную библиотеку, но эти книги пылятся без дела, поскольку мало кто из учеников их ценит. К сожалению, до сего дня лишь один-единственный наш ученик интересовался такими вещами. Возможно, вы станете вторым.

Лейбниц, Спенсер, Локк, Чосер, Гоббс, Руссо. Я восхищенно моргнул, вспомнив собственную скудную коллекцию.

– Догадываетесь, кто этот ученик, мистер Иден?

Я поковырял заусенец:

– Эван.

– Нам повезло, в Академии удивительное количество незаурядных умов. Наши ученики набирают высшие баллы в тестах, поступают в элитарные колледжи, лучшие аспирантуры, потом устраиваются работать в ведущие компании, мы внимательно следим за их успехами. Но порою ученики чересчур увлекаются учебой, дополнительными занятиями, целиком сосредоточиваются на поступлении, а о прочем забывают. Мало кто в старших классах активно интересуется чем-то большим. Я к чему это все: думаю, вам полезно будет пообщаться с мистером Старком на интеллектуальные темы. По-моему, ваши устремления во многом совпадают.

– Да, но… вряд ли Эвана заинтересует или обрадует мое внимание.

Рабби Блум еле заметно улыбнулся.

– Возможно, сначала и не обрадует. Но позвольте дать вам непрошеный совет: не принимайте на свой счет его… скажем так, отчужденность. Постепенно он привыкнет к вам и откроет вам душу.

Я вспомнил, как Эван нагишом прыгнул с крыши в бассейн.

– Мне так не показалось.

– Впереди еще целый учебный год. Вы удивитесь, как все поменяется. Говоря откровенно, мне прекрасно известно, что в настоящее время мистер Старк от меня не в восторге, – впрочем, учитывая, что мне рассказывали о сегодняшних событиях, я тоже не сказать чтобы им доволен. Но я знаю, что это временно.

Я ничего не ответил. Рабби Блум перебирал книги на полках. Чуть погодя протянул мне томик в выгоревшей красной обложке с потрепанным корешком:

– Вы читали Йейтса?

– Вообще-то нет.

– Тогда вот вам домашнее задание. Как дочитаете, заходите. Мне интересно, что вы скажете.

Я взял Йейтса и ушел, не зная, что думать.

* * *

На следующий день нас ждала расплата за случившееся после рассветного миньяна. Почти всем поставили прогулы (выяснилось, что это минус полбалла от средней оценки успеваемости за полугодие), а Оливера, Донни и Эвана еще и оставили на полдня после уроков за то, что они вчера вообще не явились в школу. Меня почему-то не наказали – может, и к худшему, так как это дало пищу для неприятных сплетен.

– То есть как это тебе не влепили прогул? – спросил Эван, сидя на обычном месте на балконе.

Сворачивающий косяк Оливер поднял глаза:

– Как такое возможно?

Мне пришлось сидеть на полу, шезлонга у меня так и не было.

– Я пришел на Танах.

– Именно, – сказал Оливер, – и это, позволь напомнить, было очень нечестно с твоей стороны.

– Тебе-то что за дело? – Ноах развернул высокопитательный протеиновый батончик. Его мать считала, что перед началом баскетбольного сезона ему необходимо набрать мышечную массу. По правде говоря, я не понимал, куда еще больше, но мои соображения на этот счет вряд ли кого-то волнуют – какой из меня культурист? – Радоваться надо, что ему повезло. Жаль, что мне не повезло.

Эвана его слова не убедили; он повернулся ко мне:

– Я слышал, ты говорил с Блумом.

Я нахмурился, выпрямил ноги.

– И что?

– Что ты делал у него в кабинете?

– Он вызвал меня к себе.

– Зачем?

– Поговорить, – нервно ответил я.

Амир поднял глаза от учебника по физике, встревоженно посмотрел на Эвана.

– О чем?

На миг я подумал, не рассказать ли Эвану о совете, который дал мне Блум. Наверное, мы посмеялись бы и это разрядило бы обстановку.

– О том о сем.

– Как мило. – Эван холодно улыбнулся. – О политике? О социологии? Он дал тебе понять, что ты особенный?

– Эван, – вмешался Амир, – остынь.

– Почему тебя это так волнует? – удивился я. – Он просто хотел познакомиться со мной поближе.

– На твоем месте я был бы осторожнее. – Эван взял протянутый Оливером косяк. – Ему соврать как нефиг делать.

– Господи, Эв. – Ноах жевал уже второй батончик. – Чего ты вдруг взъелся на Блума? Вы же с ним обычно неразлучны.

– Просто странно, и все, – пояснил Эван.

Я настороженно прислонился к стене.

– Что странно?

– А то, – ответил Эван, – что с Блумом говорил только ты и только тебя не наказали – такое вот совпадение.

– Понятия не имею, о чем ты. Я ничего ему не сказал.

И это правда: когда Блум упомянул об Эване, я ничего не ответил и словом не обмолвился о вечеринке у Донни. Я не сделал ничего дурного – если, конечно, не считать предательством то, что я согласился прочитать Йейтса.

Прозвенел звонок, обеденный перерыв закончился.

– Это мы еще посмотрим. – Эван затушил косяк и через окно залез обратно в школу.

* * *

В воскресенье у меня было первое занятие с репетитором. Его офис располагался на Линкольн-роуд между грязной забегаловкой (окна в разводах сажи, дюжина телевизоров транслируют игру “Долфинс”[113], в зале сидят без дела мотоциклисты) и модной, хорошо освещенной кофейней. Я пришел рано, подумывал, не зайти ли позавтракать, рассматривал белый интерьер кофейни, толпящихся посетителей, снующих официантов. Но вместо этого сделал несколько кругов по кварталу, вспоминая стихотворения Йейтса.

Я вошел в офис, вежливо постучал в непримечательную дверь, на которой выцветшей краской было выведено “А. Берман”.

– Минутку, – донесся строгий голос из кабинета.

Я сел на одинокий стул в коридоре, явно служившем импровизированной приемной. Через несколько минут дверь приоткрылась и показалась голова без тела.

– А вы, наверное, Ари Иден? – раздраженно уточнила голова.

У Бермана была клочковатая борода и огромные очки, из-за которых его глаза казались большими и испуганными. То ли преподаватель-хипстер, то ли лохматый наркоторговец.

– Да, здравствуйте. – Я встал. – Я от миссис Баллинджер.

– От этой идиотки.

Я изумленно вскинул брови, решив, что ослышался.

– Шучу, – он открыл дверь, – не парьтесь.

– Ясно. – Я протянул ему руку.

Он отмахнулся:

– Я не пожимаю рук. Из соображений гигиены. – Он впустил меня, запер дверь. Комнатенка была тесная, стен почти не видно под книжными полками, прогибавшимися под тяжестью энциклопедий, жутковатая афиша хичкоковской “Веревки”, стол завален всякой всячиной – от старинных ламп и марвеловских комиксов до “Трактата о человеческой природе”[114] и бейсбольной рукавицы. У стола в плетеном кресле сидела девица и так отчаянно-сосредоточенно писала, что, когда мы вошли, даже не подняла глаза.

– Это Донна. Она уже заканчивает, – пояснил Берман, брызнул на руки антисептиком и принялся тщательно тереть ладони. – Будешь?

– Нет, спасибо.

– Хорошая вещь.

– Нет, правда, я…

– Я настаиваю. – Он вылил мне на руки антисептик. – Посмотрим. У нее осталось, – он взглянул на карманные часы, – семьдесят семь секунд, и если она не решит правильно восемьдесят пять процентов задач, я от нее откажусь. Еще не хватало, чтобы она портила мне показатели, верно? – Он обошел вокруг стола и сел в кресло, я же неловко застыл над Донной; наконец та дописала и тяжело вздохнула, вся на нервах.

– Время! – рявкнул Берман, выхватил у нее карандаш и сломал пополам.

– Я вам сто раз говорила: я терпеть не могу, когда вы так делаете, – сказала она.

– Надо создавать такие же условия, какие будут на экзамене. – Он бросил половинки карандаша на пол, пробежал глазами ее тест, чаще кивал, но время от времени преувеличенно кривился.

– Донна, я исключительно добр. Ты проживешь еще неделю.

– Теперь он твой, – шепнула мне Донна на прощанье. – Этот псих.

Я с неловкой улыбкой занял ее место.

Берман тоже улыбнулся:

– Наивысшая похвала, а?

Повисло неловкое молчание: я решил, он шутит. Берман положил ногу на ногу.

– Мой друг сказал, вы прекрасный специалист, – нашелся я.

– И кто этот счастливчик?

– Ноах Харрис.

– Ноах Харрис? Этот точеный баскетбольный Адонис с удивительно длинными волосами?

– Он самый.

– По вашему виду не скажешь, что вы знакомы с Ноахом Харрисом.

– Мне это все говорят.

– Не сочтите за оскорбление. Считайте, что я… а впрочем, это и есть оскорбление. – Он порылся в бумагах. – Вы уже сдавали тренировочный тест?

– Нет.

– Лентяй. Вы технарь или гуманитарий?

– Э-э…

– Если ни то ни другое, лучше скажите об этом сейчас.

– Гуманитарий, – ответил я, собравшись с духом.

– Технари ко мне и не ходят. Отлично. Тогда я расскажу вам о себе.

– Зачем?

Он откинулся на спинку кресла, покрутился туда-сюда.

– Вы готовы прийти в какой-то задрипанный офис и отдать деньги чокнутому шмоку, о котором не знаете ровным счетом ничего? – Он потеребил рукавицу. – Мне тридцать три года, я учился в Беркли, меня выгнали с юридических факультетов трех разных вузов – за что, не спрашивайте. Я сдаю этот тест три раза в год каждый год последние девять лет и ни разу не набирал меньше девяноста восьми процентов. Оплату принимаю только наличными и нет, не отчитываюсь налоговой о всех моих доходах, можете меня осудить. Каким-то образом умудряюсь зарабатывать чуть меньше ста тридцати тысяч в год – вполне достаточно, чтобы мать отвязалась от меня из-за того, что я не окончил университет и так и не женился, но слишком мало для того, чтобы у меня появилась цель. Хотя кому нужна цель? Довольны? Отлично, давайте начнем. – Он протянул мне тест: – Я даю их всем моим клиентам, чтобы проверить знания. Посмотрите, что из этого вы можете решить.

Я пробежал глазами задачи по математике. “Найти среднюю величину 5x + 7, 8x – 5 и 3x + 3”. “В классе 50 учеников, 35 из них мальчики; какой процент девочек в классе?” “Сколько вариантов решений у уравнения 4x^2 = 7x – 10?”

– Что-то можете решить?

– Отчасти.

– Мне нравится ваша уверенность.

– Ладно. Не могу.

– Как у вас с математикой?

– Никак.

– Превосходно. То есть для меня. Для вас в меньшей степени. Тем лучше я буду выглядеть, когда вы добьетесь большего результата. Какая у вас цель, могу я спросить? Могу, конечно, ведь теперь я ваш наставник, для древних греков это фигура священная.

– Понятия не имею.

– Вы мало что знаете, верно? Совсем как я в старших классах.

– Правда?

– Правда, только вы намного тупее. И почти без прыщей. Такие дела.

– Поразительно.

– Теперь идите домой, выполните этот тест, и посмотрим, что у вас получится. Через неделю с него и начнем. Ясно?

– Ясно, – озадаченно ответил я. – А что, мы сегодня больше ничего не будем делать?

– Не будем, выметайтесь уже. Мой следующий клиент болтает не затыкаясь, и я хочу перед его приходом слопать буррито.

* * *

Учеба набирала обороты. Я получил первую отметку – “В” за контрольную по математике – и энергично принялся за первое сочинение по литературе, анализ несостоявшегося поединка Диомеда с Главком, шестая песнь “Илиады”. В предвыборной кампании меж тем накалялись страсти.

– Дэвис составил список всех девятиклассников школы, поделил на сферы влияния, чтобы понять, кто еще не определился, за кого голосует, – возмущался за обедом Амир. – Извращение какое-то.

Оказалось, что Дэвис на парковке распинается перед доверчивыми десятиклассниками (“Назрел острый момент для развития школы, ей нужен лидер-неоконсерватор, следующий примеру неподражаемого Линкольна”), а те, судя по их лицам, отчаянно мечтают провалиться сквозь землю.

– Может, так даже лучше, – заметил Ноах. – Когда он говорит, всем хочется повеситься.

– Эй! Дэвис! Завали хлебало! – Оливер без спроса схватил мой недоеденный сэндвич и запустил им в Дэвиса. Великолепный бросок: ошметки тунца прилипли к его лбу, запачкали одежду.

– Это еще что такое? – Дэвис вытер со щеки майонез, огляделся, поднял глаза и наконец увидел на балконе нашу пятерку.

– По-моему, два человека, которые вряд ли добьются хоть чего-то в нашей школе, это Дэвис и Амир, – сказал Эван, не обращая внимания на крики Дэвиса.

– Конечно, – ответил Амир, – зато ты у нас сущий Макиавелли.

– Ну, – вмешался Оливер, ухватившись за возможность позлить Амира, – если кто и расшевелит эту школу, так только Эван, нет?

– Не бойся, Амир, – добавил Эван. – Блум ни за что не допустит, чтобы я стал президентом.

Амир фыркнул:

– Он сам тебе это сказал при встрече? Или, может, Шредингер восстал из мертвых и велел тебе последовать зову сердца – пойти в президенты?

Эван улыбнулся:

– Шопенгауэр. Не Шредингер.

– Шредингер, Шопенгауэр, Сопрано или кого ты сейчас читаешь.

Ноах рассмеялся:

– Думаешь, Блум этого не допустит? Ты же его миниатюрная копия, Эв, его интеллектуальный подмастерье. Его радость и гордость.

– Не знаю, – Оливер уставился на Дэвиса, – вроде наши голубки поссорились.

– Между прочим, – примирительно добавил Амир, – если ты выдвинешь свою кандидатуру, нам обоим это выйдет боком. Мы с тобой уничтожим друг друга, и победит Дэвис.

– Тогда снимайся с выборов, – не моргнув, ответил Эван.

– По-твоему, мне нужно сняться?

– А я и не говорил, что тебе это нужно, – сказал Эван.

– Это нужно тебе?

– Для резюме мне это не нужно, Амир.

– Да ну? – Амир выдавил смешок. – Для чего же тогда?

– У меня свои причины, – произнес Эван.

* * *

Наутро стены первого этажа оказались оклеены десятками странных плакатов. Прочие постеры президентской кампании так не бросались в глаза. Дэвис, например, прилепил свою голову к фигурам знаменитых политиков (Дэвис – улыбающийся Рейган, серьезный Линкольн, задумчивый Гамильтон), Амир развесил немудрящие надписи “САМСОНА В ПРЕЗИДЕНТЫ”. Новые же плакаты не заметить было невозможно. Серебристыми чернилами на черной бумаге было написано одно-единственное слово: “БУНТ”. Я с первого взгляда понял, что это дело рук Эвана.

Весь день только и разговоров было, что о плакатах. К концу первого урока администрация велела Джио избавиться от упоминаний о бунте. (“Передай Старку, что я намеков не понимаю и мне не нужен такой большой геморрой в моей большой заднице”, – сказал мне Джио, перехватив меня по пути в класс.) Но сделанного не воротишь. Вся школа говорила только о плакатах.

– Да, плакаты повесила та компания, – поясняла друзьям какая-то девятиклассница. – Старк, Харрис и Беллоу.

– Ты забыла Самсона.

Ее приятель почесал нос:

– По-моему, он скорее… как это называется? Консильери?

– Ты пересмотрел “Крестного отца”.

– И этот тоже с ними.

– Который?

– Хасид. – Девятиклассница указала на меня и прошептала: – По-моему, они хотят разрушить школу.

* * *

Доктор Портер вернул нам листки со второй контрольной по математике – я скатился на “В” с минусом – и предложил мне позаниматься с репетитором-старшеклассником, который в обеденный перерыв натаскивает таких, как я, по математике. Я так и сделал, отправился на второй этаж, но нашел в кабинете лишь Кайлу – она, уткнувшись в книгу, ковыряла греческий салат.

Я застыл на пороге, подумывая улизнуть. После нашего разговора я ее избегал, на уроках садился подальше. Я уже решил уйти, но Кайла кашлянула.

– Если не ошибаюсь, твои обедают этажом выше.

– Извини. Кабинетом ошибся, – выпалил я. – Я искал репетитора.

– Какое совпадение.

– Ты тоже к нему?

– Я и есть репетитор, – весело ответила Кайла.

– Ты?

– А что тебя удивляет? Это даже обидно. Тебе нужна помощь по математике?

Я сел рядом с ней.

– Как ты догадалась?

– Ты больше гуманитарий.

– Значит, ты технарь?

– Совершенно точно нет. Я и то и другое.

– Везет. – Я достал контрольную, пестрящую красными пометками. Покосился на книгу, лежащую на коленях у Кайлы. – Арто?[115]

– Читал?

– Нет.

– Обязательно почитай, если и дальше хочешь считаться непризнанным литературным гением. Нам всем полезно знать французский авангард. Поставь его первым пунктом в списке.

Я кивнул и, чтобы избежать дальнейших разговоров, указал на первую задачу из контрольной: “Найдите длину x в этом круге с четырьмя пересекающимися хордами”, за которую мне влепили “F”.

– Тебе не страшно? – спросила Кайла.

Я недоуменно взглянул на нее:

– Почему я никогда не могу понять, что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что Эван Старк идет в президенты и это попахивает гражданской войной.

– Гражданской войной?

– Тебе придется сделать нелегкий выбор между Эваном и Амиром, разве не так? – Она тряхнула рыжеватыми кудрями. – Ну ладно, тебя этот удел минует. А вот Ноаху с Оливером придется выбирать.

– Давай лучше займемся математикой.

Она весело кивнула, достала из-за левого уха карандаш и принялась подробно объяснять, что такое окружность и касательная, время от времени поглядывая на меня, но я притворялся, будто не замечаю ее взглядов.

* * *

День завершился сюрпризом. Когда прозвенел звонок с последнего урока, Джио вывесил список игроков баскетбольной команды. В самом низу значилось мое имя.

– Полюбуйся. – Оливер обвел мое имя желтым маркером. – Арье Иден, последний по порядку, да, пожалуй, и по значению, но тем не менее член команды “Коль Нешама Кингс”!

– Молодчина, Дрю. – Ноах одобрительно хлопнул меня по спине. – А твою левую руку мы непременно потренируем.

Я уже смирился с тем, что в команду не попаду, и даже особо не расстроился – сказал себе, что не хочу тратить на баскетбол ни время, ни силы. Но все равно расплылся в улыбке, особенно когда меня поздравила проходящая мимо София.

– Вот это да, – протянул присоединившийся к нам Эван. – Ноах, ты что, поговорил с Рокки?

– Не-а, – нервно ответил Ноах.

– Ну да, ну да. – Эван явно ему не поверил. – Где Амир?

– Уже уехал.

– Он со мной весь день не разговаривал, – сказал Эван.

– Еще бы, – Ноах пожал плечами, – он от тебя сейчас не в восторге.

– Жаль, – равнодушно проговорил Эван и ушел.

* * *

Первая тренировка оказалась трудной. Сперва мы пятнадцать минут бегали кругами по залу, после чего Рокки, даже не разрешив нам попить воды, толкнул длинную, пересыпанную ругательствами речь о нашем потенциале (“Я сломаю каждого из вас и соберу заново своими руками”), наших целях (“Мы станем лучшими в дивизионе, в районе, и школа, черт побери, будет нами гордиться”), ну и разумеется, гении Ноаха Харриса.

И лишь после этого мы перешли к схеме игры.

– Первый матч через две недели, сразу после праздников. С этой минуты освоить мой метод для вас должно быть важнее любых уроков. Возражения есть? – Он поочередно оглядел каждого из нас, остановившись на Амире. – Нет? Отлично, и смотрите, чтобы никто не жаловался Баллинджер.

Мы приступили к упражнениям, после каждой малейшей ошибки начинали сначала, бегали, и в конце концов терпение Рокки лопнуло.

– Внимание к деталям! – орал он во время интервального бега. – Ни одного лишнего движения, вашу мать! Владеете мячом – так цените это, вашу мать! Вашу мать!

Я быстро понял, что толку от меня команде почти никакого. На разминке я показал неплохой результат, ухитрялся почти без ошибок выполнять указания Рокки, а вот когда началась тренировка с мячом, я, считай, болтался без дела. Я боролся за мяч, а едва перехватив, тут же пасовал и отчаянно ждал окончания тренировки, которая уже тянулась лишние полчаса. В последней игре моя команда проигрывала, но, после того как Амир за две минуты забил несколько трехочковых, вновь ринулась в бой.

– Молодчина, Самсон! – гремел Рокки. – Высший пилотаж, слышишь, твою мать?

Разрыв сократился до одного очка, Амир перехватил мяч и очутился один на один с Эваном, который примчался оттеснить его от кольца. Амир на бегу врезался плечом Эвану в грудь в тот самый миг, когда тот попытался сделать блок, и оба покатились по полу. Они возились, пытаясь подняться на ноги, наконец вскочили, стали толкаться, ругаться, Амир смерил Эвана взглядом и врезал ему по губам.

С противоположного конца площадки, яростно дуя в свисток, подбежал Рокки, растащил драчунов и встал между ними, отдуваясь и присвистывая, поскольку свисток так и не выплюнул.

– Вы что, с ума сошли, вашу мать?

Из разбитой губы Эвана на белую майку капала кровь.

– Подраться захотелось? – Рокки трясся от адреналина. – Вы знаете, я от этого торчу. Но тогда уж деритесь с соперниками, а не друг с другом. Поняли? Вот и хорошо. Драки я люблю, правда-правда. А теперь пожмите друг другу руки – и по домам.

* * *

Напряжение росло, вдобавок приближались Дни трепета. За несколько дней до Рош ха-Шана школа объявила, что ежегодная программа слихот[116] (“Присутствовать необязательно, но очень желательно, – объяснил Ноах, – скука смертная”) состоится вечером в субботу, и на занятиях по иудаике обсуждали темы, связанные с грядущими праздниками: тшува[117], нравственное исправление, необходимость молитвы.

– “Что пользы в крови моей, если сойду в могилу? – наставлял нас рабби Блум на общешкольном собрании. – Прославит ли прах Тебя? Возвестит ли истину Твою?”[118] То, что мы почти весь год принимаем как должное и сознательно не замечаем, перед Йом-Кипуром становится важнее всего. Когда мы надеваем китл[119], когда день за днем проводим в покаянии, приближаясь к Богу, когда постимся и стоим перед нашим Творцом, мы надеемся преодолеть тот факт, что мы лишь прах, отречься от своего происхождения, мы претендуем на высшее измерение, стремимся узреть лицо Бога. Красота Рош ха-Шана не только в том, что мы бездумно именуем “обновлением”, – этот смысл содержится даже в светском варианте Нового года, – но в возможности подтвердить, пусть только самим себе и никому больше, что мы все же больше праха, в который возвратимся.

Рабби Фельдман на занятии тоже стремился заставить нас задуматься.

– Пусть каждый возьмет по карточке. – Он обошел класс, раздал всем разноцветные каталожные карточки. – И напишет одну-единственную вещь, которую хотел бы изменить в своей жизни. Неважно, в малом – например, научиться придерживать дверь перед человеком, который идет следом, или первым здороваться с друзьями – или в большом – скажем, взять на себя обязательство молиться каждый день или добиться перевода из “миньяна икс”.

Амир задумался над заданием.

– А кто увидит эти карточки?

Рабби Фельдман фыркнул:

– Ты хочешь знать, будет ли за них оценка?

– Вообще-то да, – ответил Амир.

– Оценки не будет, и подписывать карточки не надо. Это для общешкольного проекта, их увидят все.

– Что за проект?

– Над ним работал кружок инженерного дела, – пояснил рабби Фельдман, – и даже получил за него награду университета Майами. Проект очень красивый, аккуратный. Ну да сами увидите.

Большинство комкало карточки или шутило, что надо написать, мол, хочу пережить незабываемое сексуальное приключение. Однако я заметил, что Ноах отнесся к заданию серьезно и Амир тоже что-то оживленно писал (неудивительно). Даже Эван задумчиво грыз колпачок ручки. Когда прозвенел звонок и весь класс побежал в столовую, я нацарапал на карточке первое, что пришло в голову, сложил ее и отдал рабби Фельдману.

* * *

Проект нам показали в тот же день. Перед школой установили затейливую модель античного храма в маленьком городке, конструкция получилась большая, величиной с уличную шахматную доску, футов пятнадцати в длину и ширину, футов пяти в высоту. Макеты зданий, фигурки людей, домашнего скота в окружении массивных колонн, стен, алтарей и золоченых дверей. Передний двор был уставлен фигурками молящихся; во внутреннем дворе высился храм. В храме святилище с миниатюрными священнослужителями и Святая святых. Я прошелся по макету, задевая коленями здания.

– Что за хрень? – Оливер медленно брел за мной. – Или они рассчитывают с помощью этой штуки собрать денег на строительство новой школы? Мои родители в прошлый раз им и так достаточно отвалили.

– Это Бейт а-Микдаш[120], – пояснил Эван, опустился на колени у расположенного в центре алтаря и указал на одинокую фигурку коэна в полном облачении: кидар, расшитый пояс, лиловый, синий и алый, ефод и хошен[121]. Поражало, как искусно выполнены детали: на нагрудной пластине были вырезаны все двенадцать драгоценных камней, на цице[122] даже написали, как положено, “Кодеш ла-Шем”, “посвящен Всевышнему”.

Внешние стены храма покрывали каталожные карточки, которые нам раздали на занятиях. Относиться к людям по-доброму. Жениться на Реми Уайт. Найти призвание. Постараться поверить во Всемогущего Бога.

– Жуть какая-то, – сказал Ноах, рассматривая карточки, – правда же?

– Это просто игрушка, – ответил Амир.

Я поискал глазами мою карточку: “В чем смысл этого праха?”

– Изящная игрушка, – согласился я.

Эван провел пальцем по макету и двинулся дальше. В следующие месяцы я силился разгадать, какая карточка его.

* * *

Очередной беспокойный шаббат. Разговоры о том о сем, потный дневной сон, бездумное чтение. После ланча я улегся на диван в гостиной, отец повторял последнее пройденное нами в Гемаре “Бава Кама”[123].

– Разве Реш Лакиш[124] не учит нас, что человек освобождается от необходимости возместить ущерб от пожара лишь в том случае, если он передал уголь другому, который потом раздул из него пламя? Почему же так?

Моя Гемара лежала на подушке рядом со мной. На коленях у меня была раскрыта совсем другая книга. Я не ответил.

– Ну, Арье?

– Извини. – Я вновь взял в руки Гемару и рассеянно провел пальцами по древним словам.

– Не отвлекайся. Ведь при таком развитии событий невозможно предвидеть, что будет нанесен ущерб!

– Да, точно.

Я не смотрел на отца, но слышал, как он сердито листает Гемару.

– Могу я спросить, что ты такое читаешь не отрываясь? – Отец указал на томик Йейтса, лежащий у меня на коленях.

Я поднял голову:

– Стихи.

– Стихи? Разве мы сейчас не учим Тору?

– Извини, это для школы.

– Знаешь, Арье, я очень рад, что тебе нравятся уроки литературы с миссис… как ее? Харарей?

– Хартман.

– Да. С миссис Хартман. Но не следует забывать, что бахур[125] обязан ставить лимуд ха-Кодеш[126] выше светских дисциплин.

– Это не для уроков литературы.

– Неважно, для каких уроков.

– Это мне дал рабби Блум.

Отец окаменел.

– Директор?

– Он самый.

– Не может быть. И он дал такое ученику?

– Почему не может? По-моему, замечательно, что ему хватает кругозора знакомить учеников с поэзией. – В комнату вошла мать и развалилась на диване напротив. – К тому же он явно интересуется Ари. Он восхищается Ари! Ты же помнишь его слова о сочинении и о том, что обычно они новичков в старший класс не берут.

Отец уткнулся в Гемару.

– Раввин дает читать стихи, дурацкая баскетбольная команда собирается на тренировки семь дней в неделю, будто игрокам за это платят, друзья приезжают и уезжают поздно вечером на нелепых машинах, не носят кипу за пределами школы и не ходят в шул. Что это за ешива? Разве в ешиве учат такому?

Я улыбнулся и продолжил читать “Деву, героя и ду-рака”.

* * *

Вечером после хавдалы я ждал, пока за мной заедут и отвезут на слихот. На полчаса позже, чем я ожидал, за окном раздалось громкое бибиканье. Я поспешил усесться в джип Оливера, пока родители не вышли посмотреть, в чем дело.

– Обязательно так гудеть?

Сидящий спереди Ноах обернулся ко мне с виноватой улыбкой:

– Я говорил ему, не надо, но этот идиот не слушает.

– Поехали уже. – Я заметил, что мать встревоженно выглядывает в окно, и занервничал. – Пока она не вышла поговорить с Оливером.

– Я готов внимать твоей прелестной матери когда ей будет угодно. Упс. – Он слишком быстро сдал задом, и джип чмокнул пальму на моей подъездной дорожке. – Я прекрасно умею ладить со взрослыми женщинами.

– Явно лучше, чем с ровесницами, – поддел Ноах. – И это еще мягко сказано.

– Разве я виноват, что они не ценят мою исключительную зрелость?

– Ладно, сойдемся на этом. – Ноах проверил в телефоне счет матча “Марлинов”. – Может, сперва заберем Амира?

– Он сказал, его мама хочет, чтобы он ехал отдельно. – Оливер намеренно пропустил знак “Стоп”. – Она против того, чтобы он ночью ездил со мной, и все из-за той одной-единственной несчастной аварии, представляешь?

– Чуть не забыл. – Ноах повернулся ко мне, достал карточку из кошелька. – Это тебе. – И протянул мне удостоверение личности. Я посветил себе айфоном: некий Дрю Кэррэуэй из Сент-Пола, штат Миннесота, Саммит-авеню, дом 770. Фотография была моя – та, которую сняли в день организационного собрания.

– Какого…

– Фальшивое удостоверение личности, приятель, – пояснил Оливер. – Скажи спасибо. Мы заставили Амира хакнуть базу данных, чтобы раздобыть эту твою фотку из альбома, и один мой друг вставил ее в удостоверение. Как по мне, пустая трата сил, но Ноах настоял, что тебе тоже нужно такое.

– Я из… Миннесоты?

– Ну не отсюда же, – сказал Оливер.

Мы заехали за Эваном. Я впервые увидел его дом в стиле модернизма Майами – изысканность, минимализм, множество деревьев. Лужайку украшала скульптура – огромные пересекающиеся красные треугольники. На подъездной дорожке рядом стояли “БМВ” и “астон мартин”.

Я, моргая, смотрел на дом и машины.

– Кто его родители?

– Ну, – лицо Ноаха затуманилось, – его мать умерла.

– Ох. Очень жаль, – пробормотал я.

– Да, ужасно.

– Давно?

Ноах откинулся на спинку сиденья, потянулся.

– Это было… Да, почти год назад.

Оливер кивнул.

Я потеребил застежку ремня безопасности.

– Как это… случилось?

– Она тяжело болела, – пояснил Ноах.

– Замечательная была женщина, – с несвойственной ему серьезностью заметил Оливер.

– Они очень любили друг друга, – сказал Ноах. – Очень.

– У него есть братья, сестры?

– Нет, Эван единственный ребенок. Его отца вечно нет дома. Трудоголик, работает в хедж-фонде. – И, помолчав, добавил: – Непростой человек.

Оливер фыркнул:

– И это еще очень мягко сказано.

Ноах кивнул:

– В общем, Эв всякого натерпелся.

– Я думаю, – Оливер провел руками по рулю, – он потому и читает хрень.

Я разглядывал треугольники. Отчего-то их вид вызывал у меня тошноту.

– В смысле?

– Ну, он запоем читает книги то по философии, то по религии, то еще что-нибудь такое. Амира это бесит.

– По-моему, вполне логично, – заметил Ноах. – У него так мозги устроены: чтобы осмыслить случившееся, он ищет ответы на философские вопросы. – Ноах уставился в окно. – Он бывает резковат, Дрю, и ты к нему еще не привык, но надо делать скидку на то, что ему сейчас очень тяжело.

– Расскажи ему про ту историю с Розенбаумом, – сказал Оливер. – Пусть увидит Эвана в новом свете.

– Мы тогда были в десятом классе, – начал Ноах, – а в девятом учился очень застенчивый парень, такой ботаник… как его звали?

– Джонни? Цахи?

– Нет… Майки. В целом нормальный парень, просто никак не мог привыкнуть к новому классу. Ну и старшие до него докапывались. Идет как-то Эван по коридору и видит, что трое или четверо двенадцатиклассников издеваются над Майки: выбрасывают вещи из его шкафчика, обзываются. Эван спокойно так к ним подходит, обнимает Майки за плечи и говорит – а эти лбы на два года его старше, – что если кто-то из них впредь хотя бы косо посмотрит на Розенбаума, он, Эван, им устроит веселую жизнь.

Я уронил телефон на колени.

– Эван им сказал такое?

– А чему ты удивляешься, – ответил Оливер. – Эван в жизни не обижал слабых.

– Нет, я просто… и как, подействовало?

– А то, – сказал Ноах.

– Почему они его послушались?

Оливер пожал плечами:

– Это же Эван Старк. Ему их урыть как нефиг делать.

– Фишка в том, – продолжал Ноах, – что я узнал об этой истории только через несколько месяцев, Эван никому не сказал ни слова. А в конце учебного года в школу пришла мама Розенбаума, вызвала Эвана в коридор, обняла – при этих старшаках – и говорит: он даже не догадывается, что спас ее сыну жизнь. Но дело даже не в этом, Майки все равно на следующий год пошел в другую школу, ты просто пойми, в глубине души Эв хороший чувак.

– Разумеется, – выпалил я, – я никогда и не говорил…

– Само собой. Но мы с ним вместе выросли, – перебил Ноах, – а ты его знаешь всего ничего. И я не осуждаю тебя за то, что у тебя могло сложиться… определенное мнение об Эване.

– А я осуждаю. – Оливер просматривал новости в телефоне. – Черт, “Рыбы”[127] проиграли в дополнительных иннингах. Плакали мои двести баксов.

– В последнее время он очень изменился, – сказал Ноах. – Я это вижу, но, думаю, ему больно, вот он и ведет себя как-то… даже не знаю. Неадекватно?

Я не стал ни о чем его спрашивать. Мы в сочувственном молчании ждали Эвана, только Оливер жал на кнопки, перескакивал с одной радиостанции на другую.

– Иден, – приветливо произнес Эван, усевшись рядом со мной. Я хотел было выразить ему запоздалые соболезнования, но не придумал, что сказать. Он заметил мои сомнения, прищурился:

– Что с тобой?

– Ничего.

Эван подался вперед, к Оливеру:

– Есть что?

– Есть ли у курицы губы? – Оливер полез в бардачок, и Ноаху пришлось выровнять руль: мы едва не заехали в чей-то двор. Оливер достал пакет травы: – На, попробуй.

Эван вынул из кармана джинсов зажигалку, пощелкал ею.

– Хочешь первым затянуться, Иден? – Он протянул мне зажигалку, прямоугольную серебристую “Картье”, под инициалами ГЛА – истершаяся гравировка, пасук[128] на иврите:  Слово мое подобно огню[129]. – Это моего деда по матери, – пояснил Эван, заметив, как я рассматриваю зажигалку. – Классная, правда?

– Правда. – Я вернул ему зажигалку.

– Не подумайте чего, – вмешался Ноах, – но, может, не стоит удалбываться перед покаянной молитвой?

Эван затянулся, закашлялся.

– Ноах, напомни, когда ты превратился в Амира? – Он выдохнул дым мне в лицо. – Не тогда ли, когда приехал этот чувак?

Ноах открыл окно. Дым улетучился во мраке.

– Господи, Оливер. – Ноах взглянул на меня в зеркало заднего вида. – Ты в этом дыму хоть видишь, что у тебя за лобовым стеклом?

– Не очень, – ответил Оливер. – Может, глаза отказывают, не знаю. Это мощная хрень. – Он выщелкнул окурок из окна.

Мы ухитрились доехать без происшествий, хотя я и побаивался, что сотру эмаль, поскольку всю дорогу скрипел зубами. Рабби Фельдман привел нас в актовый зал – там убрали кресла, стоявшие около сцены, чтобы учащиеся могли сесть в круг на полу. Верхний свет не горел, зал освещало множество свечей, отбрасывавших задумчивые тени. На сцене сидел рабби Шварц, вооруженный гитарой, и наигрывал печальные мелодии. Мы сели снаружи общего круга и принялись подпевать: Ноах немедленно затянул “Ахейну коль бейт Исраэль”[130], и даже укуренный Оливер снизошел до почтительного, хоть и невнятного мурлыкания. Минула полночь, на сцену поднялся рабби Блум, коротко рассказал о тринадцати атрибутах милости[131] и начал молитву.

К часу ночи богослужение завершилось. Обычно я не люблю петь в шаббат, тут же слушал и подпевал с удовольствием; духовное удовлетворение приятно мешалось с сонливостью. Когда мы садились в джип, Оливер предложил собрать компанию и поехать на озеро неподалеку. Я хотел было отказаться и поискать того, кто довезет меня до дома, но тут Ноах обмолвился, что Ребекка поедет, а с ней и София. Оливер принялся рассылать сообщения. Я покорно пожал плечами.

Ночь выдалась ясная, ни облачка, луна заливала окрестности водянистым светом. Мы сидели на мокрой траве у воды. Эван взял за руку какую-то одиннадцатиклассницу и направился прочь. Оливер отключился на лавке, его обступили, чтобы снять для снапчата. Ноах с Ребеккой ушли в лес; Ноах ободряюще кивнул мне на прощанье. К моему удовольствию, получилось так, что мы с Софией остались одни у озера в серебристом лунном свете.

– Ну и скучища была в школе, – я попытался завязать разговор, – правда?

– Это же слихот, – ответила София, – чего ты ждал?

– Не знаю. Наверное, сейчас меня удивляет, если они при первом же удобном случае не поднимают бунт.

– В чем-то ты прав. – София посмотрела в сторону леса. – Твои друзья и впрямь иногда ведут себя как настоящие дикари.

Легкая, ненатужная пауза. Свет сочился сквозь кроны деревьев.

– Можно я скажу кое-что странное? – набравшись смелости, спросил я.

– Почему бы и нет?

– Твоя музыка.

– Что – моя музыка?

– Не выходит у меня из головы.

София рассеянно смотрела на озеро, кожа ее белела в темноте.

– Пардон?

– “Аппассионата”.

– А.

– Она меня… преследует.

– Наверное, все великие пианисты мечтают о таком комплименте. Чтобы им неуклюже сказали, что их музыка кого-то преследует.

– Нет-нет, ты играла замечательно, я всего лишь имел в виду…

Она коснулась моей руки:

– Я поняла.

– Надеюсь, мне еще как-нибудь удастся ее послушать. – Я затаил дыхание.

– Может, другую пьесу. Повеселее.

– Я готов слушать, как ты репетируешь.

– На следующей неделе в школе будет концерт, хочешь, приходи. Или тебе больше нравится подкрадываться ко мне, когда я разыгрываюсь?

Я беспомощно смотрел на ее тонкие губы, хрупкие запястья, золотые браслеты, пронзенные светом глаза.

– Твой собственный концерт?

– Благотворительный. Школа организует.

– “Коль Нешама” попросила тебя выступить?

– Да.

– Круто.

– Не то чтобы у меня был выбор.

– Ты не хотела выступать?

– Я не люблю, когда решают за меня.

– Блум?

– Да кто угодно. Но нет, это был не Блум, что ты. А мои родители.

– Они же вроде не хотят, чтобы ты играла?

– Они не хотят, чтобы я поступила в музыкальное училище и стала профессиональной пианисткой. А благотворительный концерт в школе… – Она рассмеялась с досадой. Глядя на нее, я понимал, что эта минута нарушит равновесие моей жизни. И хотя эта мысль пока что не укладывалась в голове, я принял ее без возражений. – Они считают, это великая честь. Это престижно. И полезно для меня.

– Чем полезно?

– Давай лучше поговорим о чем-нибудь другом. – Она пригладила блузку, посмотрела на меня из-под полуопущенных век. – Расскажи о себе.

– О чем ты хочешь узнать?

– О твоем богатом внутреннем мире.

Она явно меня испытывала; я думал, что разволнуюсь, но отчего-то этого не случилось. Мы одни, и я беззащитен перед Софией – редкая возможность произвести на нее впечатление.

– С чего ты взяла, что он у меня есть?

– Не притворяйся равнодушным, у тебя получается неубедительно.

– Ну ладно, ты совершенно права, – ответил я. – Вот узнаешь меня получше – и поймешь, какой я замечательный.

– Ты скучаешь по дому? – помолчав, спросила София.

Я вздохнул, коснулся языком неба.

– Нет.

– Как-то не верится.

– Но это правда.

– Все любят дом.

– Возможно. Но только не я.

Она скрестила ноги, положила руки на колени, подалась вперед.

– Как ты там жил?

Пылкие, смутные желания. Невысказанная тревога.

– Меня все время не отпускало… странное чувство, – признался я. – Точно и не живу вовсе.

Она сорвала травинку.

– Как поэтично.

– Не сказал бы. Но, наверное, я сам в этом виноват.

– Тебе там было скучно и странно – и ты считаешь, что сам виноват?

– Так и тянет процитировать “он в себе обрел свое пространство и создать в себе из Рая – Ад и Рай из Ада он может”[132]. Ну или из Бруклина – Сион, а из Сиона – Бруклин.

Она сидела поразительно близко, так близко, что я подмечал ритм ее дыхания, так близко, что я рассматривал переплетенье вен на ее веках, так близко, что я дышал пьянящей ванилью ее духов.

– Даже не знаю, как к тебе относиться, – сказала она. – И никто не знает.

– Мне все это говорят.

– А знаешь почему?

– Догадываюсь.

– Потому что ты здесь не на своем месте. Я уже говорила: ты другой.

– Не очень приятно это слышать.

– Да ладно. – Она рвала травинки, бросала на землю и наконец отряхнула ладони. – Мне нравится, что ты не такой, как все. А тебе?

– Это как посмотреть.

– И как?

– Ты сама-то разве такая, как все?

– Раньше думала, что я как все. Я всегда полагала, что, когда уеду в колледж, буду очень скучать по дому. – Она сложила губы в задумчивую улыбку – мне показалось, отрепетированную, будто она тренировалась, чтобы выглядеть естественно и вызывать доверие. Я вдруг заподозрил, что София порой выражает чувства, которых на самом деле не испытывает. – У меня здесь было очень счастливое детство.

– Но теперь ты уже так не думаешь?

Сквозь черные деревья сочился слабый свет.

– Думаю, дело в том, что рано или поздно нам всем нужно будет уехать.

– У тебя хотя бы есть убежище.

– Какое?

– Музыка, – ответил я.

Она покачала головой, потеребила браслет.

– Я тебе не говорила, что у меня есть строгое правило? Никакого психоанализа. Особенно в том, что касается музыки. Слишком уж это… прозаично. Вгоняет в тоску.

– Извини, ты права, больше не буду.

– Да и музыка не убежище. Точнее, она нужна мне не для этого, а чтобы… – Она посмотрела поверх моей головы, впилась взглядом во что-то, чего я не видел, хотя и пытался разглядеть. На лице Софии белели треугольники лунного света. – Чтобы видеть все как есть.

– Это многое объясняет, – сказал я.

– Что именно?

– Помнишь, что ты сказала на уроке у Хартман в первый день, когда возразила мне? Ты говорила, что трагедия не очищает скверны.

– Вот оно что. Значит, ты считаешь, моя музыка сродни трагедии. Кто же не растает от таких комплиментов. – Она потерла глаза. – Что ж, мы любим то, что заставляет нас страдать. Так мне говорили.

– Кто? Вряд ли Шекспир.

Сзади послышался хруст. Из лесу вышел Эван с бутылкой дорогой водки в руке и в обнимку с одиннадцатиклассницей.

– Как мило, – сказал он. Язык у него заплетался.

София сосредоточила взгляд на девице, та сдержанно улыбнулась.

– Привет, Джен.

Эван не смотрел на меня.

– Эти двое опять вместе, кто бы мог подумать. Я смотрю, вы так подружились…

– Поздно уже, – перебила София и встала. – Пойду найду Ребекку. – И не успел я опомниться, как она без меня шмыгнула в темный лес. Я проверил телефон. Половина третьего. Я хотел было на всякий случай отправить маме сообщение, что скоро буду дома, но потом передумал.

– Джен, – произнес Эван, – ты знакома с моим новым другом?

Она замялась, недоуменно посмотрела на меня и, наконец, пожала мне руку:

– Джен Бенсток.

– Ари Иден. Рад познакомиться.

– Осторожнее, – предупредил Эван. – Его тянет к девушкам, с которыми я встречался. Правда, Иден?

Джен посмотрела на Эвана:

– Что за хрень?

Эван, ничего не ответив, уставил на меня тяжелый пьяный взгляд.

– Как ты думаешь почему, а, Иден? Джен тоже в твоем вкусе?

Джен вырвала у Эвана свою руку, посмотрела на него так, словно всерьез подумывала, не врезать ли ему, и убежала в лес, освещая себе дорогу фонариком в айфоне.

– Иден, – с улыбкой сказал Эван, когда ее шаги смолкли вдали, – хочешь совет?

Взгляд его остекленел, Эван был еще пьянее, чем я думал. Он пытался раскурить косяк. Интересно, подумал я, утром он вспомнит, что вытворял? Я поднялся на ноги.

– Тот, кого она любит, – продолжал Эван, покачиваясь, – чувствует себя так, будто ему всадили кол в грудь.

Мы стояли молча. Вскоре вернулась София с Ноахом, Ребеккой и Джен. Заплаканная Джен ни с кем не разговаривала, кроме Ребекки, с которой играла в одной софтбольной команде. Я протянул Джен носовой платок и смутился еще больше. Ноах с Ребеккой держались за руки и явно досадовали на Софию за то, что та им помешала. Ни на кого не глядя, София устремилась прочь, мы двинулись следом.

Ребекка оставила машину на парковке, так что они с Софией втиснулись с нами в джип, чтобы мы подвезли их до школы. По дороге Оливер заехал заправиться, скрылся в здании станции, вернулся с “Гаторейдом” и большим полиэтиленовым пакетом с продуктами. До школы мы ехали молча, рядом со мной София тяжело дышала, наши руки соприкасались, ее аромат наполнял меня беспричинным счастьем. На парковке Ноах пошел проводить девушек до машины. Когда машина Ребекки скрылась из виду, Оливер достал из пакета коробку куриных яиц.

– Нафига они тебе? – Я потер глаза, жалея, что еще не в постели.

– Бери. – Оливер открыл коробку.

Я отказался.

– Не понимаю.

Эван выхватил у него коробку, распахнул дверь машины, и они с Оливером направились к школе. Ноах удивленно вскрикнул, я с любопытством выглянул в окно, и тут на крышу, стены, входную дверь школы обрушился град яиц. “Господь обрушил град на землю Египетскую, – подумал я, – и побил град все, что было в поле, – и людей, и скот”[133]. Траву усеивала битая скорлупа. С макета храма на пол сползали потеки желтка.

– В этом кровь, – воскликнул Оливер, заглянув в битое яйцо. Не успел Оливер размахнуться, как Ноах перехватил его, заставил бросить оружие и силой усадил в джип.

– Вы что, охренели? – заорал Ноах в машине и велел Оливеру сейчас же уезжать с парковки. – Нахера вы это сделали, уроды?

Оливер истерически рассмеялся. Сидящий рядом с ним Эван лишь улыбнулся.

– Скоро Рош ха-Шана, – пояснил он. – Надо же в чем-то каяться.

* * *

В понедельник в школе только и разговоров было, что о “Ночи желтков”, как ее обозвали. За случившимся на рассветном миньяне, как и следовало ожидать, последовало возмездие. Оливера с Эваном вызвали к рабби Блуму, каждого на день отстранили от занятий. Об инциденте судачила вся школа, однако рабби Блум молчал, дожидаясь, чтобы какой-нибудь новый проступок заставил забыть о последнем. Ноаха допросили, следом Софию с Ребеккой, поскольку они попали на записи камер с парковки. До самого конца дня я все ждал, что и меня вызовут на допрос. Весь день готовился. Но меня так и не позвали.

Рош ха-Шана впервые в моей жизни выдался на удивление скучным. В Бруклине Дни трепета всегда внушали мне благоговение, молитвы трогали душу, заставляли дрожать от страха. В детстве я стоял рядом с отцом, он молился, закрыв глаза и накинув на голову талес, и его трясло. В такие минуты я гадал: что, если он один из цадиким нистарим, тридцати шести тайных праведников, на которых стоит мир? Я думал об этом, когда он накрывал и меня талесом, когда плакал во время Унтанэ токеф[134].

В этом году я не испытал никакого благоговения. Мы сидели на заднем ряду битком набитой синагоги. Кондиционер не работал. Я не стал тесниться с отцом и сел рядом с мистером Коэном, грубоватым здоровяком, приятелем Эдди Харриса, который бомбардировал меня байками из своей юности.

– У тебя уже есть подружка? – Он приобнял меня за плечи. От него густо пахло одеколоном.

Я покачал головой и отодвинулся; у меня защипало в носу.

– Вы же вроде с Ноахом ровесники.

– Ага.

– Вот у моего сына, – он указал на сидящего справа от него мальчишку, сосредоточенно ковырявшего указательным пальцем в правой ноздре, – есть подружка, а ведь он только в шестом классе.

Я положил сидур[135] на колени.

– Девушка Ноаха… как ее? Мишель?

– Ребекка, – ответил я.

– Точно, Ребекка. Классная девушка, хорошая девушка. Попроси ее свести тебя с кем-нибудь.

– Я подумаю.

– В твоем возрасте я уже несколько девушек сменил. – Проходящий в глубине зала габбай[136] громко шикнул на мистера Коэна, тот же в ответ погрозил ему кулаком, и габбай спешно ретировался. – Вот нахал. Так о чем я бишь?

– Кажется, мы уже договорили.

– Да, слушай, если все-таки обзаведешься девушкой, обязательно пригласи ее на пикник, но вино и сыр не бери. Нет, сэр. Бери M&M.

– M&M?

– Причем зеленые. Действует как приворотное зелье, спроси хоть мою вторую жену. – Он ткнул меня локтем под ребра и громко расхохотался. Я покраснел, посмотрел на отца, молясь, чтобы он не слышал.

Так мы просидели долго, и я вынужден был внимать историям мистера Коэна – как он победил вратаря соперников, как случайно нюхнул клею. Меня одолевала скука, я глазел по сторонам: Амир сосредоточенно молился рядом с дедом, к которому то и дело подходили люди, желали ему гут йом тов[137]; Ноах, оживленно хихикая, что-то рассказывал на ухо Эдди; Оливер спал возле бимы, а его отец, коротышка в полосатом костюме “Армани”, то и дело глотал “Тик-Так”. С женской стороны мехицы я заметил серьезную Софию с распущенными волосами, в простом белом платье, но она на меня не смотрела. К неудовольствию отца, я принес в синагогу “Макбета”, его задала нам миссис Хартман, и читал, когда служба замедлялась. Наконец встал раввин, чтобы сказать речь, мне захотелось глотнуть воздуху, я отправился в библиотеку и застал там Эвана с Талмудом на коленях.

– Не ожидал тебя здесь увидеть. – Я сел рядом с ним. – Вот так встреча.

Эван поскреб подбородок, досадуя, что я нарушил его уединение.

– Говоришь, не ожидал меня здесь увидеть?

– Я думал, ты дома.

– Мой отец далеко не праведник, но даже он настаивает, чтобы в Ямим нораим[138] я ходил в шул. Конечно, больше для виду.

– Ясно.

– Он-то сам уже уехал на работу. А ты почему не на службе? Или тебе надоел марафон молитв, на который мы обрекаем себя каждый год?

– Всем нужна передышка. – Я поставил ногу на стул. – Что говорит Гемара?

Эван перелистнул на предыдущую страницу.

– “Четыре вещи отменяют злое предначертание, ниспосланное Богом человеку, – прочел он, – благотворительность, молитва, перемена имени и раскаяние”.

– Я так и думал.

– Ты же у нас хахам[139] по части Талмуда. Что скажешь?

– О чем?

– Об этой формуле. Думаешь, так и есть?

Я пожал плечами:

– Первые три слишком хороши, чтобы быть правдой.

– Согласен, хотя я и надеялся, что они подействуют.

– Почему? – удивился я. – Тебе есть в чем каяться?

Эван загибал и разгибал уголок страницы, пока не оторвал. Скатал шарик из бумажки. Я со странным отвращением наблюдал за этим.

– Увы.

– Что же ты такое натворил? – Я разглядывал испорченную страницу. Казалось, кто-то – или что-то – отгрыз у нее уголок.

– То, чем я вовсе не горжусь.

– Я бы на твоем месте особо не беспокоился, – сказал я и невольно вспомнил все неловкие ситуации, в которые угодил с тех пор, как переехал во Флориду. – С кем не бывает.

– Вряд ли ты подумал о том же самом. Я не то чтобы постоянно чувствую себя в чем-то виноватым. К счастью, от этого я почти избавился.

– От чувства вины?

– Совесть – жуткое дело, Иден. Взять хотя бы прошлый Йом-Кипур. – Эван придвинулся ко мне, понизил голос. – Я тогда злился на Всевышнего.

– За что?

– За то, что убил мою мать. (Я вздрогнул, хоть и старался удержаться, и натужно закашлялся, чтобы Эван не заметил.) Ее не стало за несколько дней до Йом-Кипура. Мальчик я был наивный и решил отомстить. Меня ослепил гнев, я хотел, чтобы Бог хоть как-то меня заметил. Но я больше не хочу так злиться. Думаешь, это глупо? Верить, будто мы можем заставить Бога заметить нас?

Я потеребил галстук, затянутый так туго, что больно было глотать.

– И что ты сделал?

– Совершил три грешка.

– Идолопоклонство, прелюбодеяние, убийство?

Эван улыбнулся.

– Я довольствовался малым. Сходил на мессу, попробовал свинину, ну и кое-что еще.

Я оттянул воротник. Кадык ломило.

– Ты правда сделал это… в Йом-Кипур?

– Даже не сомневайся, – заверил меня Эван. – Но легче мне не стало.

– Тебе было стыдно?

Эван покачал головой – то ли с грустью, то ли с ностальгией.

– Нет. В душе было пусто, но стыдно мне не было точно. Круто, да?

– Это как посмотреть.

– Да как ни посмотри. Чувство вины лишено всякого смысла. Чувством вины мы оправдываем жестокость по отношению к самим себе. Человеку свойственно получать удовольствие от чужих страданий, но ведь причинять боль людям нельзя, а божеству боль и захочешь, не причинишь. Спрашивается, как быть? Вот мы и мучаем себя. Причиняем себе страдания. Чувствуем вину.

– Окей, – я пытался осмыслить его логику, – но тогда за что тебе стыдно сейчас?

Он провел пальцами по корешку Гемары.

– За то, что пострадал человек, кого я люблю.

Мы долго сидели молча. Мне не хотелось даже думать, что он имел в виду. Часть меня – мелкая, мерзкая часть – надеялась, что Эван говорил о положении в семье, а не, допустим, о последней своей девушке, но я сам не верил в это. Я разглядывал книжные шкафы, любовался спутниками моего отрочества: Месилат Йешарим, Шулхан Арух, Мишне Тора[140]. Наконец сказал Эвану, что пойду молиться дальше.

– На здоровье. – Он не двинулся с места.

Когда я вернулся, хазан уже затянул Унтанэ токеф. Кому жить, кому умереть?

Отец зыркнул на меня из-под талеса:

– Где ты пропадал?

Кому от воды, кому от огня?

– Гулял.

Кому покой, кому скитания?

– Ты едва не пропустил шофар.

Раздался долгий дерзновенный звук шофара. Я старался думать о чувстве вины, о тшуве, о разрушении Храма, обо всем страдании в мире: геноциде, нищете, терроризме, нарушениях прав человека. Но в голове билась лишь строчка из “Макбета”, который, заслышав в последний раз трубы войны, воскликнул: “Мой путь земной сошел под сень сухих и желтых листьев”[141].

Октябрь

Увидев вокруг себя столько людей, взвалив на свои плечи столько человеческих забот, попытавшись уяснить, каким образом идет мирская жизнь, такой отчаявшийся забывает о себе самом, забывает свое божественное имя…

Сёрен Кьеркегор. “Болезнь к смерти”[142]

Вечером в воскресенье, промучившись битый час с укладкой волос, я отправился на концерт Софии. Его рекламировали как выступление одной из самых талантливых пианисток школы “Коль Нешама” и одновременно как важное ежегодное благотворительное мероприятие. Билеты стоили от ста долларов до тысячи с лишним для самых уважаемых жертвователей (Беллоу, Харрисов), мне же продали за тридцать шесть как ученику. Мать хотела поехать со мной (она охотно посещала любые культурные мероприятия), но я убедил ее, что концерт устраивается в основном для учащихся школы и лучше мне пойти с друзьями, да и билеты для взрослых стоили запредельно дорого.

По правде говоря, мне хотелось пойти одному. После разговора у озера я рассчитывал произвести впечатление на Софию, я представлял, как мы обменяемся заговорщицкими взглядами, когда ее совсем уж достанут родители, и ей станет легче от моей поддержки. Пустые надежды. Сперва я одиноко бродил по макету Храма, а коэн гадоль[143] наблюдали, как я поправляю галстук, стараюсь дышать глубоко и разглядываю карточки, пытаясь угадать, где чьи (“Поступить в Мичиган”, “Перестать есть некошерную пиццу”, “Забить три гола в футбольном матче”). Потом я вошел в школу и увидел, что настоящие друзья Софии – Реми, Ребекка, Ноах – тоже здесь.

– Ари? – Ноах извинился перед родителями и знакомыми, которые пили коктейли, подошел ко мне поздороваться и с удивленной, почти отеческой ухмылкой оглядел мою укладку и наряд. – Тебя все-таки отпустили?

– В конце концов уговорил.

Ноах поднял бокал.

– Что ты здесь делаешь?

– Мне показалось, будет интересно, – промямлил я.

– Ну конечно, как же я не догадался, – ответил Ноах. – Я и забыл, что ты обожаешь классическую музыку.

– А ты? – по-дурацки спросил я и сунул руки в карманы.

– Нет, конечно, хотя Софию еще можно слушать. Но Ребс сказала, что мы идем и это не обсуждается. Я бы лучше сегодня посмотрел матч “Хит”. Папин клиент предлагал билеты во второй ряд.

– Ясно.

– Я же ничего не говорю. Сажай – и взойдет, приятель. Я аплодирую твоей настойчивости. – Я покраснел, Ноах хлопнул меня по плечу, поправил мне галстук. – Но впредь, когда пойдешь куда-то с Софией или просто на вечеринку с коктейлем, надевай пиджак, хорошо?

Стоящий в центре вестибюля рабби Блум постучал вилкой по бокалу с шампанским и объявил, что пора занимать места в зале. В смокинге он выглядел непринужденно и больше походил на декана колледжа, чем на директора ешивы. Я подумал, что раньше, в прежней жизни, он наверняка часто посещал подобные мероприятия. Быть может, подумал я, порой, проснувшись поутру, он скучает по тому, что оставил, и чувствует сожаление, которое наверняка нередко ощущает и моя мать.

– Мистер Иден, – рабби Блум перехватил меня у дверей, пожал мне руку, – вы один?

– Да, – ответил я, досадуя, что мое присутствие на таком мероприятии бросается в глаза как очевидная нелепость.

– Вы молодец, что пришли поддержать одноклассницу.

– Да и музыка отличная.

Он поправил галстук-бабочку.

– Вы уже слышали, как играет мисс Винтер?

– Случайно, – пробормотал я, – она тогда репетировала.

– Порой репетиции оказываются значительнее концерта, не правда ли?

– Э-э, да, – запинаясь, проговорил я и тут же пожалел, что вообще обмолвился об этом. – Возможно.

– Насколько я знаю, это редкость. Мисс Винтер предпочитает репетировать в одиночку. Не все удостаиваются такой чести.

– Мне повезло.

Он слабо улыбнулся, словно мысленно поместил информацию в обширную картотеку.

– Ну ладно. Наслаждайтесь концертом. Наверняка вам понравится выступление мисс Винтер.

Мне досталось место в последнем ряду актового зала, у самых дверей. В зале добавились новшества. На стены повесили широкие мониторы, на них крупным планом показывали исполнительницу. Под роялем лежала полоса бледного света. Огни притушили; я понял, что София теперь вряд ли меня увидит, и у меня упало сердце.

– Дамы и господа. – На сцену вышел рабби Блум с микрофоном в руке. – Спасибо, что поддерживаете “Коль Нешаму” и пришли на наш музыкальный вечер, уверен, он будет волшебным. (Легкие аплодисменты.) Асерет йемей тшува[144] подходят для этого мероприятия как нельзя лучше. Рош ха-Шана миновал, приближается Йом-Кипур, и перед нами стоит цель стать лучше – через покаяние, благотворительность, молитву. Однако не менее важно пытаться осмыслить себя, ведь перемены зависят как от духовной, так и от эмоциональной сферы нашего “я”. По этой самой причине наша академия называется “Коль Нешама”, голос души. В свете этого что может быть лучше с точки зрения самоосмысления и воспевания Бога, чем музыка? Если душа поет, будь то в шуле или концертном зале, значит, взыскует святости. И я убежден, что сегодня музыка даст нашим с вами нешамам такую возможность. Без лишних слов позвольте представить вам настоящего виртуоза, нашу ученицу Софию Винтер.

В зале мгновенно воцарилось молчание: на сцену вышла София в синем платье без бретелей. Ненакрашенная, волосы собраны в пучок на затылке. Спокойная, с безучастным лицом подошла к роялю. Не обращая внимания на запоздалые вежливые аплодисменты, села неестественно прямо. Не моргая, чуть наклонила голову, устремила взгляд на клавиатуру. Огни в зале погасли, София занесла руки над клавишами, и тут на мой ряд скользнула тень, кто-то протиснулся мимо меня и плюхнулся рядом.

– Эван?

София закрыла глаза и заиграла – мягко, искусно. Умиротворенное начало в медленном темпе. На экранах крупным планом показывали ее пальцы, порхающие по клавишам. Ногти не накрашены.

– Так и думал, что увижу тебя. – На Эване был темно-синий костюм без галстука. Волосы уложены гелем. Даже в полумраке я разглядел, что глаза у Эвана красные.

– Ты что, пришел сюда укуренный?

Он прижал палец к губам, кивнул на сцену. София играла свободно, задерживаясь на определенных нотах, их эхо разносилось по залу; постепенно умиротворение сменилось буйством звука, обретающего лихорадочную высоту. Я смотрел, как ее пальцы взлетают над клавиатурой, мечутся то вверх, то вниз, аритмично танцуют. Сидящая передо мной пожилая женщина тяжело дышала, обмахивалась рукой.

София заиграла минорную пьесу, ввергшую меня в мучительное отчаяние.

– Вот оно, Иден, – сказал Эван. Я представил, как сижу у рояля один на один с Софией, внешний мир гибнет. – Черная жемчужина[145].

Казалось, вариация длится дольше, чем предполагалось. На вечеринке у Оливера София словно не владела собой, здесь же, крупным планом в белом свете экранов, она была сдержанна, хотя на глаза ее наворачивались слезы. Эван сидел затаив дыхание.

Она играла почти сорок минут. Закончив, поднялась, плавно поклонилась и ускользнула со сцены. Включили свет, по залу прокатились аплодисменты, пораженные слушатели хлопали стоя. София направилась было к боковому выходу из зала, но ее перехватили родители (мать – густо накрашенная блондинка, отец седеющий, подтянутый, одет с иголочки, кривит губы, обводя надменным взглядом зал). София рассеянно кивала поклонникам.

– Мне пора. – Эван боком выбрался с нашего ряда.

– Почему ты так странно пришел и уходишь?

– Не все хотят меня видеть, и я уважаю их чувства.

Я перевел взгляд на Софию. Она фотографировалась с братом.

– Она просила тебя не приходить?

– Нет, но вряд ли она обрадуется. – У меня почему-то камень с души упал. Эван направился к выходу, но вдруг остановился: – Я передумал.

– Что?

Он указал на рабби Блума, который рядов через десять от нас беседовал с брюнетом в дорогом темно-синем костюме. Острый подбородок, знакомая холодность во взгляде…

– Кто это?

– Не узнал?

– Это… твой отец?

– Великий Джулиан Старк, – подтвердил Эван. – Он не знает, что я здесь.

Джулиан что-то шептал рабби Блуму на ухо. Рабби Блум внимательно слушал, время от времени кивал.

– Они что, друзья? – спросил я. – Судя по всему, они близко знакомы.

– Лучше бы Блуму с ним не связываться.

Я нахмурился:

– Почему мы наблюдаем за ними?

– Я хочу посмотреть, как отреагирует Блум.

– На что? О чем они говорят?

– У меня такое чувство, что отец собирается кое-что ему предложить.

– Что именно?

– Долго объяснять, – ответил Эван.

Я безучастно наблюдал, как Джулиан что-то шепчет рабби Блуму, а тот усиленно старается сохранять невозмутимость. Минуту спустя рабби Блум неестественно заморгал, словно нечаянно выдал себя. Эван кивнул и отвернулся.

– Подвезти тебя до дома?

– Я пришел пешком.

– Тогда пойдем выпьем. И я тебе, может, все объясню.

– Э-э, я, пожалуй, еще побуду. – При мысли о том, что Эван догадается, почему я хочу остаться, меня охватило смущение.

Директор поймал взгляд Эвана. Кровь отхлынула от лица рабби Блума, он что-то поспешно прошептал Джулиану, устремился к нам, но не успел он пробраться сквозь толпу, как Эван молча вышел.

Я неловко стоял, смотрел, как пустеет зал, надеясь перехватить Софию, когда она будет уходить. Аарон Дэвис в мешковатом фраке представил меня своему отцу, и они яростно заспорили о том, Уотергейт ли стал причиной того, что старшеклассники-миллениалы рвутся пройти практику в Капитолии. Я извинился, направился было к Софии, с которой мы мельком переглянулись, но меня перехватили Эдди и Синтия. Когда же я наконец вырвался от них – пожал им руки, подставил щеку под поцелуи и рассеянно ответил на вопрос, нравится ли мне в Зайон-Хиллсе, – мать подвела Софию к какому-то лысому в вульгарном костюме. Я сдался и ушел.

* * *

В среду, после неожиданной контрольной по Золотому веку евреев в средневековой мусульманской Испании (я оказался совершенно не готов, мистер Гарольд мстительно ухмылялся, собирая наши работы), миссис Дженис объявила по громкой связи, что шестой урок отменяется и все классы должны собраться в актовом зале. У входа нас приветствовал рабби Фельдман, велел быстро рассаживаться и вести себя хорошо. На сцене рядом с рабби Блумом, закинув ногу на ногу, сидел не кто иной, как Джулиан Старк, в пиджаке в тонкую полоску; он то посматривал на экран телефона, то шептался с рабби Блумом.

– В чем дело? – спросил я Ноаха и поискал глазами Эвана. – Зачем он здесь?

Ноах потеребил воротник.

– Ты разве не знаешь, какой сегодня день?

– Нет.

– Прошел ровно год. – Ноах понизил голос. Джулиан, заметив его, наклонил голову в знак приветствия, и Ноах вежливо кивнул ему. – Сегодня йорцайт[146] матери Эвана.

На кресло слева от меня плюхнулся Амир и над моими коленями подался к Ноаху.

– Как так? – спросил он, прикрыв рот рукой. – Это же будет пытка.

– Надеюсь, он не придет. – Ноах тоже поискал взглядом Эвана.

Однако, когда все уже расселись и рабби Фельдман встал в дверях, ввалились Оливер с Эваном, одуревшие, с красными глазами. При виде отца Эван замер как вкопанный. Рабби Фельдман замялся на миг, потом крепко обнял Эвана (у того от неожиданности вытянулось лицо, он окаменел) и пропустил в зал.

– Господи боже, – Амир положил руку на горло, – они что, под кайфом?

Эван с Оливером сели в последнем ряду. Рабби Блум, увидев, что Эван здесь, встал, включил микрофон, откашлялся.

– Спасибо всем, кто пришел, – мягко проговорил он, обернулся к Джулиану, тот одобрительно кивнул, и рабби Блум продолжал, глядя в зал: – Ровно год назад Зайон-Хиллс лишился одной из самых выдающихся своих жительниц. Кэролайн Старк, жена Джулиана Старка, мать Эвана Старка, была незаурядной личностью: авторитетный физик, глава общины, она искренне верила в равенство мужчин и женщин, в сострадание, в силу знаний и самое главное – в семью. (Я покосился на Эвана – тот, стиснув зубы, отрешенно наблюдал за происходящим.) Парашат “Хаей Сара”[147] рассказывает, как нужно вести себя во время траура. Мы должны собираться вместе по примеру Авраама Авину[148], лисподе виливкосах, скорбеть и стенать по усопшим, славить и оплакивать их. Наша традиция признаёт, что душа человеческая живет чувствами, и от нас требуется бережно относиться к утратам. Трактат “Шаббат” в Гемаре учит, что присутствующие на похоронах должны проливать слезы, и этим людям простятся все их прегрешения. Почему? Потому что эмоциональная жизнь не просто делает нас людьми, она укрепляет реальность того, что мы созданы как imago Dei, бецелем элохим, по образу Божию. Как мы знаем из трактата Сота, когда мы поклоняемся Богу – ходим Его путями, храним верность Ему во всех сферах жизни, – мы тем самым следуем Его примеру. Каким же образом? Подражая божественным атрибутам. Утешая скорбящих. Предлагая им нашу поддержку и любовь.

Он обвел взглядом зал. Одни ломали пальцы, другие кивали, третьи всхлипывали. Ноах уткнулся в платок. София спрятала лицо в ладонях. Ниман плакала, хотя вряд ли она была знакома с Кэролайн Старк, подумал я. Эван же сохранял самообладание, даже когда Оливер, явно волнуясь из-за необходимости выказать другу участие, наконец скрипя зубами неуклюже приобнял его за плечи, но тут же отдернул руку и промямлил извинение.

– Чуть погодя вы прочитаете в Гемаре, в трактате “Брахот”, описание явившегося раву олама ха-ба[149], мира без тягот земных, мира без ненависти, мира, где праведники в венцах пребывают в кдуше[150]. Все, кто знал Кэролайн Старк, уверены, что она удостоилась праведного венца. Потому что Кэролайн посвятила жизнь людям. Перед тем как поступить в аспирантуру в Стэнфорде, уехала на два года в Южную Америку, строила дома, возделывала землю, учила детей. Занимаясь физикой, поощряла интерес девочек к науке. Перебравшись в Южную Флориду, стала опорой общины, регулярно помогала студентам из малообеспеченных семей, даже когда сражалась с недугом. Она вела незаурядную жизнь, воспитала талантливого сына и вдобавок хорошего человека (короткая пауза, взгляд на Эвана), которым я всегда очень гордился и горжусь. Алкивиад, восхваляя своего учителя Сократа, отмечал три вещи: силу воли, храбрость и самобытность. Эти качества, присущие Кэролайн, отличают и ее сына.

В зале послышались всхлипывания.

– В честь йорцайта Кэролайн Старк и тех ценностей, которые она отстаивала, мистер Джулиан Старк хочет сделать важное объявление. – Рабби Блум повернулся к отцу Эвана: – Джулиан?

Тот напряженно поднялся, пожал руку рабби Блуму, потер чисто выбритый подбородок и застенчиво улыбнулся.

– Во-первых, спасибо за то, что пригласили меня прийти, и еще… – Он спохватился, что говорит слишком громко, и чуть отодвинулся от микрофона. – Прошу прощения. Окей. Я благодарю рабби Блума, старинного друга нашей семьи, за чуткие слова. – Он сделал паузу, ожидая аплодисментов. Мы сообразили, что от нас требуется, захлопали неуклюже, и Старк неловко откашлялся. – Я хочу сообщить о том, что в память о покойной жене решил запустить программу помощи учащимся. Последние годы выдались для нас с сыном, мягко говоря, непростыми. Кэролайн долго болела. Она боролась, боролась как могла, мучилась, и теперь… теперь я хотя бы знаю, что она обрела покой. – Джулиан напряженно улыбнулся, переступил с ноги на ногу. – Кэролайн была невероятно талантливой. Я избрал себе более прибыльную финансовую стезю, она же выбрала физику, потому что наука была ее первой непреходящей любовью. Она старалась делиться этой любовью с молодыми женщинами. Вот я и решил в память о Кэролайн создать специальную программу помощи молодым женщинам, которые занимаются наукой. Мы будем выдавать гранты на исследования, на оплату консультаций с преподавателями городских колледжей, на летние стажировки, на группы поддержки и так далее. Столько, сколько потребуется. Я… я обещаю это в память о Кэролайн. – Он явно расслабился и наслаждался собой. Ему снова похлопали, и он продолжал, повысив голос: – Помимо этого, следующим летом мы построим новейшую научную лабораторию имени Кэролайн. (Рабби Блум, потупясь, зааплодировал, в зале подхватили.) Я постараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы имя Кэролайн не забылось и чтобы то, во что она верила…

Джулиан едва не выронил микрофон. Я повернул голову и увидел, что Эван бросился прочь из зала. Слушатели шептались, оборачивались, привставали. Оливер смущенно моргал, что-то одними губами говорил Ноаху, гадая, не последовать ли за Эваном. Помертвевший Джулиан повернулся к рабби Блуму, тот вскочил на ноги, сделал нам знак сесть. София, задыхаясь, выбралась в проход и выбежала из зала.

* * *

Собрание скомканно завершилось, рабби Блум поспешно распустил нас, они с Джулианом о чем-то оживленно заговорили, не сходя со сцены, мы же помчались на балкон, рассчитывая застать там Эвана, но его не было. Амир перегнулся через перила и сказал, что “астон мартина” (единственного на всю школу) на парковке нет. Я представил, что София уехала с Эваном, и у меня заколотилось сердце.

Ноах проверил телефон, нет ли сообщения от Эвана. Ничего.

– Думаете, он поехал домой?

Амир покачал головой:

– Вряд ли он сейчас жаждет встретиться с Джулианом.

– Господи, – пробормотал Ноах.

Я высматривал внизу Софию.

– Может мне кто-нибудь объяснить, что сейчас было?

Амир смущенно посмотрел на Ноаха с Оливером, Ноах кивнул.

– Ходят… слухи, скажем так, что родители Эвана не ладили.

Оливер фыркнул:

– Слухи? Это еще слабо сказано. Все знают, что Джулиан говнюк.

– Отношения Кэролайн и Джулиана испортились давно, – продолжал Амир. – Мы уже в детстве это понимали. По тому, как они косились друг на друга. Отпускали замечания, вполголоса разговаривая на кухне, пока мы в другой комнате.

– Моя мама была близкой подругой Кэролайн, – перебил Ноах. – Мама говорит, что умнее женщины не встречала. И что у Старков… не все было гладко.

– Да ты и сам, наверное, заметил, – подхватил Амир, – какую херню он нес по поводу карьеры. Как намекнул, что она смотрела на него свысока, потому что он выбрал такую профессию. По-моему, Джулиан всегда злился, что по сравнению с женой выглядит глупее и что из-за нее он вынужден стесняться своей работы.

– Ты должен понимать, Дрю, что Эван с матерью были вот так близки. – Ноах потер палец о палец. – Эв ее обожал. Они все делали вместе, вели долгие споры, понятные только им двоим. Она была для него идеальным наставником, и из-за этого, конечно, Джулиан тоже злился на Кэролайн. Ее смерть стала страшным ударом для Эвана.

– Думаешь, он поэтому расстался с Софией? – спросил Амир. Я уставился на кроссовки, чтобы никто не заметил, что на лице моем написана неоправданная обида. – Потому что все… развалилось?

Ноах уклончиво пожал плечами и отвернулся.

– В общем, – резюмировал Оливер, вычищая грязь из-под ногтей, – Джулиан скотина.

Я посмотрел вниз, на двор, девятиклассники гоняли мяч в макете Храма.

– Почему?

– Потому что жена загибалась, а этой мрази было плевать, – ответил Оливер. – Он спал со всеми подряд и не очень-то скрывал. Это творилось прямо у нее под носом, в ее последние месяцы, когда она мучительно умирала от рака.

Ноах покачал головой:

– Эв об этом не говорит, но мы все знаем.

– А тут Джулиан решил сыграть убитого горем вдовца и загладить свою вину деньгами. – Амир почесал бороду. – Сам понимаешь, почему Эван взбесился.

– Эван очень расстроился, когда на концерте Софии увидел отца с рабби Блумом. – Я наконец сообразил, что к чему.

– Наверное, понял: они что-то задумали, – произнес Ноах. – И разозлился, что Блум сговорился с Джулианом.

– Может, Блум просто не в курсе? – Мне отчего-то захотелось оправдать рабби Блума.

Оливер рассмеялся:

– У Эвана от Блума секретов не было. Но деньги есть деньги. Мне ли не знать. Пожертвуй школе крупную сумму – и твоего сына не исключат из девятого класса за то, что он накурил в туалете на первом этаже, да так, что хоть топор вешай.

Амир нахмурился:

– Это был ты? Я так и знал.

Для большего эффекта Оливер достал из кармана косяк.

– Оборудуй лабораторию, учреди стипендию – какой же директор в здравом уме откажется от такого?

– Рабби Блума трудно винить, правда? – Ноах подергал длинные светлые пряди. – Он понимает, что на эти деньги может сделать массу всего хорошего, даже если придется и через силу пожать руку этому мудаку. Блум действует в интересах “Коль Нешамы”. Как истинный… бенефициар?

– Фидуциар[151], – поправил Амир.

– Точно, фидуциар.

– Но Эван его винит, – сказал я.

– Он надеялся, что Блум его не предаст, – пояснил Амир. – У них были такие близкие отношения, наверняка Эван расценил это как личное оскорбление.

Ноах кивнул.

– То есть Эван заставляет Блума выбирать между ним и интересами академии?

– По-моему, Блум уже выбрал, – заметил Амир.

Ноах поддернул носки.

– В общем, он вытворял эту хрень на крыше у Донни и забросал школу яйцами, чтобы отомстить Блуму. Отравить ему жизнь.

– Он, наверное, и в президенты идет поэтому, – сказал я.

Прозвенел звонок. Мы не двинулись с места.

– Да уж, никто так не треплет нам нервы, как наши родители, – наконец заключил Амир.

* * *

Голосование состоялось перед каникулами в Суккот[152]. Время выдалось суматошное, сперва Рош ха-Шана, потом Йом-Кипур, занятия то и дело прерывались. (“Что ни день, то праздник, разве тут что-то успеешь?” – негодовала доктор Флауэрс, словно мы были виноваты в том, что Господь явил откровения именно в это время.) Избирательная кампания набрала лихорадочный темп. Дэвис выпустил пятистраничный манифест (“Призрак бродит по «Коль Нешаме»… призрак ленивого образования…”), Амир занимался с младшеклассниками в обмен на их голоса. Эван почти ничего не делал, хотя в школе по-прежнему появлялись плакаты “Бунт”, – правда, он отрицал, что это его рук дело. Незадолго до выборов объявился четвертый кандидат – София Винтер.

– София, – окликнул я ее после биологии. – Ходят слухи, ты идешь в президенты.

Она обернулась:

– Почему тебя это так удивляет?

– Нет, что ты, я…

Она оттянула лямки рюкзака.

– Или ты считаешь, что выборы только для парней?

– Вовсе нет…

– Тогда почему спрашиваешь? – Она с вызовом посмотрела на меня.

– Просто так, – смущенно ответил я. – Потому что… не знал, что тебя это интересует. Но я рад за тебя.

– Меня уговорили, – отрезала она и пошла на следующий урок. – Теперь я и сама этого хочу. – Меня царапнула мысль, что, возможно, она идет в президенты, чтобы посоперничать с Эваном. У дверей класса София обернулась: – Гамлет!

– Что?

– Ты голосуешь за меня, – сказала она и скрылась на математике.

* * *

День выборов. До начала голосования каждому кандидату предстояло выступить с короткой речью перед учащимися. Я занял место на заднем ряду актового зала. К моему удивлению, Кайла уселась рядом.

– Ты не против?

– Нет, конечно.

– Прекрасно. А то вдруг ты боишься, что тебя увидят со мною.

– С чего вдруг?

Она пожала плечами:

– Иногда мне кажется, что ты стараешься общаться со мной исключительно с глазу на глаз.

Мне почему-то стало стыдно, что я, возможно, обидел Кайлу.

– Понятия не имею, о чем ты.

В зал стекались младшеклассники. Вошел Оливер, направился к сцене. Заметив, что я сижу рядом с Кайлой, бросил на меня укоризненный взгляд.

– Видишь? Вот так, – сказала Кайла. – Я об этом и говорю.

– Он странный какой-то, – неуверенно произнес я. – Он все время так на меня смотрит.

– Молодец, ничего не скажешь. Настоящий менш.

– Менш не менш, но ничего дурного в виду не имел, – ответил я, больше чтобы убедить самого себя, и поймал себя на том, что точно так же Ноах защищал Эвана. – По крайней мере, я так думаю.

– Знаешь, кто мне нравится? Амир. Единственный из твоей компании, кто меня замечает, пусть даже потому, что интересуется моими отметками. Уже что-то. Пожалуй, проголосую-ка я за него.

– Да, он хороший.

– Мне кажется, я знаю, за кого будешь голосовать ты.

– Этого не знаю даже я…

– Ари, Ари, – она похлопала меня по руке, – ладно тебе. Ты проголосуешь за Софию. В чем, в чем, а в этом можно не сомневаться. Впрочем, неважно. Все равно он выиграет.

– Кто?

– Эван, конечно же.

– Почему ты так думаешь?

Она посмотрела на меня как на идиота:

– А ты не согласен?

– Не знаю.

– Оглянись. Они его обожают, они его боятся, но больше всего они хотели бы стать как он.

Я почувствовал непонятное опустошение. Открыл рот, чтобы возразить ей, но осекся. Она права. Эван талантлив, учеба дается ему легко, удивительно дерзок и, как я осознал в первые недели в Зайон-Хиллсе, неотразимо притягателен: его все обожали, хоть и побаивались. Трудно представить, что он проиграет выборы.

Рабби Блум взошел на сцену, поднял руки, призывая к молчанию.

– Прошу соблюдать тишину, дамы и господа, из уважения к нашим кандидатам. Правила просты. У каждого кандидата есть три минуты, чтобы рассказать о своих взглядах. Речь каждого утверждена администрацией… – он бросил предостерегающий взгляд на сидящего в первом ряду Эвана, – импровизировать нежелательно. Очередность выступлений определил жребий. Итак, без лишних слов я приглашаю на эту сцену мистера Аарона Дэвиса.

Дэвис расплылся в улыбке, вскинул кулак; послышались вялые аплодисменты. На нем был старомодный вельветовый костюм. Дэвис взял микрофон, сделал знак кому-то в глубине зала, и тот включил на айфоне “Боевой гимн Республики”.

– Дамы и господа, как литературный редактор ежегодного альбома выпускников этого достойного учебного заведения я сегодня стою перед вами, как Линкольн в Геттисберге…

– Он всегда был таким? – шепотом спросил я у Кайлы.

– Скажем так, – она приблизила губы к моему уху, – в третьем классе на Пурим он явился на школьный конкурс маскарадных костюмов в образе Генри Клея[153].

– …В качестве школьного президента я буду стремиться к знаниям, которые, как и всякое дело, требуют химии Аристотелевых достоинств и безупречного понимания политической философии, свойственной партии тори. Клянусь сеять добро, а не бездумное веселье, которое обещают мои оппоненты… – Так он и распинался, не смущаясь тем, что в зале смеются все громче, пока рабби Блум, следящий за регламентом, не положил сильную руку ему на спину.

– Спасибо, мистер Дэвис, вы нас… воодушевили. – Рабби Блум знаком велел выключить гимн. – Наш следующий кандидат – мистер Эван Старк. Эван, мы надеемся услышать вашу предварительно согласованную речь.

Эван медленно поднялся на сцену, смерил рабби Блума холодным взглядом, взял микрофон и улыбнулся.

– Приношу рабби Блуму глубочайшие извинения, – он вывернул карманы, – но я где-то посеял речь, придется говорить экспромтом, от души. (В зале раздались смешки. Стоящий у подножия сцены рабби Блум побледнел.) Буду краток, – продолжал Эван, меряя сцену шагами. – Я вообще-то не собирался баллотироваться в президенты. Я довольствовался тем, что наблюдал, как прочие попусту тратят на это время…

– Ad hominem![154] – воскликнул Дэвис, вскочив с места.

– …но потом понял, что тем самым поддерживаю определенный статус-кво. – Он замолчал, поймал взгляд рабби Блума. – А этого я никак не могу допустить. Почему? Потому что наш образ жизни порочен. Мы учимся в школе, которая якобы исповедует духовные ценности. Но что творится за закрытыми дверьми, я вас спрашиваю? Как часто мы наблюдаем, что шулы превращаются в крошечные королевства, где заправляют те, кто алчет власти? Как часто мы видим, что недостойные благодаря материальному благополучию обретают влияние и считаются добродетельными, тогда как праведники страдают, проигрывают и… – Эван надолго замолчал. Сперва я решил, что он просто взял эффектную театральную паузу, но потом заметил в его взгляде несвойственную ему беззащитность. Я не верил своим глазам – казалось, Эван вот-вот расплачется. – И умирают от рака, – твердо закончил он. Вздохнул, откровенно страдальческое выражение на его лице сменилось бесстрастным, слушатели онемели от изумления. – Как часто нам случается увидеть чудеса, о которых мы молимся трижды в день? Как часто, я вас спрашиваю, мы принимаем всерьез мысль о том, что вера – истинная вера – обязана выдержать испытание сомнением?

Я не стану присягать на верность ни либерализму, ни Торе, ни, если уж на то пошло, администрации школы. Обещаю, что, независимо от результатов сегодняшних выборов, я буду продолжать сопротивление. Не изменю своим убеждениям. Буду действовать. Я делаю это потому, что влияние академии не должно противоречить основным религиозным ценностям, которыми нас пичкали всю жизнь. Я призываю не просто к открытости, но к новой парадигме искренности. Парадигме, в которой мы наконец возьмем дело в свои руки и сами будем ставить моральные оценки. В которой мы обличим лицемерие…

– Достаточно, мистер Старк, – перебил рабби Блум и выхватил у Эвана микрофон. Но поздно: невозмутимый Эван отвесил полупоклон, было ясно, что он совершенно очаровал публику. Зал взорвался аплодисментами. Восстановить порядок удалось не сразу, тем более что Оливер скакал по креслам, разбрасывал конфетти. (В конце концов рабби Фельдман выпроводил его из зала.) Позеленевший Амир сидел, положив ногу на ногу, дожидался, пока уляжется суматоха. София смотрела на свои руки.

Она боролась великолепно. Сравнила школу с суккой, которая нас защищает и воспитывает, а мы служим ее украшением. Я ловил ее взгляд, но тщетно – лишь на миг встретился глазами с рабби Блумом. (“Она идеальная, правда?” – грустно прошептала мне на ухо Кайла, и в голосе ее сквозила досада. “Ага, – ответил я, – пожалуй, ты права”.) Амир же совершенно пал духом. Из него вполне мог бы выйти лидер – он ведь умный и очень ответственный, – но Эван безнадежно его затмил. Амир то и дело сбивался с мысли, потом пробубнил какую-то вымученную аналогию – сравнил академию с архитектурными принципами древних египтян – и явно не знал, что сказать дальше, но тут рабби Блум милосердно сообщил, что время истекло. Амир понурил голову, точно признал поражение, и спустился со сцены.

Избирательный участок устроили на парковке. Я стремительно направился к кабинке, оторвавшись от Кайлы, и встал в очередь за Амиром.

– Прекрасная речь, – промямлил я. – Правда.

Амир покачал головой, прикусил нижнюю губу.

– Он меня уделал.

Я хотел его утешить, но не знал, что сказать.

– Я проголосую за тебя, – наконец пообещал я, когда подошла моя очередь. Мне показалось, так будет правильно.

Он молча кивнул. Я вошел в кабинку, обвел имя Софии и ушел к машине ждать Ноаха.

* * *

На каникулах я рассчитывал наверстать упущенное – из-за череды нескончаемых праздников учебная нагрузка выросла до катастрофических размеров. Доктор Флауэрс гнала учебную программу с головокружительной скоростью (“Если вам не нравится, сделайте одолжение, уйдите”, – предупреждала она, устремляя на меня угрожающий взгляд), погружала нас в удивительный мир связанных тетраоксидом осмия мембран. Я мало что выносил из этих занятий и часто в отчаянии обращался за помощью к Софии.

– Доктор Винтер, – выпалил я, выбежав за нею в коридор и уворачиваясь от провожавших меня удивленными взглядами заинтригованных младшеклассников, – вы что-нибудь поняли?

София, пряча ироничную ухмылку, ускорила шаг.

– Что именно, Гамлет?

– Скажем, все. – Я расплылся в дерзкой улыбке, стараясь поспеть за нею. – Я не понял ни слова.

А вот мои оценки по математике под руководством Кайлы неуклонно исправлялись. Поначалу она не очень-то мне нравилась, но теперь я проникся к ней искренней благодарностью. Меня грела дружба с той, кто, как и я, не отличался ни невообразимым богатством, ни какой-то особенной привлекательностью. За обедом мы обсуждали свежие сплетни (“Объясни, пожалуйста, почему Эвана до сих пор не выгнали и не произвели в верховные уберменши”, – язвила Кайла, тетрадь по математике я давным-давно убрал в рюкзак) и весь день обменивались шутливыми сообщениями:

реми меня сейчас спросила, почему я не крашу волосы, не стригусь и не сделаю хоть что-то, “чтобы облегчить эстетический кошмар”, – не думала, что она знает такие слова.

фу. и что ты ей ответила?

что я пробуюсь на роль симоны вейль[155].

вряд ли ее это рассмешило.

она заморгала, потом сказала, что лучше бы я подражала симоне эдамли[156].

кто это?

из “ферриса бьюллера”. девушка, которой подружка брата сестры парня рассказывает, что феррис якобы болен. удивительно остроумно, правда?

понятия не имею, о чем ты.

ничего себе.

Меня удивляло, что никто не парится из-за уроков. Амир учился прилежно, так же увлеченно занимался внеклассной работой (возглавлял дискуссионный клуб, основал “Журнал о бизнесе”) и если о чем беспокоился, то исключительно о том, как выглядят его успехи по сравнению с чужими. Ноах об уроках даже не заикался, разве что время от времени просил меня помочь ему с очередным сочинением. Оливер, разумеется, никакие уроки не делал и не собирался, поскольку его защищали колоссальные ежегодные пожертвования родителей. Ну а в выдающихся способностях Эвана сомневаться не приходилось, они даже пугали.

– Эв раньше был первым, – обмолвился как-то Ноах, когда мы ехали домой.

Я прижался щекой к обжигающему стеклу.

– Первым в чем?

– В классе.

– Эван?

Я знал, что он регулярно получает “А+”, даже за контрольные, написанные под кайфом, но к учебе относится так же безразлично, как Оливер; трудно было поверить, что ему под силу тягаться с механическим прилежанием таких учеников, как Кайла, Амир и Дэвис.

– Ага, – негромко добавил Ноах. – До тех пор, пока… его мама не умерла.

– И какой он сейчас? – выдержав почтительную паузу, спросил я.

– Не знаю. Пятый? Шестой?

– Вау. – О том, какое место занимаю я, не хотелось и думать. – А кто впереди?

– Я.

– Правда?

– В моих мечтах. Я знаю, что Дэвис третий. Амир, благослови Боже его завистливое сердечко, второй. Угадай, кто первый.

Я замялся. Щека горела.

Ноах рассмеялся:

– Да ладно, говори.

– Разумеется, первая она, – сказал я.

– Твоя девушка молодец. Но если он постарается, непременно ее обгонит. Эв такой, что даже страшно.

– О чем ты?

– О его уме, – пояснил Ноах. – Сам увидишь.

Единственным светлым пятном оставались уроки литературы. Миссис Хартман наконец вернула наши сочинения по “Илиаде”. “Впечатляющее начало, – написала она густыми зелеными чернилами. – С нетерпением жду дальнейших работ. Оценка: А”.

– Я знал, что выбрал правильного репетитора! – Ноах пустился в пляс, чем взбесил Амира.

Амир вырвал у меня сочинение.

– “А” или “А с минусом”? – Он впился пытливым взглядом в листок.

– “А”, – смущенно ответил я, его сверхчувствительность к чужим успехам в учебе уже начинала меня раздражать.

– Хартман никому не ставит “А”, – произнес Амир чересчур громко, так, чтобы слышали другие. София чуть поодаль разговаривала с Ребеккой, но тут повернулась ко мне. – Тем более за первое сочинение!

– Мне поставила. – София кивнула на меня: – А теперь и тебе, Гамлет.

Мама радовалась еще больше меня. Моя отметка значила для нее, что она поступала правильно, из года в год поощряя меня, дабы не поглупел, искать убежище в библиотеке, – пусть отец и не ценил ее усилий. “Я более чем горжусь”, – сказала она и, невзирая на мои возражения, повесила сочинение на холодильник. И я не винил ее за этот порыв, учитывая, что не так-то часто давал ей повод для нахеса. Жаль, что эта работа, отдаленно похожая на первое достижение в нашей жизни, укрепила ее уверенность в том, что она еще может стать своей в Зайон-Хиллсе – в некотором смысле вернуться к той жизни, какую вела до встречи с моим отцом.

* * *

Суккот пришелся на шаббат. Всю субботу я просидел в сукке, ломал голову над учебником биологии и любовался украшениями, которые развесила моя мать, – яблоками, гроздьями винограда, разноцветными бумажными цепями, выцветшими плакатами на иврите, сохранившимися еще с моего детского сада. В отличие от Суккота на севере, где мы сидели в уютной предзимней прохладе, во Флориде Суккот оказался почти что пыткой. Здешняя первобытная хижина, через бамбуковую крышу которой сочились солнечные лучи, не пробуждала в нас добрых чувств: мы обильно потели, нас кусали комары, здоровенные, как мутанты, – словом, плоть наша страдала. Отец настаивал, чтобы мы все делали в сукке (“в кущах живите семь дней”[157], с упреком повторял он, обливаясь потом и рискуя получить тепловой удар, “живите, а не бездельничайте, ешьте, учитесь, разговаривайте, спите”), но несколько часов спустя я сдался и ушел под кондиционер. В субботу вечером я вновь попытался сесть за уроки, отказался пойти с Ноахом и компанией играть в боулинг и пить пиво, но в конце концов меня сморило раньше одиннадцати, двадцатифунтовый учебник на моей груди поднимался и опускался в унисон с дыханием. В воскресенье я пропустил ужин, чтобы не встречаться с отцом, который требовал решительного ответа, поеду ли я к Меиру на бар-мицву. К девяти я признал, что домашняя работа по геометрии оказалась сильнее меня, и поплелся через дорогу.

– Ари! – Дверь мне открыл Ноах с бутылкой пива в руке и по-братски приобнял меня (я не возражал). – Где ты был?

– Пытался заниматься. Ничего не получилось.

– Чувак, у нас выходной. Мы празднуем переход наших предков через пустыню! Размахиваем фаллическими символами! Расслабься. Ты слишком много занимаешься.

– Вообще-то я занимаюсь недостаточно.

– Все равно, – сказал он, – отдохнуть тебе не помешает. Родителей нет дома, девчонки у меня.

Ноах провел меня в гостиную, где, задрав ноги на спинку просторного дивана, лежала Ребекка.

– Ари, – улыбнулась она. – Привет.

Я в шутку наклонил голову, чтобы оказаться лицом к лицу с нею.

– Привет, Ребс.

Она дернула ногами, перевернулась головой кверху.

– Ты очень вовремя. Мы как раз думаем, что делать дальше.

– Кто еще с вами? – спросил я, хотя знал ответ.

– Мисс Моцарт в дамской комнате. – Ребекка впилась в меня взглядом, как-то я отреагирую, и, видимо, осталась довольна.

– Дрю, пива хочешь? – крикнул с кухни Ноах. Я слышал, как он роется в шкафчике, который, стоило его открыть, извергал шоколадки, кисленькие конфеты и чипсы с уксусом и халапеньо.

В коридоре раздался нежный голос, у меня чаще забилось сердце.

– Как тебе не надоедает пиво? Может, хоть раз выпьешь нормальный коктейль? А, Гамлет. – В гостиную вошла София, кривя губы в лукавой улыбке. Белый топик заправлен в джинсы, волосы заплетены в косицу. У меня перехватило дыхание. – Реши, что мы будем делать сегодня вечером. Мы умираем от скуки.

Из кухни вернулся Ноах с пакетом маленьких претцелей под мышкой.

– Им у меня скучно.

– Не можем же мы все время лежать у тебя на диване и рассматривать кулинарные книги твоей мамы, – парировала Ребекка. – Хотя, если у вас еще остался тот банановый кекс с йом това, я бы не отказалась. Она, случаем, его не заморозила?

София развалилась рядом со мной на диване, слегка покачивая ногой, так что ее обнаженное правое колено, проглядывавшее сквозь прореху в джинсах, легонько касалось моей левой ноги.

– Значит, вот что с нами будет, когда мы вырастем? Мы будем помирать от скуки? Год за годом слоняться по комнатам, спрашивать, что делать вечером?

– Барух ашем[158], надеюсь, нет, – ответила Ребекка. – И смени этот унылый тон, Соф.

София обернулась ко мне:

– Вот Ари не считает меня унылой, правда?

Я пожал плечами:

– Не больше других.

– К твоему сведению, после школы жизнь не заканчивается. – Ребекка положила голову Ноаха к себе на колени – правда, сперва отряхнула соль и крошки от претцелей. – Она начинается заново, правда, Ноах?

София перестала качать коленом. Я почувствовал, как оно прижалось к моей ноге, хотя взглянуть не отважился.

– Окей, Ари. Спаси нас, пожалуйста.

– Ну, э-э… – Я силился что-нибудь придумать и, к стыду своему, осознал, что совершенно не разбираюсь в развлечениях. – В общем, может, мы…

София сурово улыбнулась:

– Неужели ты даже не способен хоть как-то сформулировать мысль?

Я уставился на стеклянный шкафчик, буквально ломившийся от самых главных баскетбольных наград. Странно, наверное, думал я, сознавать, что ты настолько хорош в чем-то.

– Когда меня так бесцеремонно прерывают – не могу.

– Как насчет Оушен-драйв? – Ноах зевнул.

– Скука, – сказала София.

– Дизайн-дистрикт?

– Нет, – фыркнула Ребекка. – Только не это.

– Ладно, – не сдавался Ноах. – Тогда, может, рискнем и закажем столик в “ЛИВ”? На имя Оливера.

София покачала головой:

– Еще не хватало.

– “Никки-бич”?

Ребекка потянула Ноаха за воротник.

– Ты правда думаешь, что Ари поедет в клуб?

Я покраснел, но ничего не сказал.

– Ладно, – ответил Ноах, – сдаюсь.

– Давайте поужинаем и разойдемся, – предложила Ребекка.

– Только не в той омерзительной бургерной, – предупредила София.

Ребекка нахмурилась:

– Вообще-то мне нравятся их бургеры. Что ты предлагаешь?

– Как называется тот японский ресторанчик? “Шалом, Япония”? “Суши олам ха-ба”? Или как?

– Я за, – сказал Ноах. – У них есть эта фишка “ешь сколько хочешь”.

– Ты правда хочешь отравиться ртутью? – усмехнулась Ребекка. – Еще не хватало.

– Увидишь.

– Я все расскажу Рокки.

– Дрю, выручай, – сказал Ноах. – Выбирай: суши или бургеры.

– Тот безымянный ресторанчик с суши, – ответил я. – Куда хочет София.

– Ты же знаешь, что не обязан соглашаться со всем, что она хочет, правда? – уточнила Ребекка.

София взяла меня за руку и потянула прочь с дивана.

– Знает, конечно. – Рука у нее была теплая, мягкая. – Ну что, идем?

Ресторанчик оказался респектабельный, даже шикарный: белые скатерти, стены неяркого оттенка красного. Мы сидели на заднем дворике, с видом на канал, в окружении яхт.

– Давайте на неделе возьмем лодку, – рассеянно предложила Ребекка, просматривая меню. – Давненько мы не катались.

– У Реми классный катер, – откликнулась София. – Можно одолжить его.

Мы заказали огромное блюдо суши, Ноах показал официанту фальшивое удостоверение личности, и тот принес бутылку “каберне совиньон”. Мистер Кэррэуэй так и остался лежать в моем кошельке.

– Кстати, – Ребекка взяла ролл “Радуга”, – где остальные? В том баре, как его, “Три амиго”?

– Да чем обычно занимаются дегенераты. – София держала палочки с безупречным изяществом. Я нервно выронил свои, и кусок ролла с лососем и авокадо плюхнулся в соевый соус. Я попытался выудить его оттуда, но он развалился. – А ты совсем не умеешь есть суши, Гамлет.

Мы расплатились – сумма оказалась существенно выше, чем я ожидал, и кошелек мой опустел, – Ноах с Ребеккой извинились и, подмигнув на прощанье, пошли гулять по пристани.

София допила вино.

– Ну вот, мы опять одни.

– Кажется, уже в третий раз, – откликнулся я и добавил глупо: – Это хазака[159].

София усмехнулась, склонила голову набок, окинула меня взглядом.

– Допивай вино – и пойдем погуляем, – предложила она.

Вечер был прохладный и тихий, легкий ветерок рябил воду. Мы описывали большие круги по порту, любовались яхтами, залитыми ярким светом гудящих фонарей. Наконец София прервала молчание:

– Помнишь, что я сказала тебе в прошлый наш разговор, до этого ужаса с яйцами?

– Такое разве забудешь. – Я оглядел себя, гадая, заметила ли София, как я оделся, ведь если мне удалось выбрать вещи, не оскорбляющие ее вкус, это победа, и немалая. – Ты сказала, что мне здесь не место.

– Я уже в этом сомневаюсь.

– Правда? Надеюсь, что нет.

– Это еще почему?

Я сунул руки в карманы:

– Тогда я тебе разонравлюсь.

Нас заливал свет, венчая Софию ярким нимбом.

– Ты же знаешь, что я видела тебя, да? На концерте. Ты ушел, даже не поздоровавшись. Тебе разве не говорили, что невежливо уходить, не сказав комплимент пианистке?

Я рассмеялся:

– Прошу прощения за невежество. Пианистку окружили пылкие поклонники, и к ней было не пробиться.

– Но я рада, что ты пришел, – негромко призналась она. – Правда.

– Ты играла замечательно. Я слушал с удовольствием.

– Ари, – серьезно сказала она, точно вдруг вспомнила о чем-то неприятном, – я ведь даже не знаю, что ты собираешься делать в следующем году.

– Не ты одна, – ответил я.

– Ты тоже не знаешь?

– Пока не определился. – Я поморщился, до того мрачно и неестественно прозвучал мой голос. – То есть, наверное, я поступлю в колледж.

– Наверное? Ты непременно поступишь, – заверила она. – Ты ведь уже подал заявление?

Я признался, что не подал. Софии это не понравилось.

– Ты будешь изучать литературу. – Она прикусила нижнюю губу. Румяная. Остроносая. Глаза подернуты дымкой. – Да, точно, решено, даже не спорь. Ты поступишь в прекрасный гуманитарный колледж, будешь специализироваться на английской литературе, напишешь какую-нибудь нелепую, чересчур идеалистическую диссертацию о гамлетовских сомнениях в творчестве Набокова, посвященную некоей Софии В., а о биологии и думать забудешь.

– Вот как? – Я вспыхнул. – То есть ты не хочешь, чтобы я приставал к тебе с вопросами по биологии?

– Подловил. Ладно, я позанимаюсь с тобой биологией. Но только один раз.

– А ты? – спросил я. – У тебя какой план?

– План? Я похожа на человека, у которого есть план?

– Вообще-то да, – произнес я. – Больше, чем кто бы то ни было.

София замялась – чтобы произвести впечатление, догадался я, она явно намеревалась сказать правду.

– Я хочу поступить в Джульярд[160], – призналась она. – Я мечтала об этом с самого детства. Но родители хотят, чтобы я поступила в Пенн[161].

– Почему?

– Там они познакомились. Полюбили друг друга. Поженились во время учебы. И хотят, чтобы я училась в медицинском колледже и там встретила будущего мужа, – в общем, чтобы все как у них.

Мы остановились, молча смотрели на воду. София легонько провела пальцами по волосам. Мне хотелось сказать, что такое решение родителей несправедливо, ведь она исключительный талант, это очевидный, бесспорный факт. Но вместо этого я безразлично спросил:

– И что ты выберешь?

– Не знаю.

– Так поступай в оба, – предложил я, – а там решишь, где учиться.

– Вряд ли получится.

– По-твоему, ты не поступишь в Пенн?

– Разумеется, поступлю, – уверенно, но без высокомерия ответила София. Я подумал, что только люди, которые точно знают себе цену, держатся так уверенно и свободно.

– Тебе не о чем беспокоиться. Ты гений.

София напряженно прислонилась к перилам, отделявшим нас от воды.

– Что с тобой? – спросил я.

– Ненавижу это слово.

– Почему? Если бы меня назвали гением, я бы пустился в пляс.

Порыв ветра взметнул волну. София чуть вздрогнула. Мне отчаянно захотелось обнять ее.

– Почему ты так во мне уверен? – спросила она.

– Потому что ты София Винтер. – Я неделями мысленно кричал ее имя. В тишине моей внутренней жизни ее имя вызывало сокровенные слова. Рождало тепло, внушало эйфорическую беспомощность. Само имя ее находилось на том уровне абстракции, к которому устремлялись горячечные мечты, но следовать им я не отваживался. И произнести ее имя вслух было все равно что поделиться секретом.

– В конце концов я пойду в медицинский, – сказала София. – Я это знаю. И стану как все.

Я молился, чтобы она не заметила в темноте, как я покраснел.

– Ты не такая, как все. Даже близко не похожа.

– Родители хотят, чтобы я была как все. И я этого хочу. Но, к сожалению, ты прав. Я не такая.

Мы молча двинулись дальше.

– А твои родители? – спросила она, сообразив, что я – то ли от избытка деликатности, то ли от недостатка нахальства – не решился возразить на ее предыдущую фразу. – Чем они занимаются?

– Мать учительница, – ответил я. – Отец бухгалтер.

– Правда? Я думала, он раввин.

– Он этого хочет.

София подалась ко мне. Мы нечаянно соприкоснулись руками.

– Он настолько религиозен?

– Он невероятно… серьезен, так скажем.

– А твоя мать?

– Наверное, тоже, хотя и не настолько. – За то, что я разоткровенничался о духовной жизни родителей, меня ждет карет[162], сказали бы в Бруклине. – Ее воспитывали иначе.

– И как же ее воспитывали? – спросила София. – Как нас?

Я попытался представить, каким могло бы быть мое детство с теперешними друзьями. Проведи я с ними бок о бок все семнадцать лет, изменило бы это мое положение в иерархии? Не из-за Бруклина ли я не умею радоваться, мои отношения с окружающими безнадежно непрочны – или я и в Зайон-Хиллсе чувствовал бы себя точно так же, если не хуже? Каково это – разучиться одиночеству?

– Нас с тобой воспитывали по-разному.

Она понимающе улыбнулась.

– Извини, я совсем забыла. – Она обхватила себя за обнаженные плечи. – Но твоим родителям хоть нравится здесь?

– Маме нравится, – ответил я. – Даже очень.

– Ребс говорит, она мгновенно сдружилась с Синтией Харрис.

– Да, маме она очень нравится, – сказал я. – И вообще здешняя жизнь.

– А твоему отцу?

– Не знаю. – Я переступил с пяток на носки. – Если честно, нет.

– Почему? – удивилась она. – Потому что здесь женщины в брюках? Потому что девушки и парни ходят в одну школу? Потому что у нас меньше учат Тору?

– Отчасти поэтому. Но вообще, мне кажется, он тоскует по общине, вся жизнь которой посвящена одной-единственной вещи.

– Моде?

Я невольно рассмеялся.

– Аводат Хашем[163]. Все дело в разнице приоритетов. Или одержимости, не знаю. Типа того, что мы либо сознательно стремимся каждую минуту нашего дня стать ближе к Богу – либо существуем в системе, которая отводит часть времени служению Богу, часть – жизни в большом мире и часть – попыткам примирить первое со вторым.

София задумалась над моими словами, хотя я видел, что она притворяется, поскольку немедля нашла что ответить и только ради меня держит паузу.

– С кем ты больше согласен, с матерью или с отцом?

– Как тебе сказать. Переезд сюда действительно вызвал у меня культурный шок.

– Я так и поняла. А сейчас?

– Не знаю, – сказал я. – Наверное, еще не решил.

Она схватила меня за локоть, мы остановились.

– Расскажи мне что-нибудь.

– Что?

– Что хочешь. – София сложила ладони. Провела большим пальцем правой руки по левому запястью. Нервно моргнула. – Какой-нибудь секрет.

– У меня нет секретов, – ответил я.

– У всех есть секреты. Я хочу услышать то, чего ты никому не рассказывал.

Я рассматривал по отдельности черты ее лица: аккуратно очерченные брови, тонкие морщинки на лбу, веснушки под левым ухом. Я стоял так близко, что не видел ее, так близко, что она превратилась в облако музыки, дыхания, света.

– Мои друзья, – тихо проговорил я. – Из Бруклина. Я не люблю их.

Лицо ее не дрогнуло, и это меня удивило. Я сознавал, что мне не укрыться от ее проницательного взгляда, если София решит устремить его на меня.

– И что?

– В смысле – и что?

Она посмотрела на меня так, словно гляделась в зеркало.

– Давно ты с ними знаком?

– Недавно, всего лишь целую жизнь. Они вроде как мои лучшие друзья.

– Люди расходятся. – Мое признание явно не произвело на Софию ни малейшего впечатления. – Все расходятся.

– Но что, если я никогда не любил их, – чужим голосом произнес я, – что, если я терпеть их не могу. Когда я был с ними, мне казалось, я один.

Она устремила на меня немигающий взгляд.

– Я знаю, что значит быть одной.

Пауза.

– Теперь твоя очередь, – сказал я.

Вечер обрушил на нас всю свою тяжесть. София не сводила с меня невозмутимого взгляда.

– Жаль, что это не свидание.

Земля качнулась у меня под ногами, счастье зазвенело со всех концов света.

– Я никогда не был на свидании, – признался я и поморщился, ожидая насмешек, но София молча и кротко смотрела на меня. Ее недоступность разбивала мне сердце. У меня вдруг подкосились ноги, словно после долгой прогулки.

– Вот и замечательно.

Издалека к нам двигалась парочка, лихорадочно махала нам руками.

– Мы думали, потеряли вас, – крикнул Ноах. – Поехали отсюда.

* * *

– Спасибо, что пришли, тем более в праздники, – сухо сказала миссис Баллинджер.

Мы сидели у нее в кабинете, я в середине, родители по бокам, и улыбались изо всех сил. Накануне вечером в столовой я бился над противным фрагментом учебника биологии, мама прервала мои занятия сообщением, что академия назначила нам встречу с консультантом по высшему образованию.

“Добрый знак. – Мама счастливо улыбалась. – Они ведь не зовут к себе всех подряд?” – “Вообще-то зовут. – Я представил южный говорок нашего секретаря, миссис Дженис, в трубке. – Причем действительно всех подряд”.

– Ну что, Ари. – Миссис Баллинджер барабанила по полупустому столу пальцами, унизанными кольцами. – С нашего последнего разговора у вас была масса времени акклиматизироваться.

– Да, – ответил я после затянувшейся паузы, сообразив, что она ждет ответа на свое утверждение.

– И как ваши дела?

– Лучше, – уклончиво сказал я.

Она заглянула в папку с моими оценками.

– И в школе?

– В основном да.

Сидящая слева от меня мама просияла.

– Не могу не отметить, миссис Баллинджер, мы гордимся его успехами.

Мы с миссис Баллинджер переглянулись.

– Да, – бросила она. – Разумеется, гордитесь. Привыкать всегда нелегко, тем более если так поздно вступил в игру. И все же я предпочла бы, чтобы его оценки были чуточку выше.

– Да? – Мама расстроилась, словно ей сообщили, что я неуспевающий. Отец, державшийся мучительно вежливо, молча нахмурился. Сперва он отказался ехать на встречу, настаивал, что я должен минимум два года отучиться в ешиве, а уж потом думать о высшем образовании. Ведь так сделал он сам, распинался отец, и почти все его родственники. Но мать победила.

– По биологии, – быстро добавила миссис Баллинджер, заметив мамино разочарование. – Этот предмет дается ему труднее всего. А по математике он исправился.

– Зато написал прекрасное сочинение, – промямлила мама.

Миссис Баллинджер весело улыбнулась:

– Да, миссис Хартман мне говорила.

– Правда? – вскинулся я.

– На днях за обедом сказала. Она очень вас хвалила, Ари. На удивление.

Меня охватила благодарность к миссис Баллинджер. Мама вновь просияла, напряжение немного рассеялось. Даже отец осторожно кивнул.

– А теперь к делу. – Миссис Баллинджер пробежала глазами мои бумаги. – Вы уже выбрали колледжи?

Мы замялись, не желая признаваться, что даже не обсуждали этот вопрос.

– Пока ничего конкретного, – наконец произнес я.

– Ничего конкретного, – повторила миссис Баллинджер. – Гм. То есть…

Я неопределенно повел плечами:

– Посмотрели кое-какие.

Она наклонилась над столом:

– Какие именно?

– С гуманитарным уклоном. – Я вспомнил слова Софии, впечатлив маму. – Я хочу изучать литературу.

– Это еще что? – не сдержавшись, фистулой выдавил отец, и мать вперила в него свой фирменный убийственный взгляд.

– Замечательно. – Миссис Баллинджер с любопытством взглянула на отца. – Разумеется, решение предварительное, но есть немало хороших гуманитарных колледжей…

– Куда ты хочешь? – перебила мама. – В Стэнфорд же принимают писателей, верно?

– В Стэнфорд? – переспросил отец. – Это который из Плюща?

Я прикрыл лицо ладонью. Мама скроила оскорбленную гримасу.

Миссис Баллинджер откинула голову и пронзительно рассмеялась.

– Великолепно, надо будет записать и включить в руководство по выбору колледжа, я как раз сейчас работаю над ним. Ну да ладно. Отвечу на ваш вопрос, миссис Иден: я говорила Ари, что нужно выбирать колледж, куда есть шанс поступить.

– То есть о Плюще не может быть и речи? – Мама не сумела скрыть разочарования. – Ни об одном из них?

У меня упало сердце, мне было жаль себя.

Миссис Баллинджер выдавила сочувственную улыбку и тут же покровительственно откашлялась.

– Поступление – лотерея. Никогда не угадаешь. Я двадцать лет этим занимаюсь, всякое повидала.

– Ясно. – Мама уставилась на устланный ковром пол.

– Опыт родителей может помочь. Где вы учились?

– Ну, – неловко начала мама, – сначала в Барнарде.

– Отлично.

– Но потом перевелась.

– Куда?

– В Стерн-колледж.

– Да, Ари это вряд ли поможет.

– Но я получила диплом Тичерс-колледжа – может, это поможет?

– Если честно, вряд ли. – Миссис Баллинджер зашелестела бумагами. – А вы, мистер Иден?

Отец воззрился на нее с неуместным пренебрежением, как будто именно миссис Баллинджер заморочила голову его сыну вредоносными светскими устремлениями.

– В ешиве.

– В университете Иешива? Отличный вариант, обязательно надо попробовать.

– Нет. Я сначала учился в ешиве.

– О. А потом?

– В Куинсе.

– Окей, я поняла. – Она пододвинула ему лист бумаги. – Я приготовила для вас список, посмотрите. Я разбила вузы по категориям – уровень, возможности, безопасность. Иешива-университет. Новая школа. Бруклинский колледж. Барух[164].

У меня упало сердце.

– Еще хочу вам сказать, что прекрасно понимаю, как ортодоксальному еврею трудно выбрать колледж. Найти правильный кампус с кошерным питанием, богослужениями, общественной жизнью и возможностями для шаббата – в общем, чтобы полный набор. Не сомневайтесь, я давно этим занимаюсь и постараюсь помочь.

– Да, хорошо, спасибо вам еще раз, – проговорил я вежливо и немного растерянно. Я представил, как рассмеялся бы Оливер или кто-то подобный ему, если бы ему рассказали, как собрать миньян в кампусе. Потом я вообразил себе мир, в котором сообщаю родителям, что буду учиться в далеких краях, где невозможно соблюдать кашрут. Их реакцию мне представить не удалось. – Я благодарен вам.

– Не за что совершенно, – весело ответила миссис Баллинджер. – И последнее. Ты посещаешь Адама Бирмана? Как проходят занятия? Продуктивно?

– Да, ходит по воскресеньям два раза в месяц, – подтвердила мама.

– Да, в целом продуктивно, – соврал я. Толку от Бирмана было чуть, в последнее наше занятие он потащил меня за бейглами. (“Перемена обстановки порой увеличивает продуктивность, – объяснил он. – К тому же я голоден как черт”.)

– Прекрасно. Я хочу, чтобы в ноябре ты сдал тест.

Я поднялся, чтобы уйти:

– Конечно.

– Чудесный у вас мальчик, мистер и миссис Иден, – неубедительно проговорила миссис Баллинджер и отпустила нас, чтобы принять следующую семью.

* * *

Список меня смутил. Я и не рассчитывал, что добьюсь больших успехов в учебе. По сути, до сего дня я не задумывался о высшем образовании. И все же меня не отпускало разочарование. Я понимал, что с друзьями мне не тягаться: Амир нацелился по примеру деда поступить в МТИ, Ноах заигрывал с вербовщиками спортсменов для Северо-Западного университета[165], где некогда гонял по полю и беговой дорожке его отец, Эван мог выбирать любой колледж, какой пожелает. Не то чтобы мне не нравились университеты, предложенные миссис Баллинджер, ведь о большинстве из них я даже не слышал. Мне не давала покоя мысль, что тем все и кончится: один-единственный год будоражащих, ярких надежд – и неминуемое возвращение к прежней жизни: юркну в свою старую комнатушку в Бруклине, размером с платяной шкаф, вновь сойдусь с Шимоном Леви и постепенно превращусь в собственного отца. Мысль о том, что я изведал жизнь, о которой мечтал – теперь я это понял, – лишь для того, чтобы вынужденно отказаться от нее, была невыносима.

Так я провел остаток каникул: необъяснимо раздавленный перспективами высшего образования, без конца вспоминал тот вечер с Софией и вполсилы делал уроки. У нас была пара неудачных тренировок, один раз я встретился с Бирманом, тот посмеялся надо мной из-за того, что я соблюдаю Суккот (“То есть ты хочешь сказать, что веришь, будто Господь явился нашим праотцам и велел им трясти ветками?”[166]), и дал мне подробный тренировочный тест, который я выполнил не очень-то хорошо. Вернувшись домой, я сообщил маме, какие оценки, скорее всего, получу. Впервые за долгое время она обняла меня, пряча сочувственный взгляд. Все равно ты самый умный из всех, кого я знаю, не размыкая объятий, сказала мне мама.

* * *

В первый день после каникул на занятии по Танаху в дверь легонько постучали. Рабби Фельдман на полуслове прервал разъяснение, почему мы на Песах читаем у Иехезкеля о долине иссоших костей. На пороге стоял рабби Блум.

– Прошу прощения, рабби. – Он деловито откашлялся. – Мне ненадолго нужны три ваших ученика. Мистер Дэвис, мистер Самсон и мистер Старк, будьте добры, на два слова.

Я заметил в окно, как София меряет шагами коридор. Дэвис и Амир с мрачным видом вывалились из класса. Эван шел последним, по лицу его блуждала ликующая улыбка, при этом он старался не встречаться взглядом с Софией. Нас охватила странная тревога и не исчезла даже после того, как кандидаты скрылись из виду.

Чуть погодя дверь вновь отворилась. Вошел ошарашенный Дэвис, руки в карманах твидового пальто. За ним понурый Амир.

– Где Эв? – пискнул Оливер.

– Тишина, Беллоу! – рявкнул рабби Фельдман – скорее, по привычке, чем с досады. Вид у него тоже был недоуменный.

Эван вернулся под самый конец урока, темно-синие глаза его полыхали. Прозвенел звонок, никто не тронулся с места. Рабби Фельдман медлил, перекладывал свои заметки. Наконец, справившись с любопытством, кивнул и оставил нас одних.

– Ну? – нарушил молчание Оливер. – Кто-нибудь удосужится объяснить нам, что случилось?

Эван закинул рюкзак на плечо и решительно направился к двери.

– Она победила, – бросил он и вышел из класса.

* * *

– Неужели ты правда думаешь, он это подстроил? – с сомнением спросил Ноах. Мы сидели на балконе, под растрепанным лиловым небом. Моросил дождь.

– Совершенно невозможно, – весело заметил Оливер. – Блум слишком тебя любит.

– Я вот не пойму, чему вы удивляетесь. – Амир притворялся, будто получил сообщение, вертел телефон между коленями и снова смотрел на экран. – Или вы полагали, Эван Старк способен признать поражение?

Эван, чуть успокоясь, вытянул ноги, пожал плечами:

– Меня не переубедить.

– Но какие у тебя доказательства? – спросил Ноах.

– Я знаю, как действует Блум, – сказал Эван. – Я прочел это между строк.

– Ладно тебе, – буркнул Амир. – Мы с Дэвисом и Софией тоже там были. Он ничего не сказал.

– Были, – ответил Эван, – пока он не отпустил вас.

– А тебя попросил задержаться и с глазу на глаз намекнул на подтасовку? – Амир раздраженно покачал головой; он сидел на полу, прислонившись к стене. – Ты же не думаешь, что мы поверим, будто он признался, что подделал результаты голосования, и не в твою пользу?

– Начнем с того, что я был не один, – ответил Эван. – Но да. Примерно так.

– Ага, – Амир язвительно рассмеялся, – примерно так. Он сообщил это без слов на вашем общем немом языке, да?

– В каком смысле ты был не один? – уточнил Ноах.

– Она там тоже была, – пояснил Эван.

Я пнул пустую пластиковую бутылку из-под воды “Зефирхиллс”.

– София?

Эван порылся в рюкзаке, достал косяк. Закурил, порывисто затянулся, выпустил в мою сторону струйку дыма.

– Именно, Иден.

Ноах покосился на меня, думая, что я не замечу.

– С чего бы ему вызывать к себе вас вдвоем?

– Блуму, если ты еще не понял, нравится давить на меня, – сказал Эван.

Оливер рассмеялся:

– Чтобы вы совокупились? Извини, оговорка по Фрейду. Я имел в виду, совокупили усилия.

Эван выдохнул дым.

– Я просто понял – он хотел, чтобы я проиграл, а она победила.

– Но зачем ему это? – Меня терзало неуместное раздражение. – С какой целью?

– Чтобы меня унизить. Бросить мне вызов.

Амир встал:

– Если голосование и правда было подстроено, с чего ты взял, что ты победил бы?

– Давайте рассуждать логически, – вклинился Оливер. – Ты видел, как толпа среагировала на его речь?

Амир показал Оливеру средний палец.

– Кроме того, – продолжал Оливер, – Блум знает, что не может управлять Эваном.

– Тогда почему София? – спросил Ноах. – Почему не Дэвис или Амир?

– Потому что он знал, что это меня заденет, – пояснил Эван.

– Блум пытается тебя задеть? – фыркнул Оливер. – Да ладно.

– Может, она просто тебя обошла. – Я почему-то вскочил на ноги. – Может, люди ее уважают. Может, они не хотят тебя в президенты.

Эван поднял руки:

– Может, и так, Иден.

Мы молчали до самого звонка с обеда. Амир направился к окну класса, но остановился, повернулся к Эвану:

– Не могу не заметить: разве я не предупреждал тебя? Разве я не говорил, что так и будет?

– Вообще-то ты говорил, что выиграет Дэвис, – напомнил Эван.

– Нет, – возразил Амир. – Я говорил тебе, что мы оба проиграем. И просил не ввязываться в это.

– А я тебе говорил, что мне это нужно.

– Да за каким хером оно тебе нужно? – крикнул Амир. Гулявшие во дворе с макетом Храма десятиклассники подняли глаза на шум и тут же опустили головы, заметив Эвана. – Объясни нам – зачем?

Эван ничего не сказал. Амир глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться.

– Скажи же.

Рубашка моя потемнела. Я с пугающим безразличием осознал, что начался дождь.

– Разве ты не понимаешь? – спросил Эван. – Разве ты не понимаешь, что Блум позволил моему отцу? Что позволяют ему все в этом гребаном городишке?

Амир молчал, точно обдумывал замечание Эвана.

– Знаешь, Эв, в чем твоя беда? – помолчав, сказал он и полез в окно. – Ты почему-то убедил себя, что плохо тебе одному.

* * *

На той же неделе состоялась первая игра сезона. Мы против Ричмонда, эта школа славилась неумением играть в баскетбол.

– Разберите их на органы! – напутствовал нас Рокки перед матчем. Мы обступили его, как он велел, Рокки старательно отплясывал воинственный танец – якобы это повышает адреналин. – Обдерите их!

Мы играли в маломерном спортивном зале Ричмонда; школа находилась в добрых сорока минутах езды от академии. Родители приехали посмотреть, несмотря на мои уверения, что они зря потратят время.

Я оказался прав. Матч выдался скучный. Ноах начал, как всегда, великолепно, принес нам первые семь очков, потом блокировал бросок в самой толчее. Игра завершилась рано, Ноах позаботился о том, чтобы к перерыву мы вели с отрывом в целых пятнадцать очков. Меня единственного не выпустили на площадку доигрывать, хотя я и ловил взгляд Рокки, надеясь, что он устыдится.

– Не беспокойся, – твердила мне мама на обратном пути. – Это твой первый матч. Он тебя готовит.

Я сидел, прислонясь головой к оконному стеклу.

– Я же вам говорил, что не буду играть.

– Арье, неужели ты правда думаешь, что по большому счету это важно? – Отец сидел рядом с мамой на пассажирском сиденье, явно раздраженный, что его вытащили из дома. Он то и дело повторял нам, что баскетбол – битуль тора[167], постыдная трата времени. – Мой родной сын, безусловно, не верит, что нас послали на эту планету кидать мячик в кольцо?

* * *

На следующий день после английского – лекции о меланхолии в “Как вам это понравится” – на большой перемене я отправился в библиотеку, чтобы подготовиться к контрольной по биологии. На заднем ряду одиноко склонился над книгой Эван и что-то прилежно писал. Я уселся напротив него.

Он поднял глаза:

– Иден.

– Пишешь сочинение?

– Скорее, статью, – ответил он.

– Не похоже на Гемару.

Он раздраженно показал мне обложку: “К генеалогии морали”.

– Читал?

– Не могу ответить тебе утвердительно.

– А Блум считал тебя начитанным.

– Я тоже так считал. Это же не для урока, так?

– Надо же, ты говоришь совсем как Амир. Нет, я читаю для себя.

– О чем?

Он опустил книгу, вызывающе посмотрел на меня.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что тебя очень интересует желание как организующий принцип человеческой жизни?

Я вспомнил, как на вечеринке у Оливера он цитировал “Антония и Клеопатру”, и вновь заподозрил, что Эван читал сочинение, которое я подавал перед поступлением в академию. Я нахмурился, мысленно формулируя обвинение, если это можно считать обвинением. Меня задело не столько вторжение в мою личную жизнь, сколько то, что Эвану, возможно, стали доступны важные сведения обо мне. Я постарался отогнать эту мысль. Такое развитие событий маловероятно, практически невозможно, да и упоминание о желании, учитывая пристрастие Эвана к вопросам с намеком, не сказать чтобы уникально.

– Откуда ты знаешь, что именно я написал…

Он поднял руку, прерывая меня:

– Я не знаю, из-за чего ты завелся, Иден, да это и неважно. Ответь на один вопрос. Ты веришь в высшую ценность?

Я прикусил щеку. Кровь бросилась мне в лицо, словно я пришел на экзамен неподготовленным.

– Я верю в Бога.

– Окей, прекрасно, но я о том, что в основе Бога. О том, что Бог воплощает. Единое всеобъемлющее добро. Суть всех вещей.

Я взял учебник биологии, перелистал страницы.

– Пожалуй, меня можно убедить в этом.

– А что, если эта ценность – мы? – продолжал Эван. – Что, если мы сами определяем смысл собственной жизни?

Я уставился на него.

– Кто – мы? Мы с тобой? Человечество?

– Личный интерес. – Он крутил в пальцах шариковую ручку. – Воля одного-единственного человека.

– Вряд ли.

– Нет? А что тогда?

Одноклеточные организмы – эукариоты. Одноклеточные организмы не относятся к животным, растениям и даже грибам.

– Не знаю. Что угодно. Милосердие. Любовь. Самопожертвование. Воспитание детей.

Он покачал головой:

– Жизнь без ограничений. Смелость сказать себе “да”. Признать, что желание человека, реализованное как подобает, определяет ценность.

Я доброжелательно улыбнулся:

– Не очень-то убедительно, на мой взгляд.

Эван потянулся, выгнул спину.

– Ницше отвергает одну из главных составляющих человека, которой мы больше всего дорожим.

Я обвел взглядом библиотеку, завидуя всем тем, кто со счастливой миной на лице погрузился в обыденные занятия – делал уроки или писал довольно-таки игривые сообщения.

– Что именно?

– Атомистическую душу.

– Не убедил, – ответил я.

– Классическое представление о душе – что она существует, что она вселяет жизнь в тело. Что душа – это нечто неделимое и непреходящее. Ты во все это веришь, Иден?

– Разумеется.

Простейшие организмы, как правило, одноклеточные. Они демонстрируют структурное и функциональное разнообразие.

– А Ницше не верит. Он предлагает забыть про это понятие.

– И ты с ним согласен.

Эван тыкал в пальцы концом ручки, оставляя черные точки.

– Одно время был согласен. Но теперь нет. Теперь я верю в противоположность.

– В какую противоположность? – спросил я. – Старое доброе бессмертие нешамы?

– Разумеется, – ответил он. – Грубо говоря, да.

– Значит, ты и в олам ха-ба[168] веришь? Или любой другой вариант вечности?

Лежащий на столе экраном вниз телефон Эвана зажужжал, но Эван не обратил внимания.

– Верить в это было бы утешительно, не правда ли?

– Да, наверное, – согласился я. – Но если ты веришь в бессмертную душу, разве ты не обязан верить и в загробную жизнь?

– В каком-то смысле да, – сказал он. – Правда, может, не в ту, какой учат в Бруклине. Облака славы. Стадион цадиков. Шабес, умноженный на шестьдесят.

– Ясно. Так во что же ты веришь?

– Я не верю буквально в загробную жизнь, – он прикоснулся к книге, – или, точнее, в отсроченную загробную жизнь. Мне кажется, вся эта вечность доступна здесь и сейчас. Разве не странно – даже противно – воображать, как восходишь в вечность, чтобы там ничего не делать? Смиренно сидеть сложа руки? Почему бессмертия, божественности, духовного блаженства – назови как хочешь, – почему нельзя достичь всего этого здесь, на земле? Мы твердим, что жаждем независимости, но вот она перед нами – а мы до чертиков боимся ею воспользоваться. Почему бы просто не принять ее?

Я надавил на висок.

– Я… то есть ты спрашиваешь, почему мы не берем что хотим? Видимо, потому что существуют правила нравственности. То, что у нас есть душа и, следовательно, возможность приобщиться к божественному, еще не означает, что нам позволяется вытворять что угодно.

Эван нетерпеливо улыбнулся, точно это было всего лишь упражнение, подводящее меня к тому, что я сумею усвоить в немудреных понятиях.

– И что взамен?

– Взамен, я думаю, нам следует поступать правильно.

– В том-то и дело. – Он оглянулся, не подслушивают ли нас. – Если, по сути, мы – источник собственных ценностей, значит, правильно то, чего мы хотим. И желания, которые мы боимся осуществить, по определению высоконравственны.

– Но это… просто смешно.

– Смешно? Почему же?

– Не знаю, – ответил я. – Может, потому что существует добро и зло?

– Добро и зло, порок и добродетель, мицва и авейра. Эти понятия устарели, Иден. Объективность укрепляет старый образ мыслей, который и заставляет нас смиряться и прогибаться. Настоящие же высоты где-то посередине.

– Например? – спросил я. – Что это за настоящие высоты?

– Например, возможность в кои-то веки пойти навстречу себе, а не отворачиваться.

– Сдается мне, все эти разговоры насчет “прими себя таким, какой ты есть” опасны.

– Разве не может истина в высшей степени быть опасной?

Меня уже подташнивало. Я пожалел, что подсел к нему.

– Взять хотя бы солнце.

– Солнце?

– Чем дольше на него смотришь, – буднично продолжал Эван, – тем больше портится зрение.

– Дурацкая аналогия.

– Хорошо, тогда возьмем Бога. Полнота истины убивает. Вспомни хотя бы “В поисках утраченного ковчега”.

Я недоуменно таращился на него.

– Ах да, я и забыл, ты пустой сосуд, в жизни не видел ни одного фильма. Окей, как бы тебе объяснить, чтобы ты понял? Представь, что жена Лотова обернулась посмотреть. И Орфей обернулся посмотреть. И жители Бейт-Шемеша заглянули в Ковчег[169]. Оза[170] коснулся Ковчега. Список можно продолжать, но исход всегда одинаков: каждый, кто увидел Бога, погибает.

– Не каждый, – запротестовал я. – Моше не погиб.

– Именно. – Эван хлопнул по столу, библиотекарь услышала и бросила на него грозный взгляд. Эван примирительно кивнул. – Избранные не погибают. Им ничего не делается. – Он понизил голос до осторожного шепота: – Наша способность пережить высшую истину – и в этом весь фокус, следи за моей мыслью, Иден, – наша способность зависит от силы нашего духа. То есть сила нашего духа прямо пропорциональна тому, сколько истины мы можем выдержать. Но как нам это узнать? Как узнать, сколько мы можем вынести? – Его голубые глаза зловеще сверкали. – Вот такой, Иден, вопрос, – после неловкой паузы добавил Эван.

– Не знаю.

– Мы проверяем себя. Чтобы понять, суждена ли нам такая свобода.

– И как же мы проверяем себя?

– Детали я пока что довожу до ума.

– Ага, – ответил я, – но почему эта мысль меня… пугает, что ли?

– Нечего тут бояться. – Эван обращался ко мне, но разговаривал сам с собой. – Чтобы проверить себя, мы должны пострадать. Расслабься, Иден, не смотри на меня так. Я не предлагаю бить себя плеткой. Я, скорее, имею в виду… как бы сформулировать… отказ, что ли.

– Отказ?

– Да, готовность принести жертву. Отказаться от того, что любишь. Мы все к чему-то привязаны, к кому-то прикованы, но что, если это отсечь? – Эван пожал плечами. – Мы освободимся.

– Прекрасно, с меня довольно. – Я принялся складывать учебники и тетради, чтобы уйти прочь, куда угодно. – Но я чрезвычайно рад слышать, что ты теперь… не знаю… полноценный аскет.

– Поверь, – не унимался Эван, – большинству трудно взять и отказаться от всего. Но не всем. Не мне. И не тебе.

От библиотечного света разболелись глаза. Я сунул учебники в рюкзак, мне хотелось поскорее уйти отсюда.

– Эван, сделай одолжение, избавь меня от своих странных фантазий.

– Ответь мне на один вопрос, Иден. Только честно ответь, не прикидывайся. Тебе было трудно уехать из родного города? Попрощаться со всеми, кого ты знал?

– А при чем здесь…

– Еще как при чем. Мы с тобой привыкли к одиночеству. Это достоинство, поскольку приближает нас к тому, что я пытаюсь сделать. Но взять и отказаться от всего практически невозможно из-за тех немногих, кто нам дорог по-настоящему.

Я встал, развернулся к двери.

– Уж не знаю, фантазии это или ты на самом деле… что-то планируешь, – неуверенно произнес я, – но если второе, то лучше не надо.

Эван холодно улыбнулся:

– Разве у нас есть выбор? Иначе так всю жизнь и будем хотеть.

* * *

Вечером, читая в постели, я то и дело поглядывал на полупрозрачный сумрак за окном и думал о том, что сказал Эван. Он прав: я привык к одиночеству. Или, по крайней мере, раньше знал его не понаслышке. Но он ошибся, я вовсе не желал одиночества, я ненавидел эту заразу. Мне нравилось, что у меня появились друзья, настоящие друзья, я все больше ценил то, каким становился с ними, даже когда мне для этого приходилось смириться с подвешенным состоянием в мире, частью которого мне никогда не стать. Мне нравилось общество. Мне нравилось доверять людям, меня это успокаивало. Впервые в жизни мне нравилось ощущение, что я пустил корни среди подобных себе, стал на якорь в надежной и привычной обстановке, уже не плыву по течению. Что бы ни мучило Эвана, какой бы кризис ни вынудил его отделиться, ко мне это не имело ни малейшего отношения.

В подтверждение этой мысли я перевернулся на бок, потянулся за телефоном, глубоко вздохнул и позвонил Софии.

Она ответила после первого гудка.

– Как поживает господин мой Гамлет?[171]

– Привет. – Меня смутило, что она так быстро взяла трубку. – Я не слишком поздно?

– Ты находишь приличным звонить в такой час?

– Я, э-э… – Я взглянул на часы возле кровати. – Черт. Извините, мадам президент.

Ее невеселый смех.

– Половина десятого, Ари. Я пошутила. – Я представил, как она лежит на кровати, скрестив ноги, рядом стопка учебников, на нее сочится лунный свет. – Чем могу быть полезна?

– Да, я… у меня срочный вопрос. В смысле, по урокам.

– Ах, по урокам? Как удивительно.

– Что? Ты думаешь, мне не нравится с тобой разговаривать?

– Я думаю, ты любишь со мной разговаривать, – ответила она. – Так любишь, что выдумываешь причины для этого.

– Причины? – Я радовался, что по телефону она не видит цвета моего лица. – Вау. Вот так обвинение.

– Бедненький. Ты сейчас, наверное, лихорадочно выдумываешь вопрос по домашней работе, сидя дома в пижаме…

– В пижаме? Эй, кто говорит, что я ношу пижаму?

– Ну извини, – она негромко рассмеялась, – прости за дерзость.

– Между прочим, к твоему сведению, я сейчас исключительно модно одет.

– Позволь мне об этом судить.

– Треники с эмблемой нашей баскетбольной команды. “Найк”. Оплаченные семейством Беллоу, вот так вот.

– Ты прав, это бесспорно сексуально. А футболка? Не томи, мне нужен полный образ.

Я взглянул на свою грудь.

– Я без футболки.

– Ах ты Казанова. Пытаешься меня соблазнить?

Я включил громкую связь.

– Не получается, да?

– Где же твоя уверенность?

– Тебе понравилось?

– Мне нравится, когда ты такой, какой есть. – Ее слова отчего-то велели нейромедиаторам послать по всему моему телу покалывание, не приятное и не неприятное, просто покалывание, как будто вдруг очнулся от обморока. – Ладно. Хватит на сегодня секса по телефону. Дадим тебе покой. Мы же не хотим раздразнить тебя перед сном.

Я запустил пальцы в волосы.

– Да, конечно.

– Так что у тебя был за срочный вопрос?

Далекий писк. Игуаны, догадался я, вроде тех, что водятся на заднем дворе у Ноаха, юркают сквозь изгородь поля для гольфа, влезают на крышу, а пресытившись богатой жизнью, перебегают через улицу в наши трущобы.

– Э-э, – я быстро открыл тетрадь в поисках подходящего вопроса, – да, в общем, по контрольной, сорок седьмое задание, расположите сосуды в порядке убывания по количеству содержащегося в них углекислого газа…

– Легочные артерии, правый желудочек, левое предсердие, легочные вены.

– Ого. Вот это да. Круто, спасибо. – Я примолк, притворившись, будто записываю. – Тебе даже не понадобилось смотреть?

– Не-а.

– У тебя отличная память, – сказал я.

– Мне все это говорят. У тебя еще какие-нибудь неотложные вопросы?

– Нет, спасибо. Ты мне очень помогла.

– Еще бы. Ладно, тогда я вернусь за рояль. Спокойной ночи, Гамлет.

Она повесила трубку. Я упал на подушку, звук ее голоса в эту минуту заглушал все, что мог сказать мне Эван.

Два дня спустя в главном вестибюле школы нас встретил плакат с надписью:

Сперва я не придал этому значения, но потом узнал серебристые чернила. Безобидная фраза, хотя вне контекста довольно загадочная; такую впору встретить на контрольной по Танаху. Но то, что Эван выбрал именно ее, изменяло смысл на довольно зловещий. “Когда же ты покоришься Мне? Отпусти Мой народ, чтобы они служили Мне”[172].

Плакат провисел дольше, чем я предполагал. Джио подумал, что это вдохновляющая цитата из Торы, которую школа вывесила для назидания (“Я не умею читать на этом гребаном языке, что вы от меня хотите?”), а кафедра иудаики решила, что цитату повесил кто-то из раввинов для занятия.

– Не слишком ли туманно? – спросил я Эвана во время молитвы. Он в кои-то веки соизволил явиться на “миньян икс”. Когда пришли мы с Ноахом, Эван слонялся по кабинету, собирал учащихся в кучки, притягивая встревоженные взгляды рабби Шварца.

– И жутковато, бро, – добавил Ноах. – Что-то ты в последнее время наводишь жуть.

– Это для Блума, не бойтесь, – ответил Эван. – Он все поймет.

– Окей, – сказал я, гадая, кажется ли Ноаху, как и мне, поведение Эвана странным или же наш разговор в библиотеке развил во мне легкую подозрительность. – Но зачем?

– У меня кое-какие планы на третий урок, – пояснил Эван. – Большие планы. Расскажите другим. Я ожидаю содействия.

Ноах рассмеялся.

– Ты ожидаешь содействия. Что значит “содействия”, черт побери?

Эван отвернулся.

– Это значит, что когда я выйду, вы последуете за мной.

* * *

Мы сидели на уроке Танаха, слушали бубнеж рабби Фельдмана о малоизвестном примере из Йеошуа[173], в котором Господь разделяет воды, как вдруг Эван встал. Рабби Фельдман примолк, оглядел его удивленно:

– Задницу свело, Эван?

Эван не ответил. Он невозмутимо смотрел перед собой.

Рабби Фельдман нахмурился:

– Эв, все в порядке?

Эван медленно двинулся вперед.

– Эван?

Он обернулся к нам, кивнул и без объяснений вышел из класса. Большинство, как по команде, последовало за ним.

– Это еще что такое? – прорычал рабби Фельдман, на висках его вздулись жилы.

Я повернулся к Ноаху. Тот смущенно уставился на меня, пожал плечами и вышел из класса. Не зная, как поступить, я закрыл тетрадь и поплелся следом. За нами нехотя устремился Амир. В классе остался только Дэвис.

– Стоять! – гаркнул рабби Фельдман, рванул дверь класса и выглянул в коридор, по которому в зловещем молчании мы шагали за Эваном. – А ну вернитесь!

Неожиданно распахнулись двери других кабинетов, из них высыпали ученики, присоединились к нам. Оливер возглавлял батальон из класса справа, из класса слева появился Гэбриел с толпой младшеклассников. С лестничной площадки в коридор вышла Реми со старшеклассниками – Ребекка изумленно смеется, Николь снимает видео для снэпчата, – и вот уже первый этаж запружен народом, вереница тянется за Эваном, он похож на призрак, не встречается ни с кем глазами. На периферии зрения мелькнула София, она стояла на лестнице и мрачно наблюдала за происходящим.

Мы устремились за Эваном по длинному коридору, миновали кабинет администрации, стеклянные окна рабби Блума – он стоял, сложив руки на груди, в лице ни кровинки – и наконец очутились во дворе. Эван шагал поперек баскетбольных площадок, учителя умоляли нас остановиться. Эван невозмутимо шел вперед, обогнул рабби Шварца и затормозил возле куста на краю футбольного поля. Я недоуменно огляделся. Нас собралось человек сто пятьдесят, и все послушно замерли, наблюдая за происходящим расширенными от адреналинового трепета зрачками.

Эван вслушался в наше молчание, вскинул кулак.

– Два варианта, – выкрикнул он, и лицо его потемнело. – Возвыситься над сломанной системой или позволить ей себя раздавить. Подчинить ее себе или так никогда и не выяснить, суждено ли вам стать исключительными.

Как ни странно, эти его слова встретили громом аплодисментов. Эван сунул руку в карман, достал зажигалку, щелкнул ею несколько раз.

– За бунт, – выкрикнул он, поднес огонек к кусту, тот занялся. – Друзья мои, куст горит, но не сгорает[174] (под локтями его вспыхивали рыжие искры), пусть это будет глас Господень.

Бурное ликование. Богохульный огонь. Помню белые круги в глазах Эвана, запах горящих листьев, струи дыма, тянущиеся к небу, в сотне ярдов от нас рабби Блум, София и прочие наблюдают, как мы склонились перед Эваном Старком.

* * *

На следующий день на свободном уроке я сунул под мышку томик Йейтса и, убедившись, что никто меня не видит, постучал в дверь кабинета рабби Блума.

– Мистер Иден. – Рабби Блум поднял глаза от стопки бумаг, жестом предложил мне присесть за стол для совещаний, взглянул на книгу; вид у него был усталый и сонный. – Расскажите, как провели время с шизофреническим пророком.

– Я полюбил его, – ответил я. – Пришел поблагодарить вас и вернуть книгу.

– Рад это слышать, мистер Иден. Некоторых смертельно разочаровывает революционный накал Йейтса, не говоря уже о повторяющихся мотивах.

– О круговерти?

– О круговерти, – ответил он, – и коварных фазах луны.

– Да, они… странные, – согласился я. – Если честно, я с трудом в них разобрался.

– Мой вам совет: не заставляйте себя непременно читать “Видение”. Чистая мистическая пытка. – Он подался ко мне: – Но вы выбрались из кротовой норы[175]. Какое стихотворение понравилось вам больше всего?

– “Проклятие Адама”.

– Благородный выбор, как и всякий другой. И почему же?

– Мне понравилась перекличка голосов персонажей. – Я силился вспомнить основные фразы, которые мысленно набросал по пути в его кабинет.

– Что же это за голоса?

– Мне запомнились два. Первый – бесстрашного поэта, а второй, я бы сказал, принадлежит усталому любовнику.

– Поздравляю, – откликнулся Блум, – вы отыскали любимое анти-я Йейтса. – Он протянул руку, взял со стола книгу, рассеянно перелистал. – Полагаю, вам знаком этот термин?

– Ага, он там везде, – ответил я. – Другие я, анти-я, демоны.

– “Когда я пытаюсь выразить в стихах то, что обрел, начинается трудная работа, но какое-то время я все еще верю в то, что обрел самого себя, а не свое «анти-я»”[176], – процитировал из книги рабби Блум. – Как вы думаете, что Йейтс имел в виду?

– Судя по этой фразе, – я навалился грудью на стол, словно искал точку опоры, – “анти-я” – нечто, не знаю, почти вдохновенное. Человека не устраивает имеющийся образ себя – быть может, кажется ему некорректным или чересчур туманным, – и потому он, чтобы это преодолеть, рисует иной образ себя, лучшую, высшую жизнь, посвященную совершенству, добродетели – или искусству, как в данном случае. – Я осекся, гадая, не перестарался ли.

Но рабби Блум серьезно кивнул:

– Мне это нравится, мистер Иден. Должен сказать, у вас талант к подобным занятиям.

– Я был бы не против, если бы так и было, – ответил я. – Должен же у меня хоть к чему-то быть талант.

– Вы немного отстаете в учебе из-за вашей прежней школы, но ничего страшного. Это не должно ослаблять вашу веру в свои способности, у вас должна быть эта вера. Больше уверенности в себе. Вы тонкий мыслитель с большим потенциалом – на что я, полагаю, указал вам.

Меня охватило беспричинное довольство собой.

– Спасибо.

– Ну и продолжим, конечно же. Откуда такое восхищение анти-я?

Одной рукой я почесал другую, лежащую на колене.

– Мне кажется, Йейтса, по сути, душило осознание и бремя того, что он сам себе…

– Да-да, именно так, мистер Иден. Разумеется, Йейтс страдал от внутренней раздробленности, зачастую до степени невразумительности. Но я имел в виду другое: чем вас так привлекло анти-я?

– А. – Я моргнул. Он явно меня изучал, ожидая определенного ответа.

– Ну, может, по той же причине, какая отчасти знакома и Йейтсу, – осторожно произнес я. – Мне нравится придумывать новый образ себя.

И вдруг без доли смущения – отказавшись унизить себя осознанием того, что делаю, – я невольно представил, будто я Эван. В этой грезе я был чуть выше ростом, чуть загорелее, чуть мускулистее. Мой нос был острее, форма губ интереснее, волосы не кучерявились густою путаницей, а обрамляли мое лицо, и черты казались резкими, броскими. Исчезли все признаки заурядности. Теперь, если на меня смотрели, я не отводил взгляд. И, познакомившись со мной, не забывали, как я выгляжу. А глядя в зеркало, я в состоянии был восстановить в памяти, что видел несколько часов, дней, недель назад. Я перестал быть отражением отражения. Я стал Эваном.

– Именно так. Это все, в чем мы нуждаемся, и нуждаемся отчаянно, – эта способность перестраивать наш мир, дать поэзии изменить нас, постоянно создавать и пересоздавать себя. Без этого нет индивидуальности, без этого невозможно называться человеком. Большинство людей – как минимум большинство серьезных мыслителей – не могут претендовать на единый образ себя, вы согласны? Когда то, каковы мы во плоти, вступает в противоречие с тем, что мы считаем подлинной своей сутью, мы неизбежно растем. Таким образом наше хронически нереализованное будничное “я” порой постигает обрывки той идеальной реальности, к которой мы стремимся.

Я выдержал вежливую паузу, притворяясь, будто вопрос, который я собираюсь задать, не такой уж и важный.

– Но не кажется ли вам, что слишком сильная расщепленность личности может быть… опасной, что ли?

По его лицу мелькнула тень тревоги.

– В каком смысле?

– Пожалуй, теоретически за множеством ложных “я” можно упустить из виду истинное.

– Нет – если никакого истинного “я” не существует. Нет – если мы постоянно меняемся, постоянно развиваемся. – Он сложил руки. – То есть наша задача – найти равновесие. Позволить обоим нашим “я” – всем нашим “я” – сосуществовать, сталкиваясь друг с другом в гармонии.

– И как этого достичь?

– Пожалуй, один из способов – отыскать внешнее анти-я.

– То есть в другом человеке?

– В мечтах, иллюзиях, опытах, которые вытаскивают человека за пределы его личности. Но да, в самом радикальном случае – в другом человеке, в ком-то, с кем мы связаны, даже если он кажется полной нашей противоположностью. – Рабби Блум демонстративно закрыл книгу, отодвинул ее на другой конец стола. – Если вы сумеете найти анти-я, то сможете достичь своего рода гармоничного самораскрытия, единства с силой своего сознания.

– И в некотором смысле стать божеством.

– Возможно. Ну да хватит мистической метафизики. – Он подошел к книжному шкафу. – Вы не против нового задания? Если вы скажете, что наш разговор только утомил вас, я не обижусь, хоть и огорчусь.

Голова у меня шла кругом.

– Да, конечно, если не возражаете.

Он взял книгу, подвинул ее ко мне. “Болезнь к смерти”.

– Это в продолжение нашего разговора – и вдобавок она познакомит вас с экзистенциализмом. Книга чуть более жизнеутверждающая – надеюсь, вы со мной согласитесь. К тому же Кьеркегор хотя бы не был фашистом.

Я благодарно убрал книгу в рюкзак.

– Кстати, могу я спросить, как вам “миньян икс”?

– Он, ну… хаотичен, как обычно.

– По-моему, – рабби Блум потер подбородок, – давно пора забрать вас оттуда. Совершенно очевидно, что вам там делать нечего.

– Я бы не возражал.

– Вот что я предлагаю. Давайте на какое-то время превратим нашу сегодняшнюю встречу в обычай. Если вы пообещаете перед школой молиться самостоятельно…

– …разумеется.

– Замечательно. Тогда почему бы вам во время “миньяна икс” не приходить ко мне? Мы будем обсуждать прочитанное вами. Что скажете?

– Отлично. – Я встал и направился к двери. – Спасибо вам, рабби.

Рабби Блум оперся рукой на стол.

– Признаться, на кратчайшее мгновение мне показалось, что вы пришли обсудить другого самозваного пророка.

– Прошу прощения?

– Я, разумеется, имею в виду вчерашнюю суматоху.

Я моргнул, гадая, не предлог ли все это, не ошибся ли я, придя сюда.

– А. Нет, я…

– Я никогда не видел ничего подобного, мистер Иден. Настолько… тревожного. – Он примолк. – “И что за чудище, дождавшись часа, ползет, чтоб вновь родиться в Вифлееме?”[177]

Я лишь кивнул, не желая отвечать ничего, что позволило бы обвинить меня или, того хуже, обвинить Эвана. Как ни странно, его всего-навсего отстранили на день от занятий за мелкое прегрешение: устроил поджог на территории школы.

– Мистер Иден?

Я остановился у двери, дожидаясь, пока меня отпустят.

– Да, рабби?

– Будьте осторожны в выборе того, за кем последуете во мрак.

* * *

– Бар-мицва Меира в следующий шаббат, – напомнил нам за ужином отец. – У тебя ведь получится съездить с нами домой, Ари?

Я неделями избегал отвечать на этот вопрос, привел множество вялых отговорок: домашние задания, сочинения, групповые проекты. Мне была невыносима мысль, что я вновь окажусь в нашем старом шуле и попытаюсь объяснить Шимону, Реувену и Мордехаю непередаваемое – например, образ нагой Реми Уайт или как София играет на рояле. Как мне объяснить им, каково было обхватывать пальцы тфилином, обхватывать пальцами тело Николь, а потом вновь обхватывать их тфилином? Как мне объяснить им, что значит меняться, оставаясь неизменным, получать извращенное наслаждение от нового опыта, но все равно молиться после еды, петь “Шмоне эсре”[178], то возвышая, то понижая голос, и каждое утро надевать на плечи цицит? Вернуться в Бруклин, пусть даже на сорок восемь часов, означало бы вынужденно столкнуться с неловкостью, разбираться с которой я не стремился.

– Вряд ли, аба.

Он отложил столовые приборы:

– Вряд ли?

– У меня скоро важные контрольные, – ответил я и даже не соврал. – И в субботу вечером моя вторая игра.

– Твоя игра? – Он нахмурился, потер подбородок. – Ты ведь отдаешь себе отчет, что Меир твой брат? Твой двоюродный брат.

– Не могу же я пропустить игру, – сказал я после затянувшейся паузы.

– Он теперь в команде, взял на себя обязательства, – странно равнодушным голосом произнесла мама. – Да и поездка помешает учебе.

После этих ее слов я оживленно закивал.

Мы погрузились в неловкое молчание.

– Уверена, Яаков, Норман поймет, – наконец сказала мама, обводя пальцем ободок своего бокала.

Отец отрешенно кивнул:

– Тогда я сдаю твой билет.

– Прости, аба, – проговорил я.

– Ты справишься один? – Мама сменила тему: дело решенное. – Хочешь, я попрошу Синтию и ты поживешь у Ноаха?

– Справлюсь. Будет время позаниматься.

Больше мы к этому не возвращались. Ужин закончился, отец взял свою тарелку и ушел на кухню мыть посуду.

– По-моему, он очень рассердился, – заметил я.

Мама протерла скатерть влажной салфеткой.

– Просто немного расстроился. Ничего, успокоится.

– Мне правда жаль, – неловко сказал я. – Я же понимаю, как это важно для него.

– А для тебя? – спросила она, не глядя мне в глаза.

– Бар-мицва Меира? Или съездить обратно?

– И то и другое.

Я покачал головой. Теперь мы оба старались не смотреть друг на друга.

Мама собрала оставшуюся посуду.

– Странно будет вернуться, – сказала она. – Не могу сказать, что жду этого с нетерпением.

* * *

Они заявились в пятницу поздно вечером. Я уже поел – мать боялась, что я останусь голодным, и наготовила мне гору еды – и валялся на диване в гостиной, сонно читал. Веки мои отяжелели – Кьеркегор сильнодействующее снотворное, – как вдруг в дверь постучали.

Я подскочил – сон как рукой сняло – и потер виски. Я решил не обращать внимания на стук, но они принялись трезвонить. Я распахнул входную дверь.

– Между прочим, сейчас шаббат! – прошипел я. – Не звоните в звонок.

– Извини, но долго ты собирался заставлять нас ждать? – Оливер вошел в дом, протиснулся мимо меня. – Это негуманно.

– Я надеялся, что вы сдадитесь, – раздраженно ответил я.

– Извини, Дрю, – следом за Оливером вошел Ноах, – мы думали, ты отключился.

– Нет, – возразил Эван. – Я так и знал, что ты нас игнорируешь.

– Можем ли мы винить его? – спросил Амир и последним вошел в дом.

Я запер дверь. Хорошо хоть Оливер никого с собой не притащил.

– Ну что, это и есть твое скромное обиталище? – Оливер с бутылкой “Джемесона” обвел взглядом мою гостиную. – Давно пора было позвать нас в гости.

– Я вас не звал, – ответил я.

– Какой ты гостеприимный, Иден, – сказал Оливер. – И это после того, как ты столько раз был у нас в гостях. После того как вы с Николь осквернили комнату моего бедного брата!

У меня вспыхнула шея.

– Больше никто не придет?

– Не боись, только четверо твоих любимых шмоков. – Оливер прошел на кухню. – Где у тебя стаканчики для виски?

– Умеешь устроиться, – заметил Амир.

Я застыл на пороге кухни, сунув руки в карманы.

– Зачем нам стаканчики для виски?

– Вот я дурак, – произнес Оливер, – я и забыл, что не у всех родители пьют столько же, сколько мои. – Он принялся демонстративно распахивать шкафчики и в конце концов над плитой обнаружил запыленные винные бокалы. – Годится. – Он выстроил их в ряд, изобильно налил.

– Нет, я не буду, – робко возразил я, когда Оливер указал на предназначенный мне бокал. – Я еще от того раза не отошел…

– Будешь, куда денешься. – Эван пододвинул ко мне бокал. – На счет три. Раз, два…

Все выпили. Я зажмурился, силясь не подавиться, схватил горсть чипсов, чтобы унять жжение. Мы снова и снова поднимали бокалы, каждый раз произнося скабрезные тосты. Я уже не отказывался. Вскоре кухня чуть накренилась.

– Я умираю от голода. У тебя есть что пожрать твоим милым пьяным друзьям? – Оливер добрался до холодильника и начал доставать оттуда все, что попадалось на глаза. Шницель. Картофельный кугель. Майонез.

Ноах тоже подтянулся к холодильнику и принялся подъедать остатки (их отыскалось немало).

– Слышишь этот звук, Дрю?

Амир с Эваном о чем-то громко спорили за столом. То ли об уголовных преступниках, вновь выпущенных на волю, то ли о правах, которые гарантирует вторая поправка к Конституции[179]. Я не прислушивался. Голова моя не то чтобы кружилась, но налилась алкогольным теплом.

Ноах выглянул из холодильника:

– Дрю?

– Слышу что? – Я потер глаза.

– Кто-то пришел. – Подбородок Ноаха был заляпан горчицей.

Оливер подошел к столу, налил себе еще виски.

Я схватил его за плечо:

– Ты же говорил, больше никто не придет.

Оливер нахмурился:

– Я так сказал? На меня не похоже.

– Оливер.

Снова стук. Оливер вытер губы тыльной стороной кисти и расплылся в пьяной ухмылке.

– Ну извини.

Ругаясь и хлопая себя по щекам, чтобы протрезветь, я поспешил из кухни к двери и осторожно посмотрел в глазок. На пороге, к моему изумлению, стояли Ребекка, Реми и София. Я сглотнул комок.

– Мы с подарками. – Реми протянула мне две бутылки водки “Смирнофф”, обогнула меня и пошла на голоса, доносящиеся из кухни.

Ребекка посмотрела мне в лицо и поежилась.

– Ты не знал, что мы придем, да? – спросила она. – О боже. Не убивай меня, Ари. Нас пригласил Ноах.

Из кухни вышел раскрасневшийся Ноах с дурацкой улыбкой.

– Оливер утверждает, будто ты именно это ему и сказала.

– Посмотри на себя. Уже напился? – Ребекка чмокнула меня в щеку, а Ноаху дала легкую пощечину. – Мог бы и подождать, неужели я так много прошу?

Последней вошла София. Дождалась, пока Ноах с Ребеккой уйдут, отвела меня в сторонку. Наши тела почти соприкасались. Я старался не думать об этом.

– Он тут, да?

– Кто?

Она устремила взгляд в коридор.

– Эван.

Ее прямота удивила меня, но выпивка приглушила это ощущение. Я кивнул.

– Не хочу его видеть, – сказала она.

Ее слова окрылили меня. Я мог пересчитать ее ресницы.

– Правда?

– Мы можем уйти. – Она вновь понизила голос. – Нас явно обманули, я могу увести их…

Ее шепот ухудшил мои мыслительные способности. Я покачал головой.

– Не волнуйся, я тоже не хочу его видеть, – сказал я. – Побудь со мной, все будет хорошо.

София задумчиво поджала губы, но в конце концов позволила мне увести ее на кухню, где Оливер продолжал разливать и требовал, чтобы девушки наверстывали упущенное. София обняла Амира. Обменялась кивком с Эваном.

– За нашего друга, за алкоголь, – объявил Оливер. Мы подняли бокалы. – Причину и решение многих наших проблем.

Мы перебрались в гостиную и, за исключением Софии, нашедшей прибежище на диване, продолжили прикладываться к бутылке. Оливер и Ноах предлагали тосты – за президентство Софии, за победу в субботнем матче, за намечающиеся отношения Оливера и Реми, за горящий куст, рассветный миньян и за то, что Ноах окрестил “бунтами с прибабахом”. Гостиная начала кружиться с пугающей быстротой. Я извинился, пошел в туалет и склонился над унитазом, намереваясь облегчиться рвотой. Но вышел, поплелся к себе в комнату и увидел, что на полу сидит Реми, прижав колени к груди.

– Реми?

Она мрачно взглянула на меня.

– Все в порядке? – спросил я.

– Просто отлично. – Она попыталась встать, завалилась на пол. – Это твоя комната?

– А то.

– Пустовато у тебя.

– Сам обставлял, спасибо.

Реми взяла с прикроватной тумбочки фотографию – я с родителями на выпускном в начальной школе, родители обнимают меня, я тупо таращусь в объектив, прижимаю к груди синий сидур.

– Ты не улыбаешься.

– Да, все время забываю.

– Ты в принципе не улыбаешься, – сказала она.

– Стараюсь как могу.

– Плохо стараешься.

– Приму к сведению, спасибо за совет. – Я переступил с пяток на носки. – Я это запомню.

– Или ты считаешь, у тебя нет повода улыбаться?

– Ого, – ответил я, – это уже слишком личный вопрос.

Она нахмурилась:

– Ты заигрываешь со мной?

– Нет, я… хотя не знаю. Но вроде нет.

– Я бы на тебя все равно не запала. – Реми пожала плечами.

– Меня это ничуть не обижает.

– Тебе бы побольше уверенности в себе.

– Не помешало бы.

– По крайней мере, у тебя красивые зубы.

И, не успел я помешать ей, Реми бросила снимок на мою кровать. Я попытался поймать его, но, к моему облегчению, он приземлился на подушки.

– Что там у Эвана, как думаешь?

Я пнул стопку книг на полу.

– Почему все вечно о нем заговаривают?

– А кто еще?

– Никто, – ответил я. – Не обращай внимания.

– Ясно. – Реми запрокинула голову, потом вернула в прямое положение. – Я искала его.

– Здесь?

– Наверное. Не знаю. Если честно, я совсем пьяная.

– Скорее всего, он в гостиной со всеми остальными. – Я протянул руку Реми, мне не терпелось выпроводить ее из моей комнаты. – Давай я тебя отведу.

Она взяла меня за руку, но с пола не встала.

– Ари.

– Что?

– Мы уже говорили?

– Вы с Эваном? Даже не сомневаюсь.

– Нет. Мы с тобой.

– А, – ответил я. – Э-э, в лучшем случае обменялись парой слов.

Она не отпускала мою руку.

– Ты не хочешь со мной дружить?

– Хочу, конечно.

– Ты так сильно стесняешься или так сильно задаешься?

– Ты же только что сама сказала, мне бы побольше уверенности в себе.

– Да, в плане общения. Но иногда кажется, что ты закрываешься. Как будто, я не знаю, считаешь себя умнее всех. Или ты выше всего этого, или тебе просто неинтересно.

– Вот как ты обо мне думаешь?

– Я хочу сказать, я имела в виду, не знаю, может, ты немного холодный и бесчувственный.

– Если честно, я не ожидал такой критики. – Меня поразило, что Реми провела достаточно времени, обдумывая мое существование, чтобы сформулировать мнение обо мне, но еще больше меня поразило, что другие, оказывается, видят во мне кого-то помимо неуверенного интроверта, который чувствует себя неуместным. Странно, подумал я, вновь ощутив, как нагрузился, что внешний мир диаметрально противоположен миру в моей голове.

– Когда я пьяная, я отличный психолог. Значит, нам с тобой надо разговаривать чаще, да?

– Ага, окей.

– Начни сейчас, открой мне душу. Тебе нравится София.

Я был такой пьяный, что даже не покраснел.

– Возможно.

– Хочешь, скажу секрет?

– Ты не обязана делиться со мной секретами. Но вообще… да.

– А это про Софию, – высоким пьяным голосом ответила Реми. – По-моему, она считает тебя симпатичным. Даже красивым.

Ее слова огорошили меня даже в теперешнем моем состоянии.

– Она сама тебе сказала?

– А ты считаешь ее красавицей. – Реми рассмеялась, отняла у меня руку. – Все так считают.

– Она и правда красавица.

Реми посмотрела на меня, осовелый взгляд ее прояснился, она потерла пальцем вздернутый нос.

– А что ты еще о ней думаешь?

Я не ответил.

Она задышала медленнее.

– А я вот кое-что думаю. Я думаю, она грустит. Не знаю почему, но это так. – Она сделала паузу. – Наверное, поэтому и почти не пьет. Одно время совсем не пила. Наверное, чтобы не терять головы. – Реми сонно моргнула, облизала губы. – Окей, что-то мне нехорошо. – Она запрокинула голову. Я проворно выхватил из-под стола мусорную корзину и отвернулся, пока Реми рвало. – Волосы подержи, – скомандовала она между рвотными позывами.

Я опустился на колени рядом с ней, взял ее волосы. Когда ей стало получше, она велела отвести ее в гостиную, но предварительно взяла с меня клятву: я никому не расскажу о том, что видел. В гостиной беззвучно шла “Игра престолов”. Дракон истреблял сотни людей, но никто не смотрел. Эван держал в руках томик Кьеркегора.

– Где ты это взял?

Книга была открыта, на титульной странице виднелись поблекшие инициалы “Л. Б.”.

Признаться, что я занимался с рабби Блумом, в моем теперешнем состоянии было все равно что признать поражение – сам не знаю, почему мне так казалось – или выдать тайну, которая однажды, быть может, мне очень пригодится.

– Нигде.

– Ясно. Ладно, чтобы ты знал, мне тоже как-то ее давали. – Он закрыл книгу, положил обратно на диван. – Передай ему, чтобы не забывал: утрата значит для развития личности больше, чем Бог.

Мне стало трудно фокусировать зрение. Ноах с Ребеккой улизнули на задний двор. Эван и Реми взяли бутылку и, как я выяснил впоследствии, заперлись в родительской ванной. Оливер с Амиром перерыли весь буфет, нашли жевательный мармелад и принялись его пожирать. Я мрачно стоял рядом с ними и гадал, как так получилось, что я живу в новом доме, в котором безумствуют пьяные чужаки.

– Гамлет! – София пощелкала пальцами у моего лица. – Все в порядке?

Я моргнул, фокусируя зрение. Сунул в рот пригоршню мармелада. Светло-синего, ярко-оранжевого.

– Разве я плохо выгляжу?

– Ты зеленый.

Я просыпал мармелад на пол.

– Пора завязывать с мармеладом.

Она вновь окинула меня взглядом. Меня вдруг ни с того ни с сего потянуло объяснить, что я представил ей неточную версию себя. Что на самом деле я не такой – вот что мне хотелось ей сказать. Я совершенно другой. Сам не знаю, что на меня нашло. Сам не понимаю, куда меня понесло.

– Ты выглядишь почти так же плохо, как тогда у Оливера.

– Неправда, – возразил я. – Просто пьяный.

– При всем уважении, позволь с тобой не согласиться.

– Как я выгляжу, когда пьяный?

– Грустный. Слезливый.

В животе моем бурлила тошнота.

– Я их не звал, – тихо признался я.

– Знаю.

Я подался к ней:

– Я рад, что ты пришла.

– Безусловно, и это знак, что тебе пора спать.

– Нет, – неразборчиво выдавил я. – На самом деле мне хочется…

Стоя на четвереньках, я изрыгал разноцветный поток. Эван хохотал, Оливер записывал видео на айфон, щеки мои липли к мокрым плиткам пола. Реми в знак солидарности держала меня за руку, потом я очутился в кровати, потолок завертелся, свет погас, голос Софии то звучал громче, то затихал.

* * *

Проснулся я почти в два, солнце било в окно, резало глаза. Я лежал на нетронутой простыне, полуодетый, чувствуя, как голова наливается нестерпимой болью; из мусорной корзины разило. Я умылся, переоделся, вышел на кухню и, к своему изумлению, увидел Софию, она пила кофе и читала “Болезнь к смерти”.

– Какая же тягомотина, – сказала она, не поднимая глаза. – Спасибо, что бросил меня на все утро с таким нудным чтивом.

Я сел рядом с нею, силясь понять, что она до сих пор делает в моем доме. Сердце мое заколотилось от надежды. Быть может, она вернулась утром проверить, как я тут? Или вообще не…

– Чтоб ты знал, я спала в гостиной. – София явно заметила мое смятение. – С Реми.

– Реми здесь?

Я заглянул в гостиную. Реми растянулась на диване, белокурые волосы закрывали ее лицо.

– Она была еще хуже тебя, – пояснила София. – Надо было или оставить ее валяться здесь, или тащить к Ноаху.

– Я был настолько… буйный?

– Ты выблевал дикое количество мармелада.

– Фу.

– И я вынуждена была раздеть тебя. Выбора не было. Ну, чтобы уложить тебя спать.

Я лихорадочно заморгал и отчаянно побагровел.

– Расслабься. Все было благопристойно.

Я обвел глазами кухню. Мне смутно помнилось, что Оливер написал свое имя кетчупом на столе, но сейчас на столе не было ни пятнышка, а в кухне – ни бутылок, ни беспорядка.

– Ты все убрала?

– А что мне еще оставалось? Любоваться на эту мерзость?

– Спасибо, – прохрипел я.

– С тебя причитается. – Она встала, чтобы приготовить еще кофе. – Видел бы ты этот ужас. Я нашла авокадо в раковине в ванной.

– Авокадо?

– На твоем месте перед приездом родителей я бы проверила и перепроверила весь дом. Обязательно убедись, что овощи не плавают где не надо. – Она протянула мне кофе. – Как ты себя чувствуешь?

– Как большой дурак, – признался я.

– Кажется, я и раньше это говорила, но ты не обязан идти у них на поводу.

Я поспешно отхлебнул кофе, и он обжег мне язык.

– Родители меня убьют.

– Жить будешь, они ничего не узнают. Я убрала все дочиста. – Она села рядом со мной. – Кстати, где твои богатые путешественники?

– Путешествуют по Бруклину.

– Как необычно.

– Полетели на бар-мицву к моему двоюродному брату.

– А ты не поехал?

– Сказал, что у меня слишком много дел. – Я отпил еще глоток, стук в голове чуть унялся. – Если честно, не хотелось.

– Почему?

– Сил нет туда возвращаться.

– Здесь тебе тоже плохо?

– Пока нет.

– Звоните в местные СМИ, – заявил холодный голос позади нас. – Я проснулась у Ари Идена. – На кухню вошла Реми и, со стоном потирая виски, продолжала: – Мне нужно выпить крепкого кофе, Соф. Щедро сдобренного водкой. Иден, чтобы никому ни слова, или я отправлю видео с прошлого вечера всем раввинам Бруклина. – Она взяла у Софии кружку, не обращая на меня внимания, села, не спеша отхлебнула.

Мы молча пили кофе. Я украдкой поглядывал на изгибы пальцев Софии, на уголки ее рта – она снова взялась за книгу. Наконец Реми стало легче, она решила уйти. Я снова поблагодарил Софию, проводил их до двери, вернулся в свою комнату и рухнул на кровать.

Ноябрь

…В нем точно

И внутренний и внешний человек

Не сходен с прежним.

У. Шекспир. “Гамлет”[180]

Всю ночь перед экзаменом я ворочался в кровати, пытаясь предаться сну. В комнате было душно, я рассматривал красные цифры на часах, слушал жужжание вентилятора и остро чувствовал, как уходит время. Около половины пятого меня сморила неутоляющая дремота без сновидений.

В половине седьмого я сдался. Наскоро помолился – Господи, помоги мне, пожалуйста, шептал я всю “Шмоне-Эсре”, – принял горячий душ и попытался отжаться от кровати, чтобы разогнать кровь. Мать на кухне жарила яичницу. Пока я ел, мать гоняла меня по словарным словам – амазонка (всадница), фланировать (прогуливаться без цели), чичероне (проводник для осматривающих достопримечательности), – пока я не заявил, что это упражнение лишено смысла. Отец уже ушел на ранний миньян, его не волновало, что у меня сегодня экзамен, но мать не отставала, убеждала меня, что я подготовился как следует, и не желала слушать возражений. Я попрощался с ней, за мной заехал Ноах.

Мы прибыли в школу и увидели, что большинство учеников из нашей параллели нервно слоняются вокруг макета Храма. Донни спрашивал у Амира, как решается какое-то геометрическое уравнение. Ноах развлекал Ребекку и Реми пикантными словами, которые, уверял он, могут попасться в тесте. (“Знаете, что такое «сладострастный»”? Или вот: “Боже мой, небрежный вид Амира так возбуждает!”) Оливер отлучился выкурить косяк. Дэвис, склонившись над скамьей, что-то спешно набирал на калькуляторе и виновато озирался. Эван молча осматривал концы карандашей.

Во двор вышла вперевалку кашляющая доктор Флауэрс, от нее несло табаком. (“К сожалению для всех участвующих сторон, финансовое положение не позволяет мне отказываться от предложений побыть наблюдателем на экзамене”.) Она привела нас в сдвоенный класс на первом этаже и рассадила так, чтобы между соседями всегда оставалась пустая парта. Меня определила в правую часть кабинета. “Надеюсь, Иден, сегодня ты справишься лучше, чем на нашей прошлой контрольной”, – сказала она, и это замечание не на шутку меня встревожило, поскольку она так и не вернула нам работы.

Едва часы пробили восемь, она принялась мрачно расхаживать от парты к парте и бросать суровые взгляды на каждого, с кем встречалась глазами.

– Ну что ж, добро пожаловать на экзамен, который определит ваш реальный потенциал получить ту или иную оценку. Со мной так и было. В ближайшие четыре часа вам предстоит продемонстрировать, как вы умеете писать, понимать прочитанное и решать задачи. Экзамен всеамериканский, официально признанный… – скрипела она, дважды прерываясь из-за приступов жестокого кашля. Я заметил, что всякий раз, как она поворачивалась в другую сторону, Амир поглядывал на свой якобы запечатанный пакет. – Итак, – заключила она, – мне остается лишь пожелать вам удачи. Можете начинать.

Первым пунктом значилось сочинение:

Литература зачастую связывает страдание с развитием характера. Задание: связаны ли горе и духовный рост в повседневной жизни? Составьте план и напишите сочинение, раскрыв ваше мнение по данному вопросу. Обоснуйте свою точку зрения с помощью логических доводов, примеров из личного опыта, прочитанных книг и знаний, приобретенных во время учебы.

Я дважды перечитал задание. Мне пришли на ум последние строки стихотворения “Безумная Джейн говорит с епископом”: “О том и речь, что не сберечь души – другой ценой”[181]. Я вспомнил наш разговор с Эваном – о том, что несовершенство помогает некоторым людям устремляться к трансцендентному, убегать от одиночества и тоски, увлекаясь тем, что, безусловно, превосходит человека. “Мы, современные люди, – начал я, чувствуя, как сознание мое погружается в транс автоматизма, – живем без славы, без приключений и, в общем, без многого – в том, что касается формального смысла. Как же нам удается достигать настоящих высот? Мы разрушаем некие сущностные аспекты нашей личности”. Я продолжал в том же духе, гадая, верю ли в то, что пишу. Действительно ли мне доводилось сталкиваться с тем, что “иерархия страдания влечет за собой некий моральный соблазн”? Пожалуй, в случае с Эваном так и было: его боль, какой бы она ни была, в некотором смысле привела к катарсису, окружила Эвана ореолом скорбного величия. И действительно, разве не из-за его потери мы относимся к нему с таким почтением? Никто об этом не упоминал, но, по-моему, так и было: вопиющая очевидность, единственность, примечательность его несчастья наделила Эвана властью над нами. Правда, в моем случае социальные и религиозные недостатки были тем, чем были, то есть недостатками, а не источником достоинств.

Я быстро закончил. Довольный тем, что удалось вспомнить, я несколько минут перебеливал свою тайнопись в надежде, что проверяющие сумеют расшифровать мой почерк. А потом принялся ждать, слушая, как сидящий за мной Амир лихорадочно царапает ручкой бумагу.

Вскоре доктор Флауэрс вскочила из-за стола и крикнула: “Время!” Сидящая передо мной Ниман попыталась стереть кляксу, чем привела в ярость доктора Флауэрс.

– Но я же ничего не писала, – слабым голосом беспомощно оправдывалась Ниман. – Просто стирала.

– Нельзя, я же сказала: время! – прорычала доктор Флауэрс. – Экзаменационная комиссия признает твою работу недействительной, так и знай. А теперь выметайтесь!

На десятиминутной перемене мы собрались в туалете, чтобы тайком обсудить ответы, Амир бледнел всякий раз, как они с Эваном расходились во мнениях. Задание на слова оказалось простое, хотя я от волнения перепутал мавзолей с мораторием. А вот с математикой было непросто. Я наугад решил несколько задач по тригонометрии; очень хотелось есть, я совсем упал духом и уверился, что никуда не поступлю. Я старался успокоиться, про себя клял Бирмана за бесполезность и твердил себе: уже одно то, что я здесь, можно считать своего рода моральной победой, потому что мои бруклинские друзья никогда не будут сдавать этот экзамен. Но мысль эта была малоутешительна.

– Какой у нас низший балл? – спросил Оливер, когда мы уходили. – Просто интересно.

* * *

В понедельник мы с Ноахом ехали из школы домой, как вдруг у него зазвонил телефон.

– Детка, – слишком громко произнес Ноах в колонки. – Ты на связи с Дрю.

– О, привет, Ари.

Мне захотелось кашлянуть, словно чтобы подтвердить свое присутствие.

– Привет, Ребс.

– Вы еще едете?

– Ага, только выехали. – Ноах обогнал тихохода. – Что случилось?

– Вы разве не знали, что у нас сегодня?

– Э-э, я знаю, что сегодня не наша годовщина. – Мы с Ноахом стукнулись кулаками. – Так что я ни в чем не провинился.

Ребекка не засмеялась.

– Эван ничего не говорил?

Ноах сделал погромче.

– О чем?

Ребекка прочистила горло.

– Сегодня день рождения Кэролайн Старк.

Мы с Ноахом молчали.

– О, – наконец произнес Ноах и сбросил скорость.

– По-моему, лучше не оставлять Эвана одного, – продолжала Ребекка. – Ему не помешает ваша компания.

– Ага, я позвоню ему, – ответил Ноах. – Позову в гости или куда-нибудь еще.

– Думаю, он сейчас на Гроув-стрит.

Ноах нахмурился:

– На кладбище, что ли?

– Ага.

– И что ты предлагаешь? – спросил Ноах. – Чтобы мы просто взяли и приехали туда?

– Не знаю. Может, так будет лучше?

– Погоди, – вмешался я, – Ребс, а ты откуда об этом узнала?

– София сказала. Это была ее… идея. – Она примолкла – судя по звукам, попила. – Наверное, она это запомнила, или ей сказал Эван, или…

Мы нажали отбой, позвонили Амиру и Оливеру. Ни тому ни другому Эван ничего не говорил, но оба захотели поехать с нами. Ноах развернул машину, и мы отправились за ними. К нашему удивлению, Оливер ждал нас на крыльце с букетом орхидей.

По дороге мы почти не говорили. Солнце еще не село, но на улице стало ощутимо прохладнее. Кладбище находилось неподалеку. Машин на стоянке было мало – кажется, до закрытия оставалось недолго. В дальнем углу Амир заметил “астон мартин”, припаркованный настолько незаметно, насколько незаметен может быть “астон мартин”.

Кладбище было большое, заросшее Bucida buceras[182] и Ficus aurea[183]. На воротах было вырезано изречение на иврите:

Безоговорочно верю в то, что мертвые вернутся к жизни[184]. Мы шагали по кладбищу и наконец увидели Эвана, он что-то читал, повернувшись спиной к могильному камню. Мы медленно направились к нему, не стали его окликать, чтобы не напугать. Может, он не слышал нашего приближения, может, притворялся, будто не слышит, но не смотрел на нас, пока мы не подошли и не встали рядом.

– Привет, – сказал Ноах. – Мы решили, тебе не помешает компания.

Оливер подошел к могиле, возложил цветы. Надгробие было большое, но ничем не примечательное – темный гранит с изящно начертанным именем Кэролайн на иврите. Оливер сжал плечо Эвана и отошел к нам.

Эван обвел нас глазами. Взгляд ясный, и сам спокоен, не заметно, чтобы плакал. Открыл рот, чтобы что-то сказать, но осекся и кивнул.

– Вы даже не представляете, как мне ее не хватает, – произнес он наконец, отвернувшись от нас. – Каждую… каждую минуту каждого дня.

Мы вчетвером сидели на скамье и молча смотрели на Эвана. Невероятно, но он, казалось, обрадовался нам. Говорить было нечего; меня ошеломило, что Эван, пусть на миг, обнаружил перед нами слабость; я понимал, что больше он нам ничего не скажет. Чуть погодя Эван вновь взялся за книгу, потрепанный томик сонетов Шекспира. Возле надгробия стояла фотография в рамке: Эван, лет пяти-шести, не больше, обнимал мать – у нее были точь-в-точь такие же ярко-голубые глаза. Я невольно думал о том, что порой лишь нечто истинное и неотменимое – как смерть – способно сорвать с нас маску. Я, не отрываясь, смотрел на фото, пока не защипало глаза. Тогда я сморгнул слезы и отвернулся.

* * *

Во вторник вечером я впервые за сезон вышел на площадку – в матче против “Плантации”. Игра была в одни ворота – точнее, в одно кольцо: Ноах уже к середине заработал двадцать очков. К началу четвертого периода мы вели с перевесом почти в тридцать очков, после такого выпускать наш стартовый состав было попросту невежливо, и Рокки, смерив меня скептическим взглядом и еле слышно выругавшись, отправил на площадку меня. Я ликовал, хотя меня и смутило, что игроки основного состава, к которым присоединились Эдди и Синтия, чересчур бурно приветствовали мое появление. Оливер, явно укуренный, демонстративно уступал мне мяч, и в итоге я показал лучший результат за всю свою короткую, ничем не примечательную спортивную карьеру: восемь очков за четыре броска из семи. После финальной сирены Рокки неохотно позволил Ноаху отдать мне мяч.

Мать в тот вечер на матч не приехала (хотя терпеливо высидела несколько игр, когда я вообще не выходил на площадку), у нее в школе было родительское собрание. Отец, насколько я знаю, вообще понятия не имел про сегодняшнюю игру. Но куда больше меня расстроило, что София, посещавшая лишь важнейшие наши матчи – из-за отсутствия интереса к баскетболу и серьезной внеклассной нагрузки президента, – тоже не пришла, а я надеялся наконец хоть чуточку щегольнуть перед ней спортивной сноровкой.

Из помпезной послематчевой речи Рокки я узнал, что Ноах лидер не только по количеству очков и пасов, но и непревзойденный лидер “Коль Нешамы” по подборам. И его родители сегодня вечером намерены отметить это событие торжественным ужином. По такому случаю Амир предложил мне поехать домой с ним, его мамой и Оливером.

Миссис Самсон оказалась невысокой, с короткой стрижкой, крупными чертами лица и строгим взглядом. Говорила она с акцентом – то ли израильским, то ли колумбийским. Я вспомнил рассказ Оливера о ситуации в семействе Самсонов и невольно восхитился тем, как ей удалось вырастить Амира.

– И что это был за неловкий бросок? – спросила миссис Самсон Амира, едва мы выехали на шоссе.

Амир поднял глаза от телефона и бросил предостерегающий взгляд на Оливера в зеркало заднего вида.

– Ну, ма, чего ты начинаешь?

– Третья четверть – вы посмотрите на этого шмока! Estúpidamente![185] Проклятие твоему дому! – Она вильнула, огибая водителя, выехавшего из своей полосы. – В третьей четверти ты швырнул мяч не пойми кому.

– Зачем мы сейчас вообще об этом говорим? – спросил Амир. – Разве мы не выиграли с перевесом в миллион очков?

Она убрала правую руку с руля и замахнулась в направлении Амира.

– Думаешь, так твои предки спаслись от гонений? С таким вот отношением?

Оливер подался вперед:

– Позвольте, миссис Самсон, в защиту вашего сына я должен сказать…

– Даже не начинай, шовав[186]. – Теперь она шлепнула Оливера по руке. – Сиди молча, или я позвоню твоим родителям.

– Вы названиваете моим родителям лет так пятнадцать, – парировал Оливер. – Разве вы не заметили, что они перестали брать трубку?

Она взглянула на меня в зеркало заднего вида:

– Ари, не обращай внимания на этого loco[187], от него одни неприятности.

– Он держит меня в тонусе, – сказал я.

– Да ну? Я много слышала о замечательном новом друге. Как тебе школа?

– Отлично, – вежливо сказал я, – спасибо.

– Яфе меод[188]. А на следующий год?

– Ма, – вмешался Амир, хотя и не очень уверенно, – оставь его в покое.

– Поживем – увидим. – Я неловко поерзал и слегка содрогнулся от кондиционера. Я впервые вспотел в майке, в которой был на игре.

– Ты уже решил, куда будешь поступать?

– Нет, – ответил я.

– Он такой же заблудший, как я, миссис Самсон, – произнес Оливер.

– Второго такого заблудшего, как ты, Оливер, не встречалось за всю историю Зайон-Хиллса. Послушай, Амир, я говорила с сабой[189]. Мы считаем, надо поговорить с его другом, знакомым с редактором “а-Арец”…

– Ма, я ведь уже говорил тебе, что не закончил этот проект.

Миссис Самсон спохватилась, что едва не проехала на красный, и врезала по тормозам.

– А я говорила тебе закончить его! Я говорила, саба хочет пойти к этому своему другу, а его друг пойдет в МТИ…

Оливер достал телефон и принялся снимать видео, даже не удосуживаясь сдержать смех.

Мы подъехали к моему дому. Я выскочил из машины, у меня звенело в ушах, под мышкой я с гордостью держал баскетбольный мяч.

* * *

– Ну что, – сказала назавтра Кайла, распахнув дверь класса, волосы ее разлетались, – тебе удалось пережить этот чертов экзамен.

Я плюхнул учебник на парту.

– Опаздываешь.

Она уселась рядом со мной в пустом кабинете, достала обед – как всегда, греческий салат.

– С каких это пор ты следишь за временем?

– Виноват, – ответил я. – Но я целиком завишу от моего репетитора.

– Я тебя не виню, твой репетитор молодец. – Она откинулась на стуле, положила ноги на парту. На ней были стоптанные “конверсы” в желто-красных узорах и кляксах, она сама разрисовала кеды маркерами и краской. – Давай рассказывай, как все прошло.

– Нормально.

– Нормально? Не совсем то, что мечтает услышать репетитор.

– Не льсти себе, – парировал я, – к экзамену меня готовила не ты.

– Верно. Ты же решил платить этому маньяку. – Она ткнула вилкой в салат. – Но я все равно рада, что все прошло нормально, а не кошмарно.

– Ага. А ты когда сдаешь?

– Уже сдала.

– Кто бы сомневался. И наверняка отлично.

– Разумеется.

– Удивительная скромность, – сказал я. – Ну и замечательно. Куда будешь поступать?

Кайла пожала плечами, пережевывая латук.

– По крайней мере, не я один не определился.

Она рассмеялась, запустила в меня куском помидора.

– Я точно знаю, что делаю. Просто тебе не говорю.

Дверь распахнулась. Вошли Реми и София. Реми, увидев открывшуюся перед ней сцену, изумленно моргнула:

– Это еще что?

Я быстро выпрямился, точно меня застали за недозволенным.

– Привет.

– Извините, что помешали. – София чуть улыбнулась, приподняла бровь. – Я оставила тут папку после второго урока.

– Ничего страшного, – ответил я, – мы, э-э, занимаемся.

Реми подняла айфон и что-то сфотографировала – надеюсь, сделала селфи.

– Да ну?

– Ну да.

– И чем же? – Реми рассматривала снимок.

Кайла откашлялась:

– Геометрией.

Реми подбоченилась:

– Правда?

София взяла свою папку со стола:

– Посмотрите на него. Учишься, учишься, и все тебе мало, а, Гамлет?

– Я всего лишь… – Я побледнел.

– Именно. – София направилась к двери. – Всего вам самого лучшего.

– Иден. – Реми остановилась у порога.

– Что?

– У тебя на коленях кусок помидора.

* * *

– Рав Шимон Бар Иохай учил, что Бог послал Израилю три дара, и все они были получены через страдания. – Понедельник, дело к полудню, мы сидели на Гемаре, в классе стояла дремотная теплынь. Казалось, даже рабби Шварц боролся со сном. – Кто знает, что это за дары?

– Машины, деньги, особняки в Хэмптонсе? – предположил Донни.

– Жизнь, свобода, возможность получить высокий балл на экзамене? – сказал Ноах.

– Секс, наркотики, рок-н-ролл? – вставил Гэбриел.

Казалось, рабби Шварц не выдержит и расплачется.

– Вообще-то я ждал ответа “Тора, земля Израильская и грядущий мир”.

В дверь негромко постучали. Рабби Блум, прищурясь, сказал:

– Прошу прощения, рабби Шварц, что помешал вам, но мне нужны некоторые из ваших учеников.

Он вежливо указал на Эвана, Амира, Ноаха и меня. Мы молча последовали за ним, стараясь не встречаться глазами друг с другом. Мы не сделали ничего плохого – по крайней мере, я в этом не сомневался. Я боялся, что директор каким-то образом узнал о наших похождениях у меня дома. Впрочем, это казалось невероятным, хотя и тревожило.

В своем кабинете рабби Блум рассадил нас вокруг длинного стола, предложил чай. Согласился только Эван. Я, как ни странно, привык к заманчивому одиночеству наших тайных утренних встреч с директором, привык читать книги из его библиотеки, обсуждать поэзию, философию, политику, – встречи эти он прекратил несколько дней назад, заверив меня, что в ближайшем будущем мы непременно отыщем время и продолжим наши беседы. Во время этих встреч, переходя от Кьеркегора к Блейку и Аристотелю, я отыскал подлинного учителя, того ребе, которого у меня никогда не было в Бруклине. И мысль о том, что я вновь превращусь в молчаливого свидетеля, всегда уступающего Эвану и остальным, была невыносима.

Рабби Блум уселся во главе стола.

– На выходных мне пришла идея, и я хочу услышать, что об этом думает каждый из вас.

Дверь кабинета распахнулась без стука. Вошел Оливер, насвистывая, глаза за очками в роговой оправе смотрели проницательно.

– Мистер Беллоу. Рад, что вы смогли к нам присоединиться. – Рабби Блум жестом указал Оливеру на место возле меня. – Я как раз собирался объяснить, что этот год начался для меня с немалой проблемы. Я догадывался, что в выпускном классе вы почувствуете себя, так скажем, на свободе. – Он уставил взгляд на Эвана, тот даже не моргнул. – К величайшему сожалению, я оказался прав. И теперь я в затруднительном положении, поскольку вырисовывается закономерность. В каждом тревожном инциденте – взять хотя бы случившееся в резиденции Силверов или то, как школу забросали яйцами, не говоря уж обо всем остальном, – одни и те же действующие лица.

– Погодите, – перебил Амир, – мы же не все…

Рабби Блум поднял руку, требуя тишины:

– Никто не спорит, мистер Самсон, отдельные личности провоцируют активнее прочих. Но в этой же связи, пожалуй, никто не поспорит и с тем, что вы пятеро – характерные представители своих товарищей. Другие на моем месте – и более того, в этой самой школе – не потерпели бы столь тревожащего поведения. Многие, вычислив эту закономерность, немедленно пресекли бы ее в корне, так сказать.

Краем глаза я видел, что Эван совершенно спокоен, как будто эта речь обращена к кому-то другому.

– Если честно, колледж, – продолжал рабби Блум, – последнее, о чем мне хочется вам напоминать. – Я поморщился, сообразив, что из всех собравшихся – кроме Оливера, которому на учебу наплевать до такой степени, что можно не брать его в расчет, – лишь мне одному нельзя тешить себя мыслью, что я все равно поступлю в какой-нибудь крутой колледж. Рабби Блум, точно прочитав мои мысли, обратился ко мне: – Мы с мистером Иденом встречались от случая к случаю. Не знаю, в курсе ли вы.

Амир нахмурился:

– Правда?

– Да. – Эван улыбнулся. – Разумеется, мы это заметили.

– И наши встречи вызвали у вас любопытство, мистер Старк?

– Не-а. Я отлично знаю, что вы делаете.

Рабби Блум погладил край стола.

– У вашего друга пытливый ум, наверняка вам это известно. Я давал ему новые знания.

– Новые знания? – ужаснулся Амир.

– Не беспокойтесь, мистер Самсон, это факультативные занятия. Но теперь я хочу распространить это приглашение на всех вас.

Я почесал подбородок, сообразив, почему рабби Блум внезапно отменил наши встречи.

Ноах залпом выпил красный “Гаторейд”.

– Какое приглашение?

– Присоединиться к нам. Вы все восприимчивые мыслители, бесспорно, наши лучшие…

Амир взглянул на Оливера и хохотнул. Оливер в ответ показал ему средний палец.

– Если бы это приглашение действительно распространялось на лучших мыслителей, – произнес Амир, – надо было позвать первую пятерку, а не этот… дивный комплект.

– Что за человек. – Оливер вздохнул. – Вечно печется о своем месте в иерархии. Вы когда-нибудь видели того, кто настолько гордился бы вторым местом?

– Меня всего лишь удивило, что ни Софию, ни Дэвиса…

Рабби Блум закинул ногу на ногу.

– Вы желаете включить и мистера Дэвиса? Я полагал, вы предпочтете исключить его.

Амир не нашелся что ответить. Оливер фыркнул.

– Так в чем дело-то? – спросил Ноах. – Это, в общем, что-то типа книжного клуба?

– В некотором роде, мистер Харрис, – согласился рабби Блум. – Назовем это книжным клубом, который уделяет особое внимание насущным жизненным вопросам, маскируется под инновационную дисциплину и создан с учетом вас пятерых.

Оливер пошевелился, собираясь встать.

– Ага, но нет, спасибо, рав. Это очень великодушно с вашей стороны и все такое, но чтения у меня и так выше крыши.

– Я преподаю довольно давно, джентльмены, дольше, чем готов признать. И как профессионал считаю вас самой непочтительной компанией, с какой мне доводилось сталкиваться.

Ноах рассмеялся. Амир огорчился.

– Ой, всё, – ответил Оливер. – Вы вгоняете нас в краску.

– Однако подозреваю, что непочтительность ваша столько же связана с сомнениями, скажем так, сколько и с личным несчастьем. – Рабби Блум снял очки, протер линзы. Я обвел глазами наш круг. Эван, потупясь, едва заметно кивнул, точно все это время терпеливо ждал, когда же наконец директор выскажет эту мысль. – Так что смейтесь на свой страх и риск. Разумеется, вы вольны сами принять решение. Но предупреждаю: если вы откажетесь участвовать, в случае очередных проступков я вынужден буду прибегнуть к более традиционным дисциплинарным методам.

Эван улыбнулся:

– Как ответили наши прародители, когда Господь занес над их головами Синай и угрозой вынудил принять Тору?[190] “Наасе ве-нишма”[191].

– А как же другие уроки? – спросил Амир. – Как нам наверстывать пропущенное?

– Вам не придется ничего наверстывать, – заверил его рабби Блум, – если ваш интерес окажется достаточно серьезным.

– Итак, – подытожил Эван, – просто чтобы убедиться, что мы все поняли: вы действительно верите, что покажете нам какие-то великие книги и мы исправимся, словно по волшебству?

– Именно так, мистер Старк. Я действительно верю, что вы исправитесь.

Эван встал и протянул руку рабби Блуму:

– Когда начинаем?

* * *

Пожалуй, самым громким событием ноября стал день рождения Реми Уайт. Последние несколько лет, пояснил Ноах, Уайты арендовали самые модные ночные клубы Майами, куда иначе попасть практически невозможно, и устраивали шикарный праздник: официанты, фотографы, танцовщицы в клетках, знаменитости второго ряда, с которыми работал отец Реми.

– В общем, на всю катушку, – заключил Ноах. – Скульптуры изо льда, диджеи, бесплатный бар.

Приглашения разослали по почте – тяжелые кремовые листы бумаги с просьбой обязательно ответить, – и как я ни караулил, не успел перехватить письмо, мать сама достала его из почтового ящика.

– Что это? – Мать держала в руках огромный розово-золотистый конверт, на котором изящным каллиграфическим почерком были выведены инициалы Реми. – Чья-то бар-мицва?

– Это мне, спасибо. – Я попытался вырвать у нее приглашение.

Она открыла конверт.

– Восемнадцатилетие Реми Александры Уайт, празднование состоится в “Эйфории” в Майами? Что еще за “Эйфория”?

Я пожал плечами.

– Звучит… дешево.

– Дешево? Да это самый престижный клуб Майами.

– Ты же вроде не знаешь, что это?

– Я, э-э, слышал о нем.

Мать рассматривала приглашение.

– Кто из них Реми?

Я вспомнил, как Реми блевала на этот самый пол, на котором сейчас стояли мы с мамой.

– Ты ее не знаешь, – ответил я.

– Кто ее родители?

– Не знаю. Ее отец какая-то важная шишка.

– А, точно. Кажется, Синтия упоминала о них.

– Ага. Вроде должно быть весело.

Мать колебалась: материнские инстинкты наскоро оценивали возможность того, что ее сын пойдет на вечеринку по случаю дня рождения в ночной клуб в Майами.

– Пожалуй, мне следует обсудить это с абой.

Я попытался изобразить спокойное безразличие.

– Не понимаю, о чем тут говорить.

Она ничего не сказала. Еще раз перечитала приглашение.

– Аба считает ненужным все, кроме Гемары. – Я гнул свое.

Мама подняла глаза от приглашения и посмотрела на меня с несвойственным ей раздражением.

– Ари. Не смейся над ним.

– Я не смеюсь.

– Тогда о чем ты говоришь?

– Я говорю о том, – после неловкой паузы ответил я, – что он жалеет об отъезде из Бруклина. Он не хочет другой жизни, и ты знаешь это лучше меня.

Мама обвела взглядом гостиную, стараясь не встречаться глазами со мной. Посмотрела на наши полки с сефарим[192]. На семейные фотографии в рамках. На диваны, пыльные абажуры, ненужные шаббатние ботинки, разнообразные книги по самопомощи, которые она обожала, на брошенные очки для чтения, одинокий вязаный кардиган в ромбах. Она устало глядела на все эти вещи, в сумме образующие семью.

– Има, тебе ведь нравится здесь? – Я специально задел ее за живое.

– Ну конечно, мне нравится здесь…

– А знаешь почему?

Она нахмурилась:

– Скажи мне, Арье, раз уж ты все понимаешь.

У меня в кармане зажужжал телефон. Мы оба притворились, будто не слышим.

– Потому что мы не такие, как он, мы другой породы. Мы приспосабливаемся. Мы стараемся разобраться, что тут и как. А он… в нем нет того, что есть в нас.

В ее глазах мелькнул испуг признания, но тут же растворился в пустоте.

– Я не думал…

– Ты совершенно прав. Я действительно хотела совсем другого, – перебила мать. – Я хотела, чтобы ты начал наконец стараться в классе. Я хотела, чтобы у тебя появились друзья, с которыми тебе не противно общаться. Я хотела, чтобы ты, хас ве шалом[193], в кои-то веки позволил себе невинные развлечения. Я хотела, чтобы ты влюбился. Я хотела, чтобы ты понял, что за стенами бейт-мидраша – целый большой мир. И знаешь что? Как твоя мать, я хотела, чтобы ты стал хоть на каплю счастливее. (Тут я вспыхнул, сам не знаю почему, точно мать разгласила секрет, существование которого мы прежде не признавали.) Не забывай, что я приняла жизнь абы, я не родилась в этой среде, так что да, может, это сложно и необычно, может, я до сих пор скучаю по некоторым вещам. По вещам, которых желаю своему сыну. Но если за это придется расплачиваться тем, что мой единственный ребенок откажется от чего-то важного в себе? Я никогда этого не захочу.

Сказав это, мать протянула мне приглашение и вышла из комнаты.

* * *

Начали мы с Лукреция.

– Эпикур верил: в том, что мы несчастны, виноваты боги. – Рабби Блум говорил негромко, не так, как обычно на уроках, он словно возвращался в жизнь до “Коль Нешамы”. Мы с экземплярами De Rerum Natura[194] сидели за его длинным столом. – Мы, люди, по природе противимся божественному. Что Эпикур называл причиной нашего сопротивления?

– Страх, – ответил я. – Мы страшимся гнева Господня.

Рабби Блум кивнул.

– И можно ли нас винить? Мы страдаем от неудач, несчастий, потерь: всё в Божьих руках. Разве бояться не естественно? Отсюда следует цель Эпикура: убрать страх и тем самым избавить человечество от несчастья. Чтобы это сделать, чтобы убедить нас, что нам больше не нужно бояться Бога, он ставит себе задачу – доказать, что божество совершенно безразлично к нашим грехам и добродетелям. И как он это доказывает, мистер Самсон?

– С помощью атомизма, – ответил Амир.

– Под которым он подразумевает…

– …что вселенная, какой мы ее знаем, – вмешался Эван, не дав Амиру сказать, – материализм, наши чувства, все осязаемое не имеет отношения к Богу.

– Именно. (Непривычно было наблюдать, что рабби Блум и Эван общаются не как противники, а как учитель и ученик. Наверное, подумал я, до смерти матери Эвана это было нормой.) Наш мир возник из смеси элементарных частиц, а не по воле Бога. Так утверждал Эпикур, и здесь в дело вступает Лукреций, дабы сделать эту мысль – что мы существуем в силу естественных законов, не связанных с вмешательством высших сущностей, – достаточно привлекательной, чтобы облегчить наше непомерное несчастье. Иными словами, его цель – освободить нас.

Эван покусывал ручку:

– Но разве в этом он не ошибся?

Амир фыркнул:

– Ты и с Лукрецием поспорил бы.

– Я серьезно, – не сдавался Эван. – Признать, что мы страшимся Бога, решить освободить нас от Него – тут все верно. Это он правильно догадался.

– Спасибо, что одобрил, – пробормотал Амир.

Рабби Блум отхлебнул чай.

– Так что же вас смущает, мистер Старк?

– Мы не можем освободиться, убрав Бога, – пояснил Эван. – Не получится.

– Но почему? – спросил я. – Если бы кто-то действительно верил, что Бог не играет роли в нашем развитии…

– Неважно, принимал Бог участие в сотворении мира или не принимал. – Эван вынул ручку изо рта и принялся что-то неразборчиво царапать в тетради, я вытянул шею, пытаясь прочесть поверх его плеча, но сумел разобрать лишь разрозненные фразы. НЕОБХОДИМО ВИДЕТЬ. НЕ ЗАМЕЧАТЬ/МЕСТЬ > НЕЭФФЕКТИВНО. Я заметил, что Ноах тоже силится их прочесть. – Как только вы признаете хотя бы второстепенное присутствие некоего проявления божества, что бы это ни значило, стараться не замечать его – бесполезно. Все равно как зажмуриться, чтобы мир исчез, и надеяться, что это сработает и мир действительно растает.

– Тогда, полагаю, вы осознаёте альтернативу, мистер Старк, – сказал рабби Блум.

– Еще бы, – ответил Эван. – Обратиться к Богу, а не отворачиваться от Него. Но для этого, разумеется, сперва нужно искренне поверить.

– В общем, да, – согласился рабби Блум, – мне кажется, это очень важно.

Эван пожевал ручку.

– Тогда позвольте задать вам вопрос, рабби. Доводилось ли вам сомневаться в Боге?

Рабби Блум не моргнул.

– Как всякому мыслящему человеку.

– Вы понимаете, о чем я спрашиваю. Разве эти сомнения не подталкивали вас сдаться? Вы обдумываете закравшиеся в душу подозрения или стараетесь их не замечать?

Рабби Блум молча помешивал чай пластмассовой ложечкой, потом закрыл лежащую перед ним книгу.

– Если вы не против, я отвечу притчей.

– Наконец-то. – Оливер хлопнул Ноаха по спине. – С притчами проще.

Рабби Блум отодвинул чашку.

– Что вам известно о Пардесе, джентльмены?

Амир нахмурился:

– О Пардесе? То есть методе изучения Торы?

– Еще это миф, – добавил я. – Из Гемары.

– И что вы помните об этом мифе, мистер Иден?

Я вспомнил мишмар с рабби Херенштейном в четвертом классе – его шиур на эту тему, ныне туманный в анналах моей памяти, растрогал Шимона до слез.

– Что он неутешителен.

Рабби Блум ослабил галстук.

– Как справедливо заметил мистер Самсон, слово “пардес” – акроним. Пшат – поверхностный уровень. Ремез – аллегорический смысл, скрывающийся за смыслом буквальным. Драш – истолкование в духе мидраша[195]. И наконец, сод, истолкование эзотерическое, даруемое в откровении. Вместе они составляют четыре измерения познания.

– Что-то пока не очень похоже на притчу, – заметил Ноах.

– А притча, – продолжал рабби Блум, – вот какая. Четверо вошли в Пардес, райский сад познания Торы. Одни утверждают, что это абсолютная аллегория: рабби постигли четыре уровня знания и раскрыли величайшие секреты Торы. Другие, подобно Раши, считают, что четверо величайших святых в буквальном смысле отправились в путешествие.

– Это, похоже, важная штука, – заметил Оливер. – Я восемнадцать лет провел в еврейской школе, почему я впервые слышу об этом только сейчас?

Рабби Блум откашлялся.

– Первым вошел Шимон Бен-Азай, опытный судья, настолько преданный изучению Торы, что пренебрегал материальным миром, даже не захотел жениться. В Пардесе он узрел величайшие тайны, но не сумел вынести откровения высшего мира. Шимон Бен-Азай взглянул на Бога и умер.

Следующим вошел Шимон Бен-Зома, знаток Галахи, автор многих принципов, которыми мы пользуемся и поныне. Бен-Зома зациклился на первой главе Берешит. Он не мог думать ни о чем, кроме сотворения мира; его обвинили в том, что он вышел за пределы дозволенного познания. Увиденное причинило ему сильные страдания, он вышел из сада умалишенным.

– Что ж, может, это и справедливая цена, – негромко сказал Эван, – за возможность узнать тайны Бога.

– Третьим был Элиша бен Абуя, которого впоследствии прозвали Ахер – “иной”. Ахер – одна из самых загадочных фигур в нашей традиции и, пожалуй, самая недопонятая. О его молодости и профессиональном пути известно мало, однако мы знаем, что он питал слабость к учению. Видите ли, Ахер обожал земные вещи, все, что было для него под запретом, – лошадей, вино, архитектуру, – но больше всего – греческую философию, настолько, что тайком, под одеждой проносил в бейт-мидраш недозволенную литературу. И когда Ахер вошел в сад, он от всего отказался и вышел еретиком – уничтожил растения райского сада, как говорит нам Гемара. Большинство истолковывают это в том смысле, что он не только отказался от веры, но и взбунтовался, отвлек юношей от Торы.

Последним, конечно же, был рабби Акива, Рош ла-Хахамим, глава мудрецов, простой пастух, обретший величие через упорное изучение Торы. О нем в притче говорится с особенной теплотой. О жизни его вы знаете, это проходят все дети в ешиве. Рабби Акива, как и его спутники, узрел Бога, однако выжил и вышел невредимым. Итак, из четверых вошедших в сад – все они были вождями своего времени, все они были великими святыми – лишь один вышел неприкосновенным.

Повисло молчание.

– Вау, – наконец произнес Ноах и выпрямился на стуле, – мощная притча.

Эван что-то лихорадочно записывал.

– Что же такое узрел Ахер, отчего утратил веру? – спросил я.

– В Гемаре, – ответил рабби Блум, – сказано, что он узрел Метатрона…

Ноах поднял руку:

– Погодите, а кто такой Метатрон? Божий робот?

– Архангел, – ответил Амир, – небесный писец, который записывает все людские деяния.

– Надеюсь, не все. – Оливер ткнул Амира локтем под ребра.

– Разве этим не Бог занимается? – спросил Ноах. – Записывает наши деяния, кто будет жить, кто умрет, кто получит подарок на Рождество?

– Если не занят, – ответил Оливер, – или не прилег поспать днем.

Рабби Блум потер левый висок.

– Мистер Беллоу, проявите хоть каплю уважения.

– Извините, извините. – Оливер примирительно поднял руки. – Если уж на то пошло, это исключительно заслуженный сон.

– В общем, – продолжал рабби Блум, покачав головой, – Ахер узрел сидящего Метатрона, притом что сидеть на небесах позволено одному лишь Богу. Если Метатрон сидит, заключил Ахер, быть может, существует два бога. За это ему влепили шестьдесят огненных плетей и стерли все его заслуги.

– Ого, – удивился Ноах, – а это не слишком?

Амир почесал веки.

– Ага, неужели стерли вообще всё? А как же божественная справедливость?

В улыбке рабби Блума жалость мешалась с восторгом.

– И каковы же, скажите на милость, принципы божественной справедливости?

– Не знаю… может, объективность? – предположил Амир.

– Воздаяние. – Оливер запустил в Амира бумажным мячиком.

– Милость, – сказал Ноах.

– Великодушие, – вставил я.

– Возмездие, – произнес Эван.

Рабби Блум теребил корешок книги, с треском открывал переднюю и заднюю обложки, потом закрывал.

– Небесный голос объявил, что всем людям позволено покаяться – кроме Ахера. Боюсь, это и была божественная справедливость.

Я оттянул воротник.

– Просто за то, что он усомнился?

Рабби Блум подошел к книжному шкафу, порылся в нем, достал “Кузари”[196] и вернулся за стол. “…А третий потерял веру в действие (исполнение заповедей), – прочел он, отыскав страницу, – оттого что погрузился в сферу разума, и сказал: все эти действия – лишь орудия, с помощью которых достигается эта духовная сфера, но раз я достиг ее, мне уже не нужно заботиться о действиях, предписываемых Торой”[197].

– Совсем как Ницше, – заметил Эван.

Я даже не взглянул на него. И рабби Блум тоже. Эван моргнул и снова заговорил:

– Окей, тогда спрошу я. Почему рабби Акива? Чем он так отличается от прочих, что узрел Бога и вышел невредимым?

Рабби Блум постучал костяшками пальцев по столу.

– К сожалению, мистер Старк, Гемара об этом умалчивает.

Эван молча отложил ручку и перечитал записанное.

– Тогда ответ нам должны дать вы. Что сделал Акива, чтобы выжить?

Рабби Блум подался вперед и впился взглядом в Эвана:

– Я прочел вам это не просто так. – Рабби снял очки, чуть прищемив кожу на висках. – Эта притча учит нас двум вещам. Во-первых, напоминает, что даже если мы вынуждены иметь дело с более скучной стороной традиционного выражения религиозных обрядов, даже если мы не горим желанием посещать миньян, соблюдать шаббат или разделять мясное и молочное, высшие сферы все равно существуют. То есть нельзя терять из виду высший смысл. Однако притча преподносит нам и другой, не менее важный урок: не следует слишком рьяно стремиться проникнуть в эти высшие сферы. Нельзя отказываться от менее значимых, но тем не менее жизненно необходимых частей иудаизма в пользу мифов о сверхъестественном, потому что без наших повседневных обрядов, обычаев и структур, без непреходящей любви к Хашему и ощущения связи с Ним нам остаются лишь слепые видения.

Эван, чуть помолчав, захлопнул Лукреция. Рабби Блум ничего не сказал, и Эван поднялся из-за стола:

– Вы не ответили на мой вопрос и сами это знаете.

– Да? – Рабби Блум не остановил уходящего Эвана. – Разве?

* * *

В итоге мать так и не сообщила отцу о вечеринке Реми. Вечером того дня я сказал отцу, что у меня сегодня игра. Он равнодушно кивнул и вновь уткнулся в Гемару, не заметив, как мать сунула мне мелочь на расходы; я счел это жестом примирения. По такому случаю я облачился в свой единственный костюм – темно-синий, поношенный, из-за чего я стеснялся, – по требованию Ноаха, настоятельно попросившего меня не одеваться как обычно.

“Эйфория” располагалась в лобби отеля – сплошь мрамор, блеск, белизна. Клубы дыма, зеркальные потолки, красный мех на диванах, серебристые сцены для танцовщиц, стены покрыты лаком цвета “золотистый металлик”, столы украшены сверкающей красной тканью, в центре зала тянется стеклянная барная стойка. Пригласили только половину нашей параллели – “Это вечеринка для избранных, – сказал Оливер, потягивая третий коктейль, – отсюда напрашивается вопрос: ты-то как здесь оказался?” – и массу незнакомого мне народа: француженок, с которыми Реми сдружилась во время летних каникул на Лазурном Берегу, богатеньких кузин с фамильным вздернутым носиком, бывшего третьеразрядного запасного игрока “Лейкерс”[198].

Вечер начался прилично, с вереницы стретч-лимузинов, забравших нас с места сбора – от дома Ребекки, но довольно быстро превратился в пьянку. Бармены под влиянием щедрости мистера Уайта не интересовались нашим возрастом, шампанское лилось рекой, как и экзотические коктейли, названий которых я никогда не слышал: “Молитва девы”, “Буравчик”, “Французский 75”. Вскоре оглушительно загремела музыка, но я остался один, кивал в такт, потягивал “Олд фэшн”.

Рядом со мной материализовалась Николь в синем платье без рукавов.

– Всегда в стороне, да?

– Ага, но ты, наверное, уже поняла, – я смотрел, как Ноах танцует с Ребеккой, – что Реми пригласила меня в качестве души компании.

– Вау, поздравляю. Это, наверное, для тебя огромный прорыв.

– Я тоже так думаю, – ответил я.

– Что-что?

– Я сказал, что тоже так думаю, – повторил я, перекрикивая музыку.

– А. – Она вежливо улыбнулась. – Ясно.

Мимо нас пробирались гости, борясь за доступ к танцполу. Мы оставались на месте, силясь придать своим лицам непринужденное – так мы надеялись – выражение.

– Я бы пригласил тебя танцевать, – сказал я наконец, пытаясь побороть неловкость, – но я толком не знаю как.

– Как приглашать или как танцевать?

– Одно другого не исключает.

Николь протянула мне руку:

– Я разрешаю тебе вытащить меня на танцпол.

– И ты не расстроишься, если я выставлю нас на посмешище?

– Рискуешь ты, а не я. – Она взяла мой бокал, допила и отдала проходившему мимо официанту. – Идем, – она направила меня в хаос, – представь, что это хора.

Я позволил ей вести меня, стараясь не обращать внимания, как Амир непринужденно кружит Лили. Я попытался было ему подражать, хоть и понимал, что не стоит этого делать, и нечаянно ударил Николь локтем по ребрам.

– Извини. Я сказал тебе правду, я действительно не умею танцевать.

– Да уж вижу. – Николь явно не нравилось, как неловко, еле касаясь, я держал ее за талию. – Вот бы кто поучил тебя двигаться как нормальный человек.

Я поменял позицию.

– Так лучше?

– Нет.

– Прекрасно.

Кто-то – видимо, Донни – толкнул меня в спину, и я впечатался в грудь Николь. Она вспыхнула.

– Какой же ты дикарь.

– Послушай, Николь, – произнес я, решив, что ситуация располагает, – нам с тобой как-то не удавалось поговорить о…

Она покачала головой:

– Нет. Я не желаю это обсуждать.

– Но я так и не извинился…

– За что?

– Не знаю. Мне просто казалось странным, что мы делаем вид, будто ничего не было.

Николь поморщилась.

– Иден?

– Что?

– Теперь ты слишком сильно в меня вцепился.

– Черт, извини.

Она убрала руки с моих плеч.

– Это правда, что ты с ней мутишь?

Я замер. Чей-то острый каблук вонзился в большой палец моей ноги.

– Что?

– С этой лохматой тихоней. Катей.

– Ее зовут Кайла. – Я пошевелил ступней, чувствуя, как на ней наливается синяк.

– Говорят, вас видели вместе в классе во время обеда. – Она отстранилась. – Она сегодня здесь?

– Нет, я не видел ее, но…

Краем глаза я наконец заметил Софию: облегающее черное платье, выпрямленные волосы рассыпались по плечам, в ушах серьги на длинных золотых цепочках, подведенные глаза кажутся темными и блестят. Она стояла в сторонке, разговаривала с Эваном, он был в смокинге с красной бабочкой. Кровь застыла у меня в жилах.

Николь завертела головой:

– На кого ты глазеешь?

Огни в зале замигали зелеными вспышками, и я не видел, что делают Эван с Софией. Кричат? Смеются?

– На Софию.

– Софию Винтер?

– Именно. – Меня немного задело, что Николь явно считает мой интерес к Софии до нелепости неразумным.

Она негромко захихикала.

– Иден.

– Что?

– По-моему, ты не в ее вкусе. – И опять хихикнула.

– А кто в ее вкусе?

Она пожала плечами:

– Раньше был Эван. Да и сейчас, судя по всему, тоже.

Музыка смолкла. Диджей объявил, что сейчас будет сюрприз, фильм в честь Реми, и Николь, улучив момент, улизнула. С потолка спустился экран, большой, как в кинотеатре, на нем появился коллаж с изображениями Реми разных лет: новорожденной, лет двух или трех, возле Эйфелевой башни, маленькой цветочницы на чьей-то свадьбе, подростка в слитном купальнике. Через несколько минут самоупоенное видео кончилось, мы послушно похлопали Реми – модное черное обтягивающее платье, светло-вишневая помада, изысканные белокурые локоны, длинная нитка жемчуга. Реми с отцом – осанистый, высокий, до смешного точеное лицо – станцевали под “Как ты красива сегодня” Синатры, после чего взрослые потянулись к выходу. Снова начались танцы, диджей призывал нас “зажигать”, я схватил два бокала и поискал глазами Софию. Через несколько щекочущих нервы минут я заметил ее в глубине зала и пробрался к ней.

Она была одна. Эта часть была огорожена фиолетовыми канатами. Я сел рядом с ней, протянул ей бокал. Из-за пульсирующих зеленых огней казалось, будто мы движемся в замедленной съемке.

– Считаешь себя вип-персоной? – спросил я.

– А ты меня нет?

Как выглядит желание? Глядя на ее лицо, я думал не о желании, а о потребности. Вот как бывает, сказал я себе, когда избавишься от старой жизни и начинаешь новую.

– Я бы сказал, ты самая важная персона как минимум в этом зале. Так что да.

– Ты меня серьезно переоцениваешь, Гамлет.

– У тебя все в порядке?

Веселый и дерзкий взгляд. Она поднесла бокал к губам и сделала крошечный глоток.

– Не беспокойся за меня, не порти себе вечер.

– Я просто… я видел тебя с Эваном. – Кайф от коктейля усилился, и музыка, гремевшая в моих ушах, превратилась в сплошной гул. – Вот и хотел убедиться, что у тебя все окей.

София прикусила нижнюю губу, провела пальцем по краю бокала.

– Почему ты смотрел на меня?

Я вспыхнул.

– Ничего не мог с собой поделать.

На этот раз она сделала большой глоток. Потом облизнула губы.

– И давно с тобой это?

– С того самого дня, как я впервые увидел тебя в бассейне у Ноаха.

Сила энтропии: музыка, стробоскопы, тела на танцполе. София в купальнике, за роялем, под деревом, в лучах солнца у океана. Все это были крепкие напитки. Мне отчаянно хотелось взять ее за руку. А потом с танцпола в наш уголок ворвались двое.

– Черт. – Растрепанная Реми и Эван, бабочка висит на плече. – Я не знала, что вы здесь, – добавила Реми, перекрикивая музыку.

Эван потный, с тусклым взглядом. Он резко кивнул Софии, меня же проигнорировал вовсе.

– Извини. – Эван положил руку Реми на спину и повел ее прочь. – Мы не хотели помешать.

– Можно у тебя кое-что спросить? – произнес я, когда они ушли. София смотрела в свой бокал.

– Что?

– Что у вас произошло?

София на миг прищурилась, и я тут же пожалел, что вообще открыл рот. А потом она встала, одернула платье, протянула мне руку:

– Мы танцуем или нет?

Я смущенно взял ее за руку, остро ощущая, как сердце колотится о ребра. Мы допили коктейли и, точно в бреду, направились на танцпол, толпа расступалась при виде парня из Бруклина рука об руку с Софией Винтер в безупречном наряде. Я обнимал ее, упивался искристой ванилью, чувствовал мягкие изгибы ее тела, кружащегося в рассеянном свете.

* * *

Мы босиком шагали к пляжу за отелем. Она отдала мне свои черные туфли на каблуках.

– Сюда. – София выбрала пустующий шезлонг у самого прибоя. Легкие волны лизали наши ноги. Приближался прилив.

Мы молча растянулись в шезлонге лицом к океану, она положила голову мне на грудь. На рубашке моей расплывались влажные пятна. Я смотрел на ее макушку, потрясенный ее слезами и степенью нашей близости.

– Что с тобой?

– Ты когда-нибудь совершал ужасные ошибки?

Она была так близко, так прижималась ко мне, что у меня заболело в груди. Годы моего одиночества явились мне в образе длинного коридора, дверь за дверью, анфилады пустых комнат привели меня к этой ночи.

– Я в жизни не совершил ничего хоть сколько-нибудь важного.

– Ари, – хрипло, прерывисто проговорила она, – что со мной не так?

– Что с тобой не так? Все так, честное слово. Да ладно тебе, София, ты талантливая, проницательная, ты такая потрясающая, что сердце замирает. Ты меня пугаешь, ты сама страсть, если честно, ты для меня просто… не знаю, как с другой планеты, я никогда не встречал никого похожего на тебя. И да, признаюсь: еще ты красивая. – Я заставил себя на миг посмотреть на океан. Стоило мне произнести эти слова, как они перевернули то, что развивалось между нами. Она показала мне свою слабость, я в ответ показал свою. – По сравнению с тобой все пустое.

– Красота ничего не значит. – Она привстала, пьяно наклонилась вперед. – Моя красота ничего не значит. – Она была так близко, что я чувствовал ее дыхание. Она поцеловала меня нежно, спокойно и вновь легла ко мне на грудь. Я сидел как в ступоре, боясь пошевелиться, и гладил ее по волосам.

* * *

ECCE DEUS FORTIOR ME, qui veniens dominabitur mihi. Так сказал себе Данте, совсем юный, когда впервые увидал Беатриче. Вот пришел бог сильнее меня, дабы повелевать мною[199]. Heu miser, quia frequenter impeditus ero deinceps – о, я несчастный, ибо отныне часто буду встречать препятствия![200]

Я решил никому ничего не рассказывать, даже Ноаху. Хранить эту тайну было все равно что прятать украденное произведение искусства. Мне принадлежала красота, видеть которую мог только я; великолепие этого потаенного образа осветило темнейшие уголки моей жизни, но показать его я не мог никому. Я поцеловал самую замечательную личность, какую мне доводилось встречать, и никто об этом не знал. Я все время со страхом ждал, когда же София, от унижения бледная как смерть, объявит, что случившееся было колоссальной пьяной ошибкой.

В понедельник я пришел на биологию пораньше и увидел, что она уже сидит за партой.

Я не общался с ней все выходные, а позвонить или написать самому у меня не хватило духа. Я застыл, исследуя руками глубину собственных карманов, наконец набрался смелости и сказал:

– Привет.

– Ари! – весело прощебетала она. – Я хочу извиниться.

Оглушительный шум ликования в ушах.

– Извиниться?

– Я понимаю, что вела себя как дура. – Она зарделась, искривила губы в улыбке. – Честное слово, я не всегда такая, не знаю, унылая. Просто слишком много выпила, вот и все.

Отчаянное, физическое желание. Я еле удержался, чтобы не отшвырнуть учебники и не заключить Софию в объятия.

– По-моему, ты и захочешь, не сможешь вести себя как дура.

– Правда? А как тогда назвать эти слезы?

Я улыбнулся.

– Естественным следствием того, что ты очутилась со мной на пляже.

– Ты очень добрый. И слишком самокритичный. Я лишь хочу сказать, то, что было между нами, – самый светлый момент вечеринки.

Сколько еще раз в жизни, подумал я, мне суждено испытать такое абсолютное счастье?

– Правда?

– Ари, – она робко улыбнулась, – я серьезно.

– То есть если бы я, скажем, надумал позвать тебя на свидание, – произнес я, чувствуя мощный прилив адреналина, – чисто теоретически ты могла бы согласиться?

Ровно в этот момент в класс влетела доктор Флауэрс, плюхнула сумку на стол, и на ламинированный пол случайно выпала пачка “Мальборо”.

– Заканчивайте разговоры, потому что сегодня мы исследуем замечательный мир генной терапии.

Я замолчал, сел за свою парту, открыл тетрадь. Мы с Софией переглянулись, сдерживая смех. Впервые за весь год я наслаждался каждой минутой биологии, хрипами доктора Флауэрс и прочим.

* * *

Субботним вечером на той неделе мы ходили в кино на какой-то крупнобюджетный триллер про супергероев. У меня ушел целый час, чтобы побриться, решить, какая рубашка лучше подходит к моим новым обтягивающим джинсам, побрызгаться одеколоном – ровно столько, сколько нужно – и попытаться укротить волосы. (Ноах, которому Ребекка явно рассказала о моих планах на вечер, занес мне новое средство и, подмигивая, подробно объяснил, как уложить волосы назад – но так, чтобы они при этом выглядели искусно растрепанными. Белокурые волнистые пряди до плеч, выяснил я, подчиняются силе тяжести куда охотнее моей спутанной копны.)

Проходящая мимо моей комнаты мать замедлила шаг и спросила с гордой шутливой улыбкой:

– И кто эта счастливица?

– При чем тут это? – Я уставился на себя в зеркало, стараясь не встречаться с ней взглядом, и побрызгался “Кридом”. Я был столь неотразимо презентабелен, что не сразу узнал себя.

Мать не двинулась с места.

– Ой, да ладно. Я никогда не видела, чтобы ты собирался так… тщательно. Единственный логичный вывод – есть некая девушка.

– Я просто иду гулять. – Я поменял рубашку – надел голубую оксфордскую, которая Оливеру надоела, и он пожертвовал ее в то, что добродушно назвал “резервным фондом для модных нужд Ари Идена, да хранит Хашем его душу”.

– Окей, поняла. Ладно, хорошо тебе погулять. Это останется между нами.

После фильма – два часа взглядов украдкой на Софию, она опять была с распущенными волосами и время от времени тоже посматривала на меня – мы пошли в пиццерию.

– Ну что, – София откусила кусок пиццы с грибами, и тонкие нити сыра прилипли к ее подбородку, – похоже, я победила.

Я протянул ей салфетку. София шлепнула меня по руке.

– Победила в чем?

– Разве это не первое твое свидание?

Я отпил кока-колы.

– Незачем мне об этом напоминать.

– Я не смеюсь, просто спрашиваю.

– Окей, признаюсь, – сказал я и потянулся к картошке, – я ожидал, что будет труднее.

– Как приятно. Я прекрасная учительница, да? Может, ты даже признаешь, что я так же талантлива, как другая твоя учительница?

Я закашлялся: кока-кола попала не в то горло.

– Ты о Кайле? Между нами ничего нет. Она подтягивает меня по математике.

– Отравление в шутку[201], – откликнулась София. – Я пошутила.

– Если уж на то пошло, – ответил я, – должен признаться, что я тоже рад. В смысле, что ты первая, с кем я пошел на свидание.

– Рад? Ты должен быть вне себя от счастья. – Неопределенная улыбка, сопровождающаяся приступом сомнения. – Можно задать тебе сложный вопрос?

– Какой же?

– Кто-нибудь знает?

– О чем?

– Ты никому не сказал?

– О… нас?

Она кивнула.

– Нет.

– Даже Ноаху? Или Амиру, или Оливеру, или…

– Никому. – Обиженное молчание. – А ты?

– Разве что намекнула Ребекке, – сказала она, – а так никому.

Я поймал себя на том, что надеюсь: это ложь.

– Ты ведь не очень меня стесняешься? – спросил я как бы полушутя.

– Сгораю от стыда. – Она вновь весело улыбнулась. Я уставился на ее нижнюю губу. – Посмотри на себя. Вон как подготовился. Они приодели тебя ради меня?

Я коснулся своих волос:

– Перестарался, да?

– Нет, ты милый. Ты, похоже, даже не догадываешься, какой ты красивый.

– Это уж точно.

– Если бы ты только видел, как люди на тебя смотрят.

– Знаю я, как люди на меня смотрят. Обычно в этом нет ничего лестного для меня.

София положила руку мне на спину. Сквозь тонкую ткань рубашки Оливера я чувствовал контуры каждого ее пальца.

– Мой невнимательный бруклинский мальчик.

Мы расплатились, поехали домой. Она жила неподалеку от Оливера и Эвана, в величественном особняке в испанском колониальном стиле с толстыми оштукатуренными стенами, окнами верхнего света, королевскими пальмами и зарослями бугенвиллей. В ее доме поместилось бы несколько моих.

– Что ж, – она открыла дверь машины, – мне пора на вечерний допрос.

– Обо мне?

– Боюсь, что нет. О тебе они не знают.

– А. – Я отчего-то расстроился.

Она отстегнула ремень, вышла из машины.

– Они устраивают мне перекрестный допрос каждый раз, как я куда-то хожу.

– Почему?

– Потому что… беспокоятся за меня. Заботятся обо мне. Я их не виню.

– Разумеется, – сказал я. – И что ты им говоришь?

– Я не хожу в те места, о которых не могу им рассказать.

– Так, конечно, проще.

– А если приходится, опускаю подробности и говорю, что гуляла с Ребеккой или что-нибудь невинное.

– И какое же у тебя алиби сегодня?

– Сидела с ребенком.

– Очень смешно.

– Сегодня я была на собрании совета учеников, а оттуда поехала к Оливеру играть на рояле Леона.

– Гениально.

– Им незачем знать, что я была на свидании.

Я слишком сильно сжимал руль.

– Понимаю.

– Ари. – Голос ее зазвучал тише.

– Что?

– Все было просто замечательно. – Правой рукой она схватилась за шею, в глазах мелькали далекие, льдисто-серые искорки. – Но давай мы… давай мы кое-что проясним.

– Проясним? – Я рассеянно улыбнулся, взглянул на себя в зеркало заднего вида: бледный испуганный незнакомец мрачно моргает.

– Ты мне нравишься, Гамлет. Правда. Но сейчас на меня столько всего навалилось…

– В каком смысле? – перебил я и выругал себя за то, что в голосе моем сквозила боль.

Она наклонилась над пассажирским сиденьем. Я силился сосредоточиться на какой-то одной ее черточке, видеть все ее лицо вдруг оказалось невыносимо. Я рассматривал ее лоб, ее чистую кожу – не считая легкого раздражения под правым виском, – ее тонкие, еле различимые жилки.

– Давай обсудим условия.

– Окей, – согласился я, – давай.

– Мы пока никому ничего не скажем, – продолжала она, не глядя на меня. – Потому что мне нужно время.

– Договорились. Я никому ничего не скажу. (Долгая натянутая пауза.) А зачем тебе нужно время?

– Чтобы прийти в себя, – к моему удивлению, тут же ответила она.

Я удержался от дальнейших расспросов. Я отчаянно жаждал ее, у меня, как и предупреждал Эван, было такое чувство, будто в грудь мне воткнули кол. Сидя в машине – глаза красные, на газоне включаются спринклеры, пальмы колышутся на ветру, страсть к Софии стремится к горячке, – я готов был к ожиданию, к тому, что меня используют, ради нынешнего счастья готов был к будущей боли.

Мы смотрели друг на друга.

– Спи, милый принц[202]. – Она легко меня поцеловала и ушла в дом.

* * *

Свидания в кафе-мороженом, недолгие вылазки на гольф (она неизменно обыгрывала меня), на пляж, на каток (я постоянно падал и цеплялся за ее руку), поездка на виллу Визкайя[203], беззаботные, приятные вечера вдали от уроков, родителей и друзей. Так пролетели несколько ярких, продуваемых всеми ветрами недель, ее теплая рука в моей руке, ее губы на моих губах, ее дыхание на моей шее, сильная эйфория, сильное беспокойство, ощущение, будто проживаешь несколько дней за один. И все равно меня мучил вопрос, что привлекает Софию во мне, я невольно ждал, когда же она опомнится. Я постоянно напоминал себе, что не такой, как все. Я наивный, я искренний, я вдумчивый, я неиспорченный. Наверное, все дело в последнем – помимо всего прочего, я еще не был сломлен.

Принять, что я могу получить желаемое, что я могу мгновенно стать безусловно счастливым, было еще труднее, чем принять, что я нравлюсь Софии. Чтобы в это поверить, требовалось известное логическое противоречие, почти как у Мура[204]: я, разумеется, знал, что встречаюсь с Софией Винтер, но не верил в это. Я полагал, что взрыв неизбежен, однако готов был заплатить любую цену, если это удержит Софию рядом со мною – на столько, на сколько возможно.

* * *

Мы виделись с рабби Блумом три раза в неделю. После Лукреция мы перекинулись с креационизма на политическую теологию, исследовали взаимосвязь между современным ортодоксальным иудаизмом и нормативной этикой. Мы жадно глотали книги, писали краткие работы, наперебой старались отличиться. К нашему общему удивлению, Эван, несмотря на свою репутацию на обычных уроках, зарекомендовал себя самым серьезным учеником в группе. Он никогда не забывал выполнить домашнее задание, принести тетрадь, в которой проворно записывал озарения, задерживался после нашего ухода и вовлекал рабби Блума в пылкие дискуссии.

– Зачем мы надеваем тфилин? – спросил рабби Блум на недавнем занятии. – В чем смысл тфилина?

– Это же очевидно, – ответил Оливер, попивая чай, – крашеная коровья шкура кажется нам очень красивой.

– Потому что Бог избавил нас от рабства, – Амир закатил глаза, – и мы ценим ежедневные напоминания о мире, из которого вышли.

– Части тела имеют символическое значение, – подхватил Ноах, – этому учат в средней школе перед бар-мицвой, рукой и головой мы служим Богу.

– Ага, но лично я думаю, мы служим Богу третьим органом, – вмешался Оливер, – по крайней мере, праведники, так ведь, рабби Блум? Маленькая здоровая доза пру урву?[205]

Рабби Блум слушал, как мы повторяем все, чему нас учили: нам нужно постоянно напоминать о власти Бога, нам нравится соблюдать мицву, мы находим утешение в том, что существуют заповеди, понять которые нам не позволено. А потом в свойственной ему спокойной и строгой манере рассказывал о том, что Кьеркегор верил: неограниченная свобода и есть настоящее рабство, что за свободу приходится платить добровольными обязательствами, что тфилин оставляет метины на руках, дабы напомнить нам – мы изменились не поверхностно, но глубоко. Я очень скучаю по этим восторженным беседам и до сих пор регулярно вспоминаю то время. И по сей день, очнувшись от далекого сна, в этом блаженном коридоре меж забытьем и явью я слышу его голос, вижу огонь в его глазах, когда он рассказывает о Канте, Юме и прочих, в кого я вряд ли снова поверю.

Декабрь

То боги ли жар нам в душу вливают,

Или влеченье свое представляется каждому богом?

Вергилий. “Энеида”[206]

Результаты экзамена стали известны в субботу, а это значило, что мне пришлось в тревоге ждать их весь шаббат. Я убивал время чтением, потом отправился бродить по городу, надеясь встретить Софию. Даже подумывал заглянуть к ней – вот до чего меня мучило нетерпение, – но опомнился и вместо Софии зашел к Ноаху.

– В чем дело, дружище? – Ноах открыл дверь, хлопнул меня по спине. – Почему у тебя такое лицо, будто ты увидел привидение?

– Потому что у меня такое ощущение, будто я жду не дождусь, когда же его увижу.

Я направился следом за ним по коридору.

– Тогда тебе вряд ли понравится то, что происходит в гостиной.

– В смысле?

Мы заглянули на кухню, Ноах взял мне “Хайнекен” и повел меня в гостиную к остальным.

– Мы проверяем баллы.

– Посмотрите, кто пришел, – сказал Оливер, в руках айфон. Сидящий рядом с ним Эван фыркнул, увидев меня. – Мы как раз сообщили кагалу результат Ноаха.

Я сел на диван, поставил пиво на пол. Амир впился в меня взглядом, точно выискивал доказательства вины.

– Ты ведь еще не смотрел? – спросил он.

Я смущенно моргнул. До сих пор не привык, что окружающие меня люди безнаказанно нарушают шаббат. Глядя на Амира, ожидающего моего ответа, я вспомнил, как в пятом классе Мордехай признался мне, что в пятницу вечером включал и выключал “Уокман”. Он настаивал, что это круто, уговаривал меня попробовать. “Даже если тебе не понравится, даже если ты больше никогда не захочешь этого делать, – убеждал он, – все равно ты будешь знать, что восстал хоть однажды”. Я попросил неделю на размышления, но, когда наступила пятница, удержался, вдруг представив Мордехая змеем, соблазняющим Еву запретным плодом. Почему он доверил свой секрет именно мне, было очевидно по моей реакции: я изумился, но не ужаснулся. В отличие от Шимона и остальных, мне не претила сама мысль о грехе. И потом еще долго я воображал себя рабби Амноном из Майнца, который едва не предал Бога.

– Сейчас шаббат, – ответил я.

– То есть нет, как я понимаю, – сказал Амир.

– Нет.

– Вообще-то, если бейт-дину[207] это важно, – Ноах плюхнулся рядом со мной, – формально грех не мой. За меня в интернет вышел Оливер.

Я неловко отхлебнул пиво.

– По-моему, тут нет никакой разницы.

Ноах виновато рассмеялся.

– То есть ты не считаешь, что можно перевести свой грех другому? Как деньги?

– Между прочим, в мою защиту, – Оливер открыл “Будвайзер”, – свою оценку я не посмотрел. И совершенно уверен, что грех остается на Ноахе. Иден, хочешь, я проверю твой балл? Причем совершенно бесплатно.

– Не, я пас, спасибо.

– Как угодно.

Амир поерзал на диване.

– Оливер, ты правда не посмотрел свой результат?

Оливер поднял бутылку.

– Ты не ослышался.

– Но почему?

– А какая разница, что там?

– Ну как какая. Очень большая.

– Для тебя. – Оливер отпил глоток. – Но, к счастью, не для меня.

– Это привилегия, – пробормотал Амир.

Оливер передернул плечами:

– Такое богатство? Да уж, не жалуюсь.

– Нет. Такая глупость. – Амир повернулся к Ноаху: – Ты набрал сколько нужно для поступления?

– Да, сэр, – ответил Ноах. – Тренер будет доволен.

– Замечательно. Поздравляю. А ты, Эван?

Эван до этой минуты молча лежал на диване, уткнувшись в “Уолл-стрит джорнал”.

– Чего тебе, Амир?

– Как ты себя чувствуешь?

– На самом деле ты спрашиваешь, обошел ли ты меня, – лениво произнес Эван за газетой. – У меня нет настроения играть в эти игры.

– Не льсти себе. – Амир схватил старый выпуск “Спортс иллюстрейтед”. – Я спросил чисто из вежливости.

– Погоди, – не удержался я, – Амир, так ты проверил свой балл?

До сих пор я был благодарен Амиру за то, что он неизменно противился рутинным нарушениям Галахи, которыми грешили наши друзья – забывали помолиться, не соблюдали шаббат, проявляли безразличие к кашруту, подавая дурной пример другим. И теперь, узнав, что и Амир посмотрел свои баллы, я вдруг почувствовал себя в одиночестве.

Оливер рассмеялся:

– Ты осуждаешь нас, Иден?

Пристыженный Амир принялся листать интервью с Леброном Джеймсом.

– Да, я и для него посмотрел, – с довольным видом сообщил Оливер. – Поверь, я пытался его отговорить, но ему не терпелось. Наверняка Бог поймет. Спишет на молодость, правда?

– Оставь ты его в покое, – попросил Ноах. – Каждый имеет право решать сам. В общем, Амир сдал очень хорошо. Большой сюрприз.

– Еще бы. – Я досадовал на себя, что оказался не в силах сдержать разочарование в Амире. – Даже не сомневаюсь.

Оливер вскочил с дивана, направился на кухню.

– И все равно Эван наверняка сдал лучше.

– Едва ли намного лучше, – предположил Ноах.

Мы переглянулись, ожидая, что Амир вспылит.

– Черт с ним, – Амир отбросил журнал, – говорите уже.

Эван не отложил газету.

– Нам незачем соревноваться, Амир.

– Фигня. Мои баллы ты уже знаешь. Наверняка Оливер тебе сказал.

– Не-а. Не сказал.

– Ага, мой косяк, – крикнул из кухни Оливер. Я услышал, как он роется в ящиках – ищет открывашку. – У него 1560.

Амир побагровел.

– Заткнись!

– Впечатляет. – Эван уронил газету на пол, встал, лениво потянулся. – Ноах, пожалуйста, скажи, что Синтия оставила нам еды.

– Ладно тебе, – ответил Ноах, – не томи беднягу. Ты только посмотри на него.

Эван направился в кухню, остановился в дверях:

– Тебе правда нужно это знать?

Амир не ответил.

– Я тебя обошел.

На этот раз Амиру не удалось сдержаться. Он попытался, очень ненатурально, и вздернул подбородок, чем выдал себя еще больше:

– На сколько баллов?

– Расслабься, – ответил Эван. – На достаточное количество.

– Я хочу знать, на сколько именно.

– Да какая разница?

– На десять? – Амир почесал голову. Казалось, он вот-вот начнет рвать на себе волосы. – Двадцать?

Эван молчал.

– Тридцать?

– Амир, – произнес Эван, – честное слово, это неважно.

Амир натужно рассмеялся:

– Не хочешь же ты сказать, что получил максима…

Эван вышел из комнаты.

* * *

Я проверил свой балл, едва отец окончил хавдалу. По математике оказалось ожидаемо – оценка хорошая, но совершенно заурядная, – а вот задание по литературе я сделал даже лучше, чем полагал. На следующий день я сообщил результаты Софии. Я впервые попал к ней в гости: она сидела с братом и пригласила меня составить ей компанию, их родители уехали в Кастильо-де-Сан-Маркос[208]. Комната ее была в точности такой, как я представлял: беленые стены, масса почетных грамот за выступления, стол с учебниками, большой календарь, куда она вносила все планы дня, у стены пианино, на котором она играла с детства. Я сказал ей свою оценку – не без уговоров с ее стороны, – и она нежно меня поцеловала; я вновь затрепетал, но София отстранилась, потянулась к ноутбуку.

– Забудь о списке Баллинджер, – она лихорадочно печатала, окрыленная возможностью изменить мою судьбу, – куда ты хочешь поступить на самом деле?

Я поднес пальцы к губам. Я все еще чувствовал вкус ее губ.

– Но я плохо сдал математику.

– Ну не то чтобы совсем плохо…

– Да? Ты бы обрадовалась такой оценке?

Она накрутила локон на палец.

– Нет, огорчилась бы. Но я – другое дело. Для тебя это, может, и неважно. Мы же подаем тебя как гуманитария, верно? Как человека с развитым правым полушарием.

– Мне обычно твердили, что у меня оба полушария недоразвиты.

София перекатилась на кровати, положила голову мне на грудь.

– Давай, говори. Куда именно.

– Откуда мне знать?

– Ты понятия не имеешь, где хочешь провести следующие четыре года жизни?

Светло-розовые наволочки. Бесконечный ряд духов. Детский снимок Софии на банкетке у пианино. Ей было всего девять, но в ее лучистых глазах уже читалось превосходство.

– В Колумбию, – выпалил я.

– Колумбию?

Железные ворота. Нижняя площадь. Альма матер воздевает руки, в складках ее мантии прячется сова[209]. Мать вспоминала об этом шепотом. Предполагаемый центр мира.

– Ага.

– Интересно.

– Интересно? – спросил я. – В смысле “ой, Ари, ты сошел с ума”?

– В смысле “ого, если честно, не ожидала, что у тебя такие тайные амбиции, но идея замечательная”.

Я сжал в кулаке край ее одеяла.

– Ты ведь это несерьезно?

– Нет, серьезно.

– Я говорил с Бирманом.

– И что?

– Он рассмеялся мне в лицо. В прямом смысле. Хохотал.

София закатила глаза, вернулась к статистике поступлений.

– Да что он знает, этот идиот?

– Полагаю, немало.

– По литературе ты набрал выше среднего, – заметила она, – то есть небезнадежен. – Она торжествующе закрыла ноутбук, положила голову мне на колени. – Но…

– Что?

– Ты же вроде не хотел возвращаться в Нью-Йорк?

– Я не хотел возвращаться в Бруклин. Для того, моего Нью-Йорка, что Колумбия, что Лондон. Другая вселенная.

– Ты бывал там?

– Один раз. В детстве, я тогда учился читать, мама отвела меня в библиотеку. Она часто меня куда-то водила. Она ведь когда-то училась там – правда, недолго. В Барнарде.

– Почему недолго?

– Ну, потом она стала фрумом.

– Тебе никто не мешает быть фрумом.

– Большим фрумом, я имею в виду. Фрумом, как в Бруклине. Фрумом, как мой отец.

София потрогала подушку, подняла голову с моих колен.

– То есть ты хочешь сказать, что со мной это никак не связано.

Я запустил правую руку в ее волосы.

– В каком смысле?

– Вдруг я все же поступлю в Джульярд.

Я пожал плечами.

София села, обхватила руками лодыжки в носках.

– Я просто думаю, тебе следует действовать из правильных побуждений. Это серьезное решение.

– Знаю, – бросил я и убрал от нее руки.

Она кивнула:

– Значит, Колумбия.

* * *

С помощью Софии я начал собирать документы для ранней подачи. Она помогала мне заполнить головоломную анкету Пруста – “Опишите ваших любимых литературных персонажей”, “В чем, по-вашему, заключается счастье?” – и советовала, как лучше написать о себе (сама она работала над этим сочинением несколько месяцев).

– Неужели ты начала в августе? – спросил я. – Вот это да.

– Не в августе.

– Ох, значит, ты все-таки нормальный человек.

– Ари, это “Коль Нешама”. Я начала в прошлом году.

– Ничего себе.

– А чему ты удивляешься? Здесь у всех так.

– И о чем же ты пишешь? Я законспектирую.

– Ты же вроде у нас писатель?

Я придвинулся к ней, прижался губами к ее шее. София почти инстинктивно подняла подбородок. Ее тело откликалось на мой призыв, и это наполняло меня странной силой – волнующей, но какой-то чужой, не имевшей отношения ко мне настоящему.

– Я хочу знать, какую историю рассказала София Винтер.

– Извини, дружок, это секрет.

– Я думал, мы любим делиться секретами.

Она сжала мою руку, чуть отстранилась.

– Он слишком личный, – ответила София.

Допытываться я не стал.

* * *

– Ари Иден, – проговорила миссис Баллинджер, явно удивившись, что я пришел к ней без приглашения. – Давно не виделись. Чем могу быть полезна?

Я подошел, протянул ей стопку документов:

– Быть может, у вас найдется минутка подписать эти бумаги?

Она бегло их просмотрела, неторопливо сняла очки, потерла глаза.

– Садитесь.

Я сел.

Она откинулась в кресле:

– Вы шутите, что ли?

Я поднял брови:

– Понятия не имею, о чем вы.

– Мистер Иден, эта работа – то, как я ее выстроила, – не шуточки.

– При всем уважении к вам, миссис Баллинджер, – произнес я почтительно и спокойно, – я всего лишь решил подать документы на поступление.

– Ах, вы решили? Хотя я вам ясно объяснила, на что вы в лучшем случае можете рассчитывать?

– Объяснили. Но я же сдал экзамен.

Она молча достала мою папку из своих документов.

– Да, я впервые их вижу, – призналась миссис Баллинджер и, цокая языком, изучила мои оценки. – Не буду скрывать, результат произвел на меня впечатление.

– Спасибо.

– Но не буду и отрицать, что я потрясена.

– Я тоже. Представляете, что скажет Бирман?

Она вздохнула:

– И все же, боюсь, это не отменяет мои замечания.

– Послушайте, я понимаю, в математике я не очень, но все-таки балл неплохой…

Она отодвинула мои документы:

– Я не буду это подписывать, Ари.

У меня неприятно свело кишки.

– Почему?

– Потому что так нельзя.

– А по-моему, можно. – Я нахмурился. – Терять мне нечего, почему бы не попытаться.

– Нечего терять? – Она оскорбленно рассмеялась. – Дело не только в оценке по математике, Ари. На кону моя репутация. Абитуриенты, у которых есть все шансы на успех. Отношения, которые я выстраивала… кропотливо, год за годом, еще до того, как пришла в эту школу. Мои абитуриенты не подают документы, потому что им так захотелось и нечего терять.

– Почему бы и нет?

– Почему бы и нет? Да потому… потому что есть система! – Она стиснула кулак и тут же его разжала. – Система масштабнее и важнее одного-единственного абитуриента. Не говоря о том, что не каждому место в Лиге плюща, мистер Иден, – жестоко, но уж как есть. Я понимаю, вам неприятно это слышать, но так устроен мир.

Я вдохнул, выдохнул, успокоился.

– Это неправильно.

– Раз вам так кажется, поговорите с рабби Блумом. – Она крутила обручальное кольцо, на меня не смотрела. – Наверняка он с радостью обсудит с вами этот вопрос.

– А при чем тут рабби Блум?

– Потому что я не собираюсь писать для вас официальную рекомендацию от школы.

Я схватил документы и, к ее удивлению, встал:

– Что ж, я еще вернусь.

* * *

– Шутишь? – спросила Кайла. Мы устроились перекусить на футбольном поле. Последнюю контрольную я написал на отлично – высший балл от доктора Портера за все время, – и Кайла настояла, чтобы я в награду сделал перерыв в занятиях с репетитором. “Даже не сомневайся, – добавила она, – я по-прежнему думаю, что общение с тобой должны засчитывать как общественную работу”.

Я валялся на траве, таращился в ясное, густо-синее полуденное небо.

– Не-а. Я совершенно серьезно.

– Ари Иден, колумбийский лев?[210] – Она захлопала в ладоши. – Блудный сын возвращается в Нью-Йорк!

– Почему никто не верит, когда я об этом говорю?

– Кто – никто? Я думала, это секрет.

– Во-первых, Баллинджер.

– Чего ты ждал? Что она за руку отведет тебя к колумбийскому алтарю, приплясывая от восторга? – Кайла открыла салат, обильно сдобрила его соусом, предложила мне попробовать. Я отказался. – А что Блум?

– После того как Баллинджер меня послала, мне пришлось сходить к нему и попросить вмешаться. Он вступился за меня. И вынудил ее подписать мои документы.

– Ого, Блум правда пошел против Баллинджер? Вот это да. Ты явно произвел на него впечатление.

Я пожал плечами:

– Как знать, может, он сделал это из вежливости. Или из жалости.

– Да ладно тебе, ты явно вызвал его интерес. – Она ткнула вилкой в салат. – Ты, похоже, на многих так действуешь.

– Разве? Мне казалось, я действую на людей совершенно иначе.

– И сразу самоуничижение. Это у тебя защитный механизм, что ли? Тебе не надоело?

– Не-а.

– Как хочешь. Я всего лишь сказала, что Блума трудно заинтриговать.

– К чему ты это говоришь?

– Я одна из лучших в классе, и часто ты видишь, чтобы я забегала к нему для срочного разговора, со старинной книжкой в руке?

– А, я понял. Ты завидуешь.

Она швырнула в меня пригоршню травы.

– Еще чего. Валяйте, встречайтесь, мне все равно. Просто имей в виду, и все.

– Имей в виду что?

– С тех самых пор, как я сюда пришла, Блум так относился к одному-единственному человеку.

– О боже. Не начинай.

– Кто такой брат Старк[211] – вот вопрос на пятьсот долларов.

– Да, Эван ему тоже нравится, и что?

– Не знаю, – ответила она. – Просто… странно.

– Ничего странного. Он считает, что у нас общие интересы, вот и все.

– У вас двоих общие интересы? Да хоть что-то общее? Не похоже.

– Я имею в виду, по некоторым вопросам. Не знаю.

Она утащила мой претцель. Я смотрел, как она роется в моем пакете. Ногти не накрашены. София сейчас ходила с белым лаком.

– Ладно, не будем об этом. Что Ноах сказал о Колумбии?

– Я ему не говорил. И отцу, кстати, тоже.

– Вау, оба твои авторитета ничего не знают.

– Заткнись.

– Можно хотя бы сказать, что мне правда нравился вариант с поступлением в Иешиву? Я по-прежнему считаю, тебе стоит его рассмотреть.

– Хорошо, ты права. Я подумаю.

– Погоди, а твоя мать? Она знает?

– Да, и она, между прочим, в восторге. Она верит, что я поступлю и исправлю ее ошибку.

– Какую ошибку?

– Она бросила Барнард.

Кайла вытянулась рядом со мной, повернулась на бок. Волосы выпрямлены в аккуратные красные линии. Солнечные очки, асимметричная улыбка.

– Значит, ты сообщил матери, Баллинджер и Блуму. И почему-то решил сказать еще и мне. Чему я обязана такой честью?

– Доверительным отношениям между учеником и репетитором.

– Точно. Что ж, компания интересная. Ты уверен, что больше никто не знает?

Над нами пролетел самолет. Я смотрел, как он испаряется в синей дали.

– Нет.

– Что нет?

– Больше никто не знает.

– Хочешь сказать, даже София?

Я напрягся, потер глаза.

– Ну… она мне чуть-чуть помогает.

Я сразу догадался, о чем подумала Кайла, и не стал возражать. В радости Софии, что я решил поступать в Колумбию, сквозил эгоизм. Если бы ей удалось превратить меня в платоника, студента Лиги плюща, я, бесспорно, стал бы куда более привлекательным романтическим партнером. Я понимал это, но скрытые мотивы Софии меня все равно не заботили. Я так долго верил, что “Тора Тмима” безнадежно меня погубила, отрезала меня от той жизни, какой жили мои здешние друзья, что ухватился за возможность измениться. Как ни крути, целью всего, что я делал, – на свиданиях, в школе, с друзьями, один по вечерам – было произвести впечатление на Софию (неважно, правильно это или нет), доказать, что я, по сути, ее достоин. Что я тот, кто способен вызвать ее улыбку. Что я тот человек, с кем она может перебрасываться книжными остротами. Что я могу предложить ей надежность и достаточно честолюбивые устремления. Я хотел, чтобы она поняла: я тот, кого ей следует выбрать.

Теперь мы оба глазели в небо.

– Почему ты сразу не сказал, что София тебе помогает?

– Я… я не нарочно. Я правда не думал, что это важно.

Кайла села, отодвинулась от меня.

– Вообще-то это не мое дело. Что уж там между вами происходит…

– Ничего, – произнес я омерзительно жалобным голосом, борясь с порывом признаться в том, что Кайла уже знает. – Мы просто друзья, правда.

Она сидела по-турецки, легонько покачиваясь.

– Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь.

– За что ты ее не любишь?

Кайла отвела глаза.

– Я не то чтобы не люблю ее. То есть я знаю ее с детского сада, но все равно толком ее не знаю.

– Тогда в чем дело?

– Может, она однажды сделала кое-что такое, что мне, скажем так, не понравилось.

Я потянул сочную травинку.

– И что же?

Кайла посмотрела на меня:

– Ничего, ужасная глупость, даже говорить не стоит.

– Нет, – мне отчего-то захотелось вступиться за Софию, – я все-таки хочу знать.

– В седьмом классе, – ответила Кайла, – родители заставили меня устроить большую вечеринку по случаю бат-мицвы – разумеется, мне этого хотелось меньше всего на свете. Но родители настояли, это, дескать, важная часть взросления и прочая милая чушь. Я постепенно смирилась и даже стала ждать ее с нетерпением, представляешь? Пицца, газировка, в углу комнаты – худший диджей из всех, кого ты видел. Ну и разумеется, почти никто не пришел. Я так расстроилась!

Я внутренне сжался, открыл было рот, чтобы сказать что-нибудь утешительное, но Кайла отмахнулась:

– Все в порядке, – продолжала она. – Я, если честно, ничего другого и не ожидала. Но мои бедные родители кое-кому позвонили, чтобы выяснить, как так получилось, что они подвергли дочь такому, можно сказать, публичному унижению, и оказалось, что у Софии в тот же вечер был какой-то на удивление заурядный концерт в городе и она провела целую кампанию – я серьезно, целую кампанию! – чтобы заманить туда весь наш класс. То есть она вот прямо слала сообщения, чтобы никто, боже упаси, не пошел ко мне на бат-мицву, чтобы все явились послушать, как играет ее королевское высочество, потому что уже в столь юном возрасте ее эго требовало преданных поклонников.

– Это… ужасно. – Я покраснел за обеих, и Кайлу, и Софию. – Мне жаль, что так получилось, правда. Но ведь это было так давно…

– Это было давно, Ари, очень может быть, что она с тех пор изменилась и теперь даже раскаивается в том, как со мной поступила. Я-то, как понимаешь, уже и не переживаю из-за той глупости. Но если ты спросишь меня, говорит ли о чем-то такой недостаток, то я скажу тебе по секрету, как другу: мне это не по душе.

– Что именно?

Она фыркнула:

– Мне не нравится, что ты очарован ею до омерзения. Мне не нравится, что ты считаешь Софию неким мифическим образцом человеческого совершенства. Первая ученица в классе. Исключительно популярная. Гениальная пианистка.

– Ей не нравится это слово, – пробормотал я.

– Какое?

– Гениальная. Она не любит, когда ее так называют.

Кайла закатила глаза.

– София обратила на тебя внимание, ты решил, что это взаправду, и ничего не замечаешь.

– Чего не замечаю? Чего я такого не замечаю?

– Не мне об этом говорить, Ари.

– Нет уж, скажи.

– А ты не думал, почему она снизошла до тебя? Ты не думал, что ей, может, сейчас просто нужно, чтобы кто-то был рядом – вообще кто угодно? Почему она подталкивает тебя к определенному университету? Почему…

Мне сделалось дурно, оттого что кто-то другой произнес это вслух.

– Ты говоришь это с таким… как бы сказать… презрением, – тихо ответил я, – точно общение со мной – это какой-то позор.

– Никакой не позор, Ари Иден. В том-то все и дело. Просто эмоциональный интеллект у тебя как у… даже не знаю… как у грецкого ореха.

– Допустим. То есть ты считаешь, она использует меня, чтобы отомстить…

– Кому?

– Никому, – сказал я, – забудь.

– Тебе самому не противно быть с той, кто хочет быть с другим?

Я не ответил. Кайла негромко рассмеялась, поднялась с газона.

– Будь осторожен, Гамлет. – Она надела рюкзак, отряхнула юбку и направилась к школе.

* * *

Недели тянулись мучительно. Амир был сам не свой – дулся, раздражался, взрывался при малейшем упоминании о поступлении. Эван выбрал Стэнфорд, но хвалился, будто ему наплевать, что о нем думает приемная комиссия, и поступает он туда для того лишь, чтобы свалить как можно дальше. (И ни разу не упомянул о том – как просветил меня Амир, – что в Стэнфорд Эван поступает, поскольку там училась его мать.) Ноах, как обычно, держался невозмутимо, и мы расценивали его спокойствие как признак того, что он, хоть и не признавался в этом, получил некое подтверждение от тренера Северо-Западного университета.

Меня грызла совесть, что я никому не сказал про Колумбию. Я не знал, как сообщить Ноаху, чтобы не показаться жалким и не обмолвиться о причастности Софии к этому делу. (Я представлял, как Ноах ответит, скроив сочувственную гримасу: “Колумбия? Да ладно?”) Я беспрерывно думал о своем “рое грез о недоступной Утопии”[212] – готические колокола, длинные тени строгих зданий, колонны за колоннами пахнущих плесенью книг. Я мечтал об этом на уроках, во время молитвы, в постели, представлял себе невиданный мир именитых профессоров, итальянских костюмов, тайных вечеринок и сокурсников-англикан.

Тем временем конец семестра подбирался все ближе, перед нами зловеще маячили экзамены, учителя с обновленным энтузиазмом загружали нас заданиями. Нелегкая выдалась пора. Я старался никуда не ходить, практически завалил несколько контрольных по математике и написал заурядное сочинение о крайних религиозных взглядах Дон Кихота. (“Сработано добротно, – нацарапала миссис Хартман роскошными зелеными чернилами, – но без души. Загляни ко мне”.) Даже беседы с рабби Блумом прокисли – отчасти из-за невысказанного ощущения, будто мы соревнуемся, кто куда поступает, отчасти оттого, что настроение Эвана портилось день ото дня, разговаривал он все меньше, сидел, уткнувшись в тетрадь.

За пределами школы мы с Софией почти не встречались. Иногда ненадолго выбирались поужинать или погулять в парке, но чаще всего ограничивались неловкой перепиской. Вечером в субботу, после особенно мерзкого фильма о трудном подростке, сбежавшем из Калифорнии, я решил поговорить о том, что отношения наши не развиваются.

– Соф, – начал я, припарковавшись на ее подъездной дорожке.

– Да?

Я заглушил мотор.

– Что-то не так? Скажи честно.

Ласковый взгляд. На ней прозрачная бежевая блузка и бусы в форме листиков клевера. Худая, бледная.

– Почему ты спрашиваешь?

– Не знаю. – Проезжавшая мимо машина ослепила нас дальним светом. – Ты будто где-то далеко.

– У меня такое чувство, будто я где-то далеко, – призналась она. – Но это, видимо, время года такое. Неуверенность во всем.

– В чем именно? В колледже?

– Да, помимо прочего, и в этом тоже.

– Понятно. – Она прижалась ко мне; я приобнял ее за плечо, сам не зная почему. – Хочешь об этом поговорить?

– Ты не против, если я поплачу? – И не успел я ответить, как она заплакала, но плач ее длился недолго – сдержанный, тихий. София вытерла глаза – будто и не плакала.

– У тебя точно… точно все в порядке? – спросил я.

София закусила губу, убрала за ухо прядь волос.

– Последнее время я побаиваюсь играть.

– На пианино?

Она кивнула.

На миг тишина между словами затрепетала, наполняя мою машину воображаемыми вибрациями.

– Чего тебе бояться? – спросил я.

– Я сейчас… играю как-то не так.

– Не так? – Я смотрел, как она дышит. – У тебя пропало вдохновение?

– Да вроде нет.

– Может, ты перезанималась? – предположил я. – И тебе просто нужно отдохнуть. Прийти в себя.

– Нет, дело не в этом. – Она поймала мой взгляд, и все, кроме ее лица, расплылось у меня перед глазами. – Я не устала, не выдохлась. Просто я стала играть… мрачнее. Не могу вернуть прежнюю… невесомость, что ли, если ты понимаешь, о чем я.

Я вспомнил, о чем она спросила меня в тот вечер на пляже за “Эйфорией”. Что со мной не так?

– В каком смысле мрачнее?

– Трудно объяснить, – сказала она.

– А та вещь, которую ты играла у Оливера? Эта, как ее… “Пансионата”.

София невольно улыбнулась.

– “Аппассионата”, Гамлет.

– Да, точно, извини. Она вроде мрачная? И ты играла ее прекрасно, разве нет? А как же школьный концерт? Он тоже был… не хочу сказать “мрачный”, я в этом не особенно разбираюсь, даже не знаю, зачем я это говорю… но ты выступила великолепно. Так, что дух захватывало, правда, Соф. Дух захватывало.

Она отстранилась от меня, вернулась на свое сиденье.

– В том-то и проблема.

– Неплохая проблема, похоже.

– Моя музыка меняется, – продолжала она. – Мне кажется, мрачное звучание побеждает.

Я вынул ключ из замка зажигания, встревоженный тем, что София говорит точь-в-точь как один мой знакомый.

– Родителей нет дома. – Она вышла из машины. – Идем, я тебе покажу.

* * *

Она выключила свет в своей комнате, зажгла свечу и сыграла мне “Аппассионату”. Я смотрел на нее с кровати, в горле стоял ком. В свете свечи София походила на портрет кисти Караваджо: окутанная мраком фигура в яростных вспышках света, озарявшего отдельные части ее лица. Доиграв, она чуть вздрогнула, но осталась за пианино, лицом к стене, голова на фоне инструмента.

– Понимаешь? – наконец негромко спросила она.

– Честно? Несколько напряженно, но в целом невероятно. Я бы не стал…

Внезапное шевеление в темноте: ее кулак на крышке пианино. Фотография в рамке – семилетняя София на первом своем концерте – слетела на пол. Стекло разбилось.

– О боже, извини, – хрипло сказала она.

Мне хотелось потянуться к ней, схватить ее, но я прирос к кровати. Она подняла фотографию, вставила осколки на место – лицо расколото на полусферы.

– Для прослушивания в Джульярде нужно что-то другое. Что-то оригинальное.

– А это разве нет?

– Я хочу, чтобы она звучала традиционно, – пояснила София. – Как я играла раньше. Невинно, так, чтобы никого не испугать.

Лужи иглистых теней. Мелкий дождь барабанит в окна. Она сидит спиной ко мне.

– Когда оно начало меняться? – спросил я.

– До того, как мы познакомились.

– Что случилось?

Она подошла к кровати, села рядом со мной, обхватила руками щиколотки. Мы сидели на кровати, наши тела соприкасались, меня лихорадило от желания. Я хотел, чтобы она взяла меня. Я хотел, чтобы она избавила меня от раздумий, сложностей, воспоминаний. Я хотел, чтобы она ранила меня.

– Расскажи мне, какие мысли вызвала у тебя эта пьеса.

– Если честно, – ответил я, – то совершенно случайные.

– Хорошо. Говори как есть.

– Я вспомнил строчку из “Дикой утки”[213].

– Чудесно. Мое искусство напоминает тебе об уроках.

– Помнишь тот момент ближе к концу, когда у Верле падает зрение, а Ялмар с Гиной говорят о доле? Что она бывает неприглядна?

– В общем и целом. И что там?

– Ялмар говорит что-то в духе… – Я примолк, вспоминая точную фразу. – “Иногда полезно углубляться в темные стороны бытия”[214]. Вот об этом я и думал – иногда, чтобы выйти на свет, приходится спуститься во тьму.

София сложила руки, накинула одеяло на голову, дышала ровно.

– Когда ты так говоришь, кажется, будто это не ты, а кто-то другой.

– Кто же?

– Не знаю. Никто конкретно.

Я взял ее за левую руку. Браслет соскользнул, и мои пальцы коснулись тонкого шрама на запястье. София отдернула руку.

– Хорошо, а о чем ты сама думаешь, когда играешь?

– О полном отчуждении от мира. О секретах. О боли, которую мы причиняем тем, кто нас любит и кого любим мы. – Ее голова по-прежнему была накрыта ярко-розовым одеялом. – О том, что бывает так холодно, что не согреет никакой огонь, о том, что мне словно оторвали голову, о том, что все это уже не имеет никакого значения – экзамены, колледжи, рейтинги, вечеринки, детство, нормальная жизнь.

– А когда заканчиваешь играть? Что для тебя важно тогда?

София откинула одеяло с головы – волосы встали дыбом от статического электричества, – приблизила лицо к моему лицу. Я рассматривал круги на ее радужной оболочке.

– Знаешь, чего они от меня хотят? Невинного совершенства. Обыденной незаурядности. Вот чего они хотят.

– Менее заурядного человека, чем ты, я не встречал за всю свою мучительно заурядную жизнь.

Кровь стучала у меня в ушах. София взяла меня за руки. Я гладил ее вены. Я хотел ее всю.

– Как думаешь, каково это? – Ее губы были совсем близко от моих. – В самом конце. – Ее пальцы на моей шее, ее дыхание на моем лице, возбуждение в моем теле. – Уход в небытие. Думаешь, это больно?

– Может, просто гаснет свет, и все. – Нас объяла печаль. София положила меня на спину, нависла надо мною. Я тяжело дышал. – Как будто ускользаешь во мрак.

Она задула свечу, опустилась на меня, и мы погрузились во мрак.

* * *

Первым узнал Эван. Мы сидели на балконе, когда у него тренькнул телефон. Эван нахмурился, проверил электронную почту. Чуть погодя с непроницаемым лицом убрал телефон, стиснул зубы.

– Ну что? – Оливер откусил излишне большой кусок сэндвича. – Хочешь, чтобы мы сидели как шмоки?

– Это из университета. – Эван не сумел сдержать легкой улыбки. – Меня приняли.

Взрыв ликования. Мы вскочили, принялись поздравлять Эвана, даже Амир обнял его. Мы говорили о Пало-Альто, ярких красках калифорнийского неба и о том, каково это – уехать на другой конец страны. Когда прозвенел звонок и мы собрались на урок, я, не подумав, спросил у Эвана, счастлив ли он. Сам не знаю, с чего мне вздумалось. Странно спрашивать о таком, и едва эти слова сорвались с моих губ, как я почувствовал досаду на себя. Остальные вперили в меня осуждающие взгляды, но Эван и глазом не моргнул.

– Нет, – ответил он и перекинул ногу через подоконник. В глазах его сгустилась печаль, так что на мгновение я даже позабыл, из-за чего Эвана считают круче остальных. – Если честно, мне очень одиноко.

* * *

Известия сыпались без остановки. Амир и Дэвис узнали в тот же день, попозже, и теперь вся школа говорила не только о том, что Эван поступил в Стэнфорд, но и об Амире с Дэвисом – одного приняли в МТИ, другого в Гарвард. Кажется, Амир, узнав новость, выпил – юркнул в туалет на первом этаже, чтобы сделать это в одиночку, – Дэвис же гордо расхаживал с дедушкиным кольцом выпускника университета и распевал гимн “Гарвард Кримсон”. Школу охватила суета, телефоны трезвонили во время контрольных, в кабинетах раздавались радостные возгласы, трое выбежали с урока математики, чтобы выплакаться из-за писем с отказом, ученики обнимались, учителя обнимались, миссис Баллинджер и миссис Дженис отплясывали “Макарену”, выстроив поступивших учеников в коридоре, чтобы сфотографировать. Ноах, что неудивительно, поступил в Северо-Западный университет, Ребекка – в Иллинойский университет в Чикаго, Реми – в Нью-Йоркский. (“Ее отец сидит в совете, – пожаловался Оливер с несвойственным ему возмущением. – Разве это можно назвать моральной победой?”) Я каждые несколько минут проверял телефон, но без толку; от мрачного страха, что обо мне просто забыли, у меня началась резь в желудке.

К последнему уроку София тоже еще не знала, поступила или нет, и рассеянно таращилась на доктора Флауэрс, расписывающую достоинства государственных университетов. (“Неужели вы думаете, что мои родители, эти скряги, одержимые Диснеем, позволили бы мне сбежать из Флориды?”)

– Это правда? – спросила меня София, когда нас отпустили.

– Что правда?

– Про Стэнфорд?

Я повесил рюкзак на плечо, с удивлением посмотрел на Софию. Лицо мое окаменело.

– Ага. Он поступил.

Она еле заметно кивнула, и мне стало жаль себя. Больше мы ни о чем не говорили.

* * *

После школы София привезла меня к себе. Сказала, ей не хочется сейчас быть одной, и мы нервно сидели в ее комнате, беседовали о том о сем, обсуждали, кого куда приняли. Когда разговор оборвался, я придвинулся к Софии и поцеловал ее. Кровать была застелена, София лежала на спине, обхватив меня ногами за поясницу, я слышал ее тихое дыхание. После всего мы молчали. Меня охватило странное ощущение, будто мы с Софией чужие и с каждым мгновением тишины наш мир близости распадается на части. Я сказал ей, что мне пора.

– Куда ты идешь? – спросила она отчасти с облегчением, отчасти с насмешкой и поджала губы.

– Домой.

Я бесцельно слонялся по дому. Почитал стихотворения Стивенса – новое задание рабби Блума, – попытался делать уроки. Через полчаса сдался, не в силах сосредоточиться, и угрюмо отправился ужинать.

– Что-то случилось? – спросил отец, не дожевав куска.

– Ничего, – ответил я.

– Ты молчишь весь ужин, потому что все в порядке?

– “На протяжении всей жизни я формировался как личность в окружении мудрецов, – пробормотал я, – и пришел к выводу, что ничто так не идет на пользу человеку из плоти и крови, как сдержанность в словах”[215].

– Он устал. – Мама впилась в меня испытующим взглядом. – Ты же знаешь, сколько он занимается сейчас, в конце полугодия.

В ответ я вяло повел плечами, и мама хмуро уставилась в свой бокал.

К чести отца, его это объяснение не убедило. Мне даже льстило, что он вообще заметил.

– Просто ты за весь вечер не произнес ни слова.

На миг я подумал, не сообщить ли ему о том, что нам с матерью не терпится узнать.

– Мы с тобой почти не общаемся, – сказал я вместо этого, – с чего ты взял, будто что-то случилось?

* * *

Ответ пришел только в восемь часов вечера. Я сидел на кровати, то и дело проверял электронную почту, мама заглядывала ко мне каждые пять минут. Письмо вогнало меня в уныние: приемная комиссия собралась, провела напряженное обсуждение и с сожалением вынуждена сообщить, что не может предложить мне место на будущем курсе. Я перечитал это несколько раз, отупело моргая, машинально скользил глазами от строчки к строчке, потом закрыл ноутбук и лег на спину. Мать пыталась меня утешить, сказала, что это пустяки, хотя сама не сдержала слез, чмокнула меня в лоб, пожелала спокойной ночи и поспешно удалилась в ванную. Я таращился в потолок, вспоминая одинокое пыльное время, проведенное в библиотеке Боро-Парка, коллекцию рубашек Шимона Леви, покрытых пятнами, представлял, как посмотрит на меня миссис Баллинджер; в конце концов от усталости меня сморило и я провалился в сон без сновидений.

Проснулся я почти в полночь. Перевернулся на бок, потер висок. Я с трудом соображал, было очень жалко себя. Я побрился, помылся, изучил свое отражение в зеркале, вернулся в кровать, выключил свет, но уснуть не сумел. Нашарил телефон и позвонил Софии.

Она ответила удивленным, резким тоном:

– Гамлет?

– Привет, Соф.

– Что случилось?

– Ничего, я… извини, что так поздно. Просто хотел узнать, приняли тебя или нет.

– Ты такой милый, – глухо проговорила она.

– Ну?

– Да, я… я поступила в Пенн.

Я улыбнулся в трубку.

– Ух ты. Круто. Отличные новости.

– Спасибо, Ари. – Ее позвали, София, прикрыв трубку, ответила: “Сейчас”.

– Горжусь тобой, – добавил я.

Она поблагодарила меня. Мы замолчали.

– Мне пора, – вяло произнесла она. – Я… мы еще отмечаем.

– Да, конечно. Иди празднуй.

– Ари.

– Что?

– Ты мне не скажешь?

Я застыл на кровати.

– Нет, я не… ничего не получилось.

– Черт. Мне очень жаль, – ответила она практически баритоном. – Правда.

– Спасибо, но это пустяки.

– Полно других университетов. Мы что-нибудь придумаем.

– Конечно.

– Завтра увидимся. И поговорим.

– Окей. Завтра.

– Спокойной ночи, Ари.

– Спокойной ночи.

Я повесил трубку.

* * *

На следующий день мы так и не поговорили. Я ее почти не видел, потому что биологии у нас не было, Софию окружали Реми с Ребеккой и прочие одноклассники с воздушными шарами и тортами, украшенными красным и синим, а после звонка она стремительно выбежала из класса. Не то чтобы мне было что ей сказать. Но я считал себя обязанным что-то сделать: поздравить ее, попросить ее помощи, обвинить ее во всем.

День прошел смазанно. Я был как в тумане, избегал Ноаха и остальных, пообедал один, бездумно высидел все уроки, поглядывая на часы. Хотя бы не встретился с миссис Баллинджер, и на том спасибо. На молитве равнодушно уселся в сторонке. Во время перерыва меня отыскала Кайла – я задумчиво сидел в пустом классе, притворяясь, будто делаю домашнее задание, чтобы меня не тревожили.

– Ты не пришел на занятие, – спокойно произнесла она.

– Извини, мне сегодня не до уроков.

– Нет, я все понимаю. Общаться со мной полезно, но неприятно. После использования выбросить.

– Ладно тебе. Ты же знаешь, я не это имел в виду.

– Значит, тебя не приняли. – Я не понял, вопрос это или утверждение, и ничего не ответил. Кайла взяла меня за руку. Пальцы у нее были на удивление теплые, мягче, чем я ожидал. – Им же хуже.

– Угу, конечно. Не убедила.

– Как твоя мать приняла эту новость?

– Плохо, – признался я.

– Отцу скажешь?

– Не вижу смысла.

Кайла не уходила, ждала, что я еще скажу.

– Ты хочешь побыть один? – наконец спросила она.

Меня ни с того ни с сего охватила досада.

– Да, если честно, хочу, – ответил я и немедленно устыдился.

Кайла развернулась, остановилась, тряхнула волосами.

– Забавно. Ты даже не спросил.

– О чем не спросил?

Она фыркнула, покачала головой.

– Я поступила в Стерн, получила стипендию для отличников, – сообщила Кайла. – И буду учиться бесплатно. Полный фарш.

* * *

В конце дня я заглянул к рабби Блуму. Он спокойно читал. Я постучал в дверь.

– Я предполагал, что вы зайдете ко мне, – сказал он, – садитесь.

Я сел за стол. Думал, рабби предложит мне чаю, кофе или воды, но он не предложил.

– Мне очень жаль, что наши друзья из Нью-Йорка так решили.

– Зря я вообще подавал заявление. Мне не следовало переоценивать свои силы.

– Лучше переоценить свои силы, чем недооценить.

– Миссис Баллинджер вам что-нибудь говорила?

– Утром отпустила язвительное замечание. Я посоветовал ей шире смотреть на вещи. В общем, не переживайте из-за этого.

– А что мне еще остается?

– Приступить к плану Б.

– У меня нет плана Б, – ответил я. – Мой план Б – Бруклин.

Он покачал головой:

– Я этого не допущу. В Бруклине вам не место.

– А где место? – спросил я. – Нет у меня места.

В первый день четвертого класса рабби Херенштейн рассказал нам про “ашгаха пратит”, божественное провидение. Бог настолько вовлечен в нашу жизнь, утверждал рабби Херенштейн, цитируя Гемару “Хуллин”[216], что без попущения божественного суда мы даже палец не ушибем. Я тогда представил себе переполненный зал суда с ангелами и библейскими героями, которые с ликованием наблюдают, как мы, смертные, скитаемся по земле, спотыкаемся, учимся плавать, влюбляемся, хороним своих мертвецов. Тогда меня утешала мысль, что мы не одиноки, что высшие силы направляют каждый наш шаг. Теперь же меня это смущало. Наверняка с точки зрения метафизических исчислений пережитое мною блаженство и облегчение стоило немногим более, нежели, скажем, прищемленный палец во время игры в баскетбол с Мордехаем. В конце концов, что для Всевышнего поступление в Колумбийский университет?

– Это и есть самое интересное, правда? – спросил рабби Блум. – Найти свое место в мире.

* * *

Я принес цветы. Невзрачные, но других поздней осенью не продавали, – фальшиво-розовые, изжелта-лиловые, источавшие яркую блеклость. Написал открытку – по-моему, милую. Меня впустила домработница Норма, окинула меня недоуменным взглядом, открыла было рот, чтобы что-то сказать, но передумала. Строго велела ждать у двери. Я ждал как дурак с букетом и открыткой, переминаясь с ноги на ногу, наконец спустилась София, еще в школьной одежде: она не ожидала, что я приду.

Я протянул ей подарки:

– Я так и не поздравил тебя.

– Гамлет. – Она посмотрела на цветы, и лицо ее омрачилось. – Какие красивые.

– Вообще-то они ужасные. Но хоть что-то.

София закрыла дверь, подошла ко мне.

– Ты удивительно добр ко мне.

– Ну, ты тоже была добра ко мне. И я правда рад за тебя.

– Мы сейчас ужинаем, – она неловко оглянулась, – иначе я пригласила бы тебя войти.

– Не надо, все в порядке.

– Ари, – проговорила она хриплым грудным голосом, – мне очень жаль, ты ведь знаешь это?

– Да, – ответил я. – Да, знаю.

Она обняла меня, нежно поцеловала в щеку и скользнула в дом. Отъезжая, я заметил припаркованный чуть поодаль “астон мартин”.

* * *

На следующий вечер мы играли с “Браунсоном”, католической школой с сильной баскетбольной командой, ее игроки регулярно поступали в Нотр-Дам[217], Индианский и Флоридский университеты, вдобавок она каждый год непременно делала из нас котлету. Я уже утратил интерес к команде. К этому времени мы выиграли в шести матчах, проиграли в одном – величайшее достижение в истории “Коль Нешамы”, – но меня так ни разу и не выпустили на площадку дольше чем на пять минут, и я привык сидеть в дальнем конце скамьи и жевать шоколадки, которыми Рокки запасался на случай гипогликемии.

– Их лучший игрок поступил в университет Южной Калифорнии, – сообщил мне Оливер на разминке. – Здоровый такой чувак.

Рокки – он, обливаясь потом, отжимался возле секретарского стола[218] – подкатил к нему.

– Завали хлебало, Беллоу! Нечего панику наводить.

Почти всю первую половину мы обменивались бросками, Ноах старался изо всех сил, не давал спуску противнику, но к концу третьего периода мы сильно отстали. Тот игрок, который поступил в университет Южной Калифорнии, – рост шесть футов семь дюймов, если не все шесть футов десять дюймов – как с цепи сорвался, крушил всех и вся в трехочковой зоне, в прыжке забросил с грохотом мяч в корзину поверх головы Донни, чтобы завершить период. Мы играли на своей площадке, но зрители – впервые за сезон их собралось так много – все равно ликовали, увидев, как распластанный на полу Донни моргает, явно получив сотрясение мозга. Я же перевел взгляд на Софию, она сидела с Ребеккой на верхнем ряду, и отвернулся, чтобы не смотреть ей в глаза.

Оливер это заметил.

– Забудь ты ее уже. Оба забудьте. – Оливер, все еще в тренировочном костюме, как на разминке, поглощал шоколад. – Она только жизнь людям ломает.

– В каком смысле?

– Забей. – Оливер развернул “Кит-Кат”. – Я ничего не говорил.

– Нет, серьезно. – Кто-то из “Браунсона” бросил мяч поверх головы Амира, зрители обезумели, я все пропустил. – Он… Эван тебе что-то говорил про нее? – Я нервно потянулся за мини-“Твиксом”. – Или про меня?

– Я не собираюсь в это вмешиваться.

– Просто скажи, что ты имел в виду.

– Господи, Иден. Не надо так нервничать. Вы с Эваном… ты совсем нос повесил, он бесится. Ты видел, чтобы я распускал сопли из-за Реми?

За оставшуюся минуту Ноах сократил разрыв до двух очков, вызвав недоверчивые крики радости у зрителей и поток ругательств у Рокки, который из-за перспективы победы над “Браунсоном” пребывал на грани псевдорелигиозного экстаза.

– Ну все, – сказал Рокки, собрав нас в кружок, на рубашке его не хватало трех пуговиц. – Победите – станете легендами. Девушки, памятники, должности в банках – все будет ваше. Просто дайте Ноаху мяч и не путайтесь под ногами.

На счетчике остается двадцать секунд на атаку, Донни из-за боковой бросает мяч Ноаху, все в зале, кроме Оливера и меня, вскакивают на ноги. Ноах в центре площаки, громила из “Браунстона” его стережет, время уходит. Остается пять секунд, Ноах бросается влево, проводит мяч за спиной, поворачивает направо, застав противника врасплох. Мчит вперед, прямо на громилу, ведет мяч то правой, то левой рукой, замирает у трехочковой, и под рев сирены мяч летит в кольцо.

Хаос. Ноах унесся к трибунам, Рокки сорвал с себя рубашку. Наши радостно хлынули на площадку. Эдди Харрис, размахивая старой футболкой Ноаха, смачно поцеловал в щеку мать Амира, которая в кои-то веки не хмурилась. Я подошел к толпе, остановился с краю, в гущу лезть не хотелось. Ноаха качали. Я издали любовался его славой.

После матча мы с матерью вышли на парковку. Мы уже уезжали, как вдруг я увидел, что из машины в темном краю парковки вышла София, печальная, вся в слезах.

Мать остановила машину.

– Это не твоя ли подруга?

– Ага, она.

– Может, у нее что-то случилось?

Я отстегнул ремень, распахнул дверь и припустил за Софией в спортзал. Краем глаза я заметил, что машина, из которой она вышла, тронулась с места. Я отпрыгнул, не успев сообразить, что машина пронеслась в опасной близи от того места, где я только что стоял. За рулем был Эван – мне показалось, какой-то понурый. Я проводил взглядом скрывшийся в сумраке “астон мартин”, вернулся в машину, захлопнул дверь.

– Не обращай внимания. – Я пристегнул ремень, откинулся на спинку кресла. – Поехали домой.

* * *

На следующий день София не пришла в школу. Я бродил как в тумане, представлял себе мучительные картины: Эван у нее дома смеется надо мной, таким жалким, с цветами на пороге; София в слезах выскакивает из машины Эвана. Несколько раз я порывался написать ей сообщение и каждый раз стирал. “Ты сегодня придешь?” “У тебя все ОК?” “Тебе что-нибудь нужно?” Эвана я не мог видеть, было противно вдумываться, что он хотел сказать тем или этим словом, и обедать с ними на балконе я не пошел. Нерешительно сунулся к Кайле – она, как обычно, сидела в кабинете, где мы занимались, раздраженно тыкала вилкой в салат, на столе перед ней лежала открытая книга.

– Привет. – Я робко вошел в класс. – Не возражаешь, если я присоединюсь?

Кайла подняла глаза, сурово взглянула на меня, снова уткнулась в книгу.

– Еще как возражаю.

– Что читаешь?

– Ты не читал.

– То есть ты все еще сердишься на меня.

– Не-а.

– А мне кажется, что да.

– Мне просто нечего тебе сказать.

Я вежливо кивнул и ушел.

После обеда мы собрались в кабинете рабби Блума поговорить о причинах, по которым мы носим цицит.

– Нам дают оплеуху, чтобы мы не нагрешили, – сказал Оливер. – Как у того чувака в Гемаре, который забрался по лестнице к проститутке. В общем, очень полезно.

– Носить цицит все равно что исполнить все шестьсот тринадцать мицвот, – добавил Амир. – Гематрия[219] шестьсот, сумма нитей и узлов равна тринадцати.

– Они служат продолжением нашего тела, – ответил Ноах.

– Они учат нас, что Тора, подобно соотношению белых и синих нитей, на семьдесят пять процентов постижима, а на двадцать пять окутана тайной, – пояснил рабби Блум. – И, совмещая эти два идеала, мы достигаем совершенства, поэтому в основном полагаемся на разум, прибегая к мистике лишь в качестве дополнительной силы веры.

– Они напоминают нам о том, – мрачно произнес Эван, – что в мире нет ничего постоянного, будь то машины, дома, карьеры, родители или дети, – только драные нити.

– Видишь? – прошептал мне на ухо Оливер.

Когда настал мой черед, я сказал первую же банальность, пришедшую в голову, не упомянув о том, что уже несколько недель не ношу цицит.

На литературе я молча таращился в окно первого этажа на макет Храма и не откликнулся на предложение миссис Хартман сравнить с Моисеем образ Парнелла в восприятии Джойса.

– Вам нездоровится, мистер Иден? – спросила миссис Хартман. Блум, ты мессия бен Иосиф или бен Давид?[220] – Вы сегодня непривычно рассеянны.

На другом конце класса захихикал Дэвис. Эван подозрительно зыркнул в мою сторону.

Последний урок у меня был свободен, но я не стал дожидаться Ноаха, как всегда по средам, чтобы вместе ехать домой, и пошел пешком, хотя начинался дождь. Я никуда не спешил и выбрал длинный путь вдоль озера. Вскоре дождь усилился. Вокруг ни души. Я брел совершенно один в сером сумраке.

На крыльце моего дома – неподвижно, словно и не замечала дождя, – сидела София, уронив голову на руки.

– Я стучалась, – сказала она, не поднимая глаз. Длинные пряди мокрых волос липли к плечам, с носа падали капли. – Никого не было дома.

Дождь припустил, окутав нас плотным покрывалом.

– Что ты здесь делаешь?

– Тебя жду.

В первый раз, когда мы остались наедине, на вечеринке у Оливера, я бесконечно далеко унесся от действительности. С тех пор всякий раз, как мы с ней были вдвоем, ощущение это усиливалось. Глядя сейчас на Софию, я испугался, что она уже никогда не унесет меня прочь из тюрьмы моей внутренней жизни.

– Зачем?

– Чтобы поговорить.

– Тебе лучше уйти.

– Ты сердишься на меня.

– Пожалуйста, – сказал я. Она не шелохнулась. – Пожалуйста, уходи.

Иногда у нее такой холодный взгляд, подумал я. Иногда красота маскирует глубокую тоску.

– Ты правда этого хочешь?

– Не знаю, – ответил я.

– Гамлет.

– Где ты сегодня была?

– Мне не хотелось идти в школу.

– У тебя все в порядке?

Она махнула: садись, но я застыл на месте. Мокрая черная рубашка липла к ее светлой коже, под дождем казалось, будто София излучает белое сияние.

Я посмотрел по сторонам – родителей не видать, хотя скоро должны прийти.

– Мне нужно задать тебе один вопрос.

– Я знаю, – произнесла она с таким неестественным спокойствием, словно то, что случилось – и с ней, и с нами, и с кем бы то ни было, – не имело значения.

– Вы снова вместе?

Она не моргнула.

– Еще не хватало.

– Он был у тебя дома. Он был там, когда там должен был быть я. И потом, в машине, вечером после матча, я… я видел вас вместе.

Эти мои слова подтвердили несколько прописных истин. Зря я жил отрицательной способностью[221]. Зря я удалился в туманный мир, который она создала для меня, зря отказываюсь замечать, что какая-то сила притягивает ее к Эвану. Китс описывает две комнаты в “большом особняке” человеческой жизни – переднюю, где мы подавляем сознание, и комнату размышлений о девицах, где нас пьянит красота и разбивает нам сердце. Теперь я наконец погрузился во мрак, сменяющий мимолетный свет.

София вперила в меня тяжелый взгляд.

– Я не люблю его, Ари. Мы не вместе. Мы… мне действительно надо было его видеть по одному делу, но те… ужасы, которые ты себе придумал, неправда.

Я любил ее – я и не думал, что способен так любить, – но я не был желанным для нее, для той, что дала мне все, для той, что не дала мне ничего.

– Зачем тебе надо было его видеть?

– Это непростой вопрос, – ответила София.

Мне хотелось обнять ее, поцеловать, согреть. Хотелось распахнуть ногой дверь, отнести Софию на руках в мою комнату, покориться ей. Вместо этого я продолжал стоять как стоял, на безопасном расстоянии от нее.

– Я пыталась тебя предупредить, – продолжала она, – с самого начала, потому что знала: рано или поздно все запутается.

– Предупредить о чем? Что ты используешь меня? Что я послужу проектом или легким развлечением, пока вы двое снова не обретете друг друга?

Она встала, шагнула ко мне. Я заметил, что дрожу от дождя.

– Ты должен понять…

– Ты по-прежнему намерена видеться с ним?

Она закрыла глаза и молча заплакала.

– Мне никогда этого не добиться, – сказал я, – так ведь?

– Не добиться чего?

– Не заставить тебя плакать.

Впервые в жизни я задумался о том, что счастье, может, не имеет смысла.

– А ты бы этого хотел? – спросила она.

Я так замерз под дождем, что у меня кружилась голова. Я столького хотел сейчас – да и всегда, – что сам испугался.

– Да.

Она поцеловала меня, отобрав у меня все так неожиданно и жестоко, что я едва не рухнул.

– Прости меня, Гамлет.

Земля ушла у меня из-под ног – так последние отблески света гаснут в ночи. Она отстранилась. Слабо улыбнулась, разбив мне сердце. Отняла у меня свою руку и ушла по дорожке, растворившись в тумане.

* * *

Мы отправляли во мрак мячи для гольфа на заднем дворе у Ноаха. Был одинокий шаббат, одинокая неделя. Холодно не по сезону: затяжные дожди, небо цвета гранита, осколки молний, мокрые коварные дороги. Прошло несколько дней с тех пор, как я застал у себя на крыльце Софию; мы больше не разговаривали. Я игнорировал ее на уроках, даже на биологии, она пропустила еще два учебных дня, якобы болела гриппом. В один из этих дней Эван тоже не пришел, и это усилило мою паранойю. Я пытался напоминать себе о первоначальных предупреждениях Софии, чтобы простить ее, потом пытался убедить себя, что со мной обошлись подло. Ни первое ни второе не подействовало. В мою жизнь впервые с тех пор, как я приехал во Флориду, просочилась бруклинская блеклость.

– Чего молчите? – Ноах со стуком отправил мяч в темную даль. – Последнее время все жуть какие раздраженные.

Я сделал боковой крученый удар, мяч отклонился на четыре ярда влево и едва не попал Амиру в висок. Амир предусмотрительно ушел за пределы моей досягаемости.

– Экзамены? – предположил он. – Погода?

– Не, – возразил Оливер. – Я так думаю, переживают из-за девчонок.

– Дрю?

Я прикончил пиво, пожал плечами.

– Видишь, как реагирует, – сказал Оливер. – По-моему, Иден перепил.

– А ты, Эв? – спросил Ноах.

Эван не поднял глаза.

– Что – я?

– Не знаю, – ответил Ноах. – Ты на этой неделе каждый вечер где-то пропадал. Во вторник пропустил школу. Не отвечаешь на сообщения. Ты ведешь себя так же странно, как Дрю.

Оливер пожал плечами:

– Я же говорил. Переживают из-за девчонок.

К горлу подступила тошнота.

Эван отшвырнул клюшку:

– Не сравнивай нас.

– Кого?

– Меня с Иденом.

– Что это значит? – к своему удивлению, произнес я.

– Надо же, – сказал Эван, – тебе так страшно слышать, что мы с тобой разные?

Я пнул в его сторону комок земли.

– Напротив. Надеюсь, никто не сравнивает меня с тобой.

– Вот и ладушки, – примирительно проговорил Ноах. – Может, займемся чем-то другим?

Амир оперся на клюшку:

– Например?

– У меня идея, – сказал Эван. – А давайте накурим Идена.

– Смешно, – откликнулся Ноах. – Ты явно злишься.

Я положил клюшку, подошел к Эвану; у меня заныл висок.

– Окей.

– Что окей?

Я страдальчески моргнул.

– Давай так и сделаем.

Эван улыбнулся, разглядывая мое лицо.

– У тебя такой вид, будто ты хочешь со мной подраться, ты это знаешь? Если хочешь, можешь меня ударить. Я не возражаю.

Амир хрустнул костяшками пальцев.

– Не ты первый, Ари, – пробормотал он. – Может, и надо бы.

Я представил себе это, и меня вдруг потянуло – да так сильно, что я испугался – ударить его до крови. Я потер лоб.

– Ну так что, мы будем или нет?

– Мне нравится твоя смелость, – ответил Эван, – но мы все знаем, что ты трепло, Иден.

Я обнаружил, что уже в доме, сижу на диване. Ноах включил вентилятор и открыл дверь в патио, чтобы устроить сквозняк. Оливер сходил к своей машине и вернулся с пожелтевшим носком – такой не захочешь, запомнишь, – из которого извлек полиэтиленовый пакет. Измельчил шишки, свернул косяк, протянул Эвану. Тот закурил, глубоко затянулся, запрокинул голову, выдохнул. Дым клубился, застилая окна.

Эван махнул мне:

– Твоя очередь, Иден.

Меня словно оглушило: алкоголь, отказ из Колумбии, то, как жгло у меня в груди при виде Эвана, мысль о том, что София, быть может, в эту самую минуту пишет ему сообщение. Я схватил косяк. Любопытное молчание, все на меня смотрят. Я поднес косяк к лицу.

Курить не хотелось. Мне не нравился ни сам процесс, ни то, как Оливер с Эваном вели себя потом. Сам не знаю, с чего я решил, что если возьму у него косяк, то это изменит соотношение сил между нами. Я, полупьяный, лишь понимал, что больше не желаю проигрывать Эвану.

– Эй, подожди, не делай того, о чем пожалеешь, – предостерег меня Ноах, сообразив, что я не шучу.

– Да не будет он, – сказал Эван, – я же говорил, он ссыкло.

– Ари, – произнес Амир с таким видом, будто ему хотелось схватить меня и встряхнуть, чтобы образумить, – не будь идиотом. Не ведись на их подначки.

Я пьяно затянулся.

– Нихрена себе, – сказал Оливер. – Эв, ты породил чудовище.

– Вот так, задержи на несколько секунд, – посоветовал Эван, и я вспомнил, как он учил меня пить – и в тот же вечер подмешал в мой коктейль ксанакс. Я хотел было сказать об этом, но легкие мои полнились дымом.

Я задерживал дыхание, пока не стал задыхаться. Я зашелся кашлем, горло горело. Я расхаживал по комнате, стараясь отдышаться.

Оливер перекрестился:

– Вот не думал, что доживу до такого. Верую.

Ноах ухмыльнулся, покачал головой:

– Только Рокки не говорите. – Взял у меня косяк, поднес к губам. – Так как это ошибка, чтоб вы знали.

Я по-прежнему силился выкашлять легкое.

Все посмотрели на Амира. Наконец он выругался и выхватил у Ноаха косяк.

– Народ, я вас ненавижу. – Он поморщился.

Мы еще несколько раз передали косяк по кругу, в конце концов он догорел и обжигал нам пальцы, Оливер щелчком отбросил его на журнальный столик, Ноах заставил его поднять косяк и выбросить как положено. Оливер откинулся на спинку дивана, заложил руки за голову.

– А теперь подождем, парни, – сонно объявил он, – теперь подождем.

Мы сидели и молча прихлебывали “Йинглин”. Горло горело, от дыма голова разболелась сильнее, перед глазами плыло, поле зрения то и дело темнело по краям. Внутренности пробирала дрожь. Мне показалось, я услышал какой-то звук, что-то пробормотал неразборчиво себе под нос, остальные засмеялись. Амир – слезящиеся глаза, кривая ухмылка – забавлялся с подушкой, подбрасывал ее к потолку. Ноах включил телевизор. Показывали “Великолепную семерку”. Мы смотрели не мигая.

До тех пор, пока не раздалось негромкое жужжание.

– Вы это слышали? – Я замер. – Парни, вы слышали что-нибудь?

Веки Ноаха затрепетали:

– Что именно?

Актеры в кино нелепо кривили рты. Неужели следят за мной? Меня прошиб холодный пот. Я заставил себя отвернуться.

– Ари, все окей? – Амир щелкнул пальцами, свистнул мне. – Ты бледный.

– Да, выглядишь херово, чувак, – фистулой произнес Оливер. Рядом с ним спал Ноах, положив голову на левое плечо Оливера.

Эван посмотрел на меня, перевел взгляд на экран.

– Его сейчас стошнит.

Похоже, я встал.

– Туалет.

Никто не ответил.

– Где туалет? – повторил я; меня мутило. Вернулся глухой далекий голос из детских мигреней.

– Чувак. Ты сам знаешь, где туалет. – Амир неопределенно махнул рукой и набил рот попкорном. – Ты был здесь миллион раз.

Через жуткую минуту я отыскал туалет и проблевался, не закрыв дверь; у меня кружилась голова. Когда блевать больше было нечем, я ополоснул рот, умылся. Из зеркала на меня смотрели глаза какого-то другого парня.

Когда я вернулся, Оливер предложил пойти куда-нибудь выпить. “Трес амигос”, забегаловка, о которой они вечно твердили. Я показал фальшивое удостоверение личности, сжал в руке пиво, с трудом вынося искаженные цвета и пульсирующие огни. Наша официантка не отходила от Оливера. Отчаянно хотелось спать, перед глазами плыло, вокруг колыхались огни. Оливер ушел рука об руку с официанткой, я был дома, четвертый час утра, я забрался в постель, силясь одолеть тошноту, вокруг плясали жидкие слова. “Глаза не здесь, здесь нету глаз”[222]. Образы Бруклина: три скрипучие ступеньки на крыльце моего дома, визг моего велосипеда, когда я тормозил. Изгиб спины Софии, одна нога под холодным одеялом, вкус ее шеи. Кайла выбегает из кабинета, стоит мне туда войти. Ноах в своем бассейне, вода поднимается. Эван бредет по полю. “Астон мартин” висит в воздухе. Драпри скорби[223]. Родители молча переругиваются взглядами. Письмо с отказом, ступеньки Нижней библиотеки тают в белизне. Я один, я один, я один.

Январь

Тяжел был мой путь и короток.

Роберт Браунинг. “Как он заказывал себе погребение в церкви св. Праксидии, Рим, 15.. год. Епископ при смерти”[224]

Оливер предложил на зимних каникулах провести неделю в Ки-Уэсте. Я колебался, поскольку не мог ни оплатить поездку, ни попросить денег у родителей, но Оливер сам заказал шикарный отель. “Я не останавливаюсь в гостиницах, которые хуже моего дома, – буднично заметил он. – И деньги возвращать мне не надо”.

Я с нетерпением ждал поездку, мне отчаянно хотелось отвлечься от того факта, что, по всей вероятности, вскоре я окажусь в тесном кабинете местного колледжа и буду слушать разглагольствования о том, как и зачем читать; кровь кипела при мысли, что Эван в это время будет шляться по Стэнфорду. Но сперва, конечно, пришлось пережить экзамены, и ни один из них – не считая английского – я не сдал сколь-нибудь прилично. (Биологию даже не дописал, и доктор Флауэрс, собирая наши работы, посмотрела на меня сочувственно, как на раненую собаку.) Целеустремленность, которую вселила в меня София, испарилась. Я не сумел пробраться в Колумбию и получил ответ, которого так боялся; между мною и остальными непреодолимая пропасть, и будущее, куда я мчусь, никак не расцветить. Я стал покуривать чаще, ночью тайком уходил из дома на цыпочках, с кроссовками в руках, затаив дыхание, отпирал входную дверь. Если мне случалось накуриться особенно сильно, я сидел неподвижно и ждал, когда меня охватит печаль, сожаление или чувство вины. Но все чаще не чувствовал ничего определенного, лишь отсутствие мыслей, граничащее с приятным отупением. “Когда оживает призрак”[225].

Когда я объявил, что на неделю поеду в Ки-Уэст, отец ожидаемо ответил недоуменным взглядом:

– И что там, в Ки-Уэсте?

– Это туристическое место, аба.

– Значит, там есть шулы? – спросил он. – Кошерная еда? Кагал?

– Не удивлюсь, – вмешалась мама, явно силясь внушить это самой себе. – Может, и не настоящая община, но что-то должно быть.

– Ага, – соврал я. – Непременно.

Отца это не убедило.

– Ты сказал, что едешь с Ноахом и остальными? Тем парнем с миньяна и…

– Да, аба. С нашей компанией.

Отец вертел в руке стакан воды.

– Беллоу тоже едет?

Я изобразил возмущение.

– А чем он плох? – спросил я и немедленно представил, как бы я себя чувствовал, если бы мой ребенок ехал куда-либо с таким вот Оливером.

Отец пожал плечами, вскинул руки:

– Ничем. Просто он…

– Что – он?

– Он буйный, Арье. И компания… в общем, неспокойная.

Мать сидела молча, поджав губы, смотрела в пол.

– Спокойная компания? – Я выдавил смешок. Меня охватила непривычная злость. – А зачем мне она?

– Я всего лишь хочу сказать – и говорил с самого начала, – что они не такие, как твои старые друзья, – пояснил отец и добавил с мрачным самодовольством: – Халевай![226]

– Они будут вести себя разумно, – проговорила мать, не поднимая взгляда от скатерти. – И повеселятся.

– Повеселятся? – Отец фыркнул.

– Разве тебе никогда в юности этого не хотелось, Яаков? Свободы?

– Никогда не вставай на путь искушения, – процитировал отец по-английски строчку из Гемары. – Даже Довид ха-Мелех[227] не сумел устоять.

Мать поднялась из-за стола; глаза ее остекленели.

– Он поедет. – Все застыли: мать осмелилась перечить отцу. Она тут же потупилась, покрасневший отец вперил в меня смутно-обвиняющий взгляд. Никто не проронил ни слова. Я ушел к себе.

* * *

Отель мне понравился сразу же, едва я увидел бассейны, похожие на лагуны, и номера с видом на океан. Оливер заказал люкс за пять сотен в сутки.

– Подарок от родителей на день рождения, просто заранее. – Он переоделся в белый атласный халат – они висели в шкафу в ванной. – Я признаю только очень широкие кровати.

Весь день мы провели у океана, после ужина выпивали. Набравшись как следует (Оливер уже проблевался и накурился), отправились на Дюваль-стрит – по словам Ноаха, центр ночной жизни Ки-Уэста. Заходили в разные бары, Оливер покупал нам выпить: стаканчики с бледно-голубой текилой, “Ирландской автомобильной бомбой”[228], горящей водкой (на вкус как желчь). Компания студенток Флоридского университета техники и сельского хозяйства, сидевшая в углу ковбойского бара, высмотрела Эвана. Мне в пару определили двадцатилетнюю девицу с волосами цвета воронова крыла, она сообщила мне, что хочет стать ветеринаром и лечить лошадей, и все подталкивала меня, показывая дорогу. Какая-то девица плюхнулась было к Ноаху на колени, но он вскочил и помчался в туалет с тем же проворством, с каким прорывался к кольцу противника. Мы миновали приземистый закоптелый дом, сияющий неоновыми огнями. С крыльца нас поманили две женщины.

– Почем? – спотыкаясь, пьяно крикнул Оливер.

– Сотня в час, – ответила одна.

– Считай, даром. – Оливер едва не ухнул в мусорный бак, полез за кошельком, но Амир и Ноах потащили его прочь.

Студентки Флоридского университета заказали столик в глубине клуба. Спутница Эвана достала из сумочки пузырек – подруги следили, не видит ли кто, – и кредиткой выровняла дорожки. Я со сдержанным ужасом наблюдал, как она свернула двадцатку и, воспользовавшись ею, передала дальше. Оливер с Эваном согласились, занюхали буйно и весело. Ноах – я ни разу не видел его таким пьяным – на миг задумался, не последовать ли их примеру, но опомнился и пересел на другой конец стола, к нам с Амиром.

Ветеринарша приобняла меня за плечи:

– Можно задать тебе странный вопрос?

– Ага, давай.

– Что это… за штука? – Она кивком указала на мою макушку. – Эта шапочка.

– Ой. – Я сдернул кипу, сунул в карман. Все остальные были без кип. Амир надвинул на глаза кепку с надписью “МТИ”. Я вдруг почувствовал себя голым, будто у меня украли одежду и я сижу без джинсов. – Ничего.

– Дань моде? – Она рассмеялась.

Я написал сообщение Кайле: “В К-У, Хемингуэй меня пока не вырубил – как ты?”

– Ага. Именно.

Она взяла еще пива.

– Ты разве так не делаешь?

– Что именно?

Она указала на другой конец стола. Я хотел уточнить, не приняла ли она нас за студентов колледжа, но вместо этого ответил “нет” и проверил телефон. Кайла не отвечала.

– Не делаю.

– А это здорово. – У нее изо рта пахло пивом. – Попробуй.

Я извинился и вышел на воздух. Эван с пивом в руке стоял, опершись на перила крыльца, и смотрел на темную улицу. Он не заговорил со мной, я не стал заговаривать с ним. Я не сразу понял, что он плачет.

– Эван?

Он не обернулся. Я подошел к перилам; по щеке Эвана текли слезы.

– Что с тобой?

Он вытер глаза – две или три слезинки.

– Ничего. – Он почесал нос. – Это от порошка.

Я не ответил, и он направился обратно в клуб. Дверь за моей спиной отворилась, и меня охватило облегчение: я хотел побыть один. Но, обернувшись, увидел, что Эван передумал и не ушел. Он уже не плакал. Я даже подумал, что мне показалось.

– Знаешь что, Иден?

Я встал на его место у перил.

– Что, Эван?

– Ты прячешь себя настоящего.

Из клуба послышались крики – на сцену вышел диджей.

– Понятия не имею, что это значит, – сказал я, – и если честно, у меня нет настроения.

Эван допил пиво.

– Ты сраный показушник. Ты носишь маску. А знаешь, почему я так думаю?

Я не знал. Как не знал и того, почему у меня колотится сердце. Я решил, что больше никогда не буду пить.

– Нет. Но, как всегда, спасибо.

Эван поставил пустую бутылку на пол.

– Я сказал это не для того, чтобы до тебя докопаться.

– Нет?

– Я имею в виду… – Эван примолк, легонько пнул бутылку, она подкатилась ко мне и остановилась у моих ног. – Может, я сейчас обдолбанный в хлам, не знаю. Но я имею в виду, я ношу ровно ту же маску, что и ты. Я, как и ты, никого и ничего к себе не подпускаю. В общем… – он кашлянул, шумно вздохнул, – мне кажется, я понимаю, каково тебе. – Он кивнул. – Потому что ты, может, единственный человек в моей жизни, кто понимает, каково это. – С этими словами он направился в клуб.

Чего я добился в жизни? Восемнадцать лет минимальных доказательств того, что я живой человек, который чего-то хочет, что-то чувствует, осознаёт пустоту. Порой мне удавалось спрятаться, переделать себя в совершенно другого человека. Порой не удавалось. Неужели Эван тоже считает себя аморфным, подумал я, тоже мечется меж безликостью и всезнанием, умеет сокращаться и расширяться в небытие?

Наш вечер закончился костром на пляже. Эван улизнул с той девушкой, с которой познакомился. Когда мы уходили из клуба, Оливера след простыл.

– Да все у него в порядке, – заключил Амир, плюхнувшись на песок. – Утром вернется.

Чуть погодя Ноаху надоело и он ушел – пообщаться по фейстайму с Ребеккой и завалиться спать в кровать Оливера, – оставив меня наедине с ветеринаршей. Дело близилось к трем часам, я начинал трезветь, мысль о возвращении в номер вызывала дурноту. Ветеринарша закурила косяк, и мы, закатав джинсы до щиколоток, пошли босиком вдоль прибоя. Вода была черная, холодная. Я думал о том, как в последний раз был в темноте на пляже. Я думал о бессмысленных расстояниях, о морях и небесах. Я думал о губах Софии на моих губах.

– Что-то с тобой не то. – Ветеринарша зарылась пяткой в песок.

Она была под коксом, красные глаза блестят, взгляд стеклянный.

Там кто-то пел на берегу морском. Был голос гениальнее валов[229]. Я не слушал. Я был не здесь, тело не вполне тело.

– Возможно.

– Я тоже так думаю.

– Извини.

– Так мы переспим?

Я мило улыбнулся – слишком укуренный – и покачал головой.

– У тебя есть девушка?

Мы целовались, сперва возле волн, потом на песке. Мы перекатились в воду. Небо чернело, мерцая по краям.

* * *

Время тянулось вяло, все было как в тумане. Мы целыми днями жарились на солнце, катались на парашютах за катерами, плавали на каяках, выходили рыбачить в море (меня одолела жуткая морская болезнь, я несколько часов блевал, перегнувшись через борт лодки, но возвращаться капитан отказался). Вставали мы в полдень – все, кроме Ноаха, который упорно встречал рассвет на пятимильной пробежке вдоль океана, – к часу уже напивались и не просыхали весь день, переходя от уличных баров к ведеркам со льдом, заполненным пивными банками, и в рестораны, где налегали на коктейли (особенно усердствовал Оливер). Мы очутились в Египте Клеопатры, нам хотелось развлекаться, и в нашей беззаботной праздности я изо всех сил старался не думать ни о Софии, ни о Колумбийском университете, ни о родителях, ни о назревавших переменах.

С питанием были проблемы. Кошерного в округе не нашлось, и первые несколько дней мы с Амиром пробавлялись консервированным тунцом, арахисовым маслом и претцелями. Наконец мне это приелось, окружающая обстановка навевала сюрреалистическое ощущение эскапизма, и я, к неодобрению Амира, решил впервые в жизни нарушить кашрут.

– Это всё вы. – После того как я, сдавшись, за обедом заказал пиццу вместо очередного волглого овощного салата, Амир по очереди ткнул пальцем в Эвана, Оливера и Ноаха. – Это вы его довели.

Ноах, разделывавший дорогущего сибаса, промолчал. Оливер поднял бокал.

Эван лишь улыбнулся:

– Ты обвиняешь нас?

Я потупился, мне вдруг стало стыдно, как всякий раз, когда мои родители ссорились.

– Мы-то здесь при чем? – продолжал Эван. – Ты же держишься без труда. Ты соблюдаешь кашрут. Иден сам так решил.

– Какая разница, что делаю я, – раздраженно возразил Амир.

Я проглотил прожеванный кусок и положил пиццу на стол.

Эван подался вперед:

– Как ты думаешь, Иден стал сильнее или слабее от того, что так поступил?

– Забей. – Амир яростно ковырял вилкой салат. – Я не собираюсь обсуждать с тобой такие вещи.

– Я серьезно. Я знаю, ты считаешь, мы дурно на него влияем, но точно так же можно заявить, что Иден сам предпочел согрешить.

– Чувак, давай не будем портить обед. – Ноах взял Эвана за плечо.

– И кипу он вдруг перестал носить, – заметил Оливер, мирно потягивая “пинья коладу”. – Или мы не хотим это признавать?

Я покраснел, сжал вилку.

– Я ношу кипу.

Оливер пожал плечами:

– А с той девахой у тебя что? Ты все еще молишься каждое утро?

У меня кожа горела под кипой.

– Отстань, – сказал я.

– Да ладно, – произнес Оливер, – меня это не касается.

– Дело вот в чем, – не унимался Эван. – Мы можем смеяться над Иденом, но это недальновидно. Это импульсивная реакция, поверхностное суждение, поскольку на самом деле он заслуживает похвалы.

Я удивленно поднял глаза:

– Что?

– Подумайте сами. Перед вами человек, которого воспитывали по определенным правилам, так? Привыкший к одному-единственному, довольно строгому образу жизни. При этом он чего-то хочет, даже если это противоречит его привычкам. И что же он делает? Не сразу, не без поддержки, но он берет то, что хочет, и в нравственном отношении это куда благовиднее, чем если бы он подчинился традициям. Что говорится в Гемаре? Когда мы делаем то, что обязаны делать, мы тем самым стяжаем большую похвалу, чем если бы мы были свободны от обязательств. Так и здесь, только немного иначе. Мы, – он обвел рукой Оливера, Ноаха и Амира, – родились в среде, которой присуща своего рода нравственная вялость – по крайней мере, по сравнению с Иденом. В детстве мы видели разные противоречия и притворство. Идену надо поставить в заслугу, что он преодолел этот барьер, поскольку у него он выше, чем у нас, а значит, ему потребовалось больше нравственной решимости, скажем так.

– С тобой явно что-то не то, – заметил Амир. – Эти дикие философские рассуждения, все это… странно как-то.

Ноах отодвинул рыбу:

– А ведь обед начинался так приятно.

– Согласен с Ноахом, – подхватил Оливер, – давайте не будем блумифицировать.

– Кстати, Эв, прошлой ночью, когда ты отрубился, мне не спалось и я пошел искать, что бы почитать. – Амир сложил ладони. – И знаешь, что я нашел?

Эван не моргнул.

– Я взял одну из твоих книг, пролистал. Куча примечаний на полях.

– Какую книгу? – уточнил Эван.

– Шопенгауэра.

Я прикусил губу.

– И? – спросил я, потому что Эван молчал.

Амир пожал плечами:

– Полная чушь. Какая-то хрень насчет того, что Лукреций ошибался в том-то, еще какой-то чувак ошибался в том-то. В общем, я не знаю, бред сумасшедшего.

– Невежливо совать нос в чужие дела, – спокойно произнес Эван. – Я, может, на тебя в суд подам.

Ноах махнул официанту, чтобы принес счет.

– Круто, ну что, пошли кататься на гидроциклах? Я нашел в интернете, недорого.

Эван поднял “Ред Страйп”:

– Тост. За Идена. За то, что ему хватило смелости покориться желанию, превратить себя в зверя, чтобы избавиться от пытки быть человеком.

Я старался не обращать внимания на слова Эвана, но тщетно. Он был прав. Я все дальше уходил от того, что прежде считал своей жизнью. Днем позвонила мать – в первый раз с тех пор, как я уехал, – и я не взял трубку: после того, что сказал Эван, у меня не было сил отвечать на вопросы, что я тут ем, ношу ли тфилин и есть ли здесь шул, где собирается миньян. Вечером я едва не согласился, когда ветеринарша протянула мне пузырек, и при мысли о том, где я – на пляже в неурочный час, в зубах догорает косяк, рядом чужая полураздетая девица нюхает кокаин, – в голове моей вновь зазвучал голос Эвана. Я уже не тот, что был, и не тот, каким надеялся стать, когда уезжал из Бруклина. Я наконец-то набрался опыта, но при этом опустошил себя. Элиот утверждал, что поэтический рост требует “неуклонного уничтожения личности”, именно это я и чувствовал в такие вечера – словно во мне вымирает нечто важное. Сперва мой мир менялся постепенно, теперь же почти в одночасье он поменялся колоссально, точно после землетрясения. И если кровавый прилив еще окончательно не затопил моей стыдливости священные обряды, она уже дергалась под водой[230].

* * *

В последний вечер мы были на пляже, раскуривали косяк у набережной, я бродил как в тумане, потому что пил, курил и почти не спал. Над океаном дул сильный ветер. Я сдерживал дрожь.

Оливер взмахнул телефоном, показал нам сообщение:

– Дамы из Флоридского университета прислали адрес.

Я и не подозревал, насколько укурился, пока не встал и не услышал невидимый треск, будто кто-то щелкнул пальцами у меня под ухом. Внезапный эффект Доплера: световые волны меняют частоту, меня одолевает холодная тошнота. Я согнулся, схватился за голову, надеясь, что меня отпустит. Не отпустило.

Ноах, тоже под кайфом, взбодрил себя пощечинами.

– Все в порядке, бро?

Эван раздраженно посмотрел на меня:

– Не начинай, Иден. Хоть на миг выберись из своей головы и просто получай удовольствие.

– Я… – В небе луна, полная, хрупкая. Поднимается ветер. Мои зубы стучат. – Может, трава плохая?

– Исключено. – Оливер пнул в мою сторону песок, заказал “Убер”. – Эван сам выбирал.

Материализовалась машина, быстро переместила нас в дом на пляже. Я всю дорогу просидел, высунув голову в окно, ночь утратила форму, темные вихри туманили взгляд, в ушах звенело так, что я морщился. Дом кишел телами: студенты, местные, бездомные, старик с тростью.

Крики, тычки, сумрачные коридоры. Друзья мои испарились, я зажмурил глаза: вот я стою на коленях на заднем дворе, лицом к океану, и блюю в траву. Справа от меня сидит по-турецки женщина, пересчитывает двадцатки, терпеливо ждет, когда меня перестанет тошнить.

Мертвенно-бледная. Глаза подергиваются. Рот как из Беккета[231].

– Сколько тебе лет?

Я вытер губы.

– Восемнадцать.

Она протянула мне левую руку – тонкую, в жилках, – а правой, с черными ногтями, погладила по щеке.

– На, прими. – Она положила мне на ладонь две пулевидные таблетки. – Это поможет.

Золотые взрывы, с деревьев сыплются змеи, тигр в чудовищной глубине. Кто вы? – попытался было спросить я, но вместо этого сглотнул.

Она велела мне подниматься. Вряд ли я мог отказаться. На этот раз я спросил, кто она. Женщина рассмеялась:

– Почему ты спрашиваешь мое имя?

Мы вошли в дом. Дурнота закостенела в исступление: голые стены, мягкие ковры, трещины на потолке, мое отражение в зеркалах. Она схватила меня крепче. Белый шум. Наверху длинный коридор. Я прислушался, не раздадутся ли звуки рояля. Ничего. Мне хотелось бы вернуться, сказал я ей. Она молчала.

Она открыла дверь в спальню, на кровати в кружок сидели люди, ровняли полоски на ручном зеркальце.

– О черт. – Склоненный над зеркальцем Ноах удивленно поднял голову, ноздри распухли, виновато выпучил глаза. Рядом с ним Оливер с Эваном. – Где… э-э… где ты был, Дрю?

Эван, в обнимку со знакомой из Флоридского университета, впился взглядом в женщину, приведшую меня за руку.

– Значит, вы двое нашли друг друга. Я так и думал, Иден, что ты такой.

– Я хочу уйти, – повторил я, на этот раз ни к кому не обращаясь. – Я пытаюсь уйти.

Один из мужчин, сидящих на кровати, встал, указал сперва на девицу, потом на Эвана. Я прищурился, любопытно наклонил голову: мужчина говорил по-испански, что-то про деньги, и явно был не в духе. Эван заорал на него. Я вдруг очутился на полу. Мне врезали по губам.

Первым был Ноах, одним движением вскочил с кровати и повалил мужика. Я лежал на полу, разглядывал потолок, что-то теплое сочилось из губы на подбородок, странно, думал я, никак не получается поднять ни руку, ни ногу. Кто-то набросился на Ноаха, Эван ударил нападавшего в челюсть. Слева от меня Ноах боролся с тем, кто меня ударил. Женщина улизнула. Оливер на кровати рассмеялся, швырнул белый порошок кому-то в лицо. Я заметил кровь на костяшках Ноаха, меня рывком подняли на ноги, потащили прочь. Мы слетели с лестницы, снаружи нашли Амира – он пьяно обнимался с женщиной, которой, судя по виду, было лет сорок пять, если не больше, – и набились в стоявшее без дела такси.

* * *

Я ни разу не был в лагере. Летом обычно торчал в нашем крохотном доме. Я никогда никуда не уезжал так надолго, как в Ки-Уэст. Вернувшись, я обнаружил, что молчание в доме стало мучительно-напряженным. Родители почти не разговаривали друг с другом, отец уходил с Гемарой к себе в кабинет, игнорировал мои предложения присоединиться к нему, мать то плакалась Синтии, то висела у меня над душой. Ни о поездке, ни о моей распухшей губе не упоминали. Родители не заметили, что к дому я подошел с непокрытой головой и едва не забыл выудить из чемодана кипу, прежде чем зайти. Я отказывался признавать вину, которую чувствовал из-за того, что вверг родителей во вражду, набивал рот некошерной пищей или путался с ветеринаршей. Самое главное, я не привлекал внимания к безошибочному чувству свободы, которой я достиг, пусть на короткое время, в последние несколько дней, пока был предоставлен себе. Это молчание, по крайней мере, избавило меня от необходимости отвираться за всю неделю.

– Нравственный интуитивизм, – втолковывал рабби Блум в первый день после нашего возвращения, поделив нас на фракции для спонтанных дебатов, – исходит из представления о том, что в сфере этики нам вполне достаточно руководствоваться своими естественными наклонностями. – Рабби Блум решил, что Амир с Ноахом будут высказываться в пользу подчинения более крупным коллективным структурам вроде раввинистической традиции и правительства, а мы с Эваном станем утверждать, что человек сам в состоянии принимать нравственные решения и вмешиваться в это не след. (Оливеру было предложено присоединиться к любой из сторон или предложить третий подход. Он вежливо уклонился от упражнения.)

– То есть вы говорите, – сказал мне Амир, раздраженно теребя бороду, – что не возражаете, если кто-нибудь вроде Эвана Старка станет искать нравственные ориентиры в своей душе?

– Ты исходишь из предпосылки, что у него есть душа, – вмешался Оливер и закинул ногу на ногу. – А не только, к примеру, бесконечная черная пустота.

Меня раздражал агрессивный напор Амира, явно отточенный годами организованных дебатов.

– Должен заметить, что так формулировать мою мысль довольно-таки унизительно…

Эван вскинул руку, прерывая меня:

– Иден, не отвечай. Амир всю жизнь страдает от нравственной слабости, тут уж ничего не попишешь.

Рабби Блум вздохнул.

– В который раз вынужден напомнить, – он отхлебнул кофе, – давайте воздержимся от ad hominem[232].

Амир фыркнул:

– Если я считаю, что некоторых лучше не предоставлять самим себе, при чем тут нравственная слабость?

Рабби Блум потер чисто выбритый подбородок.

– Знаете что, давайте вернемся к тому моменту, после которого мистера Идена прервали, хорошо? Ари, как бы вы ответили?

– Пожалуй, я бы сказал, что мы чувствуем определенные эмоциональные импульсы, когда принимаем решения, и что этим импульсам следует доверять, поскольку они так же важны, как логика, рассудок и прочее. По сути, мы могли бы доверять интуиции.

– То есть, по вашему мнению, – произнес рабби Блум, – дела обстоят так, как сформулировал Юм? Нравственно то, что дает нам “приятное ощущение одобрения”, а все, что наоборот, безнравственно?

– Во многом – да. (Мне крайне польстила похвала покойного Юма.) Если уж на то пошло, сдается мне, нам следует ощущать, что правильно, что нет.

Эван кивнул со смутной улыбкой, взглянул на рабби Блума и что-то записал в тетради. Рабби Блум на него не смотрел.

– Вам не кажется, что это ненадежно? – спросил Ноах. – Ведь то, что мне кажется правильным, вам может показаться неправильным.

Оливер преувеличенно вежливо помахал рабби Блуму:

– Можно я скажу?

– Пожалуйста, мистер Беллоу. Просветите нас.

– Может, меня не все считают… как бы это сказать… очень уж нравственным человеком, – начал Оливер, – но ведь существуют объективные вещи. Назовите меня старомодным, но хладнокровное убийство есть хладнокровное убийство, так? И это неправильно, как ни крути. Мне безразлично, где вы, сколько книг прочитали, это грех – и все тут.

Мне отчего-то вспомнилось, как Мордехай утверждал, что нельзя не спасти утопающего.

Рабби Блум обвел взглядом сидящих за столом, дожидаясь, что кто-нибудь клюнет. И я, помявшись, произнес негромко:

– Нет.

– Что – нет? – уточнил Амир.

– Я не согласен.

Оливер изумленно присвистнул.

– Уж не знаю, Иден, какой Торе учат в Бруклине, но, по-твоему, убийство – не грех?

– Разумеется, грех, – ответил я. – Я знаю, что это грех, я чувствую, что это грех. Но вряд ли ты сумеешь это доказать. В смысле, объективно.

Краем глаза я заметил, что сидящий слева от меня Эван одобрительно кивнул. Я не знал, гордиться мне или стыдиться.

– Даже я признаю́, что он прав, – сказал Эван, – потому что объективной универсальной истины не существует, это полная чушь.

Рабби Блум облокотился на стол:

– Мистер Старк.

– Извините, но подумайте сами, – продолжал Эван. – Возьмите ценности Торы. Религиозный закон. Если Бог – средоточие нравственности, если Бог и есть нравственность, значит, и все суждения Его нравственны, не так ли?

– Нет, не так, – возразил Амир, – по крайней мере, с точки зрения Галахи. Ты применяешь современные стандарты к древней и куда более сложной системе.

– Именно, – согласился Ноах, – тем более что Бог, может быть, и создает нравственность.

– Постойте. – Сам не знаю, с чего меня вдруг потянуло защищать Эвана; даже странно. – Создает Бог нравственность или нет, для нашего диспута особого значения не имеет.

Амир нахмурился:

– Что? Имеет, конечно. Если Бог создает нравственность, значит, Он тождествен нравственности.

Ноах забарабанил пальцами по столу:

– Ага, типа, Бог создал нравственность, положил ее на место и отдыхает. А нам указывает, что нравственно, а что не имеет к нравственности ни малейшего отношения…

– Опять же, это неважно, – перебил Эван. – Ты не понял, что имел в виду Иден. Детали неважны. Все, что содержится в Торе, как минимум не безнравственно. Но этот порог, разумеется, слишком низок. До неприличия низок. Все, что содержится в Торе, должно быть нравственно.

– Мистер Старк, – настороженно произнес рабби Блум, – давайте будем аккуратнее в формулировках.

– Да ладно, – ответил Эван, – о чем тут спорить? Или вы хотите сказать, что с точки зрения норм нравственности Тора выше всяких похвал? Рабовладение, телесные наказания, Амалек…

– Мы не можем претендовать на то, чтобы понимать абсолютно всё, – заметил рабби Блум. – Есть вещи, превосходящие человеческое разумение, вещи, которые вызывают сомнение…

– Ага, чудесная мысль. Но тогда получается, рабби, что смертельно близорука не одна лишь безрассудная вера. Поскольку если определенные указания безнравственны по сути своей, то в этом случае и Бог тоже безнравственен, и тут возникает проблема, верно? Впрочем, возможно, эти указания и не рассматривались как постоянные; предполагалось, что они будут меняться, но тогда нравственность старится некрасиво. И так плохо, и этак нехорошо: мы получаем набор искусственных, пугающе бессмысленных запретов.

– Нет, – отрезал Амир и потер лоб с такой силой, будто стремился распутать сложные мысленные узлы, – потому что ты опять применяешь несоответствующие стандарты. Что, если люди на Синае просто не были готовы? Не мог же Бог ни с того ни с сего дать чокнутые законы тем, кто в нравственном смысле еще дикари, законы, которые мы не сумели бы понять и которые по культурным и историческим стандартам не имели смысла. Бог гениально придумал, как передать людям понятия морали. Постепенно, неуклонно, чем дальше, тем нравственнее.

Эван покачал головой:

– И тебе это нравится? Разве лучше поклоняться Богу, способному явить Себя в чудесах, которые потрясают культурные и исторические устои общества, но при этом не может убедить Свой собственный народ отказаться от долгового рабства? По моему мнению, лучше называть вещи своими именами.

Ноах впился взглядом в Эвана:

– И как же?

– Мне видятся три варианта. – Эван закрыл тетрадь, слегка улыбнулся. – Дверь номер один: сенсация, Бог безнравственен. Дверь два: Бог не писал то, что мы считаем Торой. Пожалуй, это самый приемлемый вариант. И счастливое число три: Бога не существует. Выбирайте победителя. Печально, правда?

– Правда, – согласился Ноах. – Печально, если ты действительно в это веришь.

– Хорошая новость: вы не обязаны в это верить, – сказал Эван. – Потому что есть выход – откажитесь от этой конкретной модели религии в пользу совершенно новой парадигмы, которая не сводится к трем печальным тупикам.

– Да? – Я потер шею. – И что же это за новая модель?

Эван замялся, словно вдруг засомневался в себе, высказал больше, чем намеревался, и не знал, что делать дальше. Мы ждали, что он ответит, но он молчал. Прозвенел звонок, мы встали, собрали вещи. Амир, взвинченный после дебатов, поспешил к двери, ни на кого не глядя. Но рабби Блум преградил ему путь:

– Учитывая природу сегодняшних дебатов, которые, я полагаю, заслуживают должного ответа, я попрошу вас написать работу по этой теме.

Оливер запрокинул голову и застонал:

– Разве мы мало писали? Неужели нельзя хоть тут обойтись без писанины?

– Увы, нет, – ответил рабби Блум, – поскольку, чтобы хорошо мыслить, как говорил Оруэлл, мы должны хорошо писать. И чтобы закрепить эти мысли, я бы хотел, чтобы каждый из вас написал сочинение на эту тему.

Амир оттянул лямки рюкзака.

– Об этой дикой религиозной чепухе?

– О том, согласны ли вы с гипотезой мистера Старка. Вы вольны предложить что-то свое. Десять страниц. Имейте в виду, что получите отзыв и этот отзыв будет принят во внимание. Мне бы хотелось, чтобы эти сочинения стали одними из лучших ваших работ.

– Сколько у нас времени? – спросил Ноах.

– Недели более чем достаточно, – сказал рабби Блум, и мы вышли, смешались с толпой в коридоре.

* * *

После уроков я дожидался у школы Кайлу. Вышла София – наверное, собиралась поехать домой после собрания совета учеников, – и я спрятался за макет Храма, чтобы не встречаться с ней. Мы избегали друг друга уже несколько недель, смотрели друг на друга не как на чужих, а так, словно между нами внушительное расстояние, хотя нас разделяли несколько парт. Я здоровался с ней, и только, даже на биологии, а на литературе отворачивался от нее, хотя и ловил себя на том, что невольно записываю ее ответы на вопросы Хартман. Мачадо не прав: в страдании нет сладострастия. Почему Ницше не понимал, что дионисийство лишь доводит до безумия?

Чуть погодя из школы наконец вышла Кайла и, понурив голову, направилась к своей машине – в наушниках, прижав учебники к груди, желтый рюкзак подпрыгивает на спине. Заметив, что я читаю подписи в Храме, остановилась, поморщилась:

– Делаешь тшуву?

– В некотором роде.

Кайла сняла наушники:

– Правда?

– Я ждал.

Она устремилась к машине.

– Надеюсь, кого-то другого.

– Тебя. – Я торопливо направился следом за нею.

Она вновь остановилась, привстала на цыпочки:

– Что ты хочешь, Ари?

– Еще раз извиниться.

– Еще раз? Может, память меня подводит, но я не помню первого раза.

– Я пытался пообедать с тобой. Помнишь?

– Я помню, как ты зашел с виноватым видом, ожидая, что я брошу все и начну с тобой общаться, будто ничего не случилось. Это я помню.

– Почему ты не отвечаешь на сообщения?

– Я не люблю сообщения с избытком остроумия и недостатком раскаяния.

– Ладно, ты права. Извини меня. Я вел себя как мудак и эгоист, я пренебрегал тобой. И мне не хватило мозгов сразу загладить вину. Я хочу с тобой помириться. Этого достаточно?

Она сложила наушники.

– Да, этого хватит. Хоть я и сомневаюсь.

– В чем?

– В искренности твоих мотивов.

– В каком смысле?

Она пригладила волосы.

– Ты ведь неслучайно решил извиниться именно сейчас?

– Нет. Я решил извиниться, потому что соскучился по тебе.

– А не потому ли, что опять скатился по математике?

– Да, скатился, хочешь, убей меня. Но нет. Не поэтому, честное слово.

– Тогда ладно, можешь пойти со мной.

– К тебе домой?

– Что? Размечтался. Сегодня четверг. По четвергам я волонтерю.

– Ах да, точно. Напомни – где?

– В приюте для бездомных. Мы делаем сэндвичи. Тебе понравится.

Я провел с Кайлой весь день в городском приюте для бездомных – резал помидоры, разминал тунца, заворачивал в фольгу сэндвичи на цельнозерновом хлебе.

– Ты правда делаешь это каждую неделю? – спросил я, когда мы закончили, и принялся счищать с футболки майонез.

– Правда. – Рукой в перчатке она смахнула с моей левой щеки кусочек тунца.

– Ты очень хороший человек, ты знаешь это?

– Да ладно, это меньшее, что мы можем сделать. После такого начинаешь больше ценить то, что имеешь.

Я снял сеточку для волос, направился следом за Кайлой на парковку, размышляя о том, за что благодарен. Я ценю мать. Ценю друзей – Ноаха точно, и еще Амира. Ценю свою способность читать, писать и думать. Ничто из перечисленного меня не вдохновило, и я составил список вещей, которые следовало бы ценить больше: силу отцовской веры – многие живут без нее; отношения с Софией, пусть недолгие и мучительные, но они расширили сферу моих чувств; тот факт, что мы уехали из Бруклина, что у нас стабильный, пусть и скромный, доход, что у нас есть теплый ночлег, пусть и крохотный по сравнению с соседскими особняками. Я сознавал, что благодарность за все это усиливает общее ощущение счастья, и все равно мне казалось, что это лишь абстракции.

– Правда, здорово? – Кайла открыла белый “приус”. – Все-таки разнообразие освежает.

– От меня до сих пор пахнет рыбой, уж не знаю, насколько это освежает.

– Я вообще-то имела в виду происходящее. То, что мы с тобой общаемся.

Я забрался на пассажирское сиденье.

– Да мы все время общаемся.

– Вне школы?

– Ты что, думаешь, я тебя избегаю? Просто занят был, вот и все. Баскетбол, уроки…

Она рассмеялась и выехала задом с парковки.

– Я занимаюсь с отстающими, возглавляю три разных клуба, волонтерю, и средний балл у меня почти 5,0. Если уж у меня есть время, Ари, то и у тебя тоже.

– Справедливо, принято к сведению.

– Тебе не кажется, что у нас… много общего?

Туманный закат, розовые и оранжевые лучи света сочатся в окна машины, налетел ветерок.

– Ага, – согласился я, – может, одеваюсь я получше, но в остальном – определенно.

– Я серьезно.

Мы замолчали. Я подсказал Кайле свернуть налево, на Милтон-драйв.

– Надо же, особняк Харрисов. – Кайла въехала на мою подъездную дорожку и присвистнула, оглянувшись на дом Ноаха. – Такое ощущение, что с тех пор, как я была тут в последний раз, он стал еще больше.

– И когда это было?

– Кажется, на дне рождения в третьем классе. В доисторические времена.

Я отстегнул ремень, но мы продолжали сидеть в машине. Родителей дома не было. Я вдруг остро осознал, что мы с Кайлой наедине. Мы смотрели в одном направлении с разных сидений, но были рядом, правым локтем она задевала мою левую руку, и там, где мы соприкасались, нас связывало непривычное желание.

– Извини меня за то, что я тогда сказала. – Кайла не сводила взгляда с моего дома. – Наверное, меня злило, что ты стал другим. Меня злило, что ты будто стесняешься меня, прячешь меня от всех. Ты не обиделся?

Я подался вперед, не раздумывая, и обнял ее. Целовать ее было приятно – от этого поцелуя не екало сердце, как от других, но он возбуждал (чего я не ожидал). И отчего-то казалось, будто я поступаю правильно. Кайла со смехом отстранилась, легонько вытерла губы. Я вошел в дом и сел писать сочинение для рабби Блума.

* * *

После ранней подачи заявлений я несколько месяцев упивался жалостью к себе. И наконец спохватился, что откладывать дольше нельзя, сроки обычной подачи стремительно приближаются. Я сдал сочинение (“Против чистого разума” – я упирал на то, что к истине нас ведут чувства и воображение, а не одна лишь логика), и рабби Блум, перечитывая мою работу, часто кивал, убеждал меня не оставлять надежды и вновь подать заявление. Я так и сделал. Терять мне было почти нечего, надеяться тоже не на что, я запер дверь, достал заявление с просьбой о скидке на оплату обучения, подписанное рабби Блумом, плеснул себе “Джемесона”, оставшегося от той пятничной вечеринки, которую я устроил, сам того не желая (бутылка ныне хранилась в моем шкафу, в обувной коробке). Для начала я перечислил все известные мне университеты. Добавил те, что нашел в интернете, выбрал еще несколько случайных – в интересных местах, с увлекательной учебной программой и упором на гуманитарные дисциплины. Для красивой цифры включил колледжи из списка миссис Баллинджер. Получилась эклектичная Мегила[233]:

корнелл, гарвард, стэнфорд, пенн, северо-западный, чикагский, йель, принстон, университет джонса хопкинса, браун, дартмут, оберлинский колледж, беннингтон, квинс-колледж, бруклинский колледж, университет штата флорида, флоридский университет, эмори, нью-йоркский университет, университет майами, боудин-колледж, хаверфорд…

Я прихлебывал виски, делал выбор. Наконец составил предварительный список из пятнадцати и, осовелый, принялся за дело. Беспардонно копировал сочинение, которое подавал в Колумбию, менял только названия. Если в анкете колледжа оказывалось слишком много дополнительных вопросов – опишите проблему, которую вам хотелось бы решить; расскажите о неудаче; проанализируйте событие, заставившее вас изменить мнение, – я немедля его вычеркивал. Через два с лишним часа я разослал дюжину заявлений, допил второй стакан и закрыл ноутбук.

Февраль

Правда и то, что обе они, как этика, так и религия, нацелены на одно и то же – а именно, поднять человека из грязи узкой эгоистической любви и привести его на самую вершину любви к ближнему.

Бааль-Сулам. “Суть религии и ее цель”

– У меня вопрос, – сказал Эван. Был серый унылый вторник.

Мы мучительно продирались сквозь “Методы этики”[234]. В кабинете царила послеполуденная вялость: Оливер от скуки даже не острил, Ноаха клонило в сон после выдающейся игры накануне (семнадцать очков, десять подборов, двенадцать голевых пасов), и даже Амир, слишком гордый, чтобы признаться, что тема сложна для него – особенно если Эван ее понимал, – окончательно потерялся. Я же изо всех сил старался сосредоточиться, смаргивал вязкую тишину, сопротивляясь дремотному шелесту дождя по стеклам. Эван до этой минуты держался почтительно, внимательно слушал лекцию рабби Блума, делал пометки на полях книги.

Рабби Блум обвел нас взглядом и кивнул:

– Спрашивайте, мистер Старк.

– Вы просили нас подумать, есть ли от Сиджвика толк в нашем случае, – медленно произнес Эван, – то есть уменьшает ли он наши религиозные сомнения, наше недовольство ортодоксальным иудаизмом и, как следствие, степень нашей личной неудовлетворенности.

Рабби Блум помешал ложкой черный кофе.

– Да, просил.

– Учитывая настроения в кабинете, – Эван указал на Оливера, чья голова покоилась на сгибе правого локтя, – предлагаю не разбирать аргументы Сиджвика и перейти непосредственно к вопросу.

– Хорошо, – согласился рабби Блум. – Может, мы действительно увязли в формальных аспектах.

– Я не осилил и десяти страниц, – признался Оливер, не поднимая головы. – У меня хватает смелости это признать.

– Вот-вот, а я даже не понял краткий пересказ, – подхватил Ноах.

– Специально для тех, кто не догоняет, – раздраженно вклинился Эван, – вот что Сиджвик имеет в виду. Из трех методов нравственности…

– …интуитивизм, то есть система постулатов, которые определяют, что мы способны инстинктивно вывести нравственные принципы, – перебил Амир, охотно зачитав свой конспект, – эгоизм, то есть стремление к тому, что приносит нам удовлетворение, и утилитаризм – счастье как высшее благо.

Эван закатил глаза.

– Из этих трех интуитивизм и утилитаризм могут сосуществовать, а эгоизм и утилитаризм – нет.

– По крайней мере, насколько Сиджвик в состоянии это доказать, – поправил его рабби Блум.

Эван выпрямился.

– В том-то и дело. Он полагает, что эгоизм можно примирить с утилитаризмом. Просто не показывает как.

– И какая от этого польза в научном смысле? – спросил Амир. – Если это недотягивает до аналитической философии, это нерационально.

Ноах потер глаза:

– Ты ведь не можешь доказать, что Бог существует, верно? И все равно каждое утро тащишься на миньян.

– Это совсем другое, – возразил Амир. – Это не логика, это прыжок ве…

– Помолчи, ладно? – перебил Эван.

Амир ожидаемо побагровел.

– Значит, теперь он тут главный? Почему он всегда думает, что он тут главный?

Рабби Блум поднял руку, он сейчас был очень похож на Эвана.

– Давайте дадим мистеру Старку высказаться, – произнес он. – Только, пожалуйста, без раздражения.

Судя по невозмутимости Эвана, он даже не заметил вспышки Амира.

– Как примирить нравственность и личный интерес? Никак. Без Бога – никак. А с Богом это возможно, и Сиджвик нам это объясняет. Бог меняет парадигму.

– Все равно непонятно, – сказал Ноах.

Эван нахмурился:

– Подумайте сами. Если мы связаны вознаграждением и наказанием, то личный интерес перенаправляется за пределы непосредственного мира.

– Надо пожертвовать тем, что хотим, чтобы достичь чего-то “нравственного”, в наших же интересах, – я кивнул, – потому что мы получим за это награду в мире грядущем.

– Именно, – сказал Эван. – По сути, если Бог существует, делать что хочешь – нравственно. Почти все можно сделать нравственным посредством обращения к Богу.

Пауза: мы обдумывали его слова. Я заметил, что рабби Блум помрачнел.

– Во-первых, – запальчиво произнес Амир, – давайте отметим, что именно ты не так давно отрицал бытие Божье.

– Вовсе нет, – возразил Эван. – Если ты так меня понял, значит, ты не понял ничего.

– Все я понял.

Рабби Блум откашлялся:

– Джентльмены, пожалуйста. Ближе к делу.

– Ну да ладно. Во-вторых, то, что он утверждает, неправда, – продолжал Амир. – Нельзя апеллировать к сверхъестественному, чтобы нечто обрело смысл. Логика так не работает. Это даже Сиджвик говорит!

Эван откинулся на спинку стула.

– Но Сиджвик не учился в иешиве, – заметил он. – Не носил цицит, не молился трижды на дню, не вел себя по выходным как амиш. Вся наша жизнь строится на предпосылке, что мы верим в нечто за пределами чистой логики, так почему бы нам не прибегнуть к тому же доводу, когда он нужнее всего?

Рабби Блум оттолкнул кофе, словно потерял аппетит.

– И какой вывод, мистер Старк?

– А вывод такой: Бог решает это уравнение. Без Бога освобождение эго, личности, силы желаний – тупик, мы вынуждены признать “последнее и фундаментальное противоречие в нашем очевидном интуитивном ощущении, что есть разумное в поведении”. – Я сообразил, что Эван привел точную цитату, и открыл последние страницы книги, дабы найти эти строки. На рабби Блума, судя по выражению лица, слова Эвана произвели такое же впечатление. – Получается, в этом смысле Сиджвик полностью прав: мы можем высвободить своеволие лишь посредством божественного.

– Ты все время говоришь о самостоятельных решениях, выражении своей воли и прочем, – произнес Амир. – Но что это вообще такое?

– Это самое главное в человеке, – ответил Эван. – Основная составляющая жизни. Желание жить, найти смысл, обладать властью, поступать так, как считаешь правильным.

Рабби Блум попытался вмешаться:

– Давайте остановимся на этом и…

– И я утверждаю, – продолжал Эван, – что представления Сиджвика значительны и важны, но он упускает из вида нечто очень существенное, поскольку ошибочно откладывает удовлетворение личных интересов: человек-де получит воздаяние в олам ха-ба. Вместо того чтобы ждать загробной жизни, нам следует достигать удовлетворения на земле, здесь и сейчас.

Снова молчание. Амир смотрел с ужасом, но так, словно сам не вполне понимал, чего страшится. Мы с Ноахом ерзали на стульях. Оливер теребил свои уложенные гелем волосы.

– И как вы намерены это осуществить? – уточнил рабби Блум после короткой паузы, так и не заставив себя встретиться взглядом с Эваном.

– Это подводит меня к моему вопросу. – Эван полез под стол за рюкзаком, достал старую книгу в кожаном переплете. – Рабби, вы верите в каббалу?

Ноах взглянул на книгу, нахмурился:

– Это же не… Зоар?[235]

Зоар я даже никогда не открывал. Отец, прилежно изучавший Тору, запрещал мне тратить умственные силы на каббалу, в то время как я могу посвятить себя более точной и насущной вселенной Талмуда.

– Ого. – Оливер выставил подбородок. – К ней же вроде нельзя прикасаться лет до сорока. Я думал, это какое-то колдовство.

– Считаю ли я, что каббала нечто большее, нежели мистический бред? – Рабби Блум вежливо улыбнулся. – Нет.

– Но что, если система нравственных принципов, как ее представляет традиционный иудаизм, не удовлетворяет и ограничивает меня? – спросил Эван. – Что, если я полагаю, что она игнорирует потенциал отдельного мыслителя?

– В таком случае, – ответил рабби Блум, – я, пожалуй, замечу, что вы не понимаете традиционного иудаизма.

– Что же тут непонятного? Я в этом живу восемнадцать лет.

– Иудаизм не игнорирует личность, мистер Старк. Он стремится ее облагородить.

– С этим я совершенно не согласен, – произнес Эван. – Тот иудаизм, которому вы здесь учите, считает индивидуум второстепенным. Ему нет дела, что мы чувствуем. Он требует подчиниться, пожертвовать всем и терпеливо ждать грядущего мира, в котором нам наконец воздастся и все страдания обретут смысл. Но есть ли ему дело до личности? Есть ли что сказать тем, кому одиноко? Кого предали? У кого умерла мать?

Взгляд рабби Блума налился смутной тоской.

– Я понимаю, мистер Старк, как много вашей матери пришлось… перестрадать. И если вам угодно сорвать злость на Боге за пережитый ад, никто не вправе отказать вам в этом. Никто не в силах вам помешать.

Эван ничего не ответил; он, не отрываясь, смотрел на Зоар. Потер палец о палец.

– Но есть способы исцелиться, – продолжал рабби Блум. – Есть способы обрести силу в вере, даже если вера пошатнулась, даже если вера в лучшем случае сводится к сомнению. Никто не должен чувствовать, будто Бог о нем забыл.

– Вы не понимаете, – возразил Эван.

– Чего я не понимаю?

– Я не нуждаюсь в банальностях. Я отыскал свой путь.

– Путь к чему? – поинтересовался Ноах.

– Я работал над этим целый год. Он это видел. – Эван указал на меня. Я вспомнил, что Эван болтал в шуле на Рош ха-Шана и в школьной библиотеке, с Ницше в руках, и у меня засосало под ложечкой.

– Не знаю, о чем вы, – ответил рабби Блум, – и, если честно, знать не хочу.

Эван закрыл Зоар:

– Я искренне верю, что достижение удовлетворения здесь, на земле, зависит от того, сумеем ли мы раскрыть в себе способность уподобиться божеству. Если коротко, я считаю, мы должны допустить в себя Бога и так обрести силу, а не позволить Ему сокрушить нас.

Мне отчего-то вспомнилась строчка из Генри Джеймса: “Что же тогда нравственность, как не развитой ум?”[236]

Амир фыркнул:

– Ты теперь… кто? Эзотерик?

Эван пожал плечами:

– Я тот, кем меня сделал он. – Кивок в сторону рабби Блума. – Кем меня сделала утрата.

– Да, и все-таки, – не сдавался Амир, – это какая-то каббалистическая чепуха. Может, ты теперь и в фей веришь? Или в гоблинов?

– Разумеется, я не говорю о магии и чудовищах, – пояснил Эван. – Я имею в виду, что, согласно Зоару, традиционные условия нужно… пересмотреть, скажем так. Потому что не существует абсолютного зла. Разве не это доказывал Иден, когда мы спорили об интуитивизме? И разве вы не согласны, рабби, что к истине нас может привести что угодно, в том числе и альтернативная реальность, даже если сперва кажется, будто это табу? – Эван обвел нас взглядом и улыбнулся. – Этому учат и Йейтс, и Ницше, и кто угодно. Этому учит и Шир ха-Ширим[237]: Шкхора ани венавах. Черна я, но красива.

* * *

Вечером в пятницу Эван попросил нас собраться у озера после того, как наши родители закончат шаббатний ужин. Зачем – не сказал. Я торопливо жевал, к большому неудовольствию матери, перебивая тягучий отцов монолог о Парашат Трума[238] – в этой главе рассматривается вопрос о том, что значит для Бога (эйн ло демут ха гуф, ве-эйно гуф) обрести телесное прибежище и жить среди людей. Я мысленно произнес благословение в конце трапезы и сообщил родителям, что иду к Ноаху на десерт по случаю дня рождения одноклассницы.

Когда мы пришли на озеро, Эван лежал на скамье с косяком в зубах и вертел в правой руке скрученную полоску белой бумаги.

– Что это такое? – спросил Амир.

Оливер проворно выхватил у Эвана косяк.

Эван сел, поставив согнутую ногу на скамью.

– Это, – он протянул мне бумажку, – главный аттракцион сегодняшнего вечера.

Я опасливо развернул ее, щурясь в темноте.

– Тут пусто. – Я перевернул бумажку.

Эван достал ручку из кармана:

– Сейчас мы это исправим.

– Ничего не понимаю, – сказал Ноах. – И мама приготовила роскошные брауни. Ради чего я их бросил?

– Чур, остатки мне. – Оливер привстал на цыпочки, обхватил Эвана за плечи. – Брауни у Синтии выше всяких похвал.

– Извини, чувак, у нас сегодня в гостях родители Ребекки, и когда подают эти брауни, ее папа пленных не берет.

– Эх, не повезло.

– Давайте вернемся к нашему вопросу. – Амир нетерпеливо захрустел костяшками пальцев. – Что мы здесь делаем?

Эван отобрал у Оливера косяк и выпустил Амиру в лицо большую струю дыма.

– Я собираюсь провести эксперимент и хочу, чтобы вы были свидетелями.

Амир помахал рукой перед носом, разгоняя дым.

– Круто. Ты нас позабавишь каким-нибудь каббалистическим трюком? Прогуляешься по воде? Или вытащишь кролика из своей кипы?

– Нет, как бы заманчиво это ни звучало. Я напишу имя Бога на этом клочке бумаги и брошу его в воду.

Недоуменные взгляды. Оливер рыгнул, харкнул в траву.

– По-моему, приятель, у тебя поехала крыша, – произнес Ноах.

Нервный смешок Амира:

– Ты ведь шутишь, да? Я про каббалу сказал не всерьез.

– По-моему, он не шутит, – вмешался я, недоумевая, почему счел себя обязанным отказаться от приглашения Кайлы на десерт и вместо этого отправился наблюдать за очередным закидоном Эвана.

Амир осекся.

– И на кой черт тебе это понадобилось, могу я спросить?

– Чтобы посмотреть, что будет, – пояснил Эван.

– Полное имя?

– Все семьдесят две славные буквы.

– Между прочим, мои родители делают здесь ташлих[239]. – Ноах сунул руки в карманы, покачнулся и продолжал: – Может, не стоит? Может, это, я не знаю, кощунство?

– Почти все, что мы делаем, кощунство. – Эван покрутил ручку в пальцах. – Но я ничего такого не имел в виду. Признаться, сегодня меня больше занимает вопрос, я не знаю, достоинства, скажем так.

Я расправил закатанные рукава рубашки, прикрывая запястья.

– Ты хочешь знать, что с тобой будет? Покарают ли тебя?

– Чем дальше, тем больше мне кажется, что лучше тебе передумать. – Ноах взглянул на меня в поисках поддержки, но я пожал плечами. – Еще навлечешь на нас проклятие.

Эван затоптал окурок.

– С каких это пор ты веришь в проклятия?

– Не знаю, наверное, я… – Ноах запустил руку в волосы, провел по прядям на шее. – Просто мне кажется, кое-чего лучше не делать.

Эван зубами стащил колпачок с ручки и красными чернилами аккуратно вывел на иврите семьдесят две изящные буквы.

– Я предусмотрительно захватил с собой еще бумагу, – он похлопал по карманам черных джинсов, – если кто-то захочет тоже написать.

Никто не шелохнулся, даже Оливер. Ноах помрачнел.

– Отлично. Тогда любуйтесь, а я сделаю это за вас.

Амир отошел на несколько шагов:

– А если мы не хотим смотреть?

– Не смотрите. – Эван направился к воде. – Уходите.

– Окей, я должен спросить. – Очки Оливера туманил дым. – Что, если это сработает? Что тогда будет?

– Когда это сделал Моше, – ответил Эван, – он рассек Красное море.

– И добыл из-под воды останки Йосефа.

Эван ухмыльнулся:

– Верно подмечено, Иден. Я и забыл.

– Правильно ли я понимаю, – вмешался Амир, – что это не дурацкий прикол и ты в самом деле намерен сотворить чудо?

– Ничего не обещаю, – ответил Эван. – Просто хочу попробовать. Проверить, хватит ли мне… духовной силы получить божественное откровение.

Амир нервно почесал подбородок:

– Слушайте, давайте серьезно. Это же хрень какая-то.

– Без опасности и потрясения, – негромко ответил Эван, – не вырваться за пределы обыденной жизни. Вы же помните, раввины твердят, что святость подразумевает обособленность? Коэны святы, потому что обособлены, Бейт ха-Микдаш свят, потому что обособлен, Бог свят, потому что обособлен. Согласно этой логике, следует оторваться от обыденной жизни, перестать быть только человеком и устремиться… не знаю, к чему-то рискованному, увлекательному и во многом божественному.

Никто не ответил. Меня огорошила не мысль Эвана – подумаешь, очередная из его вычурных, одна другой хлеще, теорий, – а пыл, с которым он изложил ее. Я догадался – мы все догадались, – что Эван наконец перешел от теоретических дискуссий к прикладным убеждениям.

– Для этого ты должен быть непорочен, – сказал я наконец. – Использовать тайное имя позволено только непорочным.

– Значит, молимся, чтобы это было так. – Эван поцеловал бумажку и бросил ее в воду. Ноах отвернулся, я медленно двинулся по берегу с Оливером и Амиром, поглядывая на тающее под звездами белое пятно. Бумажка давно скрылась из виду, но мы по-прежнему стояли в молчании. Наконец Эван откашлялся и направился прочь. – Ну вот, никакой кульминации.

– А чего ты ждал? – поинтересовался Амир. – Пророчества? Пузырей на воде?

– Я надеялся, что земля поглотит меня, – ответил Эван. – Надеялся встретить Кораха[240] и его сторонников-бунтарей.

– Может, ты ошибся в имени? – спросил Оливер. – Кто знает, какое у Бога мирское имя. А может, у Него их несколько?

– Зря мы это затеяли, – сказал Ноах, ни к кому конкретно не обращаясь, и пнул землю, испачкав свои белые “найки”.

– Что теперь? – уточнил Амир. – Что ты доказал?

Эван уставился в небо. Ночной воздух давил на нас. Тусклый лунный свет сиял серебристыми бликами. Я вспотел.

– Ничего.

– Если впредь захочешь доказать какую-нибудь хрень, – произнес Амир, – придумай эксперимент получше.

– Ты совершенно прав. – Эван закурил второй косяк, одинокий огонек в темноте. – Так и сделаю.

* * *

В конце той недели нас тестировали на наркотики. Миссис Дженис довольно весело сообщила новость по громкой связи: тестирование – политика школы, выборку делают наобум, участвовать обязательно. Объявление раздалось на уроке миссис Хартман, мы как раз писали тренировочное сочинение – анализ “Бреда” Рембо (Je croyais à tous les enchantemets) – в рамках курса углубленного изучения английского языка и литературы. Дэвис, сидящий на несколько рядов впереди Эвана, обернулся и злорадно ухмыльнулся.

– Тебе конец, – одними губами произнес он.

Эван показал ему средний палец.

Затылок мой покрылся ледяным потом. Я обвел глазами кабинет: Амир позеленел, Ноах барабанил ручкой по бумаге, Кайла встревоженно посмотрела на меня. Миссис Хартман – она проверяла сочинения – подняла глаза от тетрадок:

– В чем дело?

В другом конце класса захихикал Дэвис.

– Вам есть что скрывать, мистер Дэвис?

– Я думаю, – ответил он, стараясь казаться спокойным, – что кое-кому из дорогих друзей грозит опасность.

Я весь день задерживал дыхание всякий раз, как вызывали другого. Оливер, конечно же, попал в первую же волну. (“Я сказал им: не беспокойтесь, – он пожал плечами, – не тратьте зря баночку и пошлите моему старику очередной чек”.) Эвана тоже вызвали, как и Гэбриела, Донни, Ниман и Кайлу, к ее изумлению. (“Ничего страшного, – объяснила она, – можно было догадаться. Им нужно уравновесить явных нарушителей теми, кто даже не знает, как пахнет марихуана”.) Ноах был сам не свой от волнения, все повторял, что если тест окажется положительным, не видать ему Северо-Западного университета, а когда его вызвали, напустился на Эвана: это, дескать, Божья кара за то, что он бросил имя Господне в озеро. При мысли о тесте меня мутило – и не потому что я опасался за свои перспективы поступить в университет (у меня их не было), а потому что отчаянно боялся разочаровать мою бедную маму. Я понимал, что употребление наркотиков не оправдает даже мой неутомимый адвокат; я представлял, как она огорчится, и у меня сжималось сердце.

Меня вызвали в конце дня – я мучился на сдвоенном уроке биологии. Доктор Флауэрс прервалась на полуслове и нахмурилась:

– Лучше окажитесь чисты, Иден. Лучше окажитесь чисты как стеклышко, господи боже.

– Да я чист, – неубедительно ответил я.

– Хорошо. – Она вертела в пальцах мел, белая пыль сыпалась ей на блузку. – Потому что в смысле учебы вы уже ступаете по тонкому льду.

Выходя из класса, я поймал взгляд Софии. Она ободряюще кивнула – руки вдоль тела, глаза, подведенные, точно на фресках, прищурены, – но я демонстративно отвернулся.

В кабинете был только Дэвис, встретивший меня ухмылкой:

– Добрый день, Арье.

– Держите, мистер Иден. – Миссис Дженис протянула пластмассовую баночку без надписей, оглядела меня с подозрением. – Уверена, вы знаете, что делать.

– Я прогуляюсь с тобой, старик. – Дэвис взял свою баночку и подмигнул миссис Дженис; она не ответила.

– Удивительно, что они побеспокоились тебя протестировать, – сказал я, раздражаясь, что Дэвис идет за мной в туалет.

– А что им еще оставалось? Иначе было бы странно, разве нет?

– В каком смысле?

Он хлопнул меня по спине.

– Тесты дорогие. Лучше, когда кто-то жертвует на это дело.

– Так это придумали твои родители?

– Придумали-то не они, – пояснил Дэвис. – Хотя мы действительно не видим ничего дурного в том, чтобы обратить внимание администрации на проблемы, связанные с употреблением наркотиков. В конце концов, это наш гражданский долг.

– Гражданский долг. Сволочь ты.

– Ой, да ладно. – Он открыл дверь туалета. – Еще не хватало, чтобы мы ссорились из-за этого. Тебе ведь ничего не будет, верно? Я знаю, твои друзья ведут себя… как малолетние преступники, но ты не похож на человека, который попадется на этом деле, парень из Тинека.

– Бруклина.

– Точно, извини. Но честное слово, я не хотел тебе навредить.

Я застыл на пороге:

– Ты решил подложить свинью Амиру?

– Самсону? – Дэвис фыркнул. – Порой он невыносим, но я его уважаю. И я знаю его. Он не такой дурак, чтобы подставиться. А вот Старк…

Мы приблизились к писсуарам. Я пристроился у крайнего слева. Дэвис выбрал соседний, хотя свободных писсуаров было много.

– Тебе обязательно было встать именно здесь?

– Ладно тебе, Иден.

– Я слышу, как ты дышишь.

– Человек имеет право дышать. Не зажимайся из-за меня.

Я не с первого раза открыл крышку; под насвистывания Дэвиса мы наполнили баночки. У меня колотилось сердце. Закончив, мы пошли вымыть руки, поставили баночки на полку у раковины. Я открыл воду, ополоснул лицо – казалось, я задыхаюсь. Дверь распахнулась. Влетел Джио с пылесосом в руках.

– Эй, вы, марш в класс, – рявкнул он и включил пылесос в розетку. – Мне надо работать.

– Минуточку, уважаемый Джованни, – сказал Дэвис. – Мы сейчас уйдем.

Джио швырнул пылесос на пол.

– Что ты сказал, Дэвис? Через губу со мной разговариваешь? Борзеешь?

– Mea culpa, Джио. – Дэвис примирительно вскинул руки. – Но к чему эти непристойности?

Джио бросил на пол резиновые перчатки.

– Расхаживаешь здесь, вытворяешь что вздумается? Так вот что я тебе скажу, говнюшонок, если ты воображаешь, будто…

– Послушай, – Дэвис повернулся спиной ко мне, наставил на Джио палец, – ты не имеешь права так разговаривать с учащимися. Мой отец…

Джио, не прерывая нотацию Дэвиса, еле заметно кивнул на баночки возле раковины. Я недоуменно вытаращился на него, и тут до меня дошло, что означает эта мимика. Сколько ни подмигивал мне Джио, я никак не мог решиться, но в конце концов, представив, как огорчится мать, поменял баночки местами. Дэвис как раз закончил с проповедью и схватил ближайшую к нему.

– Окей, окей, ты прав, Дэвис, очень прав, а теперь проваливай, да?

– Да, ладно. – Дэвис глубоко вздохнул, в руках у него была моя баночка. – Благодарю покорно, я ухожу. – И удалился, мурлыкая себе под нос очередную гарвардскую балладу.

– А этот чувак не настолько умен, как говорят. – Джио заглянул под дверь кабинки – убедиться, что мы одни.

– Джио, я не понимаю.

Он отмахнулся:

– Бери баночку и иди уже. У меня плохое зрение. Катаракта. Я ничего не видел.

– Серьезно, как ты…

– Господи. – Он схватил баночку. – Помнишь ту историю, которую рассказывают раввины? Потоп, чувак молится, к нему подплывают лодки, но он отказывается, ждет, ждет и в конце концов тонет? Попадает в рай и спрашивает Бога: почему Ты мне не помог, я ждал Тебя, я отсылал прочь лодки? А мораль – совсем как в жизни – такова: не надо тонуть в собственной моче. Намек понял? – Он сунул мне баночку, я неохотно взял теплую желтую жидкость Дэвиса. – Ни слова, окей? Иди отдай и бегом в класс. – Он выругался – кажется, по-итальянски. – Они думают, я не слушаю, но старый Джио слушает. Когда приплывает лодка, садись в нее и не задавай вопросов. – Он выпроводил меня из туалета и захлопнул дверь.

* * *

В субботу вечером Донни пригласил нас на день рождения. После случившегося на рассветном миньяне его не выпускали из дома, но на этот раз родители сжалились и разрешили устроить скромную вечеринку на заднем дворе – с условием, что придет только баскетбольная команда. Подали торт и мороженое. Под испытующими взглядами Силверов мы слонялись вокруг бассейна, делая вид, будто никогда не были у Донни. (“Какой красивый у вас дом, миссис Силвер, – к ужасу Донни, воскликнул Оливер едва ли не с порога. – Все оформлено с таким вкусом. Даже не верится, что я никогда у вас не был!”) Праздник не продлился и двух часов.

На вечеринке мы не наелись, и Эван предложил заехать в израильское кафе, где подавали питу, оно работало допоздна. Кафе – маленькое, на два столика, – пряталось в глубине запущенного торгового комплекса. Рядом ютилась лавка с мутными окнами, над входом горела вывеска: “ЭКСТРАСЕНС: ГАДАНИЯ И ПРЕДСКАЗАНИЯ”.

– Даже удивительно, что такое место работает, – произнес Амир, набив рот шаурмой. – Почему городские власти его не закрыли?

У Оливера изо рта капала тахини.

– А чего им его закрывать? – Вытереть губы салфеткой он не удосужился. – Это законный бизнес.

– Ага, – Ноах рассмеялся, – ничем не хуже того борделя в Ки-Уэсте, куда ты хотел зайти.

Амир молча откусил еще кусок.

– И там, и там ты платишь за то, чтоб тебя поимели.

– Мило и вдобавок умно. – Оливер проверил телефон. – Ты, часом, не в МТИ поступаешь?

Эван отодвинул тарелку на середину стола:

– Хрен с ним. Давайте попробуем.

Я нахмурился:

– Что попробуем?

– Зайдем к экстрасенсу. – Эван рассеянно вертел ножик. – Интересно же.

– Ну еще бы. – Амир наблюдал за движением ножика. – Тебе и Красное море расколоть интересно, так что экстрасенсы явно по твоей части.

Эван взглянул на часы:

– Да ладно вам, сейчас даже двенадцати нет. Чем еще заниматься?

Оливер убрал телефон в карман:

– Отлично, я за. Все равно Джемма только что отменила встречу.

Ноах подбирал остатки баба гануша.

– Джемма?

– Мы с ней мутим.

– С каких пор?

Оливер пожал плечами.

– Романтик нашего времени, – заметил Амир.

– Я полагал, это звание принадлежит Дрю, – ответил Оливер.

Эван положил ладонь на стол и принялся медленно тыкать ножом между растопыренными пальцами.

– Идену и кому?

– Ты же вроде путаешься с Гросс, Дрю? – уточнил Оливер.

– Чувак, – сказал Ноах, – успокойся.

Оливер поднял руки в знак протеста:

– Чего? Простой вопрос.

– Значит, надо было сформулировать иначе, – пояснил Ноах. – И вообще это не твое дело.

– Извини. Дрю, ты же сейчас встречаешься с мисс Гросс?

Я не знал, что ответить, неопределенно мотнул головой и допил “Спрайт”.

– Раз уж мы разрешили этот важный вопрос, – произнес Эван, все быстрее тыкая ножом, – тогда пошли?

– Иисусе, – Амир поежился, – может, хватит уже? Меня страх берет даже смотреть на это со стороны.

Эван увеличил скорость и в конце концов задел мизинец зазубренным острием.

Ноах вздрогнул.

– Черт, тебе больно?

– Ничего страшного. – Меж мизинцем и безымянным пальцем Эвана выступила кровь.

Мы набились в джип – вокруг не было ни души – и достали заначку Оливера. “Y100”, называвшая себя “первой радиостанцией хитов в Майами”, передавала Канье. Окна затуманились. Вдалеке горели красные фонари.

Закончив, – мрак чуть искривился – мы направились к экстрасенсу. Над дверью стукнули бусины, оповещая о нашем приходе. В приемной стояла почти непроглядная тьма, светился только экран компьютера, отражаясь в зеркале позади стола. Слабо пахло жухлыми цветами и дымом благовоний. За столом под зеркалом сидела женщина. Загорелая, весноватая, с огрубевшей кожей. На столе возле компьютера лежал тюрбан.

Эван обратился к женщине:

– Вы открыты?

Она подняла глаза и выругалась; язык был похож на румынский.

– Вы меня до смерти напугали. – Мы подошли ближе и увидели, что она в наушниках. Женщина сняла их и надела тюрбан. – Извините. Я работала.

– Вы смотрите “Офис”, – сказал Оливер.

– Вообще-то я изучаю астрологию.

– Да я же вижу в зеркале Стива Карелла.

Она снова выругалась, уменьшила вкладки на экране.

– Ну и что, смотрю. Поздно уже. Вы пришли погадать? Я закрываюсь в час.

– На вывеске сказано, что в два, – сказал Эван.

– Я сегодня устала, так что… Давайте погадаю, только быстро. Согласны? Отлично, садитесь за стол. Ты, силач, – она указала на Ноаха, – принеси оттуда стул, и будет пять. Замечательно.

Ноах притащил стул, мы расселись перед нею. Вблизи было видно, что ногти у нее накрашены черным лаком. В ушах огромные кольца, на шее длинные нитки фальшивого жемчуга. Натальные карты, хамсы, амулеты от вампиров украшали стены. На столе бутыль вина и фотография мальчика лет двух-трех.

– Мой сын, Абнер, – пояснила гадалка, заметив, что я разглядываю снимок. – Но давайте начнем. – Она прищурилась: – Когда мы виделись в прошлый раз?

Ноах хмыкнул:

– Что?

– Я с этого начинаю.

– А, извините.

Она раздраженно посмотрела на него:

– Вы курили, что ли?

Ноах затряс головой:

– Нет, конечно.

– Ладно. Ну что, вам стандартный набор? За семьдесят долларов погадаю вам по руке, за девяносто – еще и на Таро.

– Маленький вопрос, – Амир подался вперед, – вы случайно не знаете тайное имя Бога?

– Что?

– Не обращайте внимания. Я удивлен, что этому не учат в школе ведьм.

– Я не ведьма, я целительница, малыш. Или – как его – медиум. Духовная чревовещательница. Не смейтесь, я усердно училась, чтобы получить диплом.

– Диплом?

– Колледжа трансцендентных занятий. Окончила с отличием.

– Вот куда нам с тобой поступать надо, – сказал мне Оливер. – Где это?

– В интернете. Ну все, хватит. Наличные или карта?

– Нам не нужно гадать, – ответил Эван.

У меня зажужжал телефон. Сообщение от Кайлы: “Ты не звонишь, вот я и спрашиваю: где ты?”

– Никаких телефонов! – рявкнула гадалка. – Они сбивают духовные волны. И переписываться тоже нельзя.

– Извините. – Я убрал телефон.

Эван достал из кармана кошелек:

– Сколько стоит пообщаться с мертвыми?

– Так вот чего вы хотите?

– Вы это умеете?

– Конечно, умею, но вообще такое бывает редко, знаете ли. Обычно люди хотят чего-то… утешительного.

Амир поинтересовался:

– А это не утешительное?

– Может, да. Может, нет. Будущее – это одно. Мертвые непредсказуемы.

– Ясно, – сказал Амир.

– Да и теперь, если честно, этого не одобряют. Но если хотите, я сделаю. Правда, выйдет дороже.

– Сколько?

Она оглядела нас, прикидывая, сколько с нас запросить.

– Двести семьдесят пять.

– Двести.

– Двести двадцать.

– Договорились, – сказал Эван.

Амир рассмеялся:

– Я пас.

– Я тоже, – сказал я. – У меня нет таких денег.

Эван порылся в кошельке, протянул гадалке кредитку:

– Я угощаю.

– Окей, начнем. – Она надела очки, чтобы провести платеж. – Основные правила. Во-первых, деньги не возвращаются. Что получите, то получите. Я за мертвых не отвечаю, я всего лишь посредница. А то пришла ко мне как-то женщина, попросила вызвать дух ее бабки, но платить отказалась, потому что старуха послала ее на хрен. Семейные ссоры – не моя проблема.

– Понял, – сказал Эван.

– Во-вторых, вызвать дух очень сложно. И сложность зависит от того, когда человек умер. После похорон дух еще год скитается по земле, так? И в этот период вызвать его проще, потому что он все еще связан… ну, в общем. А по истечении этого срока дух свободен и не обязан являться на зов, разве что сам захочет передать весточку. Понятно?

– Ага, – произнес Амир. – Звучит супернаучно.

– Оскорблять целительницу – плохая примета, – ответила ему гадалка. – Очень плохая. – Она вздохнула, повернулась к Эвану: – Если он меня разозлит, я не смогу действовать с ясной головой.

– Оставь ее в покое, – сказал Эван Амиру.

– Договорились, – согласился тот. – Вперед.

– Так с кем вы хотите пообщаться и когда этот человек умер?

Мы молчали, все думали об одном. Экстрасенс нахмурилась:

– В чем дело?

Ноах повернулся к Эвану:

– Эв?

– Думаю, с Самуилом, – ответил Эван.

– С каким еще Самуилом? – не понял я.

– Как в той истории из Невиим, – пояснил Эван. – Бог не слышит Саула, и тот просит Аэндорскую волшебницу вызвать дух Самуила.

Во взгляде Ноаха читалось облегчение.

– А, окей. То есть, конечно, выбор неожиданный, но вдруг получится.

– Из всех персонажей в истории человечества, – вмешался Амир, – мы хотим пообщаться именно с ним?

– Может, с тем чуваком, который тебе нравится? – спросил Оливер Эвана. – С Фредди из Пруссии? Великолепным Фредериком Вторым?

– Это Фридрих Ницше, – поправил Амир. – Он из Германии.

Гадалка закурила сигарету.

– Даже не знаю, что вам сказать. Я слышала, он зануда. Ничего, что я курю?

– Мне больше нравится Шимон Бар Иохай, – сказал Эван, – но, думаю, вызывать надо Самуила.

– Почему Шимон Бар Иохай? – спросил Оливер.

– Он написал Зоар. – Я поднял глаза на Эвана: – Так вот почему ты сегодня потащил нас в “Гавань питы”? Чтобы потом зайти сюда для очередного эксперимента?

Эван даже не моргнул.

– Ну разумеется.

– Сукин сын. – Амир раздраженно притопывал ногой.

– Поздно уже, – вмешалась гадалка, – давайте определяйтесь.

– Быть может, для доказательства твоей божественности лучше вызвать другого Самуила? – спросил Амир. – Скажем, я не знаю, Клеменса.

Гадалка кивнула:

– Давайте. Мне нравится Марк Твен.

– Или Беккета, – предложил я.

– Или Адамса, – подхватил Оливер. – Настоящего или того красавчика с пивной бутылки. Сойдет и то и другое.

Эван покачал головой:

– Пророка Самуила.

– Окей, пусть будет пророк Самуил, – согласилась гадалка. – Прекрасно. Итак, правила очень строгие. Когда дух явится, отнеситесь к нему с уважением. Не выкрикивайте вопросы, не говорите без очереди, не спугните его. Духа слышу только я, но он слышит вас всех. Окей?

– Как удобно, – вставил Амир.

Она достала из ящика стола лист бумаги.

– Передайте по кругу, – гадалка обмакнула перо в чернильницу, – напишите имя и один вопрос, который хотели бы задать нашему гостю. Только один, ведь вас пятеро.

Я наблюдал, как Ноах, Оливер и Амир, получив перо и бумагу, странно затихли, ни на кого не глядели, медлили писать. Я был предпоследним. Я старался не читать вопросы выше, но тщетно.

1. Ноах: мне определенно придется жениться на Ребс, так? (В колледже или после?)

2. Оливер Джеймс Беллоу: сумею ли я когда-нибудь сделать так, чтобы родители мною гордились?

3. А. С.: простить ли отца?

Я представил, что Эван и остальные узнают то, о чем мне на самом деле хотелось спросить, потому вместо этого задал вопрос, найду ли колледж по душе, и торопливо передал листок Эвану, тот сразу же что-то написал и протянул листок гадалке.

Она пробежала глазами вопросы, выключила компьютер.

– Начнем.

Гадалка затушила сигарету, зажгла свечу. Достала из-под стола аляповатый кубок, забормотала заклинания, подняла свечу над кубком, дождалась, чтобы туда упали пять капель воска, после чего добавила к ним пять капель вина. С закрытыми глазами качнула кубок.

– И последнее. – Она открыла глаза. – Кто-то из вас должен принести подношение.

– Что это значит? – спросил Ноах.

– Вроде жертвы.

– Вот. – Эван накрыл кубок правой ладонью. Сжал мизинец, и из запекшейся ранки в кубок упали пять капель крови.

Амир скривился:

– Гадость какая. Надеюсь, кубки у вас чистые.

– Я строго блюду санитарные нормы, – пробормотала гадалка. – А теперь слушайте.

– Что?

– Тсс. – Она дунула в кубок, встала, закрыла глаза, открыла рот, чтобы что-то сказать, но осеклась. – Он поднимается.

Оливер как нельзя более шумно достал из кармана мятную жвачку и сунул в рот.

– Класс, и как выглядит Сэмми?

– Старик, – прошептала гадалка. – В мантии. Но он… он идет не как обычно.

Оливер ткнул меня локтем в бок:

– Идет не как обычно. А как?

Гадалка напряглась и, не открывая глаза, обратилась к Эвану:

– Вы не сказали мне.

– Чего не сказали?

– Кем вы были. Кто вы есть, – исступленно проговорила она. – Теперь он хочет знать, зачем вы потревожили его. Говорит, вам не следовало его вызывать.

– Задайте ему вопрос, – ответил Эван.

– Вопросы, – поправил Амир. – Все пять.

Гадалка сложила лист бумаги вчетверо, сунула в кубок. Чиркнула спичкой, бросила в кубок.

– Он зол, – объявила она, возвысив голос. – Кричит, никак не успокоится.

Оливер ухмыльнулся:

– Чем мы ему досадили?

– Ты не слушался! Нарушал правила! Ты превращаешься – да, да, я знаю – во врага Господа!

– Окей, окей, – Амир зажал уши, – мы поняли.

Гадалка не обратила на него внимания.

– Кстати, она тоже это говорит. Она говорит – прекрати. Иначе тебе конец.

Эван опешил:

– Кто – она?

Гадалка билась в конвульсиях, ее так трясло, что она сбила со стола фотографию сына.

– Спросите его! – Эван потянулся к гадалке. – Делать мне это или…

Едва он коснулся ее руки, как гадалка испустила истошный вопль и запрокинула голову. На мгновение мне показалось, что жилка на ее виске вот-вот лопнет и нас забрызгает кровью. Но побледневшая гадалка умолкла и, задыхаясь, откинулась на спинку стула. В эту самую минуту завыла охранная сигнализация.

– Черт бы ее подрал. – Гадалка очнулась и с усилием встала. Сигнализация оглушала. Я заткнул уши пальцами и сидел так, пока гадалка не набрала код и не восстановила тишину. – Извините, – она плюхнулась на стул, – бывает. Не волнуйтесь, копы явятся не раньше чем через полчаса. Вдруг ко мне правда вломились, так чтобы успели ограбить.

– Ну что, Эв, – сказал Амир, – оно того стоило, да?

– Я же говорила. – Гадалка закурила, потянулась за вином. – Духи непредсказуемы. Никогда не знаешь, что получишь. И страшные собственники. Один пришел, второй не лезь. Я вас напугала? Выпейте вина, успокойте нервы.

Мы посидели немного, выпили вина из пластиковых стаканчиков. Оливер с гадалкой выкурили по сигарете. Эван не пил, не разговаривал. Едва мы отъехали, как вдали показалась патрульная машина.

* * *

– Так что там тест на наркотики? – Кайла склонилась над палитрой. Мы приехали в музей современного искусства в Саут-Бич – Кайла вытащила меня на мастер-класс живописи. Здесь был зал, в котором примитивный робот – три руки, ног нет – делал волну под мрачную версию “Храните огонь в очагах”[241]. Был зал с винтажным кинопроектором, который громко трещал, демонстрируя быстрыми вспышками развитие человеческого черепа. К началу мастер-класса у меня умеренно болела голова.

– А что с ним? – Я взглянул на преподавательницу, она показывала, как сделать копию “Золотой чаши” Фрэнка Кадогана Купера[242]. Кайла строго следовала указаниям и копировала каждый мазок, линию, угол, и результат превзошел работу преподавательницы. Кайла изобразила девушку на густо-синем фоне, в красном тюрбане, золотом платье в крупных цветах, с обнаженными плечами; взгляд голубых глаз пронзает, во вскинутых бровях – надменный вызов. В руках – золотая чаша обетных плодов: виноградные грозди, тыква, нежный персик.

Кайла стащила у меня кисть и, невзирая на мой протест, вызолотила платье героини.

– Ты беспокоишься из-за него?

– Думаешь, надо?

– Нет, я… просто я не хочу, чтобы ты рисковал всем.

– Я уверен, до этого не дойдет.

– Что ты имеешь в виду?

– Ничего, давай рисовать.

– Как я могу сосредоточиться, когда на меня смотрит твой кошмар?

– Искусство не бывает кошмарным. – Я поставил кистью густой завиток в нижней правой части холста, забрызгав наши халаты желтой и красной краской. – Разве выставки ничему тебя не научили?

– Вот тут не соглашусь. – Она положила голову мне на плечо, чтобы рассмотреть мой холст. Я к этому времени уже оставил всякую надежду следовать инструкциям преподавателя и развлекался, экспериментируя с абстрактными пятнами: фосфоресцирующие золотистые трапецоиды, видоизмененная чаша, взрывы зеленого сияния, предметы, похожие на сломанные короны. – И теперь, видя твою картину, даже удивляюсь, что я в тебе нашла.

Я отдал ей честь кистью:

– Непонятый провидец, родившийся слишком рано. Прискорбно, конечно.

К нам подошла преподавательница. Завистливо хмыкнула, разглядывая полотно Кайлы, испуганно покосилась на мое.

– Что… вы сделали?

Кайла усмехнулась:

– Просвети нас, Ари.

Я взялся за подбородок, подавил смешок и ответил, не глядя на Кайлу:

– Здесь, как видите, изображен Судный день, – я указал на левый верхний квадрант, – он создает ощущение встречи небесного с греховной телесностью. А здесь, справа, ода Всемирному потопу…

– Вы хотели сказать – слева, – перебила преподавательница и, нависнув надо мною, принялась наклонять голову то в одну, то в другую сторону, – вот здесь, с водяными оттенками?

– Вы, наверное, думаете, что это поднимается вода, – продолжал я, вызвав у Кайлы приглушенный смешок, – или что это Ковчег, но нет, эта часть справа скорее символизирует океан в сюрреалистическом смысле, вы согласны?

На меня устремили убийственный взгляд.

– Ничуть. Если честно, я называю такое “картина без смысла”. Но человек с более невежественным восприятием, пожалуй, усмотрит в ней… нечто в духе Кандинского.

– Точно, Кандинского, – согласился я. – Именно так.

Преподавательница нахмурилась:

– Вы довольно красноречивы для дилетанта, который представил миру такую… э-э… грязь.

Кайла ущипнула меня за щеку.

– Не провоцируйте его. Он любит литературу. Он любой мусор превращает в поэзию.

– Мусор? – переспросил я, когда наша преподавательница отошла. – То есть ты хочешь сказать, что твоя невероятно детальная, объективно впечатляющая картина… шедевр?

– Во всех смыслах слова.

– Но если вдуматься, чем отличаются эти два полотна?

– Угу, чем отличается Рембрандт от улыбающегося солнышка в очках, нарисованного дошколенком?

– Хорошо. – Я смешал на палитре желтый и индиго. – Что ты видишь на своей картине?

– Я не настолько талантлива в этой сфере, мистер Провидец Судного дня.

– В какой сфере? В литературоведении?

– Нет, в ее близкой родственнице, сфере галиматьи.

– Да ладно, ты же репетитор. Покажи своему ученику, как это делается.

– Ну хорошо. – Она указала на лицо девушки: – Она, бесспорно, красавица. Но настоящая ее сила – в отрицательной красоте.

– Уже что-то.

– Я серьезно. Посмотри на нее. Она знает это не хуже меня. Такая красавица – и одна, скованная по рукам и ногам, запертая в клетку.

Я скользнул взглядом по картине.

– Заумь какая-то. Я думал, ты скажешь, она символизирует Деметру, плодородие и наступление зимы.

– Хватит выпендриваться.

– Извини.

– Но ты понимаешь, что я имею в виду?

– Ну… может, ей и грустно. Однако одиночество – необязательно нравственный дефект. Порой оно… слагаемое обаяния.

– Непостижимая самовлюбленность, по-твоему, привлекательна?

– Я думаю, привлекательна оригинальность. – Я окинул взглядом позу Кайлы, ее глаза. – Да и какая разница, чего ей не хватает. Это придает ей полноты, а ее страданиям – достоинства.

Кайла фыркнула, окунула кисть в банку. На поверхность поднялись мутные краски.

– Я нарисовала ее не для того, чтобы придать ей достоинства. Я нарисовала ее, чтобы обладать ею.

– Как бы то ни было, – сказал я, – оно все равно чувствуется. Ее благородство или, не знаю, величие. Ощущение, будто ей нанесли рану, но тот, кто ее увидит, уже никогда не вернется.

– Не вернется к чему? Целомудрию? Радости?

Я пожал плечами:

– К себе прежней, какой бы она ни была.

Мы замолчали, покраснев от смущения, спрятались в работе: убрали за собой, написали свои имена в углу картин. Кайла неожиданно схватила самую тонкую кисть, окунула в черную краску и прочертила ровную полосу посередине чаши.

* * *

– Четыре пятых группы завалили тест, – объявил рабби Блум в нашу следующую встречу и оттолкнул “Путеводитель растерянных”[243]. – Уж не знаю почему. То ли от наших занятий нет толку, то ли они нужней, чем когда-либо.

– Не принимайте близко к сердцу, рав, – сказал Оливер. – Я регулярно заваливаю тесты. Поверьте, вы к этому привыкнете.

Эван нахмурился:

– Четыре пятых?

Рабби Блум помешал чай.

– К сожалению, мистер Старк.

– Как так вышло, что один из нас сдал?

Оливер с ухмылкой оглядел сидящих за столом.

– Да уж, рабби, при всем уважении, вы единственный в этом кабинете, у кого ничего не нашли бы. По крайней мере, я так полагаю. Впрочем, не мне судить.

Ноах поставил на стол бутылку “Гаторейда”.

– Получается, нас проверяли не всех?

– Меня проверяли точно, – сокрушенно сказал Амир. – Когда мама услышала результаты, залепила мне оплеуху. (Оливер захихикал и, чтобы успокоиться, сделал глоток воды, но тут же фыркнул.)

Эван впился в меня взглядом:

– Иден?

У меня горело лицо. Мои друзья медленно повернулись ко мне.

– Что? – спросил я.

– Молодец, – похвалил Оливер, – но где ты достал чистую мочу? И почему не поделился?

Я чересчур поспешно посмотрел на рабби Блума, точно ожидая молчаливого ответа на мои мысли.

– Смею вас заверить, все отобранные материалы держали в стерильных условиях и под охраной, – услужливо подсказал рабби Блум, притворяясь, будто не заметил моего взгляда. – Да и в любом случае чужие результаты никого не касаются. Я предпочел бы, чтобы вы беспокоились о том, что сами не сдали.

Эван рассмеялся:

– Никого не касаются? Рабби, пожалуйста, объясните нам, как так получилось, что у Идена ничего не нашли? Почему вы его защищаете?

Я ничего не сказал. Разумеется, я радовался, что удалось не попасться, но я во многом разделял досаду друзей – или как минимум недоумение. То, что мне поначалу показалось добрым порывом Джио, теперь вызывало все бо́льшие подозрения. Вряд ли Джио велели меня спасти, однако же я не мог отделаться от ощущения, что обвинение Эвана небеспочвенно.

– Джентльмены, – произнес рабби Блум, – дело серьезное.

– Вот только давайте без мелодрам, – попросил Оливер.

– В этой школе есть правила, мистер Беллоу, – устало проговорил рабби Блум. – Употребление наркотических веществ не шутки. Пробовать наркотики ради забавы само по себе дурно. – Тут рабби Блум бросил на Эвана предостерегающий взгляд. – Пробовать их с другой целью – того хуже.

– Что будет с нашими колледжами? – слабым голосом спросил Ноах.

– Мы вынуждены составить письмо с описанием нарушения. Письмо будет храниться в наших документах, но пошлем мы его лишь в случае повторного нарушения.

– Вынуждены? – Эван горько рассмеялся. – Никто вас не вынуждает.

– Наше учебное заведение обязано сообщать о проблемах с дисциплиной, мистер Старк. И в вашем случае советую впредь воздержаться от подобных действий.

Когда нас отпустили, мы вышли на парковку и направились к джипу Оливера. Я уже садился в машину, как вдруг Эван схватил меня за плечо и отвел в сторону:

– Не хочешь сказать правду?

– Я не знаю, о чем ты.

– Ладно тебе, Иден, не свисти.

Я подумал было, не признаться ли в том, что случилось в туалете с Джио. Но я не доверял Эвану – и ощутил извращенное удовольствие от того, что ему от меня что-то нужно.

– И что же, по-твоему, я скрываю?

– Если между вами двоими что-то происходит, – произнес он негромко, – меня это касается, даже если ты не понимаешь почему.

Я стряхнул его руку.

– Смешно, – парировал я, – потому что я твердо уверен, это ты скрываешь нечто такое, что касается меня. – Я не хотел этого говорить, но был рад, что сказал. Эван побелел. Я устремил взгляд на макет Храма.

– Осторожно, Иден, – сказал Эван. – Ты сам не знаешь, что несешь.

Я отмахнулся и сел в машину. Там уже обсуждали костюмы на Пурим. На улице было славно, хоть и немного пасмурно, небо подернулось серой дымкой. Оливер порылся в бардачке и достал пакет с травой.

– Будем?

– Шутишь? – спросил Амир с заднего сиденья. – Скажи мне, что ты шутишь.

Мы замялись. А потом, не обращая внимания на нравоучения Амира, покурили.

* * *

Прошло больше недели, приближался Пурим. В детстве это был мой любимый праздник. Наша община дважды собиралась в синагоге читать Свиток Эстер, все веселились в маскарадных костюмах, дарили друг другу вкусности, пировали. Мне нравилось наблюдать за танцами на улицах, разносить с матерью мишлоах манот[244], объедаться сладостями двадцать четыре часа в сутки, нравились сеудот[245], во время которых отец, всегда отказывавшийся пить больше необходимого, румянился от вина и рано уходил спать. “Тора Тмима” всячески поощряла нас наряжаться, хотя для костюмов нам разрешалось выбирать только библейских персонажей, и разгуливать по округе, собирая цдаку с подвыпивших гуляк. Наверное, мне нравился дух Пурима, соблазнительный и чужеродный, – день, когда жизнь, к моему облегчению, не похожа на себя.

На этот раз я не чувствовал такого руаха[246], поскольку тревожился за будущее. Но приготовления к празднику были в самом разгаре. Мать, изо всех сил стараясь произвести впечатление на Синтию, испекла сотни гоменташен, в том числе – но не только – с шоколадной крошкой, абрикосами, сливами, маком и арахисовым маслом. В поисках парных нарядов Кайла потащила меня в комиссионку.

– Нам нужно что-нибудь литературное, – сказала она, осматривая вешалки с поношенными маскарадными костюмами. – Есть идеи?

– Нет.

– Ты же вроде звезда у Хартман. – Кайла увлеченно рылась в нарядах. – Лично я разрываюсь между двумя.

– Какими?

– Суфражисткой, – ответила она, – или уж Шелли, была не была.

– Шелли круто, – ответил я. – Будешь ходить с зонтиком.

– Я сказала Шелли, а не Мэри Поппинс.

– От западного ветра[247].

– Остроумно. – Она вытащила платье не то в готическом, не то в викторианском стиле, поднесла к груди. – Вообще-то я имела в виду великую Мэри Шелли[248]. Лучшую из Шелли.

– А.

– Сгодится. – Кайла оглядела платье. – С “Франкенштейном” в руках и толстым слоем пудры на лице.

– Гениально.

– А ты можешь быть Перси. Поищи надувные нарукавники[249].

– Тебе не кажется это странным?

– Что именно?

– Что мы будем в костюмах Шелли.

– Ари, это образы на Пурим, а не брачное предложение.

– Я понимаю, но…

– Боишься, друзья тебя засмеют?

– Я этого не говорил.

Ряд масок: чудовища, инопланетяне, кентавры, кровавые зомби. Я достал с дальней полки маленький череп:

– Может, это?

– Он вряд ли налезет тебе на голову. У тебя в последнее время слишком раздутое эго. – Она скрылась с платьем в примерочной. – Но не стесняйся, пробуй.

– Нет. – Я прислонился к двери примерочной. – В качестве аксессуара.

– Для кого? Расхитителя гробниц?

– Это Йорик.

Она вышла в платье, нахмурилась:

– Шутишь?

Я подобрал китчевый средневековый наряд: лиловый плащ с капюшоном, черные лосины, дешевенькая корона.

– Видишь, как здорово?

– Ты хочешь быть Гамлетом? Правда? Может, лучше могильщиком?

– Это литературный костюм, как ты говорила. И лучше уж Гамлетом, чем Перси Биши.

– Слушай, не хочу обидеть, но твоя зацикленность на ней кажется немного… нездоровой. – Кайла покрутилась перед зеркалом. Хозяин магазина показал ей два больших пальца. – Ты совсем на ней помешался – себе же во вред.

– Ой, да ладно, – я понизил голос и отчего-то бросил подозрительный взгляд на хозяина магазина, – ничего я не…

Кайла вернулась в примерочную, переоделась в свое.

– Разве не очевидно, для кого это все?

– Она тут совершенно ни при чем. (Кайла перебросила платье через дверь примерочной, оно упало мне на голову.) Просто забавный костюм.

– Да одевайся ты как хочешь, – раздраженно сказала она, вышла из примерочной и закатила глаза. Хозяин магазинчика, пробивая ее покупку, сочувственно подмигнул мне.

* * *

– Нам заповедано пить, – втолковывал нам назавтра рабби Блум в своем кабинете, – так, чтобы не отличать Амана от Мордехая, этому учит Рава[250].

– Поэтому Рава – мой герой, – благоговейно произнес Оливер. – Я в этом очень махмир[251].

– Ты в этом махмир круглый год, – рассмеялся Ноах, – не только в Пурим.

Даже рабби Блум позволил себе усмехнуться.

– Повеление упиться до беспамятства – действие, к которому мистер Беллоу питает слабость, – не согласуется с ценностями Торы. В конце концов, в Гемаре ясно показано, как это опасно.

– Пир Рабы и рава Зейры, – подсказал я.

Рабби Блум кивнул:

– Раба, как учит нас Мегила, упился до одури и случайно убил рава Зейру, но по его молитве тот воскрес.

– Воскрешение по требованию, – вставил Амир. – Как удобно.

– На следующий год, – продолжал рабби Блум, – Раба вновь пригласил рава Зейру на сеуду, но тот отказался: “Не каждый час бывают чудеса”. Идеальный ответ.

– Обожаю эту историю, – признался Ноах.

– Разумеется, смысл в том, что в ночь разрешенного пьянства происходит кое-что поважнее. Почему нас поощряют допиться до состояния, в котором мы не отличаем одно от другого?

– Чтобы мы освободились от обыденности, – ответил Эван. – Обособились от самих себя, увидели жизнь в новом свете.

Амир грыз ноготь.

– Этому учит Зоар?

– В каком именно новом свете? – спросил рабби Блум.

– Алкоголь – лишь очередной способ сбросить груз самоосознания, – пояснил Эван. – Преодолеть наши обычные ограничения. Напившись как следует, мы впадаем в своего рода забытье.

– Мы изображаем различных персонажей, мы пьем, мы выходим за пределы наших тел, – сказал рабби Блум. – Мы делаем все это, чтобы заглянуть за рамки нашего “я”. Это очистительный опыт и уникальная возможность самопознания. Но и нечто большее. Это театр. Мы раскрываем в себе неограниченные творческие способности, нас увлекает стихия.

– И мы ощущаем божественность, – добавил Эван.

– Мы действительно стремимся почувствовать кдушу. Когда мы облечены лишь в наши тела, нам труднее обратить взор к высокому. Во время Пурима мы вспоминаем трагедию, которая едва не привела к уничтожению нашего народа, и нарушаем привычный ход жизни. Такова неразрывная связь меж Пуримом и Йом-Кипуром. В оба дня мы избежали беды, были на грани смерти, и это позволило установить новые отношения с божественным. В Йом-Кипур коэн гадоль бросает жребий, который определит, какой козел уцелеет. В Пурим Аман, да сотрется его имя, бросает жребий, дабы определить, когда отдать приказ об истреблении целого народа. То есть и в тот и в другой день жизнь человеческая зависит от чужой прихоти. Но на более высоком уровне оба дня в стремлении к максимальной святости требуют ритуалов, которые остраняют привычный нам мир, чтобы мы отдались творчеству и благочестию.

– Господи, – пробормотал Оливер в коридоре, когда нас отпустили, – я-то думал, смысл Пурима в том, чтобы увидеть, как мой отец напивается в лежку. Вот я дурак.

– Что, подпортили тебе Пурим? – пошутил Ноах.

– Нет, – сказал Эван, – наоборот.

* * *

Мы читали Мегилу в школе. Амир в костюме Дэнни Зуко[252] – косуха, до смешного обтягивающие джинсы, волосы набриолинены, бакенбарды уложены – читал ее в актовом зале. Возглавлял чтение сидящий на сцене рабби Блум в костюме Геродота (монашеское облачение, накладная борода, посох). В зале было шумно, девятиклассники гудели и разбрасывали серпантин при каждом упоминании имени Амана, а рабби Фельдман в образе Уолдо[253] гонялся за кем-то в костюме гориллы. Оливер, сексуальный почтальон, передавал фляжки. Эван прибыл в костюме Гарри Гудини, Ноах с Ребеккой оделись баскетболистом и чирлидершей, Реми была Женщиной-кошкой, а Дэвис – президентом Тафтом, застрявшим в ванне, с резиновой уточкой и прочим. Зал ахнул при виде Софии в длинном белом платье без рукавов, расшитом золотом, со струящимися шелковыми лентами сзади и блестящими браслетами на запястьях и предплечьях. Голову ее украшала усыпанная бисером позолоченная диадема.

– Кто она? – спросил я у Ребекки, стараясь не выдать отчаяния, – спросил шепотом, чтобы не услышала Кайла, сидящая слева от меня.

Ребекка понимающе улыбнулась.

– Афина. А ты чего ожидал?

После чтения Эван, к нашему удивлению, объявил, что устраивает вечеринку. Я ни разу у него не был и полагал, что из-за размолвки с отцом в его доме гостям не рады. Но, как Эван объяснил на школьной парковке, пока все рассаживались по машинам, чтобы ехать в его переулок, отец сейчас в командировке и он, Эван, волен делать что хочет.

Я уговорил Кайлу присоединиться. Она дулась из-за того, что я на самом деле явился в костюме Гамлета (о чем уже пожалел). Обычно Кайла отказывалась от неискренних предложений пойти куда-то с моими друзьями, но сегодня вечером согласилась, хоть и не сразу. Села со мной в джип Оливера, поморщилась от невыветрившегося запаха дыма, положила мне на колени подол своего нелепо длинного платья.

Задний двор Эвана был в точности такой же, как у всех моих друзей из высшего общества. В центре большого газона из камней выложен круг, посередине возвышалось десятифутовое типи из дров.

– Костер, – пояснил Эван, когда двор начал заполняться, поджег дрова в середке и плеснул в огонь бензина. – Всем Пурим самеах[254].

На вечеринку собрались ученики из разных классов, все в пуримских костюмах, с упаковками пива и бутылками водки. Странное это было зрелище: вокруг костра плясали Золушка, Пакман, хасид, Микки-Маус, Джеймс Бонд, отхлебывали из бутылок, передавали друг другу косяки. Оливер вытащил во двор колонки и ставил музыку. Амир вынес гитару, которую нашел в гостиной Эвана. А тот, разведя костер, скрылся в доме.

– Хочешь чего-нибудь? – Я взял Кайлу за руку. Она брезгливо разглядывала собравшихся: пьют, курят, несколько парочек уединились в беседке, какой-то десятиклассник уже блюет в саду. Я вспомнил, как несколько месяцев назад мой отец рассматривал гостей на барбекю у Харрисов. – Принести тебе выпить?

– Значит, вот вы чем занимаетесь, – мрачно проговорила она. – У вас всегда так?

– В каком смысле?

– Ты правда так много пьешь? Потому что, если честно… я в ужасе. Ты на себя не похож.

Я бросил на траву почти пустую пивную банку, которую держал в руках, и растоптал ее.

– Ничего подобного, – ответил я с деланым весельем, стряхивая землю с кроссовок. – Мне за ними еще никогда не удавалось угнаться.

Подошел Оливер, за ним Амир и Ноах с Ребеккой. Оливер успел снять рубашку, на запястье у него висели наручники.

– Знаешь что, – покачиваясь, пробормотал он заплетающимся языком и указал на Кайлу. – По-моему… ты все еще отличаешь.

На лице Кайлы было написано отвращение, и я не винил ее: Оливер окосел от выпитого, от него несло дымом, потом и водкой, левая ноздря пламенела.

– Прошу прощения?

Оливер подавил пьяную отрыжку.

– Мордехай. Аман. Добро и зло. Инь и ян. Сдается мне, ты недостаточно пьяная для Пурима.

– Я вообще не пьяная, чтоб ты знал.

– Оставь ее в покое. – Я отпихнул Оливера. Он послушно кивнул и ушел, покачиваясь, к другим повторять те же слова.

– Кайла, как здорово, что ты наконец собралась с нами потусоваться, – громко сказала Ребекка и откашлялась, краем глаза следя за Оливером.

– Ага, мы все время спрашиваем Дрю про тебя, а он отмазывается, – с наигранным радушием подхватил Ноах, сжимая в руках бутылку. – Мы уж думали, он тебя прячет.

– Забавно, – усмехнулась Кайла, – еще год назад никто обо мне не спрашивал. Или десять лет назад. Извините.

– Ну что, – произнес Амир, когда Кайла отошла, и, румяный от водки, налил себе еще выпить. – Веселого Пурима, ребят.

Ребекка ткнула меня локтем под ребра:

– Ты не пойдешь за ней?

– Пускай остынет. – Я взял еще пива.

Я рассматривал толпу, досадуя, что придется разбираться с Кайлой, как вдруг распахнулись двери дома, выходящие в патио. Темные волосы, диадема, белый силуэт плывет во мраке. Не успев сообразить, что делаю, я рванулся за ней.

– София?

Она застыла как вкопанная, потупив взгляд; глаза покраснели, опухли.

– Гамлет. – Она наконец подняла голову. – Давно не виделись.

– Да уж.

– Значит, ты опять со мной разговариваешь.

– Да я ничего такого, – неловко возразил я.

Она вытерла правый глаз.

– Правда? Хочешь сказать, ты не шарахался от меня?

– Соф. – Я вылил остатки пива в траву. – Даже не знаю, чего ты ждала от меня.

Струйка пены впиталась в землю. Я закрыл глаза, представил себе ее спальню и как София раздевалась. Мне хотелось вспомнить, каково это – целовать ее. Хотелось доказательств, что наши отношения существовали не только в моем воображении.

– Классный костюм, – сказала она.

– Не думал, что ты заметишь, – вяло ответил я.

Меня затопил стыд – темный подспудный стыд за жалкое публичное проявление чувств, за то, что стою с Софией, пока разъяренная Кайла слоняется по двору, но в первую очередь за то, что потерял Софию.

– Тогда на концерте ты тоже решил, что я тебя не заметила. – Она вновь торопливо отерла глаза. – Такое ощущение, будто это было в другой жизни, да?

“Так и есть”, – подумал я.

– Ты здесь с ней? – нарушила затянувшееся молчание София.

– С Кайлой? Да.

София обвела взглядом двор:

– И где она?

– Где-то здесь. Ходит туда-сюда.

Ванильный “Крид”. Опущенные глаза. Обнаженные тонкие руки. Сердце выскакивает у меня из груди.

– Что ты делала в доме?

– Я уже ухожу.

Накатила дурнота, поле зрения рассыпалось на пиксели.

– Он там?

– Иди найди Кайлу, – ответила София.

Из дома послышался оглушительный дребезг, словно били стекло. Снова и снова, но вдруг все стихло так же внезапно, как началось.

Я испуганно направился к дому:

– Что за хрень?

– Ари, не лезь, – со страхом прошептала София.

Я дернул дверь: заперта. Я забарабанил в занавешенное окно, силился заглянуть внутрь. Ни света, ни звука.

Нежная дрожащая рука легла на мое плечо:

– Не ходи туда.

– Почему? – Я повернулся к ней, но она уже растворилась во тьме.

Ясная ночь в россыпях звезд – непривычно для Флориды. Я задыхался, голова кружилась от злости. Спотыкаясь, я брел по двору, потея от чертова костра, – он все еще горел, девятиклассники то и дело подбрасывали в него дрова – заглянул в беседку к Амиру, раскурил косяк с ним, Лили и Джеммой. Принял стаканчик от кого-то проходящего мимо, подавился вторым глотком, бросил стаканчик под ноги. Pleurant, je voyais de l’or – et ne pus boire[255].

Я заметил Кайлу, она оживленно болтала с одиннадцатиклассником – его она тоже подтягивала по математике. Перед глазами плыло, пейзаж кренился, словно тонул, обессилев.

– Шел бы ты лучше к ней, – высоким голосом произнес Амир и, выпучив глаза, с блаженной ухмылкой протянул мне косяк.

Я глубоко затянулся.

– Ага, – я судорожно закашлялся, – сейчас пойду.

– Она твоя девушка, что ли? – Джемма неодобрительно поморщилась и шепнула Лили: – Что называется, отпал от благодати.

Я направился прочь, пошатываясь, приблизился к костру, вокруг него плясали в пьяной симхе[256]. Я ослабил завязки плаща и осознал, что в кармане у меня по-прежнему череп Йорика. Я погладил его и осторожно бросил в костер.

Внезапно меня властно обхватили за пояс. Прижались губами к шее, засунули язык в правое ухо.

– Где ты был? – Соблазнительный низкий голос; волоски на моей шее встали дыбом, тело обмякло. – Забыл про меня?

Я обернулся. Реми, по-прежнему в маскарадном наряде, белокурые волосы рассыпались по черному костюму, обнимала меня.

– Иден? – Она отшатнулась, выпустила мою руку. – Какого… – Реми прищурилась с отвращением. – Ты что творишь?

– Я творю? – По моим рукам побежали мурашки, в груди вспыхнуло дикое возбуждение. – Ты сама меня схватила.

– Я думала, это Эван. – Она вытерла руки о латексный костюм, словно боясь заразиться. Голос – голос Яакова, подумал я с нарастающей тошнотой, а руки – руки Эсава[257]. – Иисусе Христе. В темноте сбоку ты вылитый он.

Я двинулся дальше, голова опасно кружилась, подошел к Кайле, стоящей на краю двора, по пути едва не упал, споткнувшись о спринклер, невидимый в траве.

– Кайла. – Я сдержался и не схватил ее за руку, молясь, чтобы она не видела меня с Софией или с Реми. – Привет.

Кайла кивнула подруге, та закатила глаза и нехотя отошла.

– Мне пора, Ари.

– Прости, пожалуйста.

– Где ты был?

– Я немного… отвлекся.

– От тебя воняет. – Она прикоснулась к томику “Франкенштейна”. – Это правда жутко. Ты с ними совсем другой. Без них ты никогда бы не стал так себя вести, правда?

– Не стал бы, – ответил я. – Честное слово. Я не хотел…

Она чмокнула меня в щеку, задержала губы на моей коже.

– Я ухожу.

– Я тебя отвезу.

– Скажи, что ты шутишь.

– Почему?

– Потому что ты укуренный.

– Да ну прям.

– Не говоря уже о том, что ты здесь без машины.

– Точно. – Я провел рукой по волосам, пытаясь протрезветь и что-нибудь придумать. – Тогда давай пройдемся.

– Я уже позвонила маме.

Последовало неловкое молчание. Мы обернулись и увидели, что Эван – черный фрак, цилиндр фокусника, на плече кандалы[258] – направляется к костру. Невозмутимый, будто ничего и не происходило только что за дверьми. В руках широкая квадратная рама, завернутая в покрывало.

– Минуту внимания, – крикнул он.

Присутствующие один за другим потянулись к костру, окружили Эвана. Он поставил предмет и велел Амиру – тот так укурился, что ничего не соображал и согласился без возражений – подыграть на гитаре.

– После Пурима, – провозгласил Эван, расхаживая перед костром, – мы готовимся к Песаху и читаем о красной корове.

– Это что, – прошептала Кайла, – проповедь?

Неистовые пьяные аккорды Амира.

– Но в Пурим, праздник противоположностей, у красной коровы, жертвы Богу во искупление наших прегрешений, есть аналог – золотой телец, идол, наш самый серьезный грех. Почему? Потому что чистота и идолопоклонство – две стороны одной монеты. Мы должны понимать взаимосвязь между тем, что Зоар называет уходом и возвращением, нашим стремлением преодолеть этот мир и нашим стремлением очистить его от греха. А поскольку золота у нас сегодня маловато, я принес кое-что не хуже.

Он наклонился, развернул покрывало. Небольшая картина, написанная масляными красками, бык в технике кубизма, с диким взором, ноги мучительно растопырены, под шкурой проступают мускулы, в серую шею воткнут меч.

– Наш собственный бык, – объявил Эван и поднял картину над головой. Глаза у него сейчас были как у быка – опухшие, безумные, светло-зеленые в свете костра. – Наш собственный способ смешать кдушу и святотатство, очиститься с помощью пламени, стать хоть немного достойнее узреть Бога. Надеюсь, мой отец не будет возражать.

– Иисусе Христе, – сказала Кайла, – это Пикассо?

– Смотрите! – Эван швырнул картину в огонь. – Вот скрытая уникальность.

Музыка гремела, люди кричали, подбегали к костру, швыряли в него подношения – детали костюмов, пивные бутылки, долларовые банкноты, гитару Амира, – а в центре всего этого стоял наш первосвященник и наблюдал, как Пикассо обращается в пепел.

Март

У меня какое-то ужасное чувство, как будто у меня сердце разбилось. Но это, оказывается, совсем не то, что я себе представляла.

Б. Шоу. “Дом, где разбиваются сердца”[259]

Я убирал тарелки после ужина, как вдруг отец нарушил молчание.

– Арье. – Он потеребил воротник рубашки. – Я должен тебя кое о чем спросить – если, конечно, ты не возражаешь.

Я сел. Мама была на кухне, там шумела вода.

Отец окинул меня взглядом, откусил ноготь.

– Тебе нравится здесь?

На экране моего телефона высветились пять сообщений от Кайлы. Я демонстративно прочел их, прежде чем ответить отцу.

– В каком смысле?

– Я спрашиваю, лучше ли тебе – нам – здесь.

– Лучше, чем в Бруклине? – Я отложил телефон. – Безусловно.

– И ты так легко об этом говоришь? А тебе не кажется, что ты… стал здесь другим?

– Разумеется, я стал другим. Но, мне кажется, в хорошем смысле. – Я чуть изменил голос, чтобы придать ему убедительности.

– Когда ха-Шем сказал Авраму “лех леха”[260], как думаешь, кем он желал видеть Аврама?

– Наверное, сыноубийцей?

– Это еще что такое?

– Ничего, извини.

Лицо его затуманилось. Я вспомнил, как Яаков увидел окровавленную рубаху Йосефа. Яаков подумал, что его любимого сына сожрали дикие звери, разорвал на себе одежду и облачился во вретище; как ни старались прочие его дети облегчить горе отца, Яаков был безутешен. Раши объясняет безутешность Яакова метафизическим феноменом: невозможно перестать оплакивать живого, ибо так заведено небесами, что лишь мертвых, а не живых легко стереть из человеческого сердца. Сидя напротив отца за нашим скромным столом, я сказал себе: наверное, папа чувствует то же самое и не может принять то, что осталось от его сына, мучается, застыв на пороге, – я вроде все еще с ним, все еще его мальчик, но потихоньку ускользаю в иные сферы, из которых он бессилен меня спасти.

– Разумеется, Он знал, что Аврам станет другим, – сказал отец, – тот, кто покинул родину и открывает новые миры, неизбежно становится другим. Но Он надеялся – Он ожидал, – что перемены эти его возвысят. Восхождение в кдуше после преодоления препятствий в чужих краях. Аврам покинул родину, дабы приблизиться к себе, а не уйти от себя.

Я ответил не сразу – в основном потому, что не нашел в себе сил опровергнуть его смутный упрек, и отчасти потому, что не так уж он и ошибался.

– То, что случилось здесь, – наконец произнес я, тщательно подбирая слова, – скорее всего, уже давно назревало.

Отец явно расстроился.

– Ты можешь сказать мне в лицо, что моего сына не подменили?

– Аба… подменили кем?

– Не знаю. Тем, кого я не узнаю́.

– Возможно, – я крутанул перед собою тарелку, недоумевая, зачем мне понадобилось это говорить, – ты просто плохо знаешь своего сына.

– Может быть, ты и прав. Если что и не так, я сам в этом виноват. Я принял решение об отъезде. Я согласился на эту работу, я выбрал безопасность, и мне не хватило эмуны[261], что найдется другая работа в Бруклине. Но я и представить себе не мог… – он уныло примолк, – какая здесь будет жизнь.

– У меня? Или у имы?

Он не ответил.

– Ты хочешь уехать? – уточнил я.

– А что мне еще остается? Здесь нам не место.

– Има тоже хочет уехать?

Он отвернулся от стола.

– Всем приходится исправлять испорченное. Всем приходится идти на жертвы во имя лучшего.

– А как же твоя работа?

Он помрачнел, пожал плечами. Казалось, он в одночасье сильно постарел, словно месяцы тревоги за близких, тоски по Бруклину, переживаний из-за денег, из-за необходимости поддерживать разрушающуюся веру прочих членов семьи в конце концов взяли свое.

– Найду другую.

– Ты вроде бы говорил, там нет другой работы.

– Значит, пойду в уборщики, лишь бы выбраться из геенны.

– Ясно. А я? Обо мне ты подумал?

– О тебе я и думаю в первую очередь. Ты закончишь учиться, но потом станешь взрослым. И дальше решать уже тебе.

Я поднялся, направился к двери. Отец сидел за столом, уставясь в стену.

– Помни, – произнес он, когда я шагнул в коридор, – у’вимаком ши’ане анашим, хиштадел ли’хийот ееш. И там, где нет людей, старайся быть человеком[262].

* * *

В субботу вечером Реми закатила вечеринку. Она жила в Майами в роскошном особняке: два крыла, четыре этажа, участок смотрит на пляж. Народу на вечеринке была уйма, спиртное лилось рекой, от музыки звенело в ушах, но я приехал злой после ссоры с Кайлой. Она отказалась поехать со мной и даже поклялась, что ноги ее не будет на подобных тусовках. Пассивно-агрессивный разговор, поспешные извинения, театральные вздохи: я повесил трубку и забрался в машину Ноаха. Через час почти все разбились на парочки, Ноах с Ребеккой исчезли, Амир вновь мутил с Лили, Оливер улизнул с Джеммой. Так я очутился на заднем дворе один на один с Эваном, мы передавали друг другу бутылку “Гленливета”, стащенную из кабинета мистера Уайта.

– Иден, – Эван сделал долгий глоток, вытер губы тыльной стороной кисти, – помнишь, как мы познакомились?

– Такое не забывается. – Я взял бутылку. – Когда тебе подмешивают наркотики – тоже.

– Извини.

– Не извиню.

– Таить злобу ниже тебя, – негромко ответил он. – Мне не следовало этого делать. Но я… ревновал. И защищался.

– Ревновал? Какого черта?

– А ты взгляни на это моими глазами. – Он отобрал у меня бутылку, покрутил в руках. – Возвращаюсь я из-за границы – а тут все говорят о новичке, который на вечеринке у бассейна цитировал ей Шекспира. А потом, хочешь верь, хочешь нет, оказывается, что этот самый новичок сидит с нею за роялем.

У меня горела шея, я ковырял веткой землю. Мы впервые так откровенно заговорили о Софии. Наконец-то Эван нарушил неписаное правило игры, в которую мы играли долгие месяцы.

– Что ж, – в тон ему ответил я, – оказалось, ты зря беспокоился.

Пьяные выкрики у бассейна. Очертания тел, бросающихся с трамплина в воду.

– Я бы не сказал. – Эван схватился за горло, он явно нервничал, это было на него не похоже. – Впрочем, до некоторой степени я сам виноват.

– В чем?

– Мне следовало догадаться, что вы обязательно найдете друг друга.

– О чем ты?

– Ни о чем, я просто пьян. Забудь.

– Нет, серьезно, что ты имел в виду?

– Если мы с тобой кое в чем похожи и ты все равно приехал бы в Зайон-Хиллс…

Я сломал ветку пополам.

– Ну хватит уже, нихера мы с тобой не похожи. И ты не имеешь никакого отношения к тому, что мы перебрались сюда, – если, конечно, мой отец лишился работы в Бруклине не из-за тебя.

Эван глядел на залив.

– С этим не поспоришь.

– Так что ты имел в виду?

– Забей, Иден.

Я отпил глоток.

– Ты не говоришь ничего просто так, и мы оба это знаем.

Он хладнокровно закатал рукава рубашки.

– Как у тебя с ней?

Я фыркнул:

– Ты всерьез спрашиваешь об этом меня? По-моему, это мне впору тебя об этом спрашивать.

– Я имел в виду твою новую ситуацию. С твоей репетиторшей.

– Ты прекрасно знаешь, как ее зовут. Вы учитесь вместе… всего-то двенадцать лет.

– Извини, – произнес Эван. – С Кайлой.

– Все хорошо.

– Тогда почему ты не взял ее с собой?

– Она отказалась, – сказал я. – После Пурима.

Его очередь отхлебнуть виски.

– Ясно. Ты ее не любишь, – буднично произнес он.

– Пардон?

– Ты не остался с ней.

– Знаешь что, Эв? В кои-то веки не лезь не в свое дело. – Я опьянел, но меня это не смущало. – Ты ничего о нас не знаешь.

– А я и не претендую, Иден. Но я знаю тебя.

Я выдавил смешок, с усилием поднялся на ноги, прислонился к дереву, чтобы не упасть.

– Нихера ты не знаешь.

– Я знаю тебя, потому что я сам такой же. – Он протянул мне руку, я помог ему встать. – И Блум это понимает. Да и она наверняка тоже, даже если не признаётся.

– Ну и пусть, – отмахнулся я, презирая себя за то, что от такого сравнения меня охватила гордость. – Но они очень ошибаются.

– Мы мыслим одинаково, – Эван гнул свое, не обращая внимания на мои слова. – Мы одинаково чувствуем недовольство. Мы боготворим мать, у нас сложные отношения с отцом, мы не умеем нормально выражать эмоции, любить, не заморачиваясь, нам обоим сломала жизнь одна и та же девушка. Как ты думаешь, почему Блум так упорно нас сводит? Сводит нас в пару на занятиях, дает нам читать одни и те же книги, покрывает тебя, просто чтобы позлить меня, – разве ты не видишь, что он ставит на нас эксперименты? Что он только и ждет, как бы прибрать нас обоих к рукам? Что ему нравится сталкивать нас друг с другом?

Напряженное молчание. Мы смотрели друг на друга под лунной короной.

– Эван, – решился спросить я наконец, – что с тобой?

Он закатил глаза.

– Думаешь, у меня сорвало резьбу? – Он вырвал у меня бутылку. – Ноах так думает. И Амир уже тоже. Даже Оливер – правда, его это нихуя не парит.

– Дело не в нас. Ты в последнее время…

– Буйный? – перебил он.

– Я хотел сказать “ненормальный”.

Эван основательно приложился к бутылке.

– Я далеко не сразу к тебе проникся, но ты молодец, Иден.

Крики на улице стихли. Все вернулись в дом. Мы остались одни на заднем дворе.

– Я не спрашивал твоего мнения, но все равно спасибо.

– А знаешь, чем ты мне нравишься?

– Не уверен, что хочу это знать.

– Когда ты только приехал, все считали тебя наивным. – Эван улыбнулся своим словам. – Но ты не застенчивый и не наивный. Ты совершенно дикий, просто до поры до времени этого не понять.

– Дикий? Что ты…

– Дикий, потому что всем чужой, так скажем. В тебе есть нечто несовместимое с миром, где ты живешь. Ты мучаешься, потому что тебя не удовлетворяют примитивные блага порядка, обмен любезностями и прочая хуйня – преимущество беспрекословного подчинения серому и безжизненному. Если честно, ты… – Он примолк, опять улыбнулся. – Наверное, я хочу сказать, что в духовном смысле ты такой же конченый, как и я.

– Да уж, – произнес я чуть погодя, – умеешь сказать приятное.

Эван поставил бутылку на землю, указал на пришвартованный катер.

– Забудь. Давай лучше… давай покатаемся. Я ездил на нем с Реми.

– Куда тебе водить в таком состоянии? – смущенно спросил я, радуясь, что мы переменили тему. Катер был обтекаемой формы, пятнадцати футов в длину, рассчитанный на трех-четырех пассажиров. На корпусе виднелась надпись “НЕСТОР”.

Эван подошел к воде, отвязал катер. Сел за штурвал, завел двигатель.

– Я водил и в худшем состоянии.

Колебался я недолго, меня переполняла пьяная удаль, и я плюхнулся на пассажирское сиденье. Я был как в тумане, но понимал, что Эван прав: я несчастлив – пожалуй, и всегда был несчастлив, – и виноват в этом я один, а не родители, не Бруклин, не мои раввины, не София, не Кайла, не Зайон-Хиллс, не Эван. Сокрушительное облако одиночества окутало меня так стремительно, что я задрожал. Гони, сказал я Эвану.

Мы помчались в туманную темноту. Было уже за полночь. Я задрал ноги на приборную панель, скрестил руки на груди; мне казалось, что мы несемся сквозь космос. Ветер бил нам в лицо, раздувал волосы (мои стояли дыбом), ворот рубашки прилип к шее. Впереди был непроглядный мрак, но Эван рулил уверенно. Я допил виски и бросил бутылку в воду.

– Я буду скучать по этому месту, – выдавил Эван, затянулся, и его лицо – угловатое, измученное – на мгновение осветил огонек косяка.

– По Флориде?

– По всему.

– Я думал, ты ждешь не дождешься, чтобы свалить отсюда.

– У тебя было так же, да? В Бруклине?

– Да. Но это была ошибка.

– Разве тебе здесь не лучше?

Я снова взял косяк.

– Я думал, у меня тут начнется новая жизнь. – Я закашлялся. – Но теперь понимаю: дело совсем не в Бруклине.

Изо рта Эвана вилась струйка дыма.

– Жалко терять новую жизнь.

– Слушай, – я подался вперед, – я хочу тебя кое о чем спросить.

– Самое время.

– Я хочу знать, что было между тобой и Софией. – У меня теснило в груди. Едва я произнес ее имя, как на меня навалилось опустошительное изнеможение, и я ощущал его не только в теле, но даже под кожей. – Я… я хочу понять.

Эван отвернулся; штурвал он держал одной рукой. Он докурил косяк, отщелкнул короткий окурок в воду.

– Кое-что плохое.

Я поднялся на ноги.

– Кое-что плохое? Больше тебе сказать нечего?

– Некоторые вещи лучше не говорить никому, – спокойно произнес он.

– Я заслуживаю ответа.

Сквозь рев мотора был слышен только мой голос. А дальше, на мили вокруг, абсолютная тишина.

– Если я в этой жизни в чем и уверен, – мягко проговорил Эван, – так в том, что мы понятия не имеем, чего заслуживаем.

– Давай без этой херни. – Вдалеке кривилась бескрайняя слабая луна. Я вернулся на пассажирское место возле штурвала. – Сам понимаешь, она мне ничего не расскажет. О вечере Пурима, о том, что случилось в твоем доме.

Эван поддал газу.

– Я… помогал ей готовиться.

– К чему?

– У нее через несколько дней собеседование в Джульярде.

Я зажмурился, у меня кружилась голова. Но вместо черноты перед глазами плыли какие-то странные зеленые круги.

– Я не верю тебе.

– Не завидуй мне, Иден, – сказал Эван. – Никогда не завидуй мне.

– Я все еще люблю ее, – невольно произнес я глухим и далеким голосом.

В темноте сверкнула белозубая улыбка. Эван достал зажигалку, пощелкал ею.

– Я тоже.

Впереди маячили пристани – длинные, черные, похожие на пещеру.

– Поехали обратно.

– Нельзя.

– Я серьезно, – сказал я. Эван гнал на шестидесяти. Ветер трепал волосы. Руки и ноги замерзли. Лицо потихоньку немело. – Разворачивайся.

– Можно тебя спросить, Иден? – Он вновь наддал газу, нас швырнуло вперед. Голова дернулась назад, потом вперед, я ударился о приборную панель.

– Бля!

– Что ты думаешь о Надаве и Авиуде?[263]

– Что? – Я почувствовал, что на лбу вздувается шишка, в ушах стоял глухой звон. Я потрогал голову, посмотрел, нет ли крови. – Иисусе, Эван. Помедленнее.

– И все-таки?

– Это что, очередной эксперимент?

– Я о них думаю с самого занятия по Сиджвику, – ответил Эван, перекрикивая ветер. – О том, что это такое – общаться с Богом самостоятельно. О том, что значит быть достойным.

– Эв, хватит. Правда. Давай… давай вернемся.

– Выслушай меня, – сказал Эван. – Ты же у нас вроде как тоже мыслитель.

– Знаешь, ты был прав. Я правда считаю, что у тебя не все дома.

Нас постоянно заносило. До причалов оставалось всего ничего.

– Выслушай меня, – не унимался Эван, – или я не заторможу.

– Да слушаю я!

– Надава и Авиуда пустили на Синай, позволили ясно увидеть Бога, а потом? – Он снова прибавил газу, мы едва не упали на пол. – А потом их отвергли.

До причалов пятьдесят ярдов.

– Эван. – Я успокаивал себя тем, что он просто решил меня напугать. – Зачем ты сейчас об этом?

– Потому что я хочу знать твое мнение, Иден. Как думаешь, почему их отвергли?

– Почему? Потому что им не полагалось приносить жертву. – Я схватился за лоб, под пальцами бугрилась шишка. Я вспомнил занятие по Парашат Шмини в начальной школе: Аарон, узнав, что обоих его сыновей-священников истребил небесный огонь за то, что принесли в Храме неподобающую жертву, молчит. – Они воскурили перед Господом айш зара. Чуждый огонь.

Эван запрокинул голову.

– Чуждый огонь, – захохотал он, – чуждый огонь.

Тридцать ярдов.

– Я спрыгну, – предупредил я, – клянусь.

– Каббала утверждает, что в душе борются две силы, – произнес Эван, не сводя взгляда с причала. – Ратцо, стремление освободиться от земных забот и предать себя Богу, и шува, стремление вернуться к человеческой жизни. Всю жизнь мы разрываемся между этими двумя силами. И вот что я думаю. Надава и Авиуда никто не отлучал. Напротив. Они почти победили. Они позволили ратцо взять верх, вышли за рамки телесного, устремились к трансцендентному, принесли жертву. И чем все кончилось, Иден? Выяснилось, что они недостойны. Не всем хватает сил, не всем суждено узреть Бога.

Я приблизил лицо к его лицу.

– Это уже не смешно. Это ненормально.

– Хочешь, проверим? Вдруг мы такие же, как они? – предложил Эван. – Вот и посмотрим, кто чего достоин.

Десять ярдов.

– Если ты достоин, значит, выживешь, – продолжал он, – если же…

Я схватился за штурвал. Движение казалось бесконечным: ночь накренилась, меня словно подняло в воздух – любопытное ощущение. Я не понимал, вверх головой я или вверх ногами, атомы в моем мозгу менялись местами, я видел только ленты фонарей. Когда свет рассеялся, я обнаружил, что плыву под водой. Я заработал ногами, вырвался на поверхность, глотнул воздуха. Звон в ушах, химическая вонь горючего, паленой резины, морская соль в ноздрях. Я проплыл несколько ярдов до берега, ткнулся головой в песок. Из ушей текла горячая жидкость.

– Эван. – Жалобный шепот. Голос осекся. – Эван.

Вокруг все черное, неподвижное, лишь где-то дрожит огонек. Перед глазами плыло, я силился не отключиться, заставлял себя соображать. Я видел перевернутый катер, он уходил под воду. Когда мы опрокинулись, меня выбросило за борт, сказал я себе, швырнуло в воду у самого берега. А Эвана? В считаных футах от того места, где я выполз на сушу, лицом вниз плавало тело. Темные края, зрение то тускнеет, то проясняется. Я ничего не мог сделать, время тянулось чудовищно медленно, я не собирался ничего делать, я лежал, уткнувшись подбородком в песок, мое тело мирно покачивалось. “Человек: В этой впадине сырой под нависшею скалой задержусь – и хрипло, глухо крикну в каменное ухо тот вопрос, что столько раз… повторял я до рассвета. Эхо: умри”[264]. Если бы я уступил, если бы очертя голову устремился в беспамятство, бросив Эвана Старка, – кто знает? Правосудие, сказал мне голос, справедливость, если он утонет. “Человек: Но тщетны все попытки уйти от справедливой пытки, неотвратим рассудка суд. Эхо: Погрузится в ночь забвенья”. Опускаются тяжелые тени, опускаются мои веки. Я почти без сознания, мягко ускользаю в изобильные сумерки. Но потом поднимаюсь, бреду по мелководью, вытаскиваю его на берег, падаю на колени, бью его в грудь, у меня саднит костяшки. “Человек: Что знаем мы о предстоящем, где наши скрещены пути?” Дышать, дышать, дышать, наконец является он, человек в костюме, на стульчике для шивы, человек с моими заурядными глазами. Ладони молитвенно сложены, он снова и снова читает эти строчки:

На эту ли юдоль сменили мы, —

Архангел падший молвил, – Небеса

И свет Небес на тьму?[265]

Очнувшись, я обнаружил, что лежу под капельницей на больничной койке. Я сощурился от яркого света, соображая, где нахожусь. А потом вспомнил – и меня охватила паника. Я попытался встать с кровати.

– Арье! – Сидевшая слева мать удержала меня, погладила по голове. – Ты слышишь меня?

– Да. – Голос низкий, с хрипотцой.

– Бедный мой, бедный мальчик. Не шевелись. – Она схватила меня за левую руку, на лице ее было написано огромное облегчение. – Как ты себя чувствуешь?

Странные открытия: рядом со мной мигает какой-то прибор. Правая рука в длинном гипсе. Левую испещряют уколы.

– У меня… все нормально?

Она кивнула, сдерживая слезы, обхватила мою голову ладонями.

– Меня парализовало?

– Парализовало? Боже упаси. У тебя все в порядке, Арье. Все будет замечательно.

Я расплакался – от боли, усталости, облегчения. Потом успокоился.

– Има.

– Что?

– Где он?

– Аба вышел за кофе. Он сейчас вернется. Он так обрадуется, Барух Хашем. То есть мы знали…

– Эван.

Мама посмотрела на экран с моими показателями жизнедеятельности.

– Он в реанимации.

– Он жив?

Мать пожала плечами, осторожно убрала руки от моего лица.

– Насколько мне известно, да.

– Прости. – У меня сорвался голос. – Има.

Теперь расплакалась она. Негромко, почти беззвучно, закрыв лицо ладонями, чтобы я не видел ее слез. Я понимал, что мне следует утешить ее, но не сделал этого: у меня не было сил ни шевелиться, ни подбирать слова.

– Твой отец не хотел сюда ехать. – Я с усилием протянул ей салфетку, мама промокнула глаза. – Он боится тебя видеть. Боится с тобой говорить.

– Ничего страшного, – сказал я. – Я понимаю.

– По-моему, он прав, Ари. – Мать энергично закивала, высморкалась. – Наверное, и всегда был прав.

– Насчет чего?

– Насчет того, что зря мы уехали из дома. Перебрались сюда. Насчет того, что лучше для тебя.

Я закрыл глаза, смирился с болью, стрелявшей из предплечья в плечо, из плеча в шею, из шеи в череп. Как я не понимал, что отец прав? И какое право я имел считать себя безусловно несчастным? Сколько родителей, супругов, детей, друзей, сослуживцев, дедов и бабок, раввинов, священников, соседей, знакомых пересидели на стуле, который сейчас занимает моя мать? Сколько бессонных часов прошло в этих четырех стенах? Сколько молитв осталось без ответа? Сколько людей, столкнувшихся с болезнью, забвением, формулировали лишенные блеска предсмертные теории на этой чертовой койке? Я снова открыл глаза, но ничего не сказал.

– Что с нами стало? – спросила мать. Я уставился в окно, занавески были открыты: раннее утро, сухое и жаркое, на противоположной стороне улицы высится офисное здание. – Ты несчастлив?

– Несчастлив? – Я попытался вытянуть ноги. – Да. – Голос мой осекся. – Да, наверное, да.

Снова слезы, ощущение, будто убирают естественную преграду между матерью и ребенком.

– Ты же всегда был всем доволен.

Я взял ее за руку.

– Нет, има. – Я печально улыбнулся, погладил ее по руке. – Никогда.

* * *

Случайный прохожий, гулявший с собакой по берегу, стал свидетелем нашей аварии и позвонил 911. Полиция позвонила моим родителям в половине второго ночи. В крови – моей и Эвана – обнаружили вещества. Эвану, скорее всего, предъявят обвинения, так как за штурвалом был он.

В больнице меня продержали четыре с половиной дня. Я был весь разбитый, в синяках, на лоб, грудь и спину наложили три десятка швов. Правая рука сломана, но операция не понадобится – если, конечно, рука срастется правильно. Доктор Фридман – добрые глаза, пышные седые усы – подчеркнул, как мне повезло, что я уцелел и вообще отделался относительно легко. Маленькое чудо, сказал доктор. К тому же, добавил он, я в куда лучшем состоянии, чем Эван, у того повреждена глазница, перелом правой ноги в трех местах, ему придется провести в больнице еще минимум десять дней.

– Но все это было бы совершенно неважно, – сказал доктор Фридман, – если бы он остался лежать в воде.

– Да, – прохрипел я, чувствуя, что викодин действует, – наверное.

– Говорят, это вы его вытащили?

Легче воздуха, я медленно поплыл к потолку, в легких моих гелий. Я попытался кивнуть.

– Этот молодой человек обязан вам жизнью. – Он похлопал меня по плечу и оставил меня в надвигающемся наркотическом ступоре.

Мне сказали, что пока я не выпишусь, к Эвану мне нельзя. Да я и не рвался. Я не знал, что ему сказать. Мне нужно было решить вопросы, те вопросы, над которыми я размышлял во время долгожданных периодов ясности между обезболивающими. Он едва не убил меня, с этим не поспоришь. Он лихачил умышленно, в этом я не сомневался. Для полиции тут не было особых загадок – два подростка, пьяные, укуренные, совершили большую ошибку, – в чем я, однако, не был уверен. Несчастный случай нельзя сбрасывать со счетов – вполне возможно, Эван просто хотел меня попугать и уклонился бы от причала. И даже если он не собирался сворачивать, если намеревался врезаться в камни, чтобы наши тела разорвало на куски, может, это вовсе не следствие злобы, а сочетание веществ и долгих месяцев боли, гнева, скорби? И последний вариант: он в здравом рассудке задумал нас убить – или только меня, – решил принести меня в жертву, а сам выпрыгнул бы в последний момент. Блуждая среди флуоресцентных потолочных ламп, я бился над вариантами, прокручивал в памяти подробности катастрофы.

Ноах, Амир и Ребекка навещали меня каждый день. Ноах приносил с собой хорошее настроение, Ребекка – сладости, обычно испеченные Синтией, а Амир – новости о том, что я пропустил по учебе. Кайла тоже приходила почти каждый день, виновато стояла у меня над душой, беседовала о том о сем с моей матерью, смотрела со мной фильмы или молча сидела рядом, пока я спал. Оливера я видел лишь один раз, хотя он уверял, что приходил чаще, но я спал. Возле моей койки он был на удивление молчалив, вручил мне завернутый в бумагу “Гленфиддич”.

– Пойло отменное, не подумай, что хвалюсь, – сказал он. – Честное слово, я пытался заказать стриптизершу, но медицинская страховка не оплачивает стриптизерш. Такой вот облом.

Больше почти никто не приходил. Реми не появлялась, как передала мне Ребекка, по совету адвоката ее семьи. Эдди и Синтия присылали фрукты, миссис Хартман – томик Блейка, Дэвис – книгу Аббы Эвена “Мой народ: история евреев” с автографом автора. Как-то раз забежал Донни – я притворился спящим – и оставил баскетбольный мяч, подписанный всей командой. Однажды – больничное время тянется мучительно медленно, дни сливаются друг с другом – в дверь негромко постучал рабби Блум, представился родителям, мать взирала на него с молчаливым благоговением, отец – с осуждением. После непринужденной беседы – рабби Блум расположил к себе отца, со знанием дела ответив на вопросы по Шулхан Арух, – родители пошли пить кофе, оставив меня один на один с рабби Блумом.

Он выглядел еще более усталым, чем всегда. Стекла очков, которые он обычно машинально вытирал, были захватаны. Во взгляде жалость мешалась со страхом.

– Как вы себя чувствуете, мистер Иден?

– Рука отламывается, – ответил я. – А в остальном получше.

Он взял мяч с тумбочки:

– Как трогательно. Рокки, наверное, вне себя – лишиться двух игроков перед самыми окружными соревнованиями.

Я насмешливо покачал головой:

– Об Эване наверняка жалеет. Но я удивлюсь, если Рокки заметил мое отсутствие.

Он вернул мяч на тумбочку.

– Мне сказали, мистер Старк в худшем состоянии.

– Я его не видел.

– Нет?

– Не пускают. – Я нахмурился: – А вы?

– После вас я зайду к нему.

– Визиты бикур-холим[266].

– Еще мне сказали, вы спасли ему жизнь.

– То есть уже пошли слухи?

– Зря вы иронизируете. Тот, кто спас одну жизнь, спас целый мир[267]. – Я не ответил, и рабби Блум присел возле моей кровати. – Бедные ваши родители. – Он положил ногу на ногу. – То-то они настрадались.

– Да, они очень расстроились.

– Вы ведь понимаете, Ари, как вам повезло?

– Доктор напоминает мне об этом при каждом осмотре.

– Не забывайте об этом. Зихру нифлосав ашер ахсах, мосав умишпитай феэв. Помните чудеса Его, которые сотворил Он, знамения Его и приговоры уст Его[268].

– Я помню. И не забуду.

Рабби Блум скривил губы в улыбке, больше похожей на гримасу скорби.

– Могу я спросить вас, мистер Иден, – он понизил голос, обернулся, чтобы удостовериться, что никто не идет, – что именно произошло?

В памяти вновь ожила картина: пронзительный смех, причал все ближе, безымянное тело парит в темноте. Я не ответил.

– Вы можете мне доверять.

– Сам не знаю. – Я скользнул по нему взглядом и уставился на кремовую стену.

– Можно ли мне доверять? – уточнил рабби Блум.

– Понимаю ли я, что делал Эван, – пояснил я.

– Что он говорил перед крушением?

– Глубокие вещи, странные вещи. Вы знаете, какой он бывает. Что-то о жертвах. О Надаве и Авиуде. О том, в чем мы с ним похожи. – Я помолчал и добавил осторожно: – И рассуждал о вас.

Меня вновь охватило изнеможение, я сопротивлялся как мог. Рабби Блум заметил, что веки мои дрожат, встряхнулся, вышел из внутреннего тумана, одернул пиджак, встал.

– Отдыхайте, – сказал он. – Поправляйтесь как можно скорее.

– Я подал бы вам руку, – сонно пробормотал я, рассмеялся, поднял гипс, и у меня тут же закружилась голова, – но она не действует.

– Выздоравливайте, мистер Иден. – Печальная улыбка. Рабби Блум медлил на пороге. – Пойду помогу.

– Что?

– Пойду повидаю.

– А, – ответил я то ли ему, то ли себе, и меня окутала белая дымка.

* * *

София пришла за день до выписки. Я уже отчаялся дождаться ее. Первые дни сердце мое трепетало при каждом стуке в дверь, я заставлял себя очнуться в надежде, что, если приоткрою глаза, рядом со мной во вспышке фантасмагорического света материализуется София. Когда же она наконец пришла, Кайла читала книгу возле моей кровати, я смотрел телевизор. Мать ушла поесть, я предлагал Кайле тоже сходить, но она отказалась.

София робко постучала, дождалась ответа. (“Совсем как вампир”, – сказала впоследствии Кайла.) Увидев Софию, я невольно улыбнулся. Губы ее кривились в улыбке, глаза смотрели смущенно и нежно, волосы были собраны в тугой пучок. Кайла взглянула на нее и нахмурилась.

– Не помешаю? – София покосилась на Кайлу.

Я посмотрел на Кайлу. Она равнодушно пожала плечами.

– Нет, – ответил я. – Не беспокойся.

– Схожу-ка я за кофе, – громко объявила Кайла и вскочила на ноги.

– Это вовсе необязательно, – неуверенно проговорил я.

– Мне вдруг отчаянно понадобился кофеин.

– Что ж, рада была тебя повидать, – вежливо сказала стоящая в дверях София.

– И я тебя. – Кайла протиснулась мимо нее в коридор.

София дождалась, пока шаги Кайлы стихнут. Она по-прежнему стояла на пороге, прикусив губу, как делала всегда, когда придумывала план.

– Ну что, Гамлет.

– Мадам президент.

– Доктор Флауэрс послала меня вернуть звезду ее класса.

– Передай ей, что я безумно по ней скучаю.

София прошла в палату, остановилась у моей койки.

– Ты очень напугал меня, Ари, ты это знаешь? Как ты себя чувствуешь?

– Уже лучше. Извини, если получилось… неловко.

– Совсем чуть-чуть. – Она села на место Кайлы. – Я слышала, ты у нас герой.

– Я себя героем явно не ощущаю. – Я скрипнул зубами от боли.

– Все об этом говорят. Миф о том, как Арье Иден вытащил на берег тонущего товарища. Так рождаются легенды.

– Я думал, ты не придешь. – Сам не знаю, почему сказал это. Наверное, из-за обезболивающих.

– Мне следовало прийти раньше. Но меня не было в городе, да и больницы… меня пугают.

– Почему?

– Пугают, и все тут.

– Вот тебе и будущий врач. – Я прищурился, стараясь не обращать внимания на боль, растекающуюся по правой руке. – Погоди. А как же твое прослушивание?

София не дрогнула.

– Откуда ты знаешь?

– Эван.

Кровь отхлынула от ее лица.

– Ясно.

– Как все прошло?

– Думаю, хорошо. То есть я на это надеюсь. Я вернулась буквально вчера вечером. Я рассказала бы тебе, но… мы же с тобой не разговаривали.

Я слегка покраснел.

– Что ты играла?

– Кое-что новое.

– Я это не слышал?

– Нет. Недавно меня осенило.

– Наверняка это было великолепно, – сказал я. – Даже не сомневаюсь.

– Спасибо, милый Гамлет.

– Когда будут известны результаты?

Она пожала плечами:

– Когда-нибудь.

– А если тебя примут?

– Тогда и отпразднуем.

– Я не о том. Что ты будешь делать с университетом? Ты не обязана идти туда? Тебя ведь уже приняли.

– Давай не будем опережать события. Вот поступлю, тогда и посмотрим.

– Поступишь.

– Я, как всегда, ценю твою безосновательную уверенность во мне. – Она примолкла, глубоко вздохнула. – Послушай, Ари. Прости меня. За все. Мне так плохо из-за этого. Я все время представляю, как ты там с ним, и… – Я любил ее бледную кожу, ее остренький носик и то, как смущенно она моргала. Я любил прикосновение ее мягких пальцев, звук ее дыхания и как она убирает волосы за уши. Я любил, как она не умела сдержать смех, вырывающийся из горла, как нежно приближала лицо к моему лицу, как на фотографиях клонила голову набок, как во время поцелуя прикусывала мою нижнюю губу. – Ты, наверное, презираешь меня.

– О чем ты?

– Даже думать не хочу, что он тебе наговорил.

– Ну да.

– Поклянись, что не сердишься на меня.

– Клянусь, – ответил я. – Уже не сержусь.

– Жаль, что я не встретила тебя раньше.

Она ждала, что я отвечу, но я промолчал. Она встала, сказала: “Ну отдыхай, а я пойду”, приникла к моей груди и наградила меня робким и холодным поцелуем. Я поблагодарил ее за то, что пришла, и уставился в пол.

* * *

Родители уговаривали меня не ходить к нему. Он пьяница, говорили они, дегенерат, настоящий бен сорер у-морер[269]. Сам не знаю, почему я не послушался их. Наверное, мне было любопытно посмотреть, в каком он состоянии, а кроме того, я понимал, что рано или поздно мне все равно придется с ним встретиться. Но главное – мне нужно было повидать его, чтобы решить, что он все-таки сделал.

Я постучал. Свет в палате не горел. Чуть погодя дверь приоткрылась, выглянуло измученное лицо. Налитые кровью глаза окинули меня взглядом, дверь отворилась, на пороге стоял красивый мужчина в сером костюме “Валентино”.

– Я думал, это кое-кто другой. – Джулиан разочарованно скривился.

– Мистер Старк, здравствуйте. Меня зовут Арье Иден.

Он пожал мою левую руку, закрыл за мною дверь.

– Выглядите лучше, чем когда я видел вас в прошлый раз.

– Вы видели меня?

– Недолго, когда вас только привезли сюда. Нужно было оценить ущерб. Ваши родители меня выгнали. Впрочем, я их не виню.

Мы стояли в изножье кровати Эвана. Вид у него был аховый. Всюду змеятся трубки, провода. Нога в огромном гипсе на весу. По левой стороне лица тянется длинный порез, на шее, правом бицепсе и груди ожоги.

– Шрам останется. – Джулиан кивнул на щеку сына. Мне показалось, что от мистера Старка пахнет водкой.

– Как он?

– Боли сильные. Он больше не мог терпеть, и они, ну, дали ему морфий.

– Что говорят, когда его выпишут?

– Самое раннее на следующей неделе. Конечно, хотелось бы поскорее. Да и как иначе. В смысле, я не могу здесь больше находиться.

Должно быть, я удивленно уставился на него, потому что он потер глаза и пояснил, понизив голос:

– Не потому что я мудак, хотя мой сын первый с этим не согласился бы. Дело в моей жене. Здесь умерла моя жена.

– Соболезную.

– Да уж, – его голос отчего-то зазвенел, – намучились мы тогда. (Мы помолчали.) Кофе? – Он указал на кофейник рядом с раковиной. – Отдает алюминием, но помогает.

– Нет, спасибо.

Он посмотрел на мой гипс:

– Уделал он вас.

Я взглянул на Эвана, лежащего на кровати:

– Себя он уделал похлеще.

– Раньше он таким не был.

– Каким?

– Я всегда… – Он осекся, опять потер глаза. – Наверное, я всегда считал его исключительно счастливым ребенком. Он был нагловатый, но жизнерадостный и очень любил учиться. Ничего такого за ним не водилось, этого вот равнодушия. Пока была жива мать. – Он не отрываясь смотрел, как поднимается и опускается грудь Эвана. – Что-то в нем умерло вместе с нею.

* * *

Дома жизнь текла более-менее так же, как до аварии. Сперва отец осторожничал со мной, злость его утихла, сменилась сочувствием. Мы вместе садились за стол. Отец рассказывал нам любопытные факты, которые узнал во время хавруты[270]. Я отчитывался родителям, как наверстываю упущенное, как спешно написал сочинение по литературе (“Вытесненный романтизм Мэтью Арнольда”) и сдал миссис Хартман комический вариант истории папиной семьи. (Я дипломатично умолчал, что по биологии категорически не успеваю, сказалась пропущенная неделя занятий.) Ни отец ни мать не заикались о том, что будет в следующем году, сказали только, что я волен выбирать, куда податься: в колледж ли, уехать в Израиль учиться в ешиве или пойти в бруклинский официальный бейт-мидраш. Но когда несколько дней спустя я вечером собрался погулять – встретиться с Оливером, Амиром и Ноахом и накуриться впервые после аварии, – отец вскипел и процедил, что я-де не вижу дальше своей руки, раз так и не научился обходить таких друзей десятой дорогой. Я все равно пошел.

– Ты еще не общался с Эваном? – спросил Оливер. Мы удолбались и машину вести не могли, поэтому сидели у озера, закатав штаны до колен и опустив ноги в воду, и осовело таращились на звезды в вечернем небе.

– Не-а.

– А надо бы, – поколебавшись, заметил Ноах.

Я опустил в воду руку – ту, что без гипса, – сделал волны. Представил, как в глубине обитает тайное имя Бога.

– Мне нечего ему сказать.

– Да ладно тебе, Дрю, – не сдавался Ноах. – Наори на него. Скажи ему, что он псих. Выпусти пар. И все опять будет нормально.

Амир с серьезным видом подался вперед:

– А ты не думаешь, что он сделал это… ну… специально?

Молчание.

– Иисусе, Амир, – произнес Оливер, когда стало ясно, что никто другой не намерен ему отвечать. – Зачем ты его надоумил?

Амир пожал плечами:

– Это же Эван.

– Чувак. Разбить катер? – Ноах покачал головой. – Думаешь, это очередной его странный эксперимент? (Мы промолчали.) Да не может этого быть. Он же мог погибнуть.

– Я и не утверждаю, будто понимаю его, – произнес Амир. – Я просто высказал свое мнение. Неужели ты удивился бы?

– Еще как, – с деланой уверенностью ответил Ноах. – Конечно, удивился бы.

– Да, Амир, заткнись, – подхватил Оливер. – Ты несешь бред.

– Ну да, – хмыкнул Амир. – Потому что устроить пожар на территории школы, вызвать духов и бросить в костер картину Пикассо – это обычное дело, да? Абсолютно нормальное поведение, мальчишки есть мальчишки.

– Окей. Он правда накосячил, – согласился Ноах. – Но это не те косяки. Это всё безобидные косяки, а тут был… опасный косяк.

– Как в тот раз, когда он подмешал мне наркотики? – вдруг вставил я.

– Именно, – согласился Оливер. – Безобидные косяки.

– Он иногда… дурит, – деликатно сказал Ноах. – Порой даже ведет себя некрасиво…

Амир поболтал босыми ногами в воде.

– Подло.

– Ладно. Подло, – согласился Ноах. – Но это же Эв. Мы его всю жизнь знаем. Он всегда был нормальный, правда? Мы же знаем, что он изменился только после того, как Кэролайн… после того, как это случилось. Мы знаем, что ему пришлось пережить, мы знаем о нем и хорошее, и не очень, и если все это сложить… На него всегда можно положиться, и вспомните, как он угрожал пятикласснику, который докапывался до Оливера, – вряд ли можно назвать его, я не знаю, убийцей.

Амир откинулся на траву.

– Когда мы наконец признаем очевидное?

– Что именно? – уточнил Ноах.

– Что он и правда псих, – ответил Амир. – И в его поступках действительно есть какая-то жуткая система или план.

Оливер повернулся ко мне:

– Пусть Иден решит. Он там был.

Я не ответил.

* * *

Конец марта принес отказы. Северо-Западный сказал “нет”. За ним последовали Корнелл и Пенн, как и Хаверфорд с Боудином. (Боудин? Я совсем забыл, что подавал и туда.) Электронные письма я удалил. Матери ничего не сказал.

– Что ты намерен делать? – допытывалась Кайла (сперва она успокаивала меня). – У тебя есть запасные варианты?

– Ни одного.

– Разумно. – Руки ее лежали на коленях, она вертела в пальцах очередной прикольный карандаш. – Тогда что? Будешь ждать, пока оно само как-нибудь образуется?

Я пожал плечами, демонстративно поднял руки, признавая поражение. Правую руку в гипсе – она бессильно висела в повязке – пронзила боль.

– Наверное.

– А может…

– Сам разберусь, – перебил я. – Давай решать проблемы по мере их поступления.

Она скрестила руки на груди.

– Не хочу донимать тебя, Ари, я знаю, ты не любишь, когда к тебе лезут с советами, но, может, сходишь к Баллинджер? Обсудишь с ней, не подождать ли тебе год, а потом попробовать снова?

– Ладно, может, схожу, – не стал спорить я, хотя прекрасно знал, что никуда не пойду.

* * *

Эвана выписали в пятницу, недели через две после меня. В тот день шел дождь. Ноах сказал, что они с Оливером и Амиром в субботу поедут к Эвану, но добавил, что поймет, если я не захочу присоединиться. “Может, ты еще не готов. – Ноах силился подобрать слова. – Мы тебя не торопим”.

Я не поехал. Пообедал с родителями, почти весь день спал. Заскучав, читал у бассейна “Майами геральд”. Шаббат тянулся, я нервничал, но решил, что если Эван захочет со мной поговорить, то пусть сам ко мне придет.

* * *

Он пришел в воскресенье вечером. Я уже лег, почти заснул, как вдруг в дверь осторожно постучали.

– К тебе… гость, – невыразительным голосом сообщила мать, заглянув ко мне в комнату.

– Кто?

– Хочешь верь, хочешь нет, – прошептала она, – Эван Старк.

Я рывком сел на кровати.

– Я прогоню его, – поспешно сказала мать. – Если честно, я так удивилась, увидев его на пороге, что молча захлопнула дверь у него перед носом. Он не уходит, но я не хочу его пускать.

– Да ладно тебе, – я встал, – пусти.

Выглядел он кошмарно. Правая нога в огромном гипсовом сапоге, сильно хромает, опирается на трость. Волосы торчком, месяц не брился, отчего взгляд кажется еще угрюмее. На левой щеке, как и предсказывал его отец, красный шрам.

– Ты не предложишь мне сесть? – наконец произнес Эван, стоя на пороге моей комнаты. Мы долго смотрели друг на друга. – Я же теперь калека.

Я проводил его за письменный стол, сам уселся на край кровати.

– Тебя вчера не было. – Он прислонил трость к ногам.

– Занят был.

Эван посмотрел на стопки книг на полу.

– Похоже, мне здесь не рады. По крайней мере, твоя мать дала мне это понять.

Вздернул подбородок, обвел взглядом комнату: открытый шкаф с разбросанными футболками, виски от Оливера, разобранная постель, стол завален бумагами и конспектами.

– Как лапа, не болит?

– Я ее сильно повредил. – Я уставился в пол.

– Хочешь, распишусь на твоем гипсе?

– Не особо. Тебе обязательно ходить с палкой?

– Так сказал физиотерапевт. По-моему, я с ней выгляжу так, словно выполз из фильма про Джеймса Бонда, тебе не кажется?

– Нет. А с ногой что?

– Ходить могу, – ответил он. – А то врачи поначалу опасались. Но ничего, как-то передвигаюсь.

В груди моей задрожала дремавшая злость. Я старался ее подавить.

– Нам с тобой просто невероятно повезло.

– Врачи говорят, да. – Он помассировал ногу. – По-моему, ты на меня злишься. – Он подался вперед.

Да пошел ты, хотелось ответить мне. Я тебе не доверяю, хотелось ответить мне.

– Имею право, тебе не кажется?

– Возможно, – согласился Эван, – но твоей злости почему-то не хватает на то, чтобы, я не знаю, дать мне в морду или вышвырнуть из дома.

– Предупреждаю, – процедил я и снова потупился, – даже не начинай.

Он поднял обе руки:

– Ты сердишься, Иден, я знаю, я это понимаю. Но ты же умный, ты соображаешь, это была всего лишь ошибка. Пусть и огромная, но я просто прикалывался. Вот уж не думал, что ты схватишься за штурвал…

– Ты совсем ебанулся? – не сдержался я и тут же встревоженно посмотрел на дверь, не на шутку испугавшись, что на мой крик в комнату ворвется мать с кухонным ножом. – Ты пришел, чтобы обвинить во всем меня?

Эван явно растерялся из-за того, что я повысил голос, но быстро опомнился, и лицо его вновь сделалось бесстрастным. Правда, выглядело это неубедительно. То ли из-за шрама, то ли из-за покрасневших от бессонницы глаз, но в тот миг вид у него был по-настоящему встревоженный.

– Нет, конечно, – неуверенно ответил он. – Спасибо, что вообще пустил меня. Я лишь хочу сказать, что в ту ночь мы оба были не в себе, оба накосячили, потому что накурились, выпили целую бутылку…

Я сжал кулаки.

– Я не хочу это слушать.

– Ладно. – Он скрипнул зубами и кивнул, словно сознательно решил попробовать другой способ. Я подозрительно гадал, искренен ли он или прикидывается. – В общем, я пришел извиниться.

– Это ты так просишь прощения?

Он повертел трость, раз-другой перебросил ее из руки в руку.

– Ну, в общем, да.

– И за что именно ты просишь прощения?

– Иисусе, Иден. – Он нахмурился. – Неужели нельзя просто принять извинения?

– Мы чуть не разбились к хуям. Или тебе уже не хватает мозгов, чтобы это понять?

Он терпеливо покачал головой, точно успокаивая ребенка.

– Я знал, что делал, Иден. По крайней мере, мне так казалось. Я собирался повернуть. Я и раньше так делал.

– Пиздишь, – сказал я и добавил, уже не так уверенно: – Ты не успел бы повернуть.

– Ну ладно, может, и так. Я же говорю: я не очень соображал, что к чему.

– Ты нас чуть не убил.

– Ничего себе предъява.

– Я серьезно.

Он мрачно улыбнулся, не в силах сдержаться, и в этой улыбке я узнал прежнего Эвана.

– У тебя только одни синяки.

– Я все пытаюсь понять, – помолчав, ответил я, – чего ты добивался.

Лицо его вновь сделалось бесстрастным.

– Знаешь, что Блум время от времени любит мне повторять? Пожалуй, даже слишком часто?

– Что?

– Что из всей нашей компании у тебя лучше всех развито нравственное чутье. По-моему, он прав. – Эван вытянул ногу, стараясь не морщиться. – Прислушайся же к тому, что подскажет тебе внутренний голос.

– Я даже не хочу говорить, что он подсказывает, – помолчав, ответил я.

– Ладно тебе, Иден. – Он покачал головой. – Мы оба знаем: если бы ты действительно в это верил, если бы ты правда думал, что так все и было, я не сидел бы здесь.

Его голова покачивалась на волнах, он выплевывал воду, когда я давил ему на живот.

– Я хотел тебя бросить, – не отрывая взгляда от своих кроссовок, произнес я, не веря, что решил признаться в таком. – Я не хотел тебя вытаскивать.

– Да, но все-таки вытащил, Иден. И когда тебе пришлось выбирать, как быть, ты сохранил мне жизнь. Это и есть твой ответ. – Он прикусил нижнюю губу – точь-в-точь как София. – И теперь я хочу попросить тебя об одолжении.

Я выдавил злобный смешок:

– Не может быть. И чего же ты хочешь?

– Меня собираются привлечь к суду.

– За вождение в нетрезвом виде?

Он снова выпрямился, взгляд поплыл от боли.

– Похоже, дело может обернуться серьезнее.

– Насколько серьезнее?

– Мне могут испортить жизнь, – пояснил Эван. – Рехаб. Тюрьма. И то и другое. Заседание суда назначено на пятое число.

– Так найди себе хорошего адвоката.

Он вздохнул, потер колено.

– Мне… в общем, хочешь верь, хочешь нет, но мне правда нужна твоя помощь. Мне нужно, чтобы ты дал показания.

– Какие еще показания? Это же вождение в нетрезвом состоянии.

– Мне сказали, что если ты придешь, это может существенно облегчить дело.

– Приду в качестве кого? Свидетеля?

– Причем единственного, Иден. Того, кто видел, что произошло, кто выпил и выкурил столько же, сколько я, кто схватился за штурвал…

– Ты хочешь, чтобы я принял удар на себя? А если я скажу, что вынужден был спасти нас, потому что ты собирался врезаться в причал и угробить нас? А если я скажу, что ты потащил меня кататься против моей воли?

Эван беспокойно посмотрел мне прямо в глаза:

– Но ты ведь можешь сказать правду. Ты можешь сказать, что это несчастный случай, ужасная ошибка. Что я и пьян-то особо не был. Что я извинился перед тобой, что я готов загладить вину перед твоими родителями, отцом Реми и всеми причастными. Можешь даже сказать, что я поступил безрассудно, вел катер чересчур быстро, хотел тебя попугать и что ты считаешь – такого не повторится. А еще ты, возможно, скажешь, что принял мои извинения, – он прикусил губу, стараясь сохранять спокойствие, – и тем самым избавишь меня от многих неприятностей.

Я обдумывал его просьбу. Во мне крепла убежденность выполнить ее, инстинктивная верность и дружба. Я даже решил было, что простил его. А потом представил, как Эван и София прижимаются друг к другу всем телом, как они стонут. Я заставил себя успокоиться и ответил:

– Я не могу этого сделать.

Эван смерил меня взглядом, ничего не сказал, улыбнулся. Медленно, с усилием поднялся на ноги, прихрамывая, вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

* * *

Назавтра после математики я застал у своего шкафчика Софию. Я остановился, потом направился к ней. И с непрошеной ясностью осознал, что при виде Софии, прислонившейся к моему шкафчику, меня по-прежнему переполняет радость, несмотря на то, как она обошлась со мною, несмотря на то, что я чудом выжил в аварии, несмотря на то, что не мог решить, как быть с Эваном. Вот что меня удручало: я пережил событие из тех, что объективно переворачивают жизнь, но острее всего по-прежнему ощущал обычные проявления любви, надежды и страдания.

– Привет, – сказал я.

– Кто бы мог подумать, что ты задержишься после математики.

– Мне надо было поговорить с Портером о моих успехах. Точнее, отсутствии таковых. (В коридоре было пусто. Уже начался следующий урок.) Ты ждала меня?

Она кивнула.

– Я так понимаю, у меня есть повод для беспокойства.

– Не пугайся ты так. Это даже обидно.

– Извини, я сужу по собственному печальному опыту. Когда ты дожидалась меня в прошлый раз, ничем хорошим это не кончилось. – Прижимая к груди учебник по математике, здоровой рукой я неловко попытался отпереть шкафчик.

Она коснулась моего плеча, мягко отстранила меня. По спине у меня пробежал холодок.

– Какой у тебя код?

– Зачем тебе?

– Ты мне не доверяешь?

– Доверяю, конечно, но я и сам справлюсь…

– С одной рукой? Это неудобно.

– Спасибо, но…

– Ну что ты, в самом деле.

– Ладно, – сдался я и немедленно покраснел. – Ноль семь два четыре.

Она окинула меня взглядом, подавила улыбку.

– Какое странное совпадение.

– Да что ты говоришь.

– Хочешь верь, хочешь нет, но у меня день рождения двадцать четвертого июля.

– Извини, у меня руки не дошли поменять…

Она покрутила замок, открыла дверцу.

– Я имею в виду, какова вероятность? Впрочем, насколько я понимаю, в цифрах ты несилен.

– Удар ниже пояса. – Я положил учебники в шкафчик.

Она заглянула внутрь.

– Ари, – она понизила голос, – я хочу попросить тебя кое о чем по секрету.

Душа моя отчего-то воспарила.

– Давай.

– Поклянись, что не рассердишься.

– Как я могу сердиться?

– Я серьезно. Пообещай.

– Обещаю, что не рассержусь.

Она оглянулась, убедилась, что мы одни.

– Я знаю, о чем попросил тебя Эван.

Я силился сохранить стоический вид. И прибег к своему старому методу: сосредоточил внимание на одной-единственной ее черточке – в этот раз на ее подбородке, остром, ровном, прекрасном. Однако через секунду-другую сдался, окинул взглядом все лицо Софии Винтер, но увидел лишь маску.

– Да?

– И я не виню тебя за то, что ты отказался. Нет, правда. Наверное, ты правильно сделал, что отказал ему. То есть… даже я это понимаю.

Я уставился на учебники, на нелепый плакат с Аврил Лавин – Оливер недавно приклеил его на заднюю стенку моего шкафчика.

– Зачем он тебе рассказал?

– Ну ты же со мной общаешься, так?

Я молчал, неуклюже запихивая тетради и папки в рюкзак.

– Думаешь, я не понимаю, какая я дура? Но… у него действительно серьезные неприятности, Ари. Это сломает ему жизнь, все, что еще осталось, и если это будет из-за меня…

– Ты здесь вообще ни при чем, Соф. Тебя там не было, ты не видела, как он себя вел. Ты не видела всего, что он натворил в этом году.

– Мне хватило и того, что я видела, и я не хочу, чтобы его жизнь оказалась сломана по моей вине.

Я отстранился, не в силах поднять на нее глаза.

– Я даже не знаю, о чем ты говоришь.

– Я… – она осеклась, прикусила губу, – я понимаю тебя.

– У вас что-то случилось?

– Да, – сказала она, – случилось. И это чувство, когда ты губишь того, чья жизнь уже потихоньку вошла в колею… когда ты причастна к такому… намеренному самоуничтожению… – Она потеребила манжету. – Я не вынесу этого, Ари.

– То есть ты хочешь, чтобы я свидетельствовал в его пользу.

– Ради меня. Для меня.

– Ладно, – ответил я и осознал то, что было прежде абстракцией, почерпнутой у Йейтса, – как слабеют от воображаемой любви. – Так и сделаю.

Она не осмелилась пошевелиться, не осмелилась прикоснуться ко мне. Но во взгляде ее читалось осознание того, сколь всеобъемлюща ее власть надо мной.

– Ты намного лучше нас, Ари.

– Мне неприятно, когда ты так говоришь.

– Но это правда. “Единственный из десяти тысяч”[271].

Я сунул руки в карманы. Сквозь окна коридора предзакатное солнце заливало нас стеклянистым желтым светом.

– Не очень-то я хорош.

* * *

Вечером накануне судебного заседания я лежал в постели и, чтобы отвлечься, рассеянно перелистывал сочинение для Хартман, просматривал финальные правки, как вдруг ко мне постучалась мать.

– Тебе тут что-то пришло, – сдержанно сообщила она и протянула мне пухлый кремовый конверт. – Может, из колледжа?

Я сел на кровати:

– От кого это?

– Э-э… из Института Руссо.

У меня вытянулось лицо.

– Это спам.

Она сжала мою здоровую руку:

– Все хорошо? Ты какой-то взвинченный.

– Да, все в порядке.

– Как рука?

– Лучше.

– Правда, Арье, из-за чего ты так переживаешь?

– Из-за сочинения по Колриджу, – соврал я. – Завтра сдавать.

– Наверняка это интересно. И сложно, наверное. Ну, не буду тебе мешать. Но если что-то понадобится, зови.

– Позову.

Она кивнула и ушла. Я пробежал глазами письмо.

Уважаемый мистер Иден,

Благодарим Вас за участие в нашем ежегодном конкурсе. Рады сообщить, что Ваша работа получила премию Фило Шермана Беннета. Обращаем Ваше внимание, что каждый год мы рассматриваем несколько сотен работ, сочинения-победители отбирает независимое жюри, члены которого…

Я дочитал до конца. Мне присудили золотую медаль и денежное вознаграждение – тысячу долларов, от щедрот семьи Беннетт, – мое сочинение опубликуют в будущем специальном выпуске журнала, который издают на средства института. Какое еще сочинение? Это чья-то грубая шутка, подумал я, а может, это мошенники собирают номера социального страхования, хотя торопливый поиск в Гугле вывел меня на относительно солидный сайт – по крайней мере, на первый взгляд. Я просмотрел страницу: никаких упоминаний о том, сколько придется заплатить, чтобы получить эту премию (хотя написанное мелким шрифтом я прочитать не удосужился). Озадаченный, волнующийся из-за того, что ожидает меня наутро, я скомкал письмо, бросил на стол, кое-как принялся за сочинение, но вскоре уснул.

Апрель

Молодые люди становятся геометрами и математиками и мудрыми в подобных предметах, но, по всей видимости, не бывают рассудительными. Причина этому в том, что рассудительность проявляется в частных случаях, с которыми знакомятся на опыте, а молодой человек не бывает опытен, ибо опытность дается за долгий срок.

Аристотель. “Никомахова этика”[272]

В суд я попал впервые. Там было пусто и уныло: пыльный, плохо освещенный зал, обшитый панелями под красное дерево, на стену наклеено изображение американского флага. Перед судьей сидели два копа, испитой секретарь клонился к печатной машинке. Судья, достопочтенный Ральф Холмс, оказался толстяком средних лет с зычным голосом и вечно хмурым лицом – наверное, оттого что годами принимал решения по неуплаченным долгам и разбитым вдребезги автомобилям. Кондиционер, похоже, установили на пятьдесят градусов[273]. Я с трудом сдерживал дрожь.

Эван дожидался меня снаружи. Он был в темном костюме – том же самом, что и на вечеринке у Реми. Выглядел он почти величественно, невзирая на шрам и трость. Пожал мне руку, поблагодарил за то, что я пришел. Я помог ему зайти внутрь.

– Где твой адвокат? – Я полагал, что он прибудет в сопровождении дорогущего юриста.

– У меня его нет.

– Разве твой отец не знает, что ты тут?

– Ему наплевать. Пожалуй, он даже рад сбыть меня с рук. И лучший способ для этого – упечь меня за решетку. – Эван поморщился; мы пробрались вглубь зала дожидаться своей очереди. – А твои родители что? Они вообще в курсе, что ты помогаешь Малаху Га-Мавету?[274]

– Еще не хватало.

Наше дело было третьим за утро. Когда мы оказались перед судьей, тот смерил нас раздраженным взглядом и постучал карандашом – безо всякого ритма.

– Нет адвоката?

– Нет, сэр, – ответил Эван.

– Почему?

– Вряд ли он мне понадобится.

Судья снял очки.

– Как я понимаю, вас недавно выписали из больницы. Из-за повреждений, полученных в ночь аварии. Аварии с участием катера.

– Верно, сэр.

– Этот шрам – последствие аварии?

– Да, ваша честь.

Судья поморщился, порылся в бумагах.

– Так, в отчете полиции говорится, что после аварии у вас в крови было обнаружено 0,10 промилле алкоголя, а для обвинительного приговора достаточно даже 0,08 промилле.

– Мне горько это понимать, ваша честь.

– Я нахожу ваше поведение неприемлемым, мистер Старк.

– Боюсь, что не вы один.

– Еще вам предъявлены обвинения в опасном вождении, – хмуро продолжал судья. – Отсюда следует вот что. По законам Флориды за опасное вождение полагается штраф в пятьсот долларов и до девяноста дней тюремного заключения. За вождение в нетрезвом виде вам, по законам Флориды, полагается штраф в тысячу долларов, пятьдесят часов принудительных общественных работ, год испытательного срока и до полугода тюремного заключения. – Судья откашлялся. – Вы сознаёте всю серьезность последствий, молодой человек?

– Они кажутся мне немного драконовскими, ваша честь. Но да.

– Вы осмелились назвать их “драконовскими”, я не ослышался?

– Прошу прощения, ваша честь.

Судья подался вперед. Вряд ли ему попадался настолько интересный подсудимый – или настолько умышленно наглый, – как Эван.

– А вы, похоже, сообразительный парень.

– Вы льстите мне, ваша честь. – Эван сильнее оперся на трость, вздрогнув от боли, и добавил, не в силах сдержаться: – Вы, похоже, тоже сообразительный.

– Однако, видимо, не настолько сообразительный, чтобы не пререкаться с судьей. И не попадать в переделки. А если я чего и не терплю в зале суда, мистер Старк, так это молодых людей с раздутым самомнением, безразличных к законам. – Он зловеще улыбнулся. – Какие у вас цели? Вы прилежны в учебе? Нет ли у вас, позвольте спросить, планов, что делать после окончания школы?

– Не мне судить, насколько реальны мои цели и каково прилежание, ваша честь. Надеюсь, мой друг даст мне характеристику. – Эван указал на меня, позволив мне ощутить всю тяжесть взгляда судьи. Я сглотнул комок. – Единственное, что могу сказать, – я уже позаботился о том, что буду делать после окончания школы.

– Правда? Так поделитесь же своими планами с судом.

– Я буду учиться в Стэнфорде, ваша честь.

– В Стетсоне?[275]

– Стэнфорде.

– Вы сказали, в Стэнфорде?

– Да, сэр.

Судья недоверчиво насупился.

– Меня туда не приняли, – пробормотал он.

– Наверняка приемная комиссия до сих пор корит себя за эту ошибку.

К Эвану я не чувствовал ничего, кроме легкой злости. Я недоумевал: он попросил меня о помощи – значит, все-таки заботится о своем будущем, но при этом не может удержаться, чтобы самому все не испортить (хорошо хоть, что его неразумное желание побесить Холмса никак не скажется на моей судьбе). Нет, как бы я в ту минуту ни был растерян, весь мой гнев обратился на Софию. Ей не следовало ставить меня в такое положение, ей следовало бы понимать: Эван не успокоится, пока не погубит себя. Ей не следовало приносить меня в жертву. Ей следовало выбрать меня, а не его.

– Вы признаёте вину?

– Нет, ваша честь, – по обоим пунктам, – ответил Эван. – И в свою защиту я приведу неопровержимые аргументы и, как следствие, ходатайство закрыть дело, поскольку обвинения были предъявлены с безусловной задержкой, поскольку органы не сумели предоставить достаточных доказательств правонарушения, поскольку нет оснований для подозрений, поскольку поиски судна не были проведены должным образом, поскольку были нарушены мои права, гарантированные четвертой поправкой[276]. – Эван сделал паузу. – Да, и еще, поскольку в целом органы не исполнили свои обязанности надлежащим образом.

Судебный стенографист, прилежно тыкавший в клавиши пишущей машинки, издал пронзительный смешок и попытался скрыть его кашлем. Эван не дрогнул, он спокойно смотрел на судью.

– Вы шутите, мистер Старк?

– Отнюдь нет, сэр.

Судья откинулся в кресле, что-то записал.

– Свидетель, встаньте, – произнес он и отвернулся. – Посмотрим, будет ли толк.

Я робко встал, откашлялся.

– Спасибо, ваша честь.

Холмс вскинул брови:

– За что?

Я откашлялся второй раз.

– За то, что дали мне слово, сэр.

Эван посмотрел на меня, кивнул – мол, давай.

– Это из-за него? – спросил судья.

– Пардон?

– Ваша рука.

Я посмотрел на свой гипс.

– А. Да.

– Ваше имя?

– Арье Иден.

– Как?

– Арье.

– Будьте добры, по буквам.

– А-РЬ-Е. Или Эндрю. Можете называть меня Эндрю.

– Почему?

– Первое – мое имя на иврите, – неловко пояснил я, – второе – то, которым я пользуюсь.

– Откуда вы знаете мистера Старка?

– Мы учимся в одной школе.

– Вот так школа. Уж не собираетесь ли вы тоже в Стэнфорд?

Я вспомнил очередную партию писем с отказами, которые получил накануне: Браун, Дартмут, Гарвард.

– Нет, сэр.

– Насколько я понимаю, в ночь аварии вы тоже были на катере?

Я кивнул.

– Произнесите вслух, мистер Иден. Для записи в протокол.

– Да.

– В отчете полиции не указан процент содержания алкоголя в вашей крови. Вы пили?

Меня прошиб холодный пот.

– Немного, сэр.

Холмс воззрился на меня свысока.

– Мне трудно представить себе, чтобы человек, у которого есть хотя бы одна извилина, посреди ночи сел в лодку с пьяным, – разве что, разумеется, вы сами были нетрезвы.

Я открыл рот, но не издал ни звука.

– Вы видели, что мистер Старк пьян?

– На борту он не пил.

– Но вы обратили внимание, что он ведет себя странно?

– Я… не заметил ничего необычного.

Зал суда отодвинулся куда-то далеко, во рту у меня пересохло, голос звучал так, словно я говорю под водой.

– Что ж, – судья поправил оправу очков, – толку от ваших показаний немного, поскольку они противоречат отчету полиции и выставляют вас или на диво наивным, или лжецом. – Он любезно улыбнулся. – Однако, мистер Иден, я готов истолковать сомнения в вашу пользу и предположить первое. Что ж, подытожим. Можете ли вы заявить, что мистер Старк, по вашему мнению, высоконравственный молодой человек и этот инцидент, невзирая на дерзость обвиняемого, для него нетипичен? То есть можете ли вы, мистер Иден, с чистой совестью рекомендовать мне проявить снисходительность к мистеру Старку?

Я глупо моргнул. Вспомнил ту ночь, вспомнил осознание того, что мы разобьемся, выражение его лица, но в основном – ее. Вечер Пурима: красные глаза, разбитое стекло. Я вспомнил, как она убежала на вечеринке у Оливера, хотя мне требовалась помощь. Я вспомнил ее слезы на дне рождения Реми. Я вспомнил, в каком отчаянии она дожидалась меня у шкафчика, как она использовала меня. Она всегда использовала меня.

– Ваша честь, – произнес я, чувствуя на себе немигающий взгляд Эвана. – Мистер Старк напился, накурился, действовал безрассудно и подверг мою жизнь серьезной опасности. У меня нет оснований полагать, что это ему несвойственно.

Молчание. Вихрь в моей голове. Даже уставясь в пол, я видел слабую улыбку Эвана.

– Вам следует лучше выбирать себе друзей, – отрезал судья. – Эван Старк, я приговариваю вас к штрафу в полторы тысячи долларов, к году испытательного срока, пятидесяти часам общественных работ и тридцати дням в реабилитационном центре для несовершеннолетних правонарушителей. – Холмс стукнул молотком, фыркнул. – А Стэнфорд пусть решает как хочет.

* * *

В школу я прибыл к обеденному перерыву. Обливаясь нервозным потом и не обращая внимания на сообщения от Софии, я побежал на балкон третьего этажа.

– Пиздишь, – произнес Амир, когда я пересказал ему существенно отредактированную версию истории; в ней подозрительно отсутствовало то, что я высказался против Эвана. Оливер присвистнул длинно и печально, закурил косяк.

– И что ты сказал судье? – Ноах отложил бутерброд: пропал аппетит.

Я уселся там, где обычно сидел Эван.

– Все, что должен был сказать.

– Ты хороший друг, Дрю. – Ноах кивнул.

– Как он сообщит в Стэнфорд? – Амир искренне расстроился, несмотря на их с Эваном вечное соперничество в учебе. – После такого они его не примут.

– Примут как миленькие, – возразил Оливер. – А если нет, он поступит в другое место. В Гарвард, Йель или еще куда. Это же Эван Старк. Он умнее нас всех вместе взятых.

– Не поступит, – тихо проговорил Амир. – Вообще никуда не поступит с такой записью в личном деле.

– Ари, что с тобой? – Ноах заметил, как я поежился от последнего замечания Амира. – У тебя такой вид, будто тебя сейчас вырвет.

Я заставил себя дышать глубоко.

– Еще не отошел от суда, – ответил я. Эвана исключат, Эван за решеткой, Эван бродит по улицам. Неужели я только что сломал ему жизнь?

– На, дунь. – Оливер сунул мне в рот косяк. – Тебе это нужно.

Я не возражал.

– Академия хотя бы выдаст ему аттестат? – спросил Ноах. – Если он пропустит тридцать дней занятий?

– А разве в календаре еще наберется тридцать учебных дней? – произнес Оливер с ленцой – признак того, что он удолбался.

– Может, там ему помогут, – предположил я. – Приведут в порядок.

– Где?

– В реабилитационном центре, – неуверенно пояснил я. – Он запутался. Так продолжаться не может. Может, так будет лучше для него. – Меня вновь охватила тошнота – нестерпимо едкое чувство вины, от которой внутри все переворачивалось. Меня едва не вырвало.

Прозвенел звонок, мы направились в кабинет рабби Блума. Я не ел весь день. Меня тошнило, голова горела. Рабби Блум мастерски провел занятие: рассказывал нам о том, что сам назвал “парадоксом современной ортодоксии, или почему в свободном светском обществе люди решают чувствовать себя обязанными повиноваться Богу”, но я не мог сосредоточиться. Я вспоминал, какими глазами смотрел на меня Эван, когда я выходил из зала суда.

После занятия рабби Блум задержал меня:

– Вы не хотите мне ничего рассказать, мистер Иден?

У меня зазвенело в ушах.

– Вы говорили с Эваном?

Он слабо улыбнулся:

– Об этом после. (Неужели он знает? Не может быть, чтобы Эван умолчал о моей роли в этой истории, не может быть, чтобы он не лопался от злости, изумления, обиды. Я с напускной невинностью и раскаянием поймал взгляд рабби Блума.) Вообще-то я имел в виду вашу премию.

– Мою… что?

– Вы ведь получили извещение?

То письмо. Я и забыл о нем.

– Какое?

– Помните, я задавал вам сочинение по Сиджвику?

– Да.

– Я не был до конца честен с вами, мистер Иден.

– Ничего не понимаю.

– Насколько я помню, после Колумбии вам нужен был план Б. Так вот он.

– Рабби, – ответил я, – я правда не…

– Мой старый товарищ – мы вместе учились в аспирантуре – преподает в Принстоне. Метаэтику. Еще он сотрудничает с журналом, который финансирует ежегодный конкурс для юных мыслителей. Я отправил им вашу работу, Ари, надеюсь, вы не возражаете. Впрочем, вряд ли вы станете возражать, потому что вы выиграли.

Я потер глаза – трава еще не отпустила – и попытался стереть из памяти лицо Эвана.

– Так это правда?

– Результаты официальные, мистер Иден, и, признаться, довольно-таки впечатляющие. Точно не скажу, но, если не ошибаюсь, лауреаты этой премии зачастую поступают в лучшие университеты. – Он поправил очки, растянул губы в улыбке. – Вы ведь простите меня за то, что я отправил работу без вашего разрешения? Я не хотел вас обнадеживать, поскольку шансы на победу были невелики, понимаете? – Он протянул мне руку, открыл передо мною дверь. – Ари.

Ошеломленно щурясь, я обернулся к нему:

– Да?

– Для мистера Старка вы сделали что могли. – Он положил руку мне на плечо и вернулся к себе в кабинет.

* * *

Вскоре на той же неделе поползли слухи. Одни были нелепые: Эван уже учится в Стэнфорде, он бойкотирует школу, работает у отца в фонде; другие жуткие: его исключили, посадили в тюрьму, упекли в психушку. Впрочем, ходили и правдивые слухи: он на месяц застрял в исправительном учреждении, неизвестно, возьмут ли его теперь в Стэнфорд. О моей роли в этой истории не упоминали.

Учителя не говорили об Эване, подтвердить слухи отказывались. На меня косились в коридорах. Воображение мое неистовствовало. Я замечал, как при моем появлении понижали голос, представлял, как девятиклассники за обедом собираются в кучки и шепчутся о том, что случилось на катере. Охваченный паранойей, я торопливо перебирался с урока на урок, искал прибежища возле шкафчика, ни на кого не поднимал глаза.

После предпоследнего урока биологии – занятия специально завершали пораньше, чтобы нам хватило времени подготовиться к экзамену, – София задержалась в кабинете.

– У тебя есть минутка? – спросила она, опустив всегда задумчивый взгляд.

После моего выступления в суде я вновь избегал ее. В день, когда Эвану вынесли приговор, я рассказал Софии то же, что друзьям, и после этого не смотрел на нее в коридорах и не отвечал на ее сообщения. Она ни в чем меня не обвиняла, и я был уверен: Эван не сказал ей, что я наделал. Но дабы еще сильнее не запутаться в переплетении лжи или, того хуже, не видеть, как она плачет по Эвану, я игнорировал ее. Перестану с ней встречаться – и сердечная боль пройдет. София Винтер – вирус, что бродит в моей крови, точит мои кости. Удалить ее из моей жизни – значит приглушить серьезный источник боли, постепенно отстраниться от чужака, в которого я превратился.

– Вообще-то у меня встреча с Кайлой, – выпалил я. – Мы идем ужинать.

София и бровью не повела, она все так же настороженно стояла у своей парты, будто я ответил иначе.

– Я всего лишь хотела узнать, как ты держишься.

– Я… – Я нахмурился, не зная, что сказать. – Хорошо.

– Я так и не поблагодарила тебя. Я понимаю, как тебе трудно, я поступила жестоко, что попросила тебя об этом. Но ты все-таки сделал это, Ари, ты проявил великодушие, постарался ему помочь.

Я боялся встретиться с нею взглядом.

– Пустяки. Тем более что это не помогло.

– Без тебя могло быть еще хуже.

– Сомневаюсь. – Я ковырял ногти, сам не свой от стыда.

– Его отправят в рехаб на этой неделе?

– Так говорит Ноах. Но… разве он не сказал тебе?

– Нет, – ответила она, и сердце мое преисполнилось радости, как я ни напускал на себя безразличие. – Он ничего не сказал. (Неловкое молчание. Я вычислил расстояние между нами: от ее парты до меня – я стоял на пороге – самое большее десять футов.) Ладно. – Она робко приблизилась ко мне. – Не буду тебя задерживать. Я всего лишь хотела тебя поблагодарить. И… сказать, что я скучаю по тебе.

Она скрылась за дверью, я не двинулся с места, упрашивая себя подождать, пока шаги ее не стихнут, пока я не пойму, что она ушла. Но считаные мгновения спустя я понял, что не выдержу шороха ее шагов по плитам пола.

– София, – крикнул я, пока она не дошла до конца коридора и не скрылась за поворотом. Она обернулась не сразу, но по этому ее движению – проворному, уверенному, изящному – я понял, что она знала: я сломаюсь, она никогда не сомневалась в глубине моего желания. – Я могу перенести ужин.

Я отправил Кайле расплывчатое сообщение – дескать, я только что узнал о грядущей контрольной по биологии и срочно должен готовиться. А потом, впервые за долгие недели, мы с Софией ушли из академии вместе – на этот раз через черный ход.

* * *

Мы поехали к ней домой. Она стащила из кухни бутылку белого вина, прижала палец к губам, провела меня по узкой стеклянной лестнице, ведущей к окну на крышу. Дом очень большой, прошептала она, и если не шуметь, то никто не узнает, что я здесь. Чуть пьяные, ловим ртом воздух. Ее пальцы теребят мои волосы, ее губы прижаты к моему уху. Тяжелое дыхание: ее ладонь скользит по моей груди, мои губы на ее шее, свет сочится из комнаты. Пронзительный, волшебный мир невозможной страсти – мир, где все свободно, одиноко, выпукло, где забываешь об остальном. Я прижимал ее к моей груди, моя голова на ее плече, ее ноги обвили мои. Я говорил себе: никогда в жизни ты не будешь счастливее. Ничто не сравнится с этим мгновением.

Мы погрузились в сонное оцепенение – дивное замершее время. Проснулся я от того, что она плакала, прижимаясь ко мне. Моими пальцами она чертила круги на своем животе. Грудь ее поднималась и медленно опускалась. Я не шевелился.

– София.

Молчание. Бесчувственный мрак. Было поздно, почти восемь. Родители меня хватятся. Кайла, наверное, обзвонилась. София все чертит круги.

– Я сегодня поступила в Джульярд.

Я обхватил ее тело.

– Вот здорово, Соф, это же… (Она не шелохнулась.) Почему ты мне не сказала?

– Не могла.

Я склонился над нею, прижался губами к ее щеке.

– Радоваться нужно.

– Знаю.

– Разве ты не хочешь отпраздновать?

– Я еще никому не говорила, кроме тебя.

– Даже родителям?

– Никому.

– Боишься, как они отреагируют?

Круги остановились.

– Музыканту приходится расплачиваться за то, что он музыкант. – Половину ее лица скрывала подушка, другую половину – надвигающаяся тьма. – Великая музыка рождается, лишь когда все разрушено, тебе не кажется? Хочу ли я, чтобы моя жизнь стала такой?

Нас разделяли молчаливые тени, хотя мы лежали в обнимку, кожа к коже, тело к телу.

– Соф.

– Гамлет.

– Зачем ты заставила меня это сделать?

– Я никогда ничего тебя не заставляла делать, – ответила она.

– Ты же знала, что если попросишь, у меня не останется выбора. Ты знала, что я сделаю все, чего ты захочешь.

Она взяла мою правую руку, а мою левую положила себе на бедро.

– Чем больше мы страдаем, Ари, тем больше мучаем других.

Я поцеловал ее затылок, отодвинулся, оделся в темноте и выскользнул из дома.

* * *

Назавтра пришли три последних ответа. Амхерст отказал. Ответ Принстона – смешно было и надеяться – я даже не сумел прочесть: сайт обрушили тысячи нетерпеливых абитуриентов, одновременно проверяющих результаты. Оставался только Нью-Йоркский университет, моя последняя надежда. Дрожащими руками я набрал личный код – я его забыл, ошибся, пришлось вводить снова. Я зажмурился, прежде чем открыть страницу результатов. Глубоко вдохнул, наскоро помолился и медленно прочитал:

Уважаемый мистер Иден,

Приемная комиссия Нью-Йоркского университета внимательно рассмотрела Ваше заявление и сопутствующие документы и с сожалением вынуждена сообщить, что мы не можем принять Вас в этом году.

Я слабо улыбнулся, перешел за письменный стол, открыл Оливеров скотч. Сделал глубокий глоток, гипсом вытер губы. А потом взял содержимое стола – книги, листы бумаги, контрольные с оценками, папки, ручки, всё – и разом швырнул в стену.

* * *

Я проучился в “Коль Нешама” только год, по-прежнему не понимал, расширила академия мою вселенную или разрушила ее, и в последние учебные дни разрывался между нежеланием уходить и нежеланием возвращаться. Учителя прощались с нами, желали удачи на выпускных экзаменах, уверяли, что нас ждет великое будущее. (По крайней мере, большинство из нас; доктор Флауэрс ясно дала понять, что мне необязательно продолжать с ней общение.) Рабби Фельдман попросил нас считать его своим постоянным раввином и добавил, что надеется потанцевать на наших свадьбах. Доктор Портер силился подобрать добрые слова и в конце концов отметил, что намерения у нас хорошие, а порой это самое главное. Мистер Гарольд настоял, чтобы мы записали его домашний адрес и присылали ему письма. (“Только не электронные, – чересчур громко пояснил он. – Я не позволю внукам завести мне электронную почту. Чернила или смерть. То есть, конечно, не сейчас. Помирать мне еще рановато”.) Миссис Хартман, всегда державшаяся стоически, напутствовала нас напоследок в своем характерном стиле: “Прощанье в час разлуки несет с собою столько сладкой муки[277], но я не стану устраивать из этого представление, чтобы не заласкать вас до смерти”.

У нас прошло последнее занятие с рабби Блумом. Он хотел завершить “Естественной историей религии”. Мы обсуждали в основном нравственные и эмоциональные составляющие теологии, или, как сформулировал Оливер – с беззастенчиво красными глазами, – “что мы имеем с этой херни”.

– Эрнест Беккер[278], – хрипло проговорил рабби Блум (ему нездоровилось), – утверждал, что религия решила вопрос о смерти.

– Немаленький вопрос, – вставил Ноах.

– Фрейд более жесток: он писал, что вся эта штука – лишь способ подавления самых пылких наших желаний. Рав Соловейчик[279] посредством образа своего первого Адама заявлял: мы верим в Бога, потому что жаждем необъятного. – Рабби Блум устало улыбнулся. – Входит Юм, натуралист. Чему он приписывал это?

– Чувству, – ответил я и посмотрел на пустой стул, на котором обычно сидел Эван. В его отсутствие образовался вакуум власти. Почти весь год я хотел сидеть на его месте, хотел главенствовать и чтобы все склонялись предо мною. Но теперь мне не хотелось славы Эвана.

– Какого рода? – уточнил рабби Блум.

– Боязни, – сказал я.

– Именно с этого мы и начали. – Рабби Блум вытер нос платком. – С боязни будущего. Боязни своей слабости. Боязни своего потенциала. Боязни своих желаний. Я допускаю, что Юм смотрел в направлении, которое я не жалую, и винил религию в любых неприятных последствиях. Соперничестве. Нетерпимости. Нечестности. Полнейшем непонимании нравственной истины. Прав ли он? Не могу ответить определенно. В конце концов, он был умнее меня.

– И псих, – добавил Амир. – Он явно был псих.

– Верно, – согласился рабби Блум. – И все же кое в чем он прав: наше стремление верить в единого Бога проистекает не из желания контролировать, а из желания чувствовать.

– Что чувствовать? – спросил Ноах.

– Всё. – Рабби Блум обратился к выделенному маркером абзацу в книге. – Сильнее всего на нас влияет то, что Юм называет “простыми чувствами человеческой жизни”. Забота о благополучии. Тревога за будущее. Стремление к романтическим отношениям, уважению, счастью. Страх умереть. Настоятельная потребность в пище, деньгах, комфорте. Понимаете? – Он кивнул себе, не дожидаясь нашего ответа. – Пробираясь сквозь многочисленные события, из которых и состоит жизнь человека, мы волнуемся, пугаемся, смеемся, дрожим, плачем, любим и в конце концов приходим к озарению: “И в этом беспорядочном зрелище их смущенные, изумленные очи усматривают первые смутные проявления божества”[280].

– Так что вы хотите сказать? – грубо спросил Оливер. – Что мы всё это выдумали? И все наши потуги – один большой фарс?

– И да и нет, – сказал рабби Блум. – Бог есть нечто – некто, – в ком мы всегда нуждаемся. Он – супостат, на которого мы восстаем, и утешение, которого мы алчем. Мы нуждаемся в Нем, когда нам нужно поблагодарить нечто большее, чем мы сами, и обвинить нечто большее, чем мы сами. Мы нуждаемся в Нем, чтобы чувствовать, будто мы не одиноки, мы нуждаемся в Нем, чтобы чувствовать, будто это не мы виноваты в том, что одиноки. Мы нуждаемся в Нем в радости, когда мы хотим счастья, мира, покоя, но мы нуждаемся в Нем и в скорби, когда имеем дело со страхом, утратой, безумием. – Он примолк, посмотрел на пустующий стул. – Мы нуждаемся в Нем больше, чем Он нуждается в нас. И я полагаю, в этом вся соль. Так выдумали мы Его или нет? – Рабби Блум пожал плечами, закрыл томик Юма и утомленно улыбнулся. – Какая разница.

* * *

Кайла заехала после уроков. Я ожидал неизбежной ссоры: я ни разу не извинился за то, что отменил встречу, я редко отвечал на ее сообщения и звонки, я не замечал ее в школе. На Кайле был мешковатый свитер, волосы собраны в хвост. Когда дверь в мою комнату закрылась, я предложил Кайле скотча. Она отказалась. Я налил себе.

– Ты слишком много пьешь, – заметила она.

Я сел на кровать рядом с нею.

– Да, ты, пожалуй, права.

– Ума не приложу, что ты пытаешься доказать. Что ты несчастлив?

– Возможно. Сам не знаю.

– Ари.

Я не ответил. Опустил голову ей на плечо. Она не отодвинулась.

– Тебе почему-то всегда было наплевать, как сложатся наши отношения.

– Неправда. – Я уткнулся лицом в ее свитер. – Не наплевать.

– Я тебе больше не верю.

– Но ведь отношения все-таки складывались, – возразил я, – какое-то время.

Она печально улыбнулась:

– Конечно. Пока я обманывала себя.

Я выпрямился, прислонился к стене.

– Надеюсь, ты это не всерьез.

– Но ведь это правда, разве нет? Все мы, каждый из нас обманывает себя, верит в то, будто другой любит его так же, как он.

Ужасная пауза, во время которой я отчего-то вспомнил, что Эдвард из “Солдат всегда солдат”[281] так и не смог полюбить Леонору. “Но вот тянуть к ней его не тянуло. На самом деле, мне кажется, он не любил ее потому, что она никогда не грустила”[282].

– Просто… – невозмутимо продолжала Кайла, сложив руки на коленях, – вначале ты был другим. Более невинным, да, поразительно наивным, очаровательно наивным, но в тебе… не знаю, в тебе было больше содержания. – Ее манера речи напомнила мне кое-кого другого. Даже ее паузы казались намеренными.

– Ясно. А теперь? Какой я теперь?

Кивнула, оскалилась.

Я отпил глоток скотча.

– Проклят, как все?

– Нет. Ты никогда не будешь как все, и мне все равно, насколько сильно тебе этого хочется.

Мы неловко помолчали.

– Позавчера вечером, – я поставил стакан на пол, – когда я отменил ужин…

Она закрыла глаза.

– Думаешь, я хочу это услышать?

– Я был с Софией.

– Ты имеешь в виду “был” в смысле…

У меня зазвенело в ушах. Голос превратился в последовательность смутных звуков, лишенных смысла.

– Прости меня, Кайла.

Она кивнула, она ушла.

* * *

От Эвана вестей не было. Ноах поехал навестить его, но получил ответ, что гостей пока не пускают. Амир звонил раз пять, но его послали. Оливер попытался передать “типа корзину с подарками”; администратор сообщил ему, что Эван сейчас не заинтересован в подарках. Я не делал ничего – от страха, что в конце концов Эван и остальные упрекнут меня в том, что я поступил так, а не иначе.

Рука заживала хорошо. Доктор Фридман обещал снять гипс перед выпускными экзаменами. Не помешает ли мне гипс сдавать экзамены? Не понадобится ли справка? Я ответил – нет, спасибо. Ничего не нужно.

Вместо того чтобы заниматься, я тратил время даром; я знал, что так и будет. Колледж мне не светил, и мною все сильнее овладевало пугающее безразличие не только к оценкам, но и к собственному сознательному саморазрушению. На свободной неделе я не готовился к экзаменам, а читал “Фауста”. Ездил с Софией на пляж, когда ей хотелось отдохнуть от учебников. Машинально тренировался. Неторопливо переходил через улицу, чтобы покурить, съесть испеченное Синтией, постучать по мячам для гольфа. Наведывался с Оливером в “Трес амигос”, его подружка-официантка таскала нам кружку за кружкой светлое пиво, потом мы, пошатываясь, выходили на улицу, в знойное флоридское марево, и звонили Ребекке, чтобы приехала нас забрать. (Как-то сначала позвонили Амиру, но он безвылазно сидел дома и занимался, а потому быстро повесил трубку; фоном доносились вопли его матери.) Засыпать мне становилось все труднее и труднее, особенно если перед этим не накурился.

А потом настали экзамены. Биологию я сдал кошмарно – почти весь экзамен рисовал каракули, один раз поймал взгляд Софии и фыркнул. Легко и быстро разделался с Гемарой, выстрадал математику, нетерпеливо высидел историю (“Назовите предпосылки восстания евреев против Констанция Галла в 351 году н. э.”). А вот на экзамене по литературе было интересно, сочинение я писал о “Печали по листьям”[283]. Сдавая работу, я осознал, не без досады, что трижды прибег к одной и той же цитате: “…чтобы он видел, что они мертвы”.

После иврита, последнего экзамена, я застал у моего шкафчика рабби Блума. Я отметил, что, дожидаясь меня, он не писал сообщений и не читал, но стоял неподвижно, погруженный в раздумья.

– Мистер Иден, – приветливо произнес он, глядя на меня, – как прошел последний экзамен в вашей школьной жизни?

Мысль о том, чтобы снова соврать, внушала мне отвращение.

– Плохо.

Он рассмеялся.

– Живительная честность, но вам нечего опасаться. Все образуется. Так всегда и бывает, не правда ли?

Я отпер шкафчик – правда, справился не сразу.

– Может, и так.

– Между прочим, – добавил он, – у меня вы занимались отлично.

– Но ведь за эти занятия оценки не ставят.

– Полагаете, вы не заслужили оценку? Позволю себе заметить, список литературы у вас был не меньше, чем на основных уроках.

– И интереснее.

Он поправил галстук, оглядел коридор. Ни души.

– Я хотел поговорить с вами.

Я запер шкафчик.

– У вас в кабинете?

– Можно и здесь.

Я поставил рюкзак на пол. Из соседнего кабинета вышел Донни, направился к нам, подозрительно спрятав руки в карманы. Заметил рабби Блума, мельком улыбнулся и припустил в другую сторону.

– Во-первых, хочу сказать вот что: я знаю, есть вещи, которые вы не рассказываете никому, но смею надеяться, что однажды вы поделитесь со мною – когда будете готовы.

– Я… да, конечно.

– Хорошо. – Рабби Блум любезно улыбнулся, откашлялся. – Во-вторых, вынужден сообщить, что мне звонили из Стэнфорда. Они пересматривают решение касательно мистера Старка, попросили в течение суток прислать им исчерпывающий отчет о мерах дисциплинарного воздействия.

– Господи, – только и выдавил я, чувствуя, как теснит в груди.

– Полагаю, вы понимаете, почему я говорю вам об этом?

Я не осмелился посмотреть ему в глаза.

– Я… Нет, не понимаю.

– Потому что я доверяю вашему нравственному чутью. И еще потому, что вы единственный во всем мире знаете, что именно произошло той ночью.

– Я не то чтобы знаю, – с трудом выдавил я. – Все было как в тумане и случилось так быстро, что я не…

– Ари, – рабби Блум вновь понизил голос, потеребил узел галстука, – я разговаривал с мистером Старком.

У меня на миг закружилась голова, словно из коридора вдруг выпустили весь воздух.

– Но тогда… почему он больше никому не сказал? Ведь никто не знает, да?

– Насколько я понимаю, он не желает разглашать подробности случившегося в суде. То ли из гордости, то ли из упрямства, то ли из amor fati[284]. Но я полагаю, вы сделали ровно то, чего он хотел.

Я нервно поскреб подбородок.

– Вы думаете, он хотел, чтобы я сказал это судье?

– Я думаю, он хотел, чтобы вы дали сдачи. – Голос его понизился до шепота. – Как бы то ни было, вы действовали не просто безупречно, учитывая ваше положение, но и – в долгосрочной перспективе – на благо мистера Старка. Я знаю, что разочаровал его, но он нуждается в помощи. Настоящей помощи. И ему подвернулась лучшая возможность наконец это признать. Побыть вдалеке от отца, друзей, меня, мисс Винтер… – при упоминании Софии мы оба вспыхнули и отвели глаза, – поразмыслить над тем, как оправиться от страданий, выпавших ему на долю, – страданий, которых лучше бы не знать никому, тем более в столь юном возрасте. Без вас, мистер Иден, ему… боюсь, ему никогда не представилась бы такая возможность.

– Ясно. – Я смущенно кивнул. – Я это ценю.

– Теперь что касается второго вопроса. Я не могу решить, что ответить Стэнфорду, не зная, простили вы мистера Старка или нет. Сумеете ли вы вновь поверить ему. Именно это подскажет все, что мне нужно знать.

Что бы ни случилось на катере, это уже дело прошлое. У меня все в порядке, у Эвана все в порядке. Жизнь мало-помалу движется вперед, никто не заподозрил злого умысла, да и я уже так не считал. Травма сменилась обыденностью: учеба, экзамены, расставания, скорый выпуск. Сколько раз я еще увижу Эвана и остальных? Быть может, неготовность его простить означает лишь нежелание расставаться с Зайон-Хиллсом, но если я сочту инцидент на катере не несчастным случаем, а чем-то другим, то, возможно, для того лишь, чтобы не замечать неутешительной правды: я ничем не отличаюсь от прочих и самая страшная катастрофа моей жизни на удивление заурядна.

– Пока не знаю.

Рабби Блум положил руку мне на плечо:

– Быть может, вам неприятно сейчас это слышать, быть может, вам еще долго не захочется это слышать, но у вас с Эваном много общего, и не в последнюю очередь – неодолимая тяга к познанию окружающего мира.

– Я так не думаю, – с неумышленным вызовом ответил я. – Как бы он ни пытался убедить меня в обратном.

– Можно иметь общее, оставаясь разными, Ари. Между прочим, ваше счастье. Но в исключительном интеллектуальном аппетите, к примеру, нет ничего дурного. Я говорю это все не для того, чтобы вынудить вас помириться, но чтобы вы понимали: Эван рассчитывает на вас больше, чем вы догадываетесь.

Я не потрудился подавить смешок.

– То есть вы полагаете, он рассчитывает на меня?

– Возможно, сейчас это проявляется опасно, – пояснил рабби Блум, – но он видит в вас соперника, который раздражает его как никто другой. Я уверен: настанет день, когда вы понадобитесь друг другу.

– Польщен вашим доверием, рабби, правда, но вы глубоко заблуждаетесь.

– Разве вы не видите, как он ведет себя всякий раз, когда ему кажется, что вас удостоили особого отношения? Когда ему кажется, будто вы обошли его в… любовной гонке? – Каждый из нас вновь окинул взглядом коридор, хотя никто к нам не шел. – Вы когда-нибудь видели, чтобы он так реагировал на кого-то другого? А все потому, Ари, что вы задели его за живое. – Рабби Блум кашлянул в кулак, опустил глаза. – Я должен вам кое в чем признаться.

Я взял рюкзак.

– Вы о тесте на наркотики? – не думая, выпалил я.

Он посмотрел на меня безучастно, сделав вид, будто не слышал.

– В прошлом году, получив ваше незаурядное сочинение, я дал мистеру Старку прочесть его.

– Да, – холодно ответил я, – знаю.

Невозмутимость сменилась тревожной улыбкой.

– Правда?

– Я давно подозревал. И он недвусмысленно дал мне это понять.

Рабби Блум кивнул с непонятным облегчением.

– Представьте себе мою радость, – продолжал он, – когда я прочел вашу работу. Я наконец нашел мыслителя, которого искал. Аналог. Не просто его уровня, но того, кто расшевелит его… в философском смысле, скажем так. И кого он расшевелит в ответ.

Я схватился за голову, накрыл руками кипу, ошеломленный мыслью, что в конечном счете глобальные перемены продиктованы внешними силами, о которых мы никогда не узнаем.

– Вы показали ему мое сочинение, чтобы он одобрил мою кандидатуру, – тихо произнес я. – Вы взяли меня ради него.

Рабби Блум поначалу ничего не ответил. Я ждал, что он скажет, готовясь ощутить опустошение или боль предательства. Но не почувствовал ничего – и не потому что оцепенел, а потому что не мог заставить себя поверить в то, что со мной действительно поступили несправедливо. Скорее, я чувствовал себя как человек, который узнал о существовании некоего разумного замысла, пусть и подловатого.

– Я жалею лишь об одном, мистер Иден, – наконец произнес рабби Блум, – что вы не попали ко мне в руки на три года раньше.

Он похлопал меня по плечу и направился по коридору к себе в кабинет. Я остолбенело проводил его взглядом, потом отпер шкафчик и опустошил его в последний раз.

* * *

Вечером у нас был финальный матч регулярного сезона. Мы победили с разгромным счетом, обеспечив себе место в грядущем окружном плей-оффе. После матча игровой номер Ноаха изъяли из обращения; праздновать мы поехали в “Трес амигос”. После нескольких кружек пива и затяжек Оливерова косяка я решил вызвать “Убер”. Час был ранний, еще даже не полночь, но мне не хотелось ни с кем общаться, я решил побыть один. Я приехал домой, однако к себе не пошел, а сел на заднем дворе у бассейна, смотрел на ночное небо, на воду, меня бесшумно жрали комары. Я впал в странное полупьяное забытье: я бродил по полю для гольфа, искал кого-то, меж моих пальцев извивался червяк, вдали рушился дом, вздымая клубы пыли…

– Арье? – В дверях патио маячил силуэт матери. – Это ты?

Я выругался, растерянно заморгал. Машинально достал телефон, заметил непрочтенный имейл от какого-то Джошуа Роберта.

Ари,

Я рад, что Лоренс прислал Ваше сочинение. Впечатляющая работа для старшеклассника и смелый прыжок в бурные (в моральном отношении) воды. Поздравляю. Обязательно зайдите ко мне осенью, как будете в кампусе.

Всего самого лучшего,

Дж. Р.

– Ты понимаешь, что напугал меня до полусмерти? Честное слово, я думала, к нам забрался кто-то чужой. – Мать в халате сердито смотрела на меня. – Неужели ты только что пришел? Мы же с тобой говорили, когда ты должен возвращаться…

– Нет, не волнуйся, има. – Я неуклюже поднялся и, пошатываясь, направился к ней. – Я пришел давно, просто заснул в саду.

– В саду? – Она сокрушенно поджала губы, подалась ко мне, принюхалась. – Ты что, пил?

– Я сейчас не могу говорить, има, – я протиснулся мимо нее, рванул в свою комнату, – мне срочно нужно кое-что сделать.

– Я разбужу абу, – обеспокоенно сказала мать, – ты меня пугаешь.

Я схватил со стола ноутбук, включил, забормотал себе под нос, дожидаясь, пока загорится экран. Мать вслед за мной вошла ко мне в комнату.

– Арье!

Прошло больше недели. Не обращая внимания на мать, я метался по комнате, отыскивая забытую красную папку. Выкопал пароль из-под груды белья, ввел на сайте. На экране появился огромный ревущий тигр, загремели фанфары. “ДА, – гласили большие оранжевые буквы, – ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ПРИНСТОН”.

Я таращился на экран, не веря своим глазам, мама стояла рядом со мной, мы молчали, слышно было лишь эту грубую низкочастотную воинственную музыку.

– Что это? Что происходит?

Не закрывая компьютер, я рухнул на колени.

– Боже, спасибо Тебе, – прошептал я, спрятав лицо в ладонях. – Спасибо, спасибо, спасибо.

– Арье! – надрывно крикнула мать.

– Я поступил. – Я поднялся с пола, бросился к ней на грудь. – Има, я поступил в Принстон.

Мать залилась слезами. Она сжимала меня в объятиях, визжала и словно не замечала, что от меня несет пивом. Я протанцевал по комнате, прыгнул на кровать, перед глазами плыло. На шум приплелся отец в пижаме. Мы сообщили ему новость – мать продолжала визжать во все горло, – он удивленно моргнул.

– А где это? – сонно уточнил он.

– В Нью-Джерси.

– Что ж, поздравляю. – Он пожал плечами и направился к себе. – Может, хоть там ты будешь счастлив.

Май

Найдем отдохновение в саду;

Возможно, там и яблоки растут,

А нет – так посидим в тени.

Э. А. Робинсон. “Исаак и Арчибальд”

Поначалу они смеялись.

– Ага. – Оливер послал мяч поверх изгороди. – Кстати, забыл сказать, я буду учиться в Гарварде вместе с Дэвисом.

Амира известие ошеломило, разрушило его картину мира.

– Не может такого быть, – упрямился он, даже когда стало ясно, что я не шучу. – Извини, Ари, я это говорю не чтобы тебя унизить, но нельзя же просто взять и поступить в Принстон. Так не бывает.

Я показал ему письмо на телефоне. Ноах заухал, принялся посылать мячи для гольфа поверх изгороди.

Амир расстроенно бросил клюшку.

– Но… как? Как такое возможно?

– А я говорил вам, засранцы! – Ноах пустился в пляс и продолжал, указывая на Амира: – Этот засранец из Боро-Парка!

– Нам сказать какую-то браху?[285] – уточнил Оливер. – Которую говорят, когда видят чудо? Или хотя бы радугу. Вроде обещали бурю, может, произнесем сразу за всё?

– Схожу за папиными сигарами. – Ноах припустил к дому. – Это надо отпраздновать.

Меня не обидело их недоверие. Случилось и правда немыслимое – то, что я всегда считал жестокой логикой своего существования, изменилось словно по волшебству. Будущее, которого я боялся, – унылое возвращение к прежней жизни, единственный год во Флориде как роскошная диковинная мечта – мне уже не грозило. Появилась надежда, мир за пределами моего мира; я и не думал, что однажды он станет моим. Я был занят только собой, болезненно зациклился на поверхностных приметах статуса, успеха, ценности, а оказалось, что я не хуже и не в ловушке. Мне представился новый шанс убежать навсегда в мир эстетики, кафедральных соборов, поэтов и обеденных клубов. Мир престижа, мир науки, мир ума.

Мать купила торт, воздушные шарики, кипу с эмблемой Принстона. Триумф моего поступления подтвердил, что она старалась не зря: мальчишка, которого она столько лет назад водила в библиотеку, мальчишка, которого она спасла от жизни без образования, завоевал то, от чего она отказалась. У отца приоритеты были несколько иные, но он отметил мое нравственное возрождение. На следующее утро я вместе с ним пошел на миньян и читал “Шмоне эсре” с искренностью, какой не знал уже многие годы. “Благословен Ты, Господь, избавитель Израиля”. Голова моя кружилась от благодарности; зажмурив глаза в молитве, я давал всевозможные обеты: больше не нарушать шаббат, соблюдать кошер, бросить курить, снова носить цицит. Наблюдая за совершающимися переменами, родители мои обнаружили, что сын их за одни-единственные бейн хашмашот исцелился и отныне перед ним простирается блестящее будущее.

Я ушел от Ноаха – голова моя кружилась от полдневных сигар, – послал Бирману хвастливую открытку и позвонил Софии. Она разрешила прийти: ей скучно, она сидит у бассейна. Норма пустила меня в дом, провела на задний двор. София раскачивалась в гамаке меж двух королевских пальм, на ней был тот блестящий черный купальник, в котором я видел ее на барбекю у Ноаха почти год назад. Широкополая шляпа, щеголеватые очки, ноги смазаны маслом, открытые части живота загорели. Она раскачивалась, и с нею раскачивался весь мир: то лицо ее стерто светом, то его вновь видно, пальма заслоняет солнце.

– Ари Иден неожиданно решил нанести мне визит? – Она закрыла книгу, “Прекрасные и проклятые”[286], чуть выпрямилась. Тягучие лучи солнца жгли мне глаза. – Какая удача.

– Милорд, у меня есть новости для вас[287].

Нежно звонили колокольчики на цитрусовых деревьях, растущих во дворе.

– Вы с Кайлой обручились? Купили собаку и дом?

Я подумал, не приписать ли слабости или нехватке самоуважения мою способность пропускать мимо ушей такие вспышки обыденной жестокости – а может, извращенному желанию сдаться на милость Софии? Но отогнал эту мысль.

– Смешно.

Она раскачивалась, ее лицо то показывалось, то скрывалось из виду, то возвращалось в тень, то врывалось в ослепительный свет: вот передо мной девушка, чей сумрак пронизан блеском, и тут же – девушка, чью прелесть туманит отчаяние. Гипнотический транс – из света в тень, из тени в свет. Я видел, что хотел увидеть, я видел, чем я владел.

– Я поторопилась?

– Да.

– Извини. Хочешь выпить? Я позову Норму.

– Нет, спасибо.

Я направился было за шезлонгом, но София остановила меня:

– Тут есть место. – Она подвинулась в гамаке. Я опустился рядом с ней, запутался в сетке; левая нога Софии неожиданно накрыла мою. – Ну так что, все в порядке? – уточнила она, помолчав.

Я смотрел на джакузи, из которого в белый переливной бассейн ниспадала вода, на шезлонги, парящие над мелководьем, на белые бегонии, лилово-голубой барвинок и светло-розовые зефирантесы в саду. Быть может, это, помимо прочих значимых вещей, и есть кратчайший путь к счастью, подумал я, чувствуя близость Софии, – богатство, праздность, красота. Меня охватил зуд.

– Просто отлично.

– Впервые слышу, чтобы ты с такой радостью отзывался о чем-либо. – София придвинулась ближе, повернулась ко мне лицом. – Расскажи.

– Я поступил в университет.

Она уставилась на свой ноготь, покрытый свежим нежно-розовым лаком.

– В какой-то из местных?

– Ближе к тебе.

– На Северо-Восточном побережье? Или в самом Нью-Йорке?

– В Нью-Джерси.

– Ты решил поиграть в угадайку? Окей. Значит, Ратгерский?

– Нет.

– Сетон-Холл?

– Что?

– Не знаю. Университет Фарли Дикинсона? По-моему, я перечислила все варианты.

– Один пропустила.

– Ты меня озадачил.

– Принстон.

– Твой университет в Принстоне?

– Ну хватит, Соф.

У нее вытянулось лицо:

– Шутишь.

– Очевидно, нет.

– Принстон?

– Принстон.

– Но как… – Она ошеломленно замолчала, неестественно моргнула. – Я не совсем… что на это сказала Баллинджер?

– Потеряла дар речи. Позвала меня зайти сфотографироваться с нею. Как будешь в школе, увидишь. На снимке она стоит разинув рот.

– Даже не верится, – ответила София, – Ари, я… – Она прильнула ко мне, поцеловала медленно и долго. Я судорожно вздохнул.

– Все ради тебя, – тихо признался я. – Я хотел этого ради тебя.

Она была на мне, гамак опасно раскачивался. Мы тяжело дышали.

– Дома никого нет, только Норма.

Мир вращался вокруг нас, пальмы танцевали на ветру, солнце заливало нас плавленым золотом.

– Точно?

– Гамлет, ты идиот. Идем. – Она взяла меня за руку и повела в дом.

* * *

Эван позвонил лишь за три дня до выписки. Передал через Ноаха, чтобы мы заехали к нему.

– Он позвонил тебе? – оскорбленно уточнил Оливер. – То есть у этого говнюка все-таки есть телефон?

Ноах пожал плечами:

– Попросил нас срочно приехать.

– Срочно? – удивился Амир. – Зачем?

– Он сказал, это важная часть его программы, – пояснил Ноах. – Прежде чем его выпустят – или как это называется? – в общем, сочтут, что он окончательно выздоровел, изменился, он должен формально помириться с теми, кому причинил зло.

– Нам он ничего не сделал. – Оливер покосился на меня.

– Он очень просил, чтобы приехали все. – Ноах покраснел, оттого что Оливер поставил меня в неловкое положение. – И я считаю, нам надо поехать. В знак солидарности, понимаете? Он выйдет оттуда с легким сердцем и будет жить по-новому, зная, что никто на него не держит зла.

– Хорошо, – согласился Амир. – Я готов помочь ему вернуться к нормальной жизни.

Ноах повернулся ко мне.

– Нет уж, – машинально выпалил я. – На меня не рассчитывайте.

– Чувак, – сказал Ноах, – Ари, ладно тебе…

Я подумал, что Эван собирает нас всех для того лишь, чтобы рассказать о случившемся в зале суда. А вдруг рабби Блум ошибается?

– Мне не нравится эта затея. – Я представил, с каким отвращением посмотрит на меня Ноах, если узнает, как я обошелся с Эваном.

– Видишь ли, – не сдавался Ноах, – он очень просил, чтобы я привез тебя, даже если ты будешь отказываться. В порядке личного одолжения, так он сказал.

– Плевал я на его просьбы.

– Еще он велел передать тебе, чтобы ты не обращал внимания на то, что тебе скажет Сократ, и напомнить, что рано или поздно вам с ним все равно придется увидеться.

– Сократ?

Ноах пожал плечами:

– Понятия не имею, что это значит. Наверное, ваша очередная странная философская шуточка?

Если я откажусь ехать, то лишь отсрочу нашу встречу, причем максимум на три дня. Если Эван решил предъявить мне претензии, какая разница, где это произойдет. У него свои планы, нравится мне это или нет.

Мы поехали на запад по шоссе 595, сверху вниз, равнодушно глядя на лиловый закат. Реабилитационный центр находился минутах в сорока и походил на бутик-отель. В центре круглой подъездной дорожки был фонтан. Фойе оформлено со вкусом: вольтеровские кресла, хрустальные люстры, несколько картин с парусными яхтами. Большой телевизор показывал без звука местные новости: репортер рассказывал о траектории шторма, который надвигается на нас вдоль побережья.

– А тут не так уж плохо, – оглядевшись, произнес Амир. – Я ожидал чего-то более… спартанского?

– Да, когда придет моя очередь, я, пожалуй, тут приживусь. – Оливер перекинул ноги через подлокотник кресла. – Как думаете, здесь есть бар возле бассейна?

Эван занимал угловую комнатку на четвертом этаже. Выглядел он почти как прежде, разве что подстрижен и выбрит. Щеки его чуть запали, но в целом лицо не осунулось. Посередине комнатки стояла аккуратно застеленная односпальная кровать, тут же два шкафчика красного дерева, в углу деревянный письменный стол. На тумбочке возле кровати – стопка книг: Витгенштейн, Шопенгауэр, Хайдеггер. В единственное окно сочился слабый свет. В комнате не было прямых углов. Эван сел на кровать. Мы обступили его.

Эван поймал мой взгляд:

– Иден. Спасибо, что приехал.

– Рад тебя видеть. – Я стремительно отвернулся.

– Он сильно сопротивлялся? – спросил Эван у Ноаха.

Ноах добродушно рассмеялся:

– Вообще не сопротивлялся.

– Так что у тебя за спешка? – спросил Амир.

Ноах ударил его по руке.

– Чего? – возмутился Амир.

– Кто же так начинает? – укорил его Ноах.

– Ничего страшного. – Эван поднял руки: – Извините, если напугал. Я не хотел.

– Ну что ты, дружище, мы рады видеть тебя, – осторожно ответил Ноах. – Слышал, как мы вчера сыграли?

– Увы, нет.

– Мы насовали мажорам из Северного Майами, – похвастался Ноах, и они с Оливером стукнулись кулаками. – И застолбили себе место в плей-офф, малыш. Ты как раз успеешь вернуться.

– Да, – Эван даже не дрогнул, – точно.

Оливер смерил его взглядом:

– Почему у меня такое чувство, будто ты какой-то странный? Они тебя чем-то пичкают?

Эван ухмыльнулся:

– Я чист как слеза, тебе не кажется?

– Не-а, если честно, ты похож на этого, как его, Дарта Вейдера со шрамом. Они тебя достали, да? – Оливер закрыл лицо руками. – Это место хуже монастыря.

Эван нагнулся, пошарил под кроватью, вытащил черную коробочку, открыл.

– Даже не знаю, что сказать. – Оливер перебирал содержимое коробки: полдюжины голубых таблеток и большая пачка круглых светло-желтых.

Амир оглядел припасы:

– Что это?

– Дилаудид от боли в ноге. – Эван ткнул в желтые таблетки: – Амитриптилин, чтобы заснуть. Я плохо сплю. Нога никак не проходит. – Для большей наглядности он попытался ее приподнять.

– И от депрессии, – неуверенно добавил Амир. – Я помню из курса химии.

– Вроде бы да, – согласился Эван. – А у тебя как дела, Иден?

– Пока тебя не было, Иден совсем рехнулся. – Оливер приобнял меня за плечи. – Вернулся к своим религиозным штучкам. Бросил курить траву!

– Но как ты себя чувствуешь? – спросил Эван.

– Хорошо, – ответил я.

– Я смотрю, тебе сняли гипс.

– Да.

– Ты теперь как новенький?

Я согнул руку:

– Более или менее.

Оливер хлопнул меня по спине.

– Твой главный свидетель – отважный боец, – сказал он, не замечая, как я поморщился.

Амир потеребил бороду, игнорируя мой взгляд.

– Хотел бы я видеть Ари на трибуне.

– Незабываемое зрелище, – ответил Эван, – вы даже не представляете. Настоящий Рональд Дворкин[288]. Он сделал что мог, я очень ему благодарен. И кажется, твое великодушие было вознаграждено?

– Наш принстонец, – произнес Ноах. – Правда, он вылитая звезда студенческого братства, теперь, когда мы с ним расстаемся?

Я боязливо кашлянул в кулак:

– Ты уже слышал?

– Разумеется, – ответил Эван. – Об этом говорит весь город.

– А вот интересно, – вклинился Амир, – академия не против того, что ты пропустил занятия? И Стэнфорд?

– Блум считает… – Эван уперся локтями в колени.

– Я думал, к тебе никого не пускают, – перебил Оливер.

– Отец ревностно соблюдает это требование.

– Он редко тебя навещал? – спросил Ноах.

– Ни разу, – сказал Эван. – Но это не имеет значения. Он не имеет значения. Я лишь хочу сказать, что мой старый друг судья Холмс отправил в Стэнфорд довольно-таки суровое письмо и посоветовал им разорвать отношения. И они позвонили Блуму за разъяснениями.

Амир нервно массировал пальцы.

– Насчет чего?

– Насчет всего. Что я за человек. Что обо мне думают учителя. Есть ли у меня неофициальные выговоры за поведение. И знаете что? Старик не подкачал.

Амир опешил:

– То есть он отмазал тебя?

– В общем, да. Но с оговорками. Блум установил мне правила.

– Какие? – спросил Амир.

– Скажем так: ему не очень нравятся мои… внешкольные интересы. (Я поежился, присел на угол письменного стола.) Мне сохранят жизнь при условии, что я перестану совершать неприглядные, с его точки зрения, поступки, постараюсь впредь воздерживаться от них. То есть, по сути, он назначил мне колоссальный испытательный срок. Стэнфорд получит отчеты из реабилитационного центра, от судьи и из школы. Чтобы убедиться, что я взялся за ум.

– А академия? – не унимался Амир. – Ты пропустил выпускные экзамены – и это сойдет тебе с рук?

– Я сдам их, когда выйду, – пояснил Эван, – но баллы мне снизят. Наверняка тебя это порадует.

Амир нахмурился:

– Снизят баллы – и все?

– Ты чем-то недоволен?

– Да нет, почему. Но… тут восемнадцать лет жопу рвешь, делаешь все правильно, а оказывается, можно все проебать и ничего тебе за это не будет. – Амир присел на стол рядом со мною. Ноах насмешливо похлопал его по спине.

– Кстати, о проебать. – Эван смущенно откашлялся, мы дружно покраснели, наблюдая его показное смирение. – Я позвал вас, чтобы, ну, официально извиниться. Ну и покаяться.

Оливер расхохотался:

– Покаяться?

Ноах пнул его.

– Я подверг каждого из вас, – Эван остановил взгляд на мне, – опасности и хотел бы загладить вину. Я хотел бы заслужить ваше прощение.

– Да всё в порядке, правда, парни? – с напускным воодушевлением произнес Ноах. – Не парься так, чувак.

– Может, ты и прав. Но я понимаю, что в этом году вел себя… неадекватно. Из-за меня вы попадали в ситуации, в которых, возможно, вам было… неудобно, дико или даже противно, мягко говоря…

– Ну что ты, – не удержался Амир, – мы обожаем воскрешать мертвых.

– Ари, – Эван повернулся ко мне, – ты больше всех пострадал от моего недостойного поведения. Ты получил травму из-за меня, и я искренне, от всей души сожалею, независимо от того, простишь ты меня или нет. Этот год выдался для меня трудным, я узнал много и о себе, и об отце, и, если уж начистоту, я далеко не сразу осознал, что боль от потери матери никогда не исчезнет, нечего и ждать. Разумеется, это меня не оправдывает, но… я был не в себе, вы и сами наверняка заметили, но я постараюсь исправиться. – Эван откашлялся. – В общем, разрешите ли вы мне искупить вину?

Ноах первый хлопнул его по руке:

– Ну конечно, дружище.

Оливер пожал плечами:

– Хочешь, чтобы мы спели песню, или что?

– Не совсем. В знак моего раскаяния я хочу позвать вас в путешествие.

– В Ки-Уэст я больше не поеду, – тут же отказался Амир.

– Точнее, в поход, – поправился Эван.

– В поход с палатками? – Оливер рассмеялся. – Ты не против, если мы раскошелимся на гостиницу?

– Представьте, что это прощание со школой. Природа, поход, пиво, разговоры у костра. Мы проведем время вместе перед неминуемым расставанием.

– С каких это пор ты стал сентиментальным? – удивился Амир.

– Вообще-то я и сам собирался предложить съездить куда-нибудь этим летом, – вмешался Ноах, – перед колледжем. Мой папа будет только рад. Они с друзьями тоже когда-то вот так отправились путешествовать, и папа до сих пор вспоминает об этом.

– Вот именно. К тому же, если честно, – добавил Эван, – путешествие пойдет мне на пользу. Я слишком долго проторчал в этих сраных больницах и рехабах. По-моему, нам всем не помешает выбраться в горы. Здоровый отдых, верно?

– Какие горы? – спросил я. – Ты же помнишь, что мы во Флориде?

Эван снисходительно улыбнулся:

– Забыл сказать: мы едем в Джорджию.

– В Джорджию? – удивился Амир. – Нет. Я не собираюсь четырнадцать часов ехать на машине.

– Окей, мы найдем что-нибудь поближе. Какая разница, куда ехать, – дипломатично предложил Ноах. – Поедем куда-нибудь недалеко. Кому нужны эти горы?

– Как кому, нам, – возразил Эван. – Дорога не проблема, я вас уверяю. Я уже купил билеты. Вам нужно только приехать в аэропорт.

Мы смущенно молчали, не зная, что ответить, наконец Ноах подошел к Эвану и обнял его, да так, что затрещали кости. Эван сперва оставался невозмутимым, но потом, к моему удивлению, улыбнулся, черты его смягчились. Оливер отпустил немного обидную шутку, чтобы разрядить напряжение, и Амир невольно рассмеялся. Я сидел на столе. Эван – Ноах так и не выпустил его из объятий – поймал мой взгляд и кивнул. Я кивнул в ответ.

* * *

Вечер перед отъездом я провел с Софией. Я собрал кое-какую закуску – ее любимые суши, молочные шоколадки, бутылку красного вина – и украдкой провел ее через задний двор Ноаха на поле для гольфа. Вечер стоял роскошный: ни ветерка, густо-черное небо в россыпях блеклых звезд.

– Вот оно. – София с пластмассовым стаканчиком в руке сидела, подтянув колени к подбородку, и смотрела в небо. – Как говорится, затишье перед бурей.

– О какой буре все говорят? – Я наелся, выпил вина, меня клонило в сон. – Ноах сказал, это чушь.

– Может, он и прав. Обещают первую категорию – если вообще что-то будет, – обычно такие бури оборачиваются тропическим возмущением[289]. Но, может, ты увидишь свой первый ураган! Какой восторг. Ты не можешь называться настоящим флоридцем, пока не прошел испытание ураганом.

– Да уж, жду не дождусь. – Я надорвал пакетик M&M, выудил несколько зеленых и протянул на ладони Софии. Она фыркнула, шлепнула меня по руке. Я зашвырнул конфеты в сторону ближайшего бункера[290]. – И когда она будет?

– Может, и никогда, до первого июня остались считаные дни. Боишься, буря помешает мальчикам отправиться в путешествие?

– Нет. – Я придвинулся ближе, почувствовал жар ее тела. – Мне не очень-то хочется ехать.

– Почему?

– Не хочу, и все.

– Так кто тебя заставляет?

Я взял бутылку, налил себе еще вина.

– Кто знает, когда нам с парнями еще удастся съездить куда-нибудь вместе. Может, и никогда.

Она уткнулась головой мне в шею, ее дыхание согревало мне грудь. Я боялся пошевелиться.

– Соф, – наконец произнес я, устав задерживать дыхание.

– Что?

– Что будет после… всего этого? – Из какой-то далекой лунки доносился стрекот. – С нами, я имею в виду?

Она запрокинула голову, уставилась в небо.

– Красиво, правда?

– Правда.

– Давай не будем сегодня об этом думать.

Было полнолуние.

– Просто из Принстона в Джульярд… можно доехать на автобусе, – продолжал я.

Она медленно легла на спину. Взяла меня за руку, притянула к себе.

– Пойдем вместе на выпускной?

София приподнялась на локтях, слабый лунный свет заливал половину ее лица.

– Вообще-то я должна идти с Эваном. Он пригласил меня в девятом классе, еще совсем мальчишкой. И подарил мне розу. Мы тогда впервые поцеловались.

– Ясно. – У меня горели щеки. – Ладно, понял.

Она наклонилась к моему лицу:

– Но я хочу пойти с тобой, Гамлет.

Я подался к ней, поцеловал. Мы упали на траву, переплетя руки и ноги, над нами сияли бледные огни. Говорят, Томас Харди по часу в день смотрел на одну и ту же картину в местном музее, чтобы запечатлеть в памяти все: цвет, пигментацию, текстуру. Это мгновение, сказал я себе, станет картиной, к которой я буду возвращаться, эту исключительную вспышку счастья и красоты я буду пересказывать сам себе день за днем до конца жизни, до мельчайших подробностей: текстуру ее губ, вкус ее рта, ее ванильный запах, ночь, тянущуюся вокруг нас.

* * *

Уезжали мы в утреннем тумане. Встретились у терминала “Дельты”, Эван раздал нам билеты в первый класс. Летели недолго, час с небольшим. По приземлении нас ждал нанятый Эваном водитель со всем необходимым туристическим снаряжением: большой палаткой, гидраторами, посудой, ракетницей, охлаждающим контейнером для еды и пива. Ехать до Хореба – живописных туристических троп в горах Блу-Ридж – было недалеко. Водитель наш подтвердил, что мы не зря выбрали Хореб: высота почти четыре тысячи футов, ручьи, всевозможная живность.

– Птицы, рыси, койоты, кабаны, олени, лисы, барибалы, – перечислил он, – все что угодно. Вы рыбачить любите? Там множество видов рыбы, попадаются отличные экземпляры.

– Не особо, – ответил Оливер. – Я не охотник, уж скорее собиратель.

– Ну и ладно. Обязательно дойдите до вершины. Какой оттуда открывается вид! Там раньше охотились некоторые племена. Ирокезы. Кажется, еще шони. На тропе есть памятная табличка. Священная земля.

У входа на тропу, где мы наносили на карту маршрут, была деревянная хижина – приют. Парнишка за стойкой был наш ровесник, если не младше.

– Если вам что-то понадобится, – сказал он по-южному протяжно, – кричите.

Амир нахмурился:

– Полагаете, нам может что-то понадобиться?

– Я пошутил, – ответил парнишка. – Вас все равно никто не услышит.

– Прекрасно, – ответил Амир, – а что там насчет бури?

Я выглянул в окно: яркое ясное небо.

Парнишка сплюнул табачную слюну в бутылку из-под воды.

– Вам кажется, что надвигается буря?

– Нет, – сказал Амир, – но я…

– Первый раз?

– В поход? – уточнил Амир. – Если честно, то да.

– Ничего с вами не случится, салаги, – отмахнулся парнишка.

Я не ожидал, что получу такое удовольствие от похода: в грозной чаще ни ветерка, воздух напоен свежестью, наполнен журчанием ручьев и щебетом птиц. Лагерь мы решили разбить на вершине. Эван хотел видеть звезды.

Мы несколько раз останавливались – поесть, искупаться в ручье, дать отдых ноге Эвана. Он сильно хромал и, невзирая на трость, а также невзирая на его возражения, на слишком крутых уклонах ему требовалась наша помощь.

– Может, не стоит идти на вершину? – спросил Ноах после того, как мы силой усадили Эвана отдохнуть на валуне. – Давай выберем путь попроще.

Эван проглотил голубую пилюлю, поморщился, встал:

– Еще чего.

К вершине мы все измучились, выбились из сил и смертельно проголодались. Выбрали укромное местечко на поляне и принялись ставить палатку. Парни покурили – только я воздержался, совсем как в прежние дни, отошел в сторону и прочел маарив, – а потом мы лениво сидели и наблюдали, как небо из голубого становится оловянным и густо-лиловым. Поднимался ветер.

– Может, она все-таки будет. – Оливер посмотрел на небо. – Буря.

Эван сходил в палатку, принес еду. Мы жарили хот-доги, закусывали протеиновыми батончиками, жевали маршмеллоу и изысканные десерты, которые Синтия передала с Ноахом.

– Ну как ты, Эв? – Ноах протянул ему кексы с глазурью, Амир делал смор. – Горный воздух творит чудеса?

– Моя культя просто отваливается, – признался Эван. – А в остальном – да. То, что мне было нужно.

Амир насадил маршмеллоу на палку.

– Кто бы мог подумать, что ты завзятый походник?

Меня вдруг охватило умиротворение – от отсутствия красок над нами, от ощущения порядка и покоя, исходящего от пустых полей, древних деревьев, звездных небес, истекающих кровью на мир вокруг нас.

– Наверное, дело в горах, – предположил Эван.

Оливер засунул в рот целый кекс: ни астрономия, ни собственная чумазая физиономия его нисколько не волновали.

– Вам не странно их жрать у костра? Жителям леса такие вкусности вроде как не положены.

Я взял второй кекс:

– Не-а, кексы прекрасные.

Амир махнул кексом Ноаху:

– Мои комплименты повару.

– Я тут ни при чем, – ответил Ноах.

– Тебе в жизни не приходилось готовить, – сказал Амир. – Я имел в виду твою мать, вот кто настоящая рок-звезда.

– Во-первых, я делаю отличные пицца-бейглы, и все это знают, – возразил Ноах. – А во-вторых, кексы пекла не мама. Она делает другие.

– Точно, – согласился Оливер, – она печет с шоколадной крошкой. Объедение, круче травы, честное слово.

Свет понемногу таял. Сгущались сумерки. Эван подбросил ветку в костер.

– Давайте рассказывать истории, – предложил Оливер.

Амир посмотрел на меня:

– Расскажи нам историю о привидениях Старого Света.

– Я знаю только о демонах и диббуках времен Гемары, – ответил я.

– Типа той, в которой насыпали зерно на пол у кровати, – сказал Амир, – а наутро увидели отпечатки куриных лап и поняли, что приходили демоны? Жуть. Спорим, Эв в это верит?

Эван так пристально смотрел на огонь, что заразил меня тревогой. Он медленно провел веткой над костром.

Амир кашлянул:

– Мистер Старк?

– Что?

– Я спрашивал, верите ли вы в демонов.

Эван слегка улыбнулся, не поворачиваясь к Амиру:

– С чего бы?

– Ари, расскажи нам о диббуках, – попросил Оливер. – Напугай меня до полусмерти.

Я поднялся – для пущего эффекта. Как в детстве, зажал в кулаке нити цицит.

– В первом классе ребе на эрев-шаббат рассказал нам эту историю. Я потом неделю не спал.

– Замечательно, – сказал Ноах. – Поделись же с нами.

– Окей. Давным-давно в Хелме[291] жила молодая пара.

Оливер вздохнул:

– Вот вечно этот Хелм. Хелмским евреям не сидится спокойно.

– И однажды в моцей-шаббат[292], – продолжал я, – сразу после полуночи жена в сильную грозу вышла на двор вылить ведро. Вернулась в дом – давится, бьется в судорогах. Муж спрашивает, что стряслось, она открывает рот, но не может сказать ни слова. Послали за доктором, он ничего не понял. Ни он, ни другие врачи не сумели определить, что с нею. И тогда пошли к раву.

– Обожаю ходить к раву, – вставил Оливер, отщипывая кусочки от кекса. – Всегда так делаю, если у меня запор.

Амир запустил маршмеллоу ему в лицо:

– Помолчи в кои-то веки, дай человеку закончить.

Я откашлялся.

– Рав ее осмотрел, заглянул в Гемару и что-то прошептал женщине на ухо. И неожиданно ему ответил незнакомый низкий голос, но губы женщины не шевелились, а вот живот начал распухать, становился все больше и больше. Рав потребовал, чтобы диббук сказал, кто он такой, и диббук послушался – ответил, что он бывший ешиботник и сбился с дереха[293]. Как-то вечером перепил, упал с лошади и умер мгновенно, без покаяния – вот что сказал диббук раву. И рав пообещал, что будет изучать Тору в память о диббуке, соберет миньян, прочитает кадиш; после этого женщина рухнула на пол и забилась в корчах, а голос прогремел “Шма”. Из левого мизинца женщины вырвалась вспышка, оконное стекло в комнате разлетелось вдребезги, и наступила тишина. Диббук ушел.

– М-да, – Оливер погладил свой левый мизинец, – я ожидал… большего.

Амир рассмеялся:

– Неужели ты в это поверил?

– Мне было всего шесть лет, – пояснил я. – К тому же наш ребе никогда не врал.

Ноах взял крекеры, шоколадка, зажатая между ними, капала ему на запястье.

– Не понимаю, в чем смысл таких историй. Чему они учат?

Эван крутил маршмеллоу над костром.

– Что в мире существует таинственная сила, – пояснил он.

Я пожал плечами:

– Или чуть более приземленно: учите Тору, не шляйтесь где попало, тогда и в диббука не превратитесь.

– Ну а ты, Эв, – сказал Ноах, – расскажи нам о рехабе. Какую-нибудь… жесть.

– Да не было там никакой жести, – ответил Эван. – Я все время читал.

– То, что ты там читал, наверное, само по себе жесть, – проговорил Амир.

– Ага, – согласился Оливер. – У тебя такие длинные книги.

– Я не это имел в виду. – Амир закатил глаза. – Нет, правда, неужели ничего не было? И у тебя закончились эти странные библейские байки?

– Извини, – ответил Эван. – Ничем не могу помочь.

– Вау, – сказал Амир, – я смотрю, рехаб и правда убивает каббалистические порывы.

Эван взял очередной кекс.

– Все, кроме одного.

Далекие деревья дышали ветром. Я поднял глаза, готовясь увидеть звезды. Позавчера вечером я погуглил основы. Сириус влево и чуть вниз от Ориона. Направо и еще вниз, примерно на три кулака, будет Канопус.

– Какого же? – спросил я.

– Попытки левитировать? – уточнил Амир. – Или, может, остановить солнце?

Эван подался к костру:

– Слышали про поиск видений?

Я недоуменно уставился на него:

– Как в ритуалах индейцев?

– Да.

Во взгляде Амира мелькнула тревога.

– И что с ними?

– Вам лучше не знать, – ответил Эван. – Вы скажете, что я сумасшедший.

Ноах из последних сил выдавил намек на ободряющую улыбку.

– Мы уже это говорили.

– В общем, – произнес Эван, – я почти уверен, что собрал достаточно эмпирических и теоретических сведений, которые подтверждают действенность таких ритуалов.

Амир фыркнул:

– Шутишь.

– Тут нет ничего необычного, – продолжал Эван. – В большинстве культур считается, что порой полезно ненадолго терять себя. Да и мы сами это делаем, разве нет? На Йом-Кипур мы постимся, не моемся, ходим в белом. Зачем? Чтобы покинуть тело, притвориться кем-то другим. На Пурим пьем и наряжаемся с той же целью. Платон называет это божественной исступленностью, Еврипид – дионисийскими мистериями, в исламе это называется суфизмом, в индуизме – авадхутой, в шаманизме – трансом. Но суть-то одна и та же.

– Да зачем нам терять себя? – Амир потрогал расплавившееся маршмеллоу, к пальцам его прилипли белые нити.

– Чтобы узреть Бога, для чего же еще, – ответил Эван.

– Ой, все, – сказал Амир, – только не надо опять этой чепухи, окей? Без нее было лучше.

В моей груди вдруг шевельнулся слепой страх.

– Зачем ты притащил нас сюда?

– Иден, ты же знаешь, один я не могу это сделать, – не моргнув, произнес Эван; он явно ни о чем не жалел.

– Не можешь сделать что? – Эван не ответил, и Амир впился в меня взглядом: – О чем он, Ари?

Я таращился на огонь.

– Он нас не извиняться сюда привез, – пояснил я. – Это ловушка. Очередной эксперимент.

– Окей, стоп, – вмешался Ноах, заметив, что Амир вот-вот взорвется. – Давайте… давайте успокоимся, ладно? Да и какая разница, зачем он привез нас сюда. – Ноах улыбнулся, откинул назад длинную прядь. – Он купил нам билеты в первый класс, мы прилетели в горы. Если этому чудику взбрело изображать духовный ритуал, почему бы и нет? Подыграйте ему. Нам-то какая разница?

Я смотрел, как Эван доедает очередной кекс, жевал он почти что с хирургической тщательностью.

– Кстати, откуда эти кексы? – спросил я.

Ноах опешил:

– При чем тут?..

– Хватит о кексах! – отрезал Амир. – Тем более что они не очень-то вкусные.

– Я серьезно, – стоял на своем я. – Кто их привез?

Ответа не последовало.

– Он… он одурманил нас, – тихо пробормотал я, обращаясь в основном к себе, и меня вдруг затошнило. – Он хочет попытаться…

– Иден, – угрожающе произнес Эван, – не доводи людей до истерики.

Амир бросил свой кекс на землю.

– Кто-нибудь объяснит мне, о чем он?

Оливер подобрал кекс, оторвал испачканную часть, жадно откусил кусок.

– Так эти пупсики с наркотой?

– А, ясно, – Ноах с облегчением улыбнулся, посмотрел на Эвана, – ты добавил туда травы? Подло, согласен, но, в общем, дурацкая шутка. От них же не будет вреда?

– Это ведь не трава? – уточнил я.

Амир счищал с ладоней маршмеллоу.

– Что ты сказал?

Эван кашлянул.

– Если делать как полагается, лучше всего сбросить личину помогает искусственный катализатор.

Вот теперь Ноах вытянулся во весь рост, ковырнул землю кроссовком:

– Эван?

Эван смотрел на проблески заката.

– Предлагаю сохранять спокойствие и думать о хорошем.

– А знаешь что? – Амир закатал рукава. – Дам-ка я тебе еще разок по морде.

Ноах взял его за плечо:

– Никто никому не даст по морде. Договорились? Но ты, Эв, выложишь нам все начистоту. Давай… давай все культурно обсудим.

Эван с сожалением улыбнулся:

– А ведь так хорошо сидели.

– Эв, – произнес Ноах, – я серьезно. Мы, конечно, твои друзья, но хватит нам голову морочить.

Эван даже не потрудился встать.

– Кексы были с кислотой.

Амир схватился за голову:

– Какой же ты все-таки… пожалуйста, скажи, что ты врешь. Пожалуйста, скажи, что это дурной сон, или…

– Если бы я сказал вам правду, – буднично произнес Эван, словно объяснял самую разумную вещь в мире, – вы сюда не поехали бы.

Оливер пожал плечами:

– Я поехал бы.

– Я понимаю, вы злитесь, – спокойно продолжал Эван, – но, боюсь, иначе было нельзя.

– Иначе было нельзя? – Амир двинулся на Эвана, Ноах схватил его за руку и играючи остановил.

– И когда она подействует? – Голос мой прозвучал странно. Неужели у меня всегда такой голос?

Эван помассировал ногу.

– Кто знает. Может, через пятнадцать минут. Или через час. Или через три часа. Наверняка не скажу.

– Окей, значит, мы сделаем вот что, – Амир огладил бороду, – мы вызовем рвоту. Прямо сейчас, пока не поздно. Все вместе. На счет три.

– Поздно. – Эван взглянул на часы. – Но не стесняйся, пробуй.

– Считайте меня сумасшедшим, но я не вижу в этом ничего страшного, – сказал Оливер. – Я давно собирался попробовать ЛСД. – И он демонстративно съел последний кекс.

– Это тебе не шуточки, Оливер, – сказал Амир. – Это… это противозаконно!

Оливер фыркнул:

– С каких это пор тебя заботит, что законно, что нет?

Амир рыгнул, сплюнул, пнул землю.

– Потому что нельзя просто взять и подсунуть людям кислоту! Вдруг что-то случится? Мы же в глуши, черт бы тебя подрал.

Ноах сел, задумчиво пошевелил пальцами.

– Господи, – тихо произнес он. – Бля.

Последовало долгое молчание, во время которого я почувствовал, как в наш круг просочился липкий ужас. Я оглядел лица четверых парней, сидящих рядом. Год назад я не знал об их существовании.

– Тебе разве не интересно? – спросил Эван Амира. – Разве ты не хочешь узнать, прав ли я?

Я машинально коснулся зажившей руки.

– Прав ли ты? – переспросил Амир. – В чем? Что нам следовало прислушаться к Ари и понять, что у тебя крыша поехала? Что зря тебя выпустили из рехаба?

– Во всем. Послушайте. Я предлагаю вам шанс хоть ненадолго позабыть об этом мире и обрести бесконечно большее. – Эван повернулся к Амиру: – Что тебе терять? Ты пойдешь в МТИ. Ты всю жизнь делал все, чтобы мать была тобою довольна, чтобы дед тобою гордился, чтобы отец пожалел, что ушел. Все у тебя складывается отлично, а совсем скоро ты будешь вкалывать как проклятый лет десять подряд, и конца-края этому не видать. Разве тебе не хочется хоть раз в жизни, вот сейчас, сделать что-то, что способно тебя напугать? – Он обратился к Ноаху: – Ноах Харрис, восходящая звезда спорта из Зайон-Хиллса. Дисциплина, самоограничение, усердие на протяжении – скольких лет? пятнадцати? – и все это, чтобы заработать стипендию, потому что твой отец еще до твоего рождения решил, что ты обязан ее заслужить? Тебе не надоело? А ты, Иден, вечно борешься с собой, никак не решишься обнаружить, кто ты на самом деле, притом что тебе хочется этого так же сильно, как мне? Мы всю жизнь в этих… этих клетках. Разве мы не хотим освободиться хоть разок, хоть на несколько часов, в самом конце детства? Разве вы не хотите увлечься чем-то неизмеримо большим?

Оливер слизнул с пальца остатки глазури.

– А я что, хуже всех? Меня можно не уговаривать?

– Так вот от чего ты бежишь? – Амир помахал палкой с маршмеллоу. – От ответственности? От всей этой херни, от всего хорошего и плохого, с чем нам приходится иметь дело? Да ты просто… слабак, Эван. Ты обозлился и запутался. Тебе невмоготу жить, но знаешь что? Мы вот справляемся. Тебе кажется, будто ты живешь… не знаю даже… в уникальном нравственном мире боли и мудрости, невидимом для остальных, а на самом деле ты просто унылый сломленный неудачник.

Оказалось, моя рука дрожит, хотя паника, которую я ощущал, почти не давала о себе знать, словно мое тело не сразу осознало, что происходящее вокруг меня реально.

– Эв, – твердо произнес Ноах, – все мы уже увлечены чем-то большим, даже если ты этого не понимаешь. И этого счастья, ценности, называй как хочешь, не добиться, удолбавшись до одури.

– Дело вовсе не в этом, – возразил Эван. – А в тейя мания.

Амир швырнул в него палкой, но промахнулся. Палка упала у ног Эвана.

– Что ты сказал?

– Божественное безумие, – пояснил Эван. – Вот чего я хочу.

– А мы не хотим, – ответил Амир. – Так что иди в жопу.

Эван печально улыбнулся:

– Оно все равно наступит.

* * *

Начался и закончился легкий дождь. Мы почти не разговаривали. Чтобы убить время, отправились прогуляться по тропе – мимо цветущего кизила, чахлых дубков, в легендарной голубой дымке здешних гор – и в конце концов вышли к ущелью.

– По-моему, под кислотой здесь находиться просто опасно, – заметил Амир, оглядев скалы внизу.

Ноах посмотрел на крутой обрыв и вздрогнул.

– Давайте вернемся в лагерь.

Из кустов донеслось шуршание.

– Оно уже действует?

– Еще нет, – ответил Эван.

– Как мы узнаем? – спросил я.

– Узнаешь, – заверил он.

Шум усилился, теперь он походил на гортанный рев.

– Окей, кто-нибудь еще это слышит? – спросил Амир. – Или у меня глюки?

– Не-а, – сказал Ноах. – Я тоже слышал.

Эван поковылял к кустам.

– Осторожно, – предостерег Амир. – Водитель говорил, тут водятся рыси.

– Медведи, – поправил Ноах.

– Какая разница, – сказал Амир. – Все равно дикие звери.

– Нет, – крикнул из кустов Эван, – это всего лишь козел.

– Козел?

– Помогите, что ли. – Никто не шелохнулся, Эван схватил козла и, прихрамывая, выбрался из кустов. Оказалось, что это не козел, а козленок. Белый, с едва проклюнувшимися миниатюрными рожками.

У меня чесались ладони, язык прилип к нёбу. Я покрутил головой, пытаясь избавиться от этого ощущения.

– Что ты делаешь?

– Это знак, – сказал Эван.

Ноах лихорадочно заморгал:

– Какой?

– У коэн гадоль существовала традиция: перед Йом-Кипуром…

– Иисусе, – перебил Амир, – хватит.

– Одного Богу, второго Азазелу, – закончил Эван.

– И где второй? – поинтересовался Ноах.

Эван указал на себя. Козленок блеял, вырывался.

– Дайте монетку.

Во лбу моем нарастали полуоформившиеся волны боли.

– Что ты несешь?

– Орел – прыгаю я, – сказал Эван. – Решка – наш приятель.

– Ты бросишься в пропасть? – спросил Амир.

– Одному из нас придется это сделать. – Эван указал на небо: – Решать Ему.

– Мерзко даже шутить о таком. – Амир невольно заломил руки. – У тебя точно не все дома.

– Все вопросы к коэн гадоль, не ко мне, – возразил Эван. – Иден, дай монетку.

Я послушно полез в карман за монеткой, чувствуя, как меня постепенно уносит прочь от самого себя.

– На.

– Отлично. Бросай. У меня руки заняты.

Я обливался потом. Закатный свет жег глаза. Я подбросил монетку над головой. Она упала в нескольких ярдах за нами.

– Хороший бросок, – сказал Ноах.

Амир подобрал монетку:

– Решка. Тебе повезло. Ты спасен.

Эван шевелил губами, но не произнес ни слова.

Ноах коснулся его груди:

– Ты разговариваешь сам с собой?

Эван крепче сжал козленка.

– Я… не знаю.

Амир указал нам за спины:

– А с ним-то что? – Оливер, белый как полотно, кружил возле кустов. – Он уже битый час молчит.

Ноах опасливо приблизился к нему:

– Что с тобой?

Нет ответа. Оливер по-прежнему описывал круги.

– Кажется, действует, – вновь объявил я.

– Хватит повторять одно и то же, – сказал Эван.

Амир недоверчиво уставился на свои ладони, словно обнаружил на них новые отростки.

– Ты правда так думаешь? Ну, не знаю.

В глазах моих плясали лучи света.

– Да.

– Что-то мне это не нравится, – тоненько произнес Ноах.

– Эван, – сказал вдруг Амир. Мы и забыли, что Эван держит козленка, тот отчаянно мотал головой, пытаясь ткнуть пленителя рогами. – Отпусти его. Правда.

Эван недоуменно моргнул:

– Извини.

Предательский треск наверху. Дождь, как по заказу.

– Дерьмо! – завопил Амир, вдруг перепугавшись. – Гребаное дерьмо!

– Идем отсюда. – Ноах неестественно переводил взгляд слева направо, справа налево, на его золотистых волосах сверкали капли. – Нам надо… э-э-э… спуститься по… по тропе к палатке. Пока дождь не разошелся. – Он приобнял Оливера за плечи, пытаясь сбить его с орбиты.

– Эван! – Амир дернул Эвана за футболку; дождь припустил. – Идем отсюда скорее!

Эван дрожал. Козленок блеял, неистово бился, едва не вырвался, но Эван наклонился и обхватил его крепче.

– Но… я должен это сделать. Чтобы войти, мы должны заплатить дань.

– Что ты несешь…

Эван швырнул козленка в ущелье. Бесконечное падение, крик козленка, облачко гравия. Дрожа, я приблизился к обрыву, силился разглядеть останки, но дождь обратился в лед, ночь всей своей тяжестью пала мне на хребет, крики Амира превратились во что-то далекое, нечеловеческое. Я пошатнулся, в глазах потемнело, Ноах схватил меня, и я не упал. А потом вновь явились горы, пульсируя яркими красками: фиолетово-синий, искры киновари, вспышки лазури. Мир поменял очертания, растаял в скользящих лучах, звонкий грохот разрывал мои барабанные перепонки, дни удлинялись, рушились, жизнь со скрипом катила без нас.

* * *

Рабби Глик любил повторять: Тора раскрывается тематически, не хронологически. Так проще передать то, что было дальше. События той ночи разворачивались нелинейно, логически, в четких отрезках времени. И снятся они – часто, и я всегда просыпаюсь в поту – именно в той последовательности, в какой я их переживал, в обрывках воспоминаний: запах костра, нескончаемый дождь, кровь во рту, треск дров. А потом я пробуждаюсь, сменив один кошмар на другой.

Вихрь прекратился, и я очутился в месте из чистого мрамора.

– Где я? – крикнул я, и вокруг зазвенело эхо. Насколько хватало глаз тянулся мраморный пол, диагональный узор из блестящих черных и белых плит, вдаль уходил ряд деревянных столов, как в читальном зале, расставленных на одинаковом расстоянии друг от друга. Ни стен, ни потолка.

Эван вышел из тени – постаревший, растрепанный, в лохмотьях. На голове венок из листьев. Руки в выцветших красных брызгах.

– Мы здесь.

Ослепительный свет. Блестки перед глазами. Я поспешно заморгал. Они не исчезли.

– Где – здесь?

– В центре земли. – Эван стремительно ушел вперед и скрылся из виду.

Я обернулся, высматривая остальных. Великолепный Ноах в пурпурной мантии вытянулся во весь рост, волосы – намного длиннее, чем были, – завязаны в узел. Озаренный белым светом Амир – борода гуще прежнего – сидел на полу, подперев щеки руками.

– А Оливер? – спросил я.

Ноах указал мне за спину. Оливер – залитый радужным светом, в треснувших пополам очках, волосы, обычно уложенные гелем, растрепаны – гляделся в серебряное зеркало высотой десять футов, покрытое пылью, в узорчатой раме. По верхнему краю рамы чернела резная надпись: “ПРИВЕДИ СЕБЯ В ПОРЯДОК В ПРИХОЖЕЙ, ЧТОБЫ СМОГ ТЫ ВОЙТИ В ЗАЛ”[294]. С нижнего края виднелся странный сапфировый символ – над закорючкой обыкновенной запятой висела другая, перевернутая в обратную сторону. Я догадался, что это буквы иврита – два йуда, один лицевой стороной кверху, другой вверх тормашками, или алеф, у которого стерли основание, лишив его верх и низ материальной оболочки.

Я взял Оливера за плечо. Он не шелохнулся.

– Оливер?

Я посмотрел в зеркало. Там ничего не отражалось, но Оливер вглядывался в него.

– Он тебе не ответит, – сказал Амир. – Он молчит уже несколько часов.

– Часов? – Из-за красочного калейдоскопа трудно было сосредоточиться. В груди пекло. – Мы тут несколько часов?

– Скорее, дней, – подал голос Ноах. – У меня такое ощущение, что я здесь уже несколько дней.

Жжение переместилось к горлу, иссушило слова во рту.

– Воды, – попросил я, борясь с приступом кашля, – здесь есть вода?

Рядом со мной материализовался Эван.

– Не проси здесь воды, – произнес он. – Иди за мной. Нужно поторапливаться, пока можно.

Мы брели под ливнем, молнии раскалывали густо-черное небо, вдалеке маячила башня, краем глаза я видел зверей, они двигались парами. Я был Сципионом[295], я заплутал среди сфер, я взирал на Карфаген с вышины, величественная вселенная полнилась звездами. Мы шли бесконечно, мы боролись с ветром, время растягивалось вокруг нас. Эван, опираясь на посох, то и дело оступаясь, вел нас по лесу; наконец мы вышли на поляну. Вход в пещеру окружали деревья. Эван повернулся к нам:

– Сюда.

Ноах вытянул шею, заглянул внутрь.

– Нам нельзя туда. Там нет света.

– Там, куда мы идем, свет не нужен, – возразил Эван.

– И куда же? – спросил Амир. – Что там, внутри?

Нет ответа. Эван устремился в темноту.

Мы помедлили, задержались под дождем. Но выбора у нас не было. Мы кивнули друг другу и направились следом.

Мы вошли в сад. Там тянулись аккуратные ряды деревьев. Вокруг раскинулись бесконечные пышные поля, всюду виднелась сочная зелень. На ветках висели крупные плоды, белые цветы распускались прямо перед нами. Сбоку был пруд, на берегу его высился валун с ровным отверстием посередине, из отверстия в пруд сочилась вода. В центре сада росло чуть увядшее древо, Эван остановился перед ним. Ноах медленно шел по цветам, любовался красочными полосками. Амир преклонил колени у ручья, уставился на воду; легкая дымка застилала даль. Я осознал, что дождь закончился, что я снова сухой, что меня затопило густое тепло и облегчило мою жажду. В голове мелькали давние воспоминания: я учусь ездить на велосипеде, впервые накладываю тфилин, пятый мой день рождения, папа надписывает мою первую Гемару, я просматриваю письмо о том, что меня приняли в Принстон, читаю с мамой “Оживленную улочку плюшевого мишки”[296], целую Софию в ту ночь на пляже. Я пошатнулся, как пьяный, точно вернулся домой из долгого трудного путешествия.

– Амир хорошо придумал. – Эван оторвался от дерева, кору которого гладил. – Надо будет залезть в воду.

– Эван, – сказал я, – Оливер пропал.

Эван не двинулся с места.

Ноах поспешно вернулся к нам.

– Разве Оливер не вошел сюда?

– Надо его найти, – сказал я. – Нельзя же бросить его… там.

Ноах нахмурился, оглядел свою пурпурную мантию.

– Там – это где?

– Не знаю. – Я ненадолго задумался. – У зеркала? Под дождем?

– Дождь кончился, – невозмутимо вмешался Амир, он по-прежнему не отрываясь гляделся в воду, едва не касаясь ее носом.

– Он кончился здесь, – сокрушенно сказал я, поворачиваясь на месте, – но не там.

– То есть вы это видите? – К нам подошел Эван. – Вы всё это видите?

– Я поищу его, – слабо, словно силясь стряхнуть забытье, произнес Ноах. – Я пойду туда.

– Нет, – возразил Эван. – У него все отлично. Ему нужно побыть одному.

– О чем ты? – спросил я. – А вдруг он…

Эван покачал головой:

– Нас всех накрыло по-разному. Оставь его в покое. Главное, чтобы мы четверо держались вместе. Поверьте мне.

Смех сорвался с моих губ – смех, какого я раньше не слышал.

– Поверить тебе?

– У него все в порядке, честное слово, – настаивал Эван. – Но поклянитесь, что не уйдете из сада. Это опасно.

Ноах прищурился:

– Почему опасно?

– Если вы сейчас уйдете, уже не вернетесь.

– Окей, – согласился Ноах. – Тогда я клянусь.

Я подошел к кромке воды. Я видел свое отражение. Мне показалось, что я красив, но словно бы старше на несколько лет. Щетина, глаза темные, уставшие. Короткая стрижка, лицо осунулось. Чем дольше я вглядывался в себя, тем больше походил на отца, только моложе.

– Амир, что с тобой?

– Все в порядке. – Амир оторвал взгляд от воды, протянул мне руку, я помог ему встать.

– Амир. Иден. Вы должны поклясться, что не вернетесь туда, – сказал Эван.

– Хватит уже, – ответил Амир. – Клянусь.

– Иден?

Я смотрел на Эвана, разглядывал его шрам – и понимал, что связь с прежней жизнью вот-вот оборвется. Молчаливый мальчик, ютящийся на заднем ряду на шиурах рава Глика в Бруклине, размышлявший о том, как бы половчее убежать от прекрасных вещей, которых не понимает, исчез.

– Клянусь, – произнес я.

– Хорошо, – ответил Эван. – А теперь нам нужно выкупаться. – Он аккуратно разделся, прошел мимо нас, окунулся в пруд. “Посмотрите на Нахшона, – подумал я. – Он первым вошел в Красное море”. Мы последовали за ним – обнажились и вошли в воду.

Амир, голый, с круглыми от испуга глазами, застыл на краю.

– Я не пойду. Я… не могу.

Эван вернулся к берегу:

– Придется, если хочешь увидеть.

Впервые на моей памяти Амир смотрел на Эвана не с вызовом, не с раздражением или презрением, а со страхом.

– Увидеть что?

Эван оттолкнулся от берега.

– Ты знаешь ответ.

Амир тут же вошел в воду.

– Задержите дыхание на тридцать секунд, – велел Эван. – А потом встретимся у дерева.

Конечности мои мгновенно онемели от ледяной воды. Я открыл глаза под водой. Эван смотрел на меня в упор.

Мы вышли на берег, и оказалось, что мы сухие, хотя мы даже не успели одеться. На мои щеки вернулся румянец. К пальцам вернулась чувствительность.

– Вряд ли вы голодны. – Эван сорвал с дерева гранат – маленький, с небольшой короной, густо-багровый – и протянул мне. – Один укус, – сказал он. – Всего один.

Я откусил кусок, передал гранат Ноаху. Терпкий, кислый, взрыв сока. Я выплюнул зернышки, вытер губы тыльной стороной кисти. Гранат перешел от Ноаха к Амиру и обратно к Эвану, тот откусил в последний раз, по подбородку его потекла красная струйка.

Вдруг все вокруг зашевелилось. Сверху донесся шепот. Цветы закачались, ветки под моими ногами захрустели в унисон. Над водой навис сумрачный силуэт.

Амир отступил на несколько шагов:

– Что за чертовщина?

Сумрачный силуэт затрепетал. У меня было отчетливое ощущение, что сумрак дышит, что он все время был здесь, ждал терпеливо, пока зеркало разлетится на осколки, трава пожухнет, цветы увянут, пока истекут сроки жизни, кончатся империи, разрушатся семьи, растают мечты, созданные человеком. “Если Иешайяху прав, – подумал я, – и Бог создал не пустоту, а обитаемый мир, как же тогда освятить скорбь человеческой жизни?” Сумрак зашевелился, спокойно двинулся к нам. Кто-то взял меня за плечо. Эван оттолкнул меня в сторону, вышел вперед, предстал перед бесформенной пустотой.

– Эван, – выкрикнул Ноах за моей спиной, – уйди оттуда.

Послышался рев воды, смерть переплелась с жизнью. Сумрак приближался все быстрей.

– Эван!

В последний миг перед тем, как сумрак достиг его, Эван встряхнулся, повернулся к нам и попытался убежать. Мы с Ноахом и Амиром припустили со всех ног. Мы обогнали Эвана всего лишь на несколько ярдов – Ноах впереди, мы с Амиром следом, – но Эван с покалеченной ногой безнадежно отстал. Я услышал его вопль, обернулся, увидел, что сумрак нагоняет его, оступился и рухнул ничком. Попытался подняться на четвереньки, сумрак приближался, вот он почти надо мною, и тут я нащупал ракетницу, она выкатилась из упавшего Эванова рюкзака. Я схватил ее и выпалил в опускающийся сумрак.

Вспышка взмыла вверх, ярко-оранжевой кометой пронзила бесконечное пространство – урок нарушенной относительности, – но вскоре выдохлась и по дуге полетела вниз. Спустилась из росистого утра в призрачный вечер, обрушилась взрывом красок, осыпала нас дождем неоново-электрических желтых и красных искр.

Ко мне подбежал Амир:

– Что случилось?

Ноах помчался вперед, схватил Эвана, тот полз на четвереньках, хватал ртом воздух.

– Что…

С небес спустилось облако пламени, в нем стоял расплывчатый силуэт. Сперва он напомнил мне Витрувианского человека, только с крыльями, но потом я разглядел четыре лика: спереди человек, справа лев, слева бык, сзади орел. Силуэт становился выше, больше, еще больше, наполнял собой атмосферу, описывал круги. У меня замерло сердце: теперь лица были человечьи. Одно мое, второе Эвана, третье Ноаха, четвертое Амира. Лица эти мигали, плакали в унисон. Из середины облака вырвалась молния, следом вихрь.

– Дуй! – Эван стоял на коленях, шрам его алел. – Вы, хляби и смерчи морские, лейте[297], вашу мать!

Груды обрывочных изображений. Чей-то труп, какой-то лев и осел. Псы пожирают псов. Я за руку с матерью иду по развалинам Иерусалима. Закаты, рощи, океаны, летние солнцестояния, оливковые деревья. Тельцы, закланные на алтаре. Лисы бегут, горят их хвосты. Огонь окружает наш город, каждое дерево, каждый дом, каждый холм. Вода в кровь, град в огонь. Красные дверные рамы, великий злодей, плач матерей. Гора над нами: мы одолеем, мы одолеем. Множество лестниц. Вверх-вниз. Край засухи. Прекрасная тень смерти. Каин убивает Авеля, Иосиф взывает из ямы. Годы плавятся: мои родители хоронят своих родителей, я хороню моих родителей, меня хоронят какие-то незнакомцы. Года, десятилетия, столетия, эры. Наша четверка держится за руки, сливается воедино, объединенное всезнание, возвышенное видение, божественный образ.

Я сидел в пустынном величественном зале. Все белое, чистое, блестящее. Потолок простирался насколько хватало глаз, точно футуристический амфитеатр. Я был один, в черном смокинге, в центре ряда, вокруг меня – тысячи незанятых мест. Впереди сцена с белым занавесом. На правой стене картина в раме: охваченный бурею замок пьяно клонится в море. Темные оттенки, вихрь света, облака в серых пятнах, зубчатые утесы, корабль вдали.

– Билет, пожалуйста. – Тоненький голосок в левом ухе. Сбоку терпеливо дожидался малыш в кондукторской фуражке, тянул ко мне руку. На табличке написано: “Даниэль”.

– Что?

– Ваш билет, будьте добры. – Малыш достал карманные часики, выругался неслышно, спрятал часы в карман пиджака. – Время поджимает.

Я достал из нагрудного кармана белый билет. “РЯД 7, МЕСТО 25”. Внизу – фраза на греческом. Я протянул малышу билет, он пробил его, вернул мне.

– Держите его при себе, – посоветовал он. – Ни в коем случае не теряйте.

– Что там написано?

– Пардон?

– По-гречески, – пояснил я. – Я не могу прочесть.

– Обычно о таком не спрашивают.

– Вы не можете мне сказать?

Он замялся.

– “И я от горя человечней стал”[298].

– Так и знал, что найду тебя здесь, – произнес знакомый голос за спиной.

Мы с мальчиком обернулись к дверям. По проходу шел Эван, венок из листьев он сменил на белый смокинг. Хромота его прошла, шрам исчез. Я не понял, к кому он обращается, к мальчику или ко мне.

Мальчик потупился:

– Вам здесь не место. (Эван все равно уселся справа от меня.) У вас нет билета.

– Есть, конечно. – Эван достал билет из нагрудного кармана. – Только, кажется, не сюда.

– То есть ты не останешься? – спросил я Эвана.

Он покачал головой:

– Увы, нет. Мне нужно посетить другой показ.

– Вам нельзя здесь оставаться, правда, – настаивал мальчик. – Мы обязаны начать как можно скорее.

– Я на минутку, – ответил Эван.

– Откуда ты его знаешь? – спросил я. – Даниэля?

– Я его и не знаю. Толком не знаю. – Внимание Эвана привлекла картина на стене. Он указал на нее, рассмеялся негромко: – Ты мог выбрать что угодно, а выбрал именно это?

– Я ничего не выбирал, – возразил я. – Я даже не знаю, что это.

– “Пилский замок во время шторма”, – снова вмешался мальчик. – Бомонт.

– По-моему, тебе подходит, – заметил Эван.

Свет начал гаснуть.

– Думаю, это знак мне. – Эван встал. – Удачи, Иден. – Он взял мальчика за руку и повел к выходу. Занавес поднялся. На сцену спустился длинный тонкий экран.

– Господь, свершив небесный суд, не по делам воздаст[299], – прогремел голос из оркестровой ямы. Экран осветился. Бледный зрачок. Два глаза синхронно моргают. Нос. Губы. Мое лицо. – А по тому, что мы могли б, будь больше Бога в нас. – Темнота. Начался мой фильм. Ничего, кроме тонкого тихого звука.

* * *

Я лежал ничком на земле. Некоторое время я моргал в темноте. Губы потрескались, я полз, я дышал землей, ладони мои кровили. Постепенно – казалось, прошли часы – мне удалось встать. Буря миновала. Меня шатало, кружилась голова, в правой руке пульсировала фантомная боль. Я щурился от слишком яркого света, ждал, пока глаза привыкнут. Я был на поляне рядом с палаткой, на изрытой земле валялись могучие расколотые дубы, ветки, мусор, тут же лежал трупик лисицы. Я силился выдавить крик – тщетно. Я ждал, пока уймется первая волна паники, гадая, как долго пробыл без сознания и не ушли ли остальные без меня. “Увидеть было б должно тут опричь меня – других, и очень многих”[300].

Я отправился на поиски.

– Ноах! – исступленно кричал я. – Эван! Амир! Оливер!

Эхо.

Через полчаса я нашел Оливера. Он сидел на валуне, уронив голову на руки. Рядом с ним лежали его очки, сломанные пополам. Я впервые осознал, до чего он худой – как щепка! – и маленький. В эту минуту он казался совсем изможденным.

– Оливер. – Я поковылял к нему. Он не взглянул на меня. – Оливер, – я сел рядом с ним, – что с тобой?

Он поднял голову:

– Ари, это ты?

– Да.

– Я ничего не вижу.

– Догадался. – Я покосился на его очки. – Твои очки…

Он покачал головой:

– Мои глаза.

– В смысле?

– Не видят.

– Не понимаю, о чем ты…

– Ари, нет света, я… я ослеп!

– Что?

– Я ослеп, блядь, не вижу нихера, я…

– Так, окей, погоди, – тяжело дыша, перебил я, склонился к нему, осмотрел его глаза, будто знал, как это делается, – я тебе помогу. Наверняка этому есть объяснение. Может, грязь попала или что там еще, щепка. Дай я…

– Щепка? Ты думаешь, мне в глаз попала щепка? Иден, я же тебе говорю, я в прямом смысле нихера не вижу.

Рассуждай логически, велел я себе. Не поддавайся панике. Признай, что инородные вещества до сих пор стремительно бегут по твоим венам. Определи, не галлюцинация ли это, не кажется ли тебе. И молись, чтобы это была галлюцинация.

– Оливер, – произнес я и пришел в отчаяние от звука собственного сдавленного голоса, – где ты был? Почему не пошел с нами?

Он встал и споткнулся о камень. Я подхватил его.

– Куда не пошел?

– В пещеру, – раздраженно ответил я, – которая ведет…

– Я помню только бронзовые ворота, – уныло перебил он, – больше я не видел ничего. – Он уперся руками в колени. Лицо его было в земле. – Со мной тут кто-то был.

– Кто-то из нас?

– Нет, чужой. В тфилине.

– В тфилине? – Я примолк. – Тогда, конечно, это был один из нас. Откуда тут еще один чувак в тфилине?

– Я свой не брал. Ноах, Эван и Амир – тоже.

– Я взял.

– Ты был в нем вчера вечером?

– Нет, но…

Оливер двинулся дальше, но я остановил его.

– Я не понимаю, что ты говоришь, – сказал я. – Как такое возможно… что все это значит?

– Не знаю я, что это значит. Я говорю, что видел.

– Окей. – Мы побрели вперед. – Окей, давай поразмыслим, давай восстановим картину. Мы все исправим. Мы… значит, ты видел чувака в тфилине, а потом… что было потом?

– Я же сказал тебе, свет погас.

– То есть подействовала кислота.

– По-твоему, я не ослеп, у меня просто глюки?

Я промолчал.

– Это правда было, – продолжал он. – Что-то, чего мне видеть было нельзя.

* * *

Мы блуждали. Мы видели вывороченные деревья с нетронутыми корнями, с отметинами зубов на коре, видели изрытую землю. Мы уже думали оставить поиски и разработали альтернативный план: я оставлю Оливера в относительно безопасном месте и пойду за подмогой, вернусь ко входу в лес; я понимал, что путь займет почти весь день. Но потом мы услышали плач.

Оливер навострил уши, стараясь определить, откуда доносится плач, и указал на север:

– Туда.

Мы продрались сквозь кусты и выбрались на поляну, ожидая снова увидеть козла. Но нашли Амира, грязного, безутешного – он сидел, сгорбившись, на земле и рыдал. Рядом с ним сидел Эван, опустив подбородок на колени, – одежда разорвана, в волосах запеклась кровь.

– Что за… – Я усадил Оливера на валун. Амир с Эваном не произнесли ни слова. По-моему, они вообще не поняли, что мы здесь. – Что… что случилось?

Эван не ответил. Устремил невидящий взгляд на одинокое дерево в нескольких ярдах от меня. Амир, всхлипывая, попытался что-то сказать, но вышел лишь пароксизм неразборчивых полуслов.

– Амир, – произнес я. Вихрь в моем черепе усиливался. Я вдруг почувствовал, что с трудом стою на ногах, словно не знаю, где заканчивается земля и начинаются ментальные феномены, физическая реальность моего тела вступила в вопиющее противоречие с физикой окружающего мира. – Ответь мне.

Амир схватил меня за ворот, притянул к себе. Он весь трясся. Во взгляде его расплывалась скорбь.

– Нам нужна помощь, Ари, но, по-моему, его уже не спасти…

– Что? Кого не спасти? Я… – Я попытался вырваться. – Амир, кого не спасти?

Не глядя на меня, Эван поднял руку и указал на дерево:

– Он там.

– Что происходит? – Оливер метался как припадочный. – Ари, что за херня?

Я медленно подошел к дереву – к сахарному клену. Зеленовато-желтые цветы сочились с ветвей, мягко опадали на тело, распростертое у корней. Ноах лежал на спине. Открытые глаза таращились на солнце. Губы сомкнуты, огромные руки скрещены на груди, ноги вытянуты. Длинные белокурые волосы растрепались, но крови не видно. Казалось, он спит, если бы не остановившийся взгляд, в котором читался блаженный ужас.

Я отступил на шаг. Перед глазами плыло, я задыхался. Отчаяние – неистовое, всеобъемлющее отчаяние того рода, который, как мне кажется, знаменует окончание нормальности, окончание ясности, окончание счастья, – наполнило каждую клетку моего тела. Я не понимал, холодно мне или жарко, сижу я или стою, говорю или молчу, бодрствую или грежу, мертв я или жив.

Мир на мгновение объяла благодатная глухота. Мне хотелось, чтобы это оцепенение не кончалось, я отдал бы все, лишь бы остаться в этой анестезированной полужизни. Но потом я услышал, как стонет Амир, как плачет Оливер – он споткнулся и упал на землю, – и я понял, что мир вернулся ко мне. Телефоны здесь не ловят, со странной ясностью подумал я, ракетниц у нас не осталось, до начала тропы идти несколько часов, вокруг ни души. Я встал на колени у тела Ноаха, попытался нащупать пульс, хотя и понимал, что тщетно.

– Бесполезно. – Ко мне подошел Эван. – Его больше нет.

Я принялся отчаянно давить на грудь Ноаха, я не сознавал, что делаю.

– Ари, – хрипло произнес Эван, – оставь его.

Я завалился на бок, меня тошнило, пот заливал лицо. Когда рвотные позывы прошли, я оглянулся на Эвана:

– Это все ты.

Он устремил взгляд вдаль, туда, где на мили и мили простирался зеленый лес, на голубые вершины гор, невесомо парящие в дымке белых облаков.

– Ты убил его, – сказал я.

Эван посмотрел на меня. Его потемневший взгляд то останавливался на мне, то вновь принимался блуждать.

– Не надо, – прошелестел он. – Пожалуйста.

Я бросился на него. Мы упали, покатились. Я наносил по его телу удары, он почти все отражал, хотя несколько попали в цель, и я с удовлетворением почувствовал твердость его черепа под моими окровавленными костяшками. Эван меня не бил. Но я не унимался, и тогда он схватил меня за руки и одним плавным движением швырнул на спину. Я жаждал боли, я позволил ей расти – в руке, в спине, в голове, – прежде чем заставил себя подняться. Эван уже стоял, хотя его нога, казалось, вот-вот подогнется. Оливер бессильно лежал там, где я его и оставил, молотил кулаками по земле и выкрикивал что-то бессвязное. Амир заметил, что мы деремся, опомнился, подбежал и встал между нами. Он слабо вытянул руки, развел нас, я кивнул, притворился, будто ковыляю к дереву. И когда Амир уронил руки на колени и когда я заметил, что Эван согнулся пополам, я бросился на него, надеясь застать врасплох. На этот раз Эван размахнулся, защищаясь, и врезал мне по лицу. Раздался громкий прекрасный хруст. Я рухнул на землю, и вся мерзость мира рухнула вместе со мной.

Июнь

Наши мудрецы рассказывают, что в момент гибели Первого Храма молодые когены собрались на крыше Храма, держа в руках ключи от него, и обратились к Всевышнему с такими словами: “Властелин мира! Поскольку мы не удостоились чести стать верными хранителями Твоего наследия, мы передаем Тебе эти ключи”. После этого они подбросили ключи к небу. С неба спустилась рука и забрала ключи. После этого когены бросились с крыши в огонь и погибли.

Таанит 29а

Нас нашел вертолет и спешно отвез в местную больничку. Врачи сообщили нам, что сегодня четверг, в Хореб мы приехали во вторник, среда куда-то подевалась. Едва мы взлетели, как я на миг пришел в себя. Пилот пробормотал, мол, тут прям Содом и Гоморра, все перевернуто.

В больнице нас осматривали с любопытством. Меня пришлось штопать. Нога Эвана оказалась совсем плоха. Зрение Оливера так и не вернулось. Амир не пострадал, не считая мелких синяков. Каждому из нас помогли справиться с шоком и обезвоживанием.

Смерть Ноаха всех озадачила. Врачи проводили исследования, уверяли, что вот-вот поймут, в чем дело. Строили догадки, проводили опросы. ЛСД какого типа? Ему стало плохо? Где мы укрывались от бури? От последнего вопроса, заданного приглушенным голосом, меня затошнило: не подозреваю ли я умышленное убийство?

Один за другим слетелись наши родители. Что случилось с их мальчиками? Почему доктора ничего не знают? Очередная капельница в моей вене, из коридора доносится то, что я так боялся услышать, – мать и отец Ноаха плачут в голос.

Мать в палате отступила от меня, привалилась всем телом к двери.

– Как ты мог так поступить с нами? – повторяла она, не добившись ничего, кроме молчания.

Отец рядом с ней плакал, закрыв лицо руками.

* * *

Весь Зайон-Хиллс говорил только о Ноахе. Люди плакали, не стесняясь, на улицах, в мясной лавке, в шуле. Я все время вспоминал, что думал о Ноахе, когда только-только переехал в город: герой, вундеркинд, всеобщий любимчик.

Ходили и грязные сплетни. Когда мы вернулись домой, нас уже не считали жертвами. В нашей крови нашли ЛСД, в наших вещах – траву; наши рассказы противоречили один другому даже в той части, которой мы не боялись делиться. Правда – что мы понятия не имеем, что произошло, не можем объяснить, почему ослеп Оливер и погиб Ноах, – никого не волновала. “ЖУТКИЕ ОБРЯДЫ ПОДРОСТКОВ”, – гласил один заголовок. “КИСЛОТА УБИЛА ЗВЕЗДУ БАСКЕТБОЛА”. Гуляли версии, одна возмутительнее другой: групповой секс, жертвоприношения животных, община, поселившаяся в лесу, предумышленное убийство.

Проблема с последним заключалась в том, что причину смерти Ноаха установить так и не удалось. Вскрытия не было, несмотря на возражения полиции и врачей, но так решила Синтия, поскольку по канонам иудаизма это осквернение тела. Явных признаков травм не обнаружено. На передозировку тоже не похоже. Ни следов отравления, ни следов насильственной смерти. Шок, трагедия, абсурд, но ответа на вопрос так и не нашли, смерть Ноаха Харриса осталась медицинской загадкой.

В четверг поздно вечером к нам постучал Эдди Харрис. Сердце мое упало, заледенело. Сперва я подумал, что он обвинит меня во всем и примется вытрясать из меня правду. Но отец Ноаха был кроток, растерян, небрит, изъяснялся обрывочно. Казалось, он принимает успокоительное, и я осознал, что, пожалуй, так и есть.

– Ари, – сказал он, не переступив порог нашего дома, и потер глаза. – Ари, что мне делать? Что нам всем делать?

– Да, – ответил я. – Да.

– Мой родной мальчик. Как же я гордился им.

– Мистер Харрис, – произнес я, слова собирались слишком медленно в моем мозгу, окружающая стерильная обстановка расплывалась перед глазами, – вы должны знать, что я в жизни не встречал человека лучше него.

Эдди расплакался, а за ним заплакал и я. Мы плакали вместе, стоя на пороге моего дома.

– Я пришел попросить… – Моя голова у него на плече. Я был готов ко всему: к допросу, к наказанию, к чему угодно, что облегчило бы горе Эдди. – Ты знаешь, как мой сын дорожил вашей дружбой, – произнес он и вытер лицо. – Мы с Син обожаем тебя, обожаем твоих родителей. И мы хотим, чтобы ты знал: мы не виним тебя за случившееся, что бы там ни было… Ноах всегда говорил, ты настоящий гений, э-э, настоящий мастер слова. Он все время это твердил, ты знал? – Эдди понизил голос, выпустил меня из объятий. – Ты не мог бы сказать речь на похоронах? Ради нас.

Я ответил: почту за честь. Мы пожали друг другу руки. Меня мутило.

* * *

Той ночью мне приснился Ноах. Я сидел в лекционном зале, как вдруг он пришел на мой ряд, бормоча извинения, переступая через ноги сидящих. Ноах, как всегда, улыбался, хотя в его светлых волосах были веточки и люминесцентная пыль.

– Извини, что я без предупреждения. – Он плюхнулся рядом, справа от меня. Голос его не изменился. Я заметил, что его левый глаз стал чуть светлее правого.

Мы пожали друг другу руки.

– Я думал, что не скоро тебя увижу, – признался я.

– Сколько времени прошло?

– Несколько недель.

– Точно. – Он положил руку на спинку моего кресла. – Никак не привыкну к перемене часовых поясов. – Сидящий перед нами обернулся и раздраженно посмотрел на нас. Мы виновато кивнули.

– Надолго ты к нам?

Он взглянул на часы:

– До рассвета. Не могу пропустить свою смену.

– Я… не понимаю. – Я понизил голос: – Как ты сюда попал?

– В одиночку. Отпускают только по одному.

– Правда? – Я нахмурился. – Я совсем не это имел в виду.

– Я попал сюда ровно так же, как и туда.

– Ладно, проехали. И как оно там?

– Дел по горло, – ответил он. – На себя толком времени нет, и одному побыть совсем не дают. Правда, хорошие внутренние лиги. Ты даже не представляешь, кто в моей команде.

– Кто?

– Увы, мне нельзя этого говорить. – Он подался вперед и прошептал: – Скажем так: наш тяжелый форвард некогда произнес весьма зажигательную речь в Геттисберге[301]. – Ноах подмигнул, прижал палец к губам.

– Расскажи… – Я примолк, придвинулся к нему. – Расскажи мне о Боге.

– Что именно?

– Какой Он.

Ноах вздохнул:

– Все-то ты хочешь знать, Ари. Разве тебе не нравятся тайны?

Я покачал головой, и Ноах указал вперед, на лектора. Знакомый человечек – маленький, щуплый, лет восьми, – привстав на цыпочки, царапал уравнения на доске. Я удивленно поднял брови. Ноах согнулся пополам, задыхаясь от хохота, и я проснулся.

* * *

Похороны состоялись под вечер перед самым шаббатом. Харрисы выбрали место в центре кладбища на Гроув-стрит, рядом с могилой отца Синтии, в честь которого и назвали Ноаха. Перед погребением состоялась служба в молельне – приглушенный свет, всюду ковры, тесно. Народу набилось битком, сесть было негде, только стоять. Но я сидел впереди с родителями, рядом с Самсонами и Беллоу. Старки не пришли.

Служба выдалась долгой. Старшая сестра Ноаха, студентка последнего курса Калифорнийского университета, от слез толком не могла говорить. Рабби Блум, выйдя на кафедру, подчеркнул, что “Ноах Харрис служил воплощением лев тов, доброго сердца, которое все принимает в себя”. Рокки выступил без подготовки и все твердил, что такого спортсмена, как Ноах, народ еврейский не знал со времен Сэнди Коуфакса[302].

Когда настал мой черед, я медленно вышел к кафедре, покосился на гроб, повернулся к собравшимся. Я видел, что люди толпятся у входа в молельню, потому что внутри нет места. Я перевел взгляд с Оливера (в темных очках) на Амира, угрюмого и, к моему изумлению, без бороды, а с него на Софию; нежный полумесяц ее лица некогда – уже нет – был ответом на все вопросы, которые я ставил перед собой. Я откашлялся, слишком громко, в микрофон, достал в основном бессвязные заметки, которые написал, когда мне не спалось. София обнимала Ребекку и грустно смотрела на меня.

– Кто скорбит по Адонаису?

В голове замелькали ассоциации: я вцепился в кафедру, поднял голову, посмотрел на публику. На меня, моргая, взирали незнакомые лица, лица мира, что вдруг сократился до анонимности, мельтешения и неразличимых видов личной скорби.

– Сегодня в этом кошмаре мы скорбим по Ноаху, нашему Адонаису. Поэт Перси Шелли, славя покойного друга Джона Китса, задается вопросом, почему мы боимся очнуться от сна жизни. Ведь за пределами этого мира, пишет Шелли, нас ждет покой. Тогда как здесь “истязаем мы все самих себя среди тревог”, “мы гнием здесь, в нашем затхлом склепе”[303]. Коли так, тогда что же… что сокрушает нас в такие мгновения?

Я поймал себя на мысли, что в последний раз был на кладбище с Ноахом. В нескольких сотнях ярдов от молельни покоилась в земле Кэролайн Старк.

– День, когда я встретил Ноаха Харриса, – чуть сдавленно произнес я, – оказался днем, когда я встретил первого настоящего друга. Невозможно переоценить, как значительно его доброта повлияла на меня.

Оливер потупил невидящие глаза. Амир сверлил меня взглядом. Почему я не отвечал на его звонки, почему притворился, будто сплю, когда он вчера пришел ко мне домой? Ему нужен друг, мне нужен он, но порыв, заставляющий нас искать общения, угас во мне, как бы отчаянно мне ни хотелось его разжечь.

– Мераглим[304], которых Моше послал оценить землю Израиля, встретили нефилимов, исполинских сынов Анака. “Ванихее вианайну кахагавим викане хайину байнайхем, – сообщает разведчик. – Мы казались себе кузнечиками рядом с ними, и такими же ничтожными были мы в их глазах”[305]. Ноах, как мы все знаем, был великаном. Глядя на Ноаха, невольно задумываешься, насколько велик ты сам, и не только в смысле роста, а и сочувствия, доброты – словом, во всем, что свойственно безупречно хорошему человеку. Но, несмотря на свое величие, Ноах не позволял себе смотреть на других свысока. Ноах всегда уважал и защищал своих друзей. Он как никто умел войти в чужое положение, он ни разу ни о ком не сказал злого слова, он неизменно видел – даже когда прочие возражали, даже когда… даже когда я возражал, – неизменно видел в людях хорошее, хотя… – Я выронил листки с речью, остановился, подобрал их с пола, отметил, что слова утратили смысл, разрушились целые предложения. – Хотя порой все говорило об обратном. И я… я всегда буду благодарен ему… – я кашлянул в микрофон, пытаясь осознать, что стало с моей жизнью, – хотя и не перестану удивляться, что такой человек, как Ноах Харрис, взял меня под крыло. Вряд ли кто-то способен понять, что значило для чужака войти в комнату, любую комнату, с Ноахом в качестве друга и почувствовать себя спокойно и уверенно, поскольку человек, увидев которого все сразу же оживлялись…

Всплески красок, странное геометрическое мельтешение. Я моргнул, готовясь сопротивляться этим вторжениям галлюцинаторного света. Краем глаза я заметил, как сквозь толпу пробирается Эван и по шраму его текут кровавые слезы. Прежде я видел многое в этих глазах: я видел в них желание мести, я видел в них боль утраты, я видел в них мертвенность странного рода, я видел в них гордость, я видел в них гнев. Но сейчас в них горел нечеловеческий огонь. Даже с кафедры, даже перед слушателями я понял: Эван позволил мне это увидеть, чтобы я знал, что в нем ничего не осталось. Я впился в него взглядом, и он направился к выходу, удалился, хромая.

– Наверное, я хочу сказать вот что, – продолжал я, встряхнувшись. Я знал, о чем думают собравшиеся, и знал, что они правы: гибель моего друга – наша вина, моя вина. Я недостоин быть здесь. А может, и жить недостоин. Я сложил остатки речи, сунул в карман. – Больше всего сейчас мне хочется почувствовать то, о чем пишет Шелли, – чтобы меня вдруг поглотила красота, “свет вездесущий… пролился над моей душою пленной”, свет, что нас объединяет, что питает нас любовью. Я хочу верить: в том, что он теперь парит над нами, есть незыблемая истина или хотя бы… не знаю… катарсис. Порой это объясняет случившееся, пусть человеку и очень трудно это понять. Но я… – Мой голос осекся. Похоже, я ждал слез, но слезы не пришли. – Кьеркегор писал, что неспособность Хашема общаться с человечеством “неизмеримо глубже печали”. Но печаль эта взаимна. Каждый день мы прикладываем усилия, чтобы поддерживать связь с Богом, но в эту самую минуту, когда мы нуждаемся в Нем больше всего, нам кажется, что Он далеко. Потому-то мы и боимся смерти, не так ли? Шелли прав лишь отчасти: существует некий свет, мы к нему неустанно стремимся, он никогда не покидает нас, но и не укрепляет. И лишь в смерти мы наконец понимаем, что свет этот бессмыслен, что до Бога не достучаться. Порой отчаяние… не имеет формы, что ли. Порой мы вынуждены признать, что у нас нет настоящих ответов. И сегодня, если честно, я лишился всего.

* * *

Лео Штраус[306] учил, что стремление от неправды к правде приносит не радость, но “беспросветный мрак”. Таким было время после гибели Ноаха. Выпускной отменили. Поездку выпускников в Вашингтон тоже. Мы отказались от участия в окружном плей-офф, место в котором заработали с таким трудом, – Рокки не был готов смириться с тем, что без Ноаха нас разделают под орех. Я целыми днями не выходил из комнаты, меня мучило неослабное духовное отвращение к самому себе. Я пропустил обязательные практические занятия перед выпуском. Амир оставлял мне отчаянные сообщения, но чаще всего я игнорировал его. София звонила, я не перезванивал ей, мы не разговаривали. Больше мне никто не звонил и не писал. Я почти не ел, меня то и дело прошибал холодный пот, подскакивала температура, мне мерещилось разное: фортепианные ноты, неразличимые перешептывания, амфитеатры. Окружающий мир стал черно-белым. Я сидел на полу в комнате, прислонясь спиною к стене, лицом к двери, и в глубине души понимал: больше нечего и надеяться изведать то, что может оказаться прекрасным или долговечным.

Целые ночи проходили без изменений, сознание мое деформировалось, затерялось где-то на темном потолке. “Я видел божество лицом к лицу, – размышлял Яаков, боровшийся с ангелом, – однако мне сохранили жизнь”.

Удалось ли ему, Аврааму, Исааку и прочим жить как жили после общения с Богом или же их жизнь тоже пошла под откос? Когда я все-таки отключался, мне снились сады, вихри, и я не вытаскивал Эвана из воды. Сны эти кончались всегда одинаково: мы с Оливером и Амиром окружали тело. После слишком многих таких ночей я больше не мог выносить эту пытку. Амбиен, соната, ресторил – все, что мне удавалось достать. С водкой они действовали неплохо, ввергали меня в лишенное грез забытье. А я этого и хотел: блаженного беспамятства.

* * *

Вопреки своему желанию я все-таки пришел на вручение аттестатов.

– Еще немного – и ты… – Я лежал в постели, мать стояла надо мной, прикрыв рот ладонью. – Я не хочу этого говорить, Арье, но ты, упаси Боже, скатываешься… в неизлечимую депрессию. – Меня заставили подняться, одели, усадили в машину, я вышел на сцену. Церемония прошла безрадостно. Ни Оливер, ни Эван не явились. Рабби Блум назвал мое имя и, не взглянув на меня, протянул аттестат. В зале транслировали видео памяти Ноаха. Новую награду имени Ноаха Харриса – выпускнику, достигшему наивысших спортивных, нравственных и личных результатов, – вручили Амиру.

– Поздравляю, – сказал я, когда церемония завершилась. Мы с Амиром стояли в углу актового зала, возле стола с салатами, халами и холодными мясными закусками.

Амир зажал награду под мышкой.

– Где тебя черти носили, Ари?

– Нигде, – ответил я. – Нигде не носили.

– Ты просто не отвечал на звонки?

– На какие-то отвечал, разве нет?

– Почти нет.

– Знаю, извини, но… у меня такое чувство, что нам не следует общаться, – признался я. – И я понимаю, что это херня, правда, но… может, нам и не надо бы возвращаться к нормальной жизни? Может, нам теперь не положено ничего отдаленно похожего на… обычную жизнь? Не знаю. Ты вообще понимаешь, что я имею в виду?

– Нет, я не понимаю… – Амир примолк: подошел Донни, наполнил свою тарелку, опасливо кивнул нам. Мы кивнули в ответ. Мы уже привыкли к тому, что нас все избегают. – Мы с тобой последние, кто еще держится. Общаться необходимо, ты понял меня? Это вовсе не значит, что мы забыли о том… что случилось. Это значит… это значит, что мы нужны друг другу, потому что больше никого не осталось.

– А где Оливер? – помолчав, спросил я.

– Он до сих пор не в лучшем состоянии, – ответил Амир. – Я вчера беседовал с его мамой. Она сказала, он по-прежнему ходит по врачам и те никак не могут определить, почему он не реагирует ни на один из вариантов лечения. Кажется, они уже боятся, что он… ну, в общем, что это навсегда.

Родители мои мялись у двери, им не терпелось уйти. Рабби Блум уже испарился: он избегал и Амира, и меня. На другом конце зала спиной ко мне стояла София и принимала поздравления от толпы родителей.

– А… Эван?

– Я честно пытался, – сказал Амир. – Но ни встретиться с ним, ни поговорить так и не удалось.

– В смысле, после похорон?

– Что? Нет, ты же помнишь, ему хватило наглости пропустить похороны. И ты знал бы, как я к этому отношусь, если бы хоть раз ответил на мой звонок.

– Погоди, – произнес я, – но я… видел его там – правда, мельком. Когда говорил речь.

Амир нахмурился:

– Ты о чем?

– Ну да, я… мы с ним встретились глазами, и он тут же ушел.

– Не может быть, – возразил Амир. – Я твердо уверен, что его там не было. Он сейчас вообще ни с кем не общается…

– Амир. – У меня вспыхнула шея. – Серьезно, я видел его.

– Ладно. – Амир стиснул зубы, устремил на меня странный взгляд. Без бороды он выглядит степенно, подумал я. Другой человек. – Ладно, окей. В общем… Эв прячется с тех самых пор, как Блум его выгнал.

– Что?

– Я думал, ты знаешь. Между прочим, я оставил тебе целых три голосовых сообщения об этом.

– Я не…

– Ари, Эвана исключили.

Меня не заботило, почему Эвана выгнали, а нам позволили получить аттестаты. Может, он сказал рабби Блуму правду. Какая разница.

– Если кто и заслуживает худшего, так это он. – Неожиданно для самого себя я возвысил голос: – Он… Эван – причина всех наших…

Амир кивнул кому-то за моей спиной. Я обернулся, там стояла София в мантии и шапочке. Алая кисть – символ ее статуса лучшей ученицы – свисала на щеку точно там, где у Эвана шрам.

– Привет, – сказала она, едва Амир ушел. София была не накрашена. Она поднесла к губам пластмассовый стаканчик. Я заметил, что он пуст.

– София.

– До тебя не дозвониться.

– До тебя тоже, – ответил я.

– Похоже, мы избегаем друг друга.

– Да, – сказал я, – наверное, это правда.

– Я всего лишь хотела сказать, что ты произнес прекрасную речь. Я имею в виду, на… на его похоронах.

Каково это – жить с незапоминающимся лицом? Каково это – не думать о нравственной пропасти, отделившей то, какими мы были, от того, какими мы видели себя в будущем?

– А.

– Думаю, он бы… – София поджала губы, вспомнив, как улыбаться. – Я уверена, Гамлет, он очень гордился бы тобой.

Лучи прожекторов пронзали сумрак футбольных полей. Людям нужны венцы скорби, подумал я, а не покровы неведения. К чему притворяться, будто мы не сознаем своего положения? К чему притворяться, будто мы не знаем, что жизнь не бывает без скорби, а скорбь требует покорности, и лишь эта покорность скорби делает нас людьми? Я уставился в окно. Жизнь, что текла снаружи, на этих полях, сумела пробраться внутрь.

– Пожалуй, нам надо наконец поговорить, – сказала София.

– Окей, – согласился я, – давай поговорим.

– София. – К нам подошел ее отец, мистер Винтер, я поймал его настороженный взгляд. – Нам пора, если мы… не хотим опоздать на ужин.

Она кивнула, он отошел.

– Такое чувство, что он слышал обо мне, – заметил я, едва мы вновь остались одни.

– Да. Впрочем, как и все, Гамлет.

Меня так и подмывало сказать: как бы я хотел, чтобы меня не было. Но вместо этого произнес:

– Понятно.

* * *

Вечером меня посетила Ребекка.

– Я решила дать тебе еще один шанс сказать правду, – объяснила она. В дом заходить отказалась, и мы пошли прогуляться по той самой улице, по которой они с Ноахом бродили туда-сюда каждый пятничный вечер, той самой улице, на которой они впервые поцеловались, той самой улице, по которой, думала она, в не таком уж необозримом будущем станут бегать их дети. – Знаешь, все советуют мне порвать отношения. Но это как-то неправильно. Вряд ли этого… вряд ли Ноах это одобрил бы. Ради меня, Ари. Ради меня, скажи правду. Пожалуйста, мне просто… нужно наконец услышать правду.

Я рассказал ей все, что мог объяснить логически. Но без толку. Как я ни клялся, она не поверила, что кислоту мы приняли не по своей воле, что мы плохо помним ту ночь, что мы очнулись, а он уже мертв.

– Что ты скрываешь? – Она закрывала лицо руками, она кричала. – Я не понимаю, что вы все от меня скрываете?

Как объяснить ей, что я видел? Как помочь ей понять то, чего я сам не понимал?

Она остановилась как вкопанная, повернулась ко мне:

– Мне плевать, что думают София, Блум, Эдди и Синтия. – Она перестала плакать. Приблизила лицо к моему лицу. – Мне плевать, что думают остальные.

Я попятился от нее.

– Я не… о чем ты, Ребс?

– О том, что я больше тебе не верю. О том, что я… ошиблась в тебе. Мы все в тебе ошиблись. Ты не такой, каким кажешься, Ари. Ты… Как только ты появился в нашей жизни, все изменилось.

Ребекка ушла прочь по Милтон-драйв, скрылась из виду. Мне отчаянно не хватало Ноаха. Я стоял под уличным фонарем, привыкая к новому бесконечному одиночеству.

* * *

Через несколько дней, как я и предполагал, позвонила София. Сначала спросила, как я держусь. Так себе. Кайла у меня? Нет, и София это знает. Бездыханная тишина. Чуть погодя: со мной кто-нибудь есть? Родители? Амир? Да, соврал я. Да, конечно. А как она?

– Наверное, можно сказать, что я стараюсь удержать жизнь от распада.

– Поздновато, пожалуй, – заметил я. – Всем нам.

– Люди волнуются за тебя, Ари. Амир часто звонит. Спрашивает, не знаю ли я, как ты там, просит позвонить тебе.

Я выключил громкую связь, прижал телефон к уху.

– Знаешь что, Соф? С тех самых пор, как это случилось, я хотел одного – просто… оплакать его. Черт подери… – Злость преходяща, время преходяще, несправедливость преходяща, а самое главное – тело мое преходяще. – Я хотел оплакать его вместе с тобой. Но почему? Почему у меня такое чувство, будто ты единственный человек на свете, кто понимает?

– Ари.

– Почему я вечно… почему мне так отчаянно хочется урвать еще одну, последнюю секунду счастья с тобой? – Я примолк, прикусил губу. – Почему ты не пришла, когда я нуждался в тебе?

– Я не вполне понимаю, как… – Я слушал ее дыхание, телефон сиял у щеки. – Тебе-то это зачем, Ари? Зачем ты все время меня идеализируешь? Так… так непосильно. Ты с самого начала превратил меня в некое… даже не знаю… совершенное существо – просто потому, что ты решил, будто я нужна тебе. Просто потому, что та, кого ты выбрал, обязана быть особенной, правда? Обязана менять мир, обязана…

Несколько месяцев назад на занятии с рабби Блумом мы обсуждали “парящего человека” Авиценны. Заточенный в персидской крепости, Авиценна изображает человека; этот несчастный случайно явился на свет и всю жизнь висит в воздухе. Он не чувствует своего тела, но при этом все равно обладает самосознанием и способен осмыслить себя. Слушая тихий голос Софии – произвольный набор бесплотных звуков, – я падал, и падал, и падал, как этот парящий человек, пучок импульсов и ощущений, бессмысленно трепещущий в хаосе материи, навсегда удаленный из мира людей.

Постепенно я осознал, что в трубке опять тихо.

– София?

Она кашлянула на другом конце.

– Я сказала, что на следующей неделе уезжаю в Нью-Йорк.

Я нахмурился:

– Уезжаешь? Уже?

– Мне надо разобраться с документами, освоиться…

– Ясно.

– Мне нужно убраться отсюда. (А как же любовь к родному дому?) И возвращаться я не хочу.

– Я тебя не виню, – сказал я. – То есть ты звонишь попрощаться.

– Да, – ответила она. – Попрощаться.

– Но я… – Я уже не понимал, шепчем мы или кричим.

Нерешительное затишье.

– Что, Ари?

– Я хочу, чтобы ты знала… (Ее льдисто-серый голос. Ее переливчатые глаза, что я рассмотрел перед рассветом, посреди незнакомых очертаний моей комнаты. Ее безграничное одиночество, величественное, манящее одиночество, что хуже моего, и его ничем не заполнить.) Пожалуйста… я говорю правду, Соф. Я имею в виду – о том, что случилось с Ноахом.

– Я верю тебе, – не колеблясь, ответила она. – По крайней мере, я в этом не сомневаюсь. Но с тех пор как вы вернулись, я каждый день пытаюсь убедить себя в одном.

– В чем?

– Что ты не такой, как он.

Глаза мои попытались заплакать, но тело словно забыло, как это делается, и это меня удивило, учитывая, что последний раз, насколько мне помнилось, я плакал не так давно.

– Я… я не такой, как Эван.

После длиннейшей паузы:

– Я люблю тебя, Ари.

– И я тебя люблю.

– Прощай, Гамлет.

Она повесила трубку.

* * *

Родители хлопотали. Нашли покупателя на дом, сняли квартиру в Бруклине. Они были готовы возвращаться, даже мать. Я спросил когда. В ближайшие недели, ответили они, после того как я уеду в колледж. Я сказал: втроем нам будет тесно в квартире. Они ответили, что планируют жить там одни.

На той же неделе мне позвонил Амир.

– Ари, – выпалил он: я пропустил несколько гудков и лишь потом взял трубку, – где ты?

Ранний вечер. Я был дома, я погружался в очередной медикаментозный туман. На коленях лежала раскрытая “Исповедь” Августина, хотя я не помнил, как взял ее с полки.

– А что?

– Мне нужна твоя помощь.

От отчаяния в его голосе меня подбросило.

– Что с тобой?

– Ничего, это… Эван.

– Эван?

– Он получил отказ.

– Из Стэнфорда?

– Ага.

Скорбь пожирает себя изнутри. Я закрыл Августина.

– Ну и ладно, – ответил я, – пусть катится к черту.

– Ари, послушай меня. Он в ярости, он… это страшно. – Опять то мрачное пространство: вдох, выдох, сосредоточиться на всполошенном голосе на том конце. – Нам нужно что-то делать.

– Нас это не касается. – В эту минуту мне был противен собственный голос, противна комната, вдруг совершившая изящный пируэт в сгущающихся сумерках. – После всего.

– Ари! – Неужели Амир кричит? – Он… он точно с собой что-нибудь сделает.

Она хочет быть как ты, у кого ничего не отнимется.

Я закрыл глаза, прижал телефон к щеке, вытянул руки в воздух.

– С чего ты взял?

– Он разбил свою машину в хлам. Тебе напомнить, на что он способен в таком состоянии?

– Ну, я… почему ты звонишь именно мне?

– А кому еще мне звонить?

Я задумался над ответом.

– Блуму?

– Блум и позвонил в Стэнфорд. А София…

– Я о ней и не говорил…

– …не отвечает.

Я вновь замолчал.

– Ты дома или нет?

Но грех мой в том, что я искал наслаждения, красоты и истины не в Нем, а в себе и прочих Его творениях. Я швырнул “Исповедь” в стену.

– Да, – ответил я, борясь с головокружением, силясь вернуть себе мир.

– Я сейчас заеду за тобой, – сказал Амир. – Мы должны его найти.

Искания привели меня обратно к боли, смятению и греху.

Я соскочил с кровати, накинул одежду. Я ждал у дома, на меня струился свет уличных фонарей. С тех пор как умер Ноах, установилась мучительная жара – знойные дни, душные вечера, беззвездные ночи, сильные ветра, ни капли дождя; газоны высохли, побурели. Небеса скорбели, протестуя против свершившегося в Южной Флориде. Амир подъехал через считаные минуты, он сжимал руль дрожащими руками, обливался потом. Меня так и подмывало сбегать через дорогу за Ноахом.

– Он звонил полчаса назад. – Амир гнал машину, вильнул, чтобы не врезаться в почтовый ящик, крутил головой, высматривая Эвана. – И сказал про Стэнфорд.

– Он не сказал, куда пойдет?

– Нет, конечно. Он распинался о Блуме, о том, что случилось в горах, и о… – Невольная пауза: Амир сглотнул, задумался над словами. – Еще он сказал, что придумал, как нам искупить вину.

– Искупить вину?

– Он в прямом смысле бредил. Я попытался его успокоить: можно, говорю, я приеду к тебе? – но он сказал, что уходит, а куда, не ответил.

Его не было дома. Его не было на улицах. Его не было в библиотеке. На озере его тоже не было. Его не было в “Трес амигос”. Мы позвонили Оливеру (на звонок ответила его мать и тут же повесила трубку), Донни, Ребекке, Реми, Гэбриелу, всем. Амир вновь позвонил Софии. Включился автоответчик.

– Может, хватит искать? – спросил я, проигрывая в памяти голос Софии на автоответчике.

Амир врезал по тормозам: красный свет.

– Хватит повторять одно и то же! Мы не можем взять и бросить его. Надо искать.

– Это уже не наша печаль, – не поворачиваясь к Амиру, сказал я. – И мне он больше не друг.

Загорелся зеленый. У Амира тряслись руки, он ударил по газам.

– Я съезжу в академию.

– Делай что хочешь, – согласился я, – но сперва отвези меня домой.

Пауза.

– Неужели ты бросишь меня одного?

– Извини, – сказал я, – но, по-моему, зря мы… зря ты это затеял.

– По-твоему, у нас есть выбор? По-твоему, то, что случилось с Ноахом, – это повод всех бросить? Забить на свою жизнь, как будто пострадал один ты, больше никто? Думаешь, Ноах хотел бы этого от тебя, от остальных? – Он замолк, голос его осекся. – Думаешь, после всего ему было бы приятно, что случившееся… сломило тебя и ты стал таким эгоистом?

Изнурительная вина затопила каждую клетку моего тела.

– Хорошо. – Я оторвал взгляд от зеркала заднего вида. – В академию.

Ехали мы молча. Стемнело; видеть академию ночью было жутковато. Ворота, как ни странно, были открыты. Стены школы заливало серебристое мерцание. На парковке несколько машин, маленький бульдозер и мусорный контейнер. У дверей громоздятся парты, высятся кучи мусора. В кабинетах горят огни. По макету Храма бродит один-единственный человек.

– Эван! – окликнул Амир в открытое окно. Мы бросили машину наискось через два парковочных места, боязливо приблизились, остановились на краю миниатюрного города. Ветер всхлипывал в барабанных перепонках. Я схватился за кипу, чтобы не улетела в ночь. – Мы тебя везде ищем.

Эван поднял голову, прищурился, глаза превратились в голубые щелки.

– А ты-то здесь зачем?

Я сразу же понял, что он обращается ко мне.

– Не знаю, – ответил я.

Он заметно дрожал на ветру.

– Это он… это Амир тебя подговорил.

Амир шагнул к Эвану, ступил во внешний двор Храма.

– Ну хватит, Эв, – мягко произнес он. – Мы хотим тебе помочь.

Слабый смех.

– В чем?

Еще несколько шагов вперед. Амир очутился во внутреннем дворе.

– Помочь тебе.

Эван разразился странным смехом.

– Боюсь, мне уже ничем не помочь, – сказал он. – Как и всем нам.

– Неправда, – возразил Амир. – Потому что я знаю, что это… это херня. Нам обязательно станет легче, даже если сейчас в это не верится, нам всем станет легче. Пусть не сразу, но то, что случилось, нам не указ, понимаешь? Мы придем в себя. Если ты захочешь, то снова подашь заявление в Стэнфорд, сделаешь что-нибудь, чтобы доказать…

– Ты правда думаешь, что я… – Эван лихорадочно заморгал, схватился за голову. – Амир, ты правда думаешь, что меня ебет, где я буду учиться?

Амир оглянулся на меня в поисках поддержки, но я не шевельнулся.

– Да, я так думаю. Потому что ты всегда этого хотел, и по праву. Мне неприятно это признавать, вряд ли я еще когда-нибудь это скажу, но у тебя золотая голова, ты этого заслуживаешь, я знаю, тебе… тебе важно, где учиться, потому что у тебя со Стэнфордом эмоциональная связь и…

– Это было все, что у меня осталось от нее. – Эван ушел в себя. – Это было все, что у меня осталось.

– Эван. – Я переступил с пятки на носок, сунул руки в карманы, его душевные метания меня ни капли не волновали. Я уже не благоговел перед Эваном Старком. – Зачем ты здесь?

Он достал из кармана зажигалку и принялся ею щелкать, как мне не раз случалось видеть.

– Как вы думаете, это красиво? – Он указал на Храм. Огоньком зажигалки осветил затейливые узоры, каменные лестницы, хейхал[307] с золотыми цепями и стенами, отделанными кедром, резными цветами, пальмами, херувимами. Задержался на Кодеш ха-Кодашим[308]: гигантская менора, позолоченный стол хлебов предложения, алтарь для воскурения благовоний. – Вот. – Он осторожно потрогал завесу – синюю, алую, густо-пурпурную, – скрывавшую деревянный Ковчег. – По-моему, мы попали сюда.

Амир встревоженно посмотрел на меня, я притворился, будто не замечаю, но придвинулся ближе.

– Ты о чем? – спросил он Эвана. – Куда мы попали?

– Во внутреннюю палату, – тихо пояснил Эван. – В святая святых.

Амир принялся грызть ногти, пристально глядя на Эвана и о чем-то напряженно размышляя.

– Подумайте сами, – продолжал Эван. (Мы молчали.) – Вспомните, что бывает с теми, кто проникает в святая святых?

– Они погибают, – ответил Амир.

– Беда в том, что так и вышло, – сказал Эван. – Так и вышло. – Огонек зажигалки дрожал в его руке, рябил лицо, подчеркивая шрам. – Вы все время смеялись над моими экспериментами, а я… получается, я был прав. И вы знаете это не хуже меня.

– В чем прав? – уточнил Амир. – Ты думаешь, мы что-то сделали правильно? Ты думаешь, смерть Ноаха доказала твою правоту?

– Нет, я хотел сказать… знаете, что говорит Зоар? Что в каждом из нас есть крупица святая святых. – Эван по-прежнему стоял около покрова. – И если жизнь человека приносят в жертву, то смерть, трепет священной смерти разрывает завесу, выпускает в мир то, что таится за покровом.

Амир уперся ладонями в колени, признавая свое поражение. Я обошел его.

– Знаешь что?! – завопил я, мысли мои мешались. – Ты ебанутый! И в ту ночь на катере ты хотел убить меня, зря я послушался…

– Иден, я вовсе не для того… что, если это наш последний шанс? Как ты не понимаешь, смерть Ноаха разорвала завесу! – Эван перекрикивал ветер. Из кармана он выудил фляжку, но пить не стал. Облил желтоватой жидкостью макет Храма. Завоняло бензином.

– Что за… – я попятился, – что ты творишь?

– Я думаю… нет, я знаю наверняка: мы сделали то, чего не делал почти никто. – Эван сунул пустую фляжку в карман. – Мы увидели Бога и выжили, охуеть! Мы оказались достойны, Иден, мы… в конце концов выяснилось, что мы достойны! Но мы порвали завесу, мы заглянули в святая святых и выпустили в наш мир… божество. А теперь я… – он коснулся шрама, – теперь мы должны его запечатать, чтобы больше ничего не случилось, чтобы оно не уничтожило все, но я не знаю…

– Слушай, – в отчаянии перебил Амир, – ты… ты не в себе. Нам всем нужно… – Он осекся, вгляделся в лицо Эвана. – Что с тобой стало?

Эван даже не взглянул на Амира – он смотрел на меня.

– Перед самым твоим приездом, – медленно произнес он, – она была не в Кении.

– А при чем тут…

– Она вообще никогда не была в Африке. Все это ложь.

Я боялся моргнуть.

– Что? Где же она была?

– Пряталась, – ответил Эван.

Амир нахмурился:

– Что ты мелешь?

– Она была с родителями в Коннектикуте. Она действительно должна была ехать в Кению. Это правда. Но ситуация изменилась, и ей пришлось… исчезнуть на время. Кения послужила прикрытием.

– Не понимаю. – Я шагнул к Эвану. – От чего она пряталась?

Эван кивнул, черты его лица расплылись под тяжестью безграничной печали, доходившей до исступления.

– Она была беременна.

Его слова зависли без чувств над макетом Храма. У меня заныл лоб. Наш первый поцелуй, я несу ее туфли, ее слезы на моей шее. Я обнимаю ее в спальне, боясь пошевелиться, приоткрываю глаз, чтобы убедиться, что все взаправду. Я стремлюсь соответствовать ей, меня выворачивает; вычурный бред, надежда, что отныне я полон, я здоров, я счастлив. Она не моя, и, если честно, мы никогда толком не были вместе – случайные ночи, меняющиеся сны, мгновения, оканчивающиеся слишком быстро. София Винтер никогда мне не принадлежала.

– Нет, но я… – Я обхватил руками голову. Не далее как год назад я был одержим трагическим величием. С тех пор я повидал, как отнимают жизнь, как скорбь охватывает всех и не проходит. С того самого дня, как я выучился читать, больше всего мне не хотелось сдаваться мелочности моего существования. Теперь я презирал себя за такое желание. Теперь я отдал бы все, лишь бы вкусить напоследок той мелочности. – То есть все это время… но как же ребенок?

– У нее есть мечты, Иден. Джульярд, медицинский колледж, Карнеги-холл. Если бы она оставила его, ей пришлось бы от всего этого отказаться. Но после всего, что со мной было, я… я хотел его. Очень. И я… это нас и сгубило, теперь-то я понимаю. Это сгубило нас и в каком-то смысле, наверное, сгубило всех.

И не успели мы с Амиром ему помешать, как Эван поднес зажигалку к покрову; тот съежился за считаные секунды. Эван двинулся к алтарю, ярко-рыжее пламя стремительно распространялось. Амир бросился на Эвана, пытаясь отобрать зажигалку, но Эван с неожиданной жестокостью отшвырнул его, Амир рухнул во внутренний двор, расплющив его. Когда я помог ему подняться, Кодеш ха-Кодашим исчез без следа. Эван пнул хейхал, и горящие обломки дерева полетели в кусты.

Мы смотрели, как горит Храм. Ветер перенес пламя с кустов на пальмы, кучи мусора, парты. Я представил Иерусалим в осаде, Тит полосует покровы, на ступенях святилища бурлит, пузырится кровь. Эван как-то сказал на занятии, что любая красота должна прятаться под маской уродства. (“Смотрите-ка, Фридрих Старк, – объявил тогда Амир, насмешив даже рабби Блума, – у нас появился новый философ!”) Почему-то сейчас мне вспомнилось именно это.

Амир забрасывал горящие парты землей. Но пламя, усиленное бензином, уже прыгнуло на самый верх груды и подбиралось к школе. Я ринулся в кусты, принялся затаптывать искры, опалил джинсы. Под моими кроссовками валялась полуобгоревшая карточка, оторванная от стены Храма: “Такой же ты была, когда впервые тебя я встретил. Три зимы седые”[309]. Эван стоял на остатках внешнего двора, пламя доходило ему до пояса, под ногами его тлели угли Иерусалима.

Я осознал, что кричу – не на Эвана, не на Амира, – указывая на свет в кабинетах, на припаркованные машины: до меня дошло, что в здании оставались люди. По воздуху плыл пепел. Я позвонил 911. Пламя перекинулось с верхушек пальм на окно второго этажа, взметнулось на третий, опустилось к подбрюшью школы, залило нас бессвязностью яркого света.

Сирены вдалеке.

– Ждать нельзя, – сказал Эван и, кашляя, похромал, ослепленный, к школе. – Я не хотел… надо найти тех, кто внутри.

Мы ринулись к двери, остановились перед огнем. У меня туманилось в глазах, я дышал дымом, воздух обжигал лицо, подпаливал кончики волос. Ужасные крики сверху. Нестерпимый жар, ночь рушится вокруг нас, двери нет, она не выдержала напора пламени. Амир пытается увести нас, Эван отказывается уходить. Яркий багрянец подобрался к крыше здания, увенчал нас золотистым нимбом. Разрушайте его, разрушайте до основания[310]. Пепел осыпал нас, пепел покрыл наши лица.

Приехали пожарные, оттолкнули Эвана, ринулись в ад пожара. Эван застыл. Нога его подломилась, и он сидел на земле, смотрел на пламя. Мужчины в касках разворачивали шланги, вода била во мраке, пар клубился, шипя. Подъезжали машины, соседи, ученики, родители запрудили улицы, столпились у ворот, смотрели, как горит “Коль Нешама”. Врачи, полицейские, пожарные-добровольцы, строители. Джио, дядя Ниман, родители Лили, семья Гэбриела, Донни с младшими братьями, Кайла с родителями, рабби Фельдман всхлипывает в платок. Позади всех рабби Блум со стеклянным взором, в темном костюме, тень его тонкого силуэта причудливо лежит на бордюре.

Было лето – кто мог оказаться внутри? Какая-то женщина – мать Джеммы? – утверждала, что там собрание по поводу подготовки ежегодного фотоальбома выпускников. Первый вышедший из школы пожарный вынес заходившуюся кашлем одиннадцатиклассницу – кажется, Дэвис назначил ее литературным редактором альбома. Следом вынесли Дэвиса и Лили, без сознания, погрузили в “скорую”. Приказа очистить территорию никто не послушался. Огонь удалось сдержать, но он никак не слабел. Вновь поднялась суматоха: одиннадцатиклассница на носилках очнулась и перечислила имена. Гэбриел Хоури. Дженнифер Бенсток. Илана Леви. Соломон Кац. Гарри Лассер. София Винтер.

Я согнулся пополам, кровь стучала у меня в ушах. Из глубин взываю к Тебе, о Бог![311] Хаос. Носилки. Тысяча огней. Бог, если Ты будешь хранить грехи, Господь, кто устоит?[312] Далекий голос: тебе не кажется иногда, что ты словно не здесь? Бледный силуэт – аристократические скулы, острые губы в пепле – на чьих-то плечах. Эван, в пыли, бьет по земле кулаками. Кто-то схватил меня за плечи, это была моя мать, я не мог подняться. И Он избавит Израиль от всех грехов его[313].

Тишина взорвалась. Все звуки вернулись – стоны, рев пожара, вой ветра. Эван встал и тяжелым взглядом уставился на огонь. Рабби Блум сорвался с места. Мимо нас стремительно пронесли носилки, и “скорая” уехала. Эван помедлил мгновение, давая рабби Блуму возможность перехватить его, и очертя голову ринулся в пламя.

Эпилог

Один страдаешь – кажется тебе:

Погибло все, судьба с тобой в борьбе.

У. Шекспир. “Король Лир”[314]

Я никого не предупредил о своем приезде. У меня была конференция в Манхэттене, и когда выдался свободный день, я неожиданно для самого себя спустился в метро и на Пятидесятой улице обнаружил, что поднимаюсь в город. Дождь то начинался, то переставал, я шел по улицам Бруклина, отыскивая новую квартиру, встречая недоуменные взгляды ешиботников в черных шляпах. Я миновал старые места, мой дом, знакомые ресторанчики, “Тору Тмиму” и парк, где мы играли в баскетбол. Меня не отпускала мысль, что даже в дождь здесь не настолько серо, как мне запомнилось, на самом деле здесь красиво, здесь всюду жизнь, радость, чистота. Я вспомнил чувство, охватившее меня, когда перед переездом я стоял в своей пустой комнате. Именно так – более-менее – я чувствовал себя с тех самых пор, как Ноаха предали земле.

У дома, где находилась квартира, я налетел на мужчину с пейсами до плеч и в просторном черном пальто. Он вел за руку мальчонку; мужчина был потный, растрепанный, и, судя по его виду, они куда-то опаздывали. Он скользнул по мне раздраженным взглядом, что-то пробормотал на идише. Я узнал старого друга, Шимона Леви.

– Шимон!

Он остановился, оглядел меня с головы до ног. Я был чисто выбрит, с короткой стрижкой. В коричневом бомбере. Мужчина посмотрел туда, где должна была быть моя кипа.

– Арье? – Изумленный низкий голос. Благословен Ты, Господь, возвращающий мертвых к жизни![315]

– Подумать только, – сказал я. Мы пожали друг другу руки. – Это твой сын?

Шимон нервно потеребил пейс.

– Младший.

– Сколько же у тебя?

– Трое прекрасных деток, Барух Хашем, – ответил он.

– Ого, я… Невероятно, Шимон. На ком ты женился?

– Помнишь Эстер Лию Эпштейн? Двоюродную сестру Реувена?

Я наклонился к его сыну, тот уставился на меня с подозрением; во рту у него был леденец.

– Шалом алейхем. Как тебя зовут?

Мальчик зажмурился, обхватил ноги Шимона.

– Йосси. – Шимон положил руки на шейку Йосси. – Странно. Обычно он любит общаться с незнакомыми.

Я выпрямился.

– Я так рад за тебя, – сказал я. – Похоже, у тебя чудесная семья.

– Рибоно шель олам[316] в изобилии явил мне хесед[317]. – Он примолк, посмотрел на часы.

– Ты живешь где-то рядом? – Я оглянулся.

– На Седар. Возле ешивы.

– Ты там работаешь?

– Нет, я в колеле[318]. А для парнасы[319] я электрик. (Йосси нетерпеливо дернул Шимона за цицит.) А ты-то где? – Он понизил голос, ограждая Йосси от моего ответа. – Твоего отца я вижу в шуле.

– Я до сих пор учусь, хотя прошло столько лет, – ответил я. – Но далеко отсюда.

– И до сих пор ходишь в библиотеки?

Я улыбнулся:

– Хожу.

– Библиотеки… эти книги… помогли тебе?

Ветер трепал мой шарф. Небо заволакивало облаками.

– Нет, – ответил я. – Скорее, наоборот.

Шимон посмотрел на сына.

– И когда ты… перестал?[320]

– Трудно ответить на твой вопрос.

– Но что с тобой случилось?

– То, о чем я стараюсь забыть, – тише произнес я.

– Как думаешь… (Йосси нетерпеливо тянул отца за штанину.) Как думаешь, ты еще вернешься?

Я всмотрелся в лицо сына моего старейшего друга и, помолчав, ответил:

– Да, конечно. – И тут же осознал, что это правда. Всегда было правдой. – Вернусь.

Мы обнялись на прощанье. Я провожал Шимона взглядом: он подхватил Йосси на руки, чмокнул в щеку. Когда мы с ним попрощались в прошлый раз, я бежал, как всегда и хотел, а он остался здесь. За эти годы Шимон Леви открыл неистощимую мечту: семья и община, вера и культура, стабильность и доброта, порядок и глубина, смелость жить, как могли бы все мы, если бы умели в каждом дне чувствовать вечность, освободились бы от страстей, довольствовались бесконечным стремлением к идеалу. Я же отправился бродить по мокрым улицам, глядя на мир вокруг и сознавая, как чудовищно быть одному. Гиллель[321] предупреждал, что отрываться от общины опасно, но Гиллель не прожил мою жизнь. Вновь пошел дождь. Я решил вернуться в метро.

* * *

За последние семь лет мы с Эваном не общались ни разу. Время от времени я подумывал, не послать ли ему имейл – сочиненный, когда снотворное, вопреки обыкновению, не помогало, – но поутру удалял всё. Я писал не потому что скучал, или жалел его, или мне было что сказать. Я писал ему, потому что понимал: Эван такой же, как я, – или, скорее, я как Эван. Амир и Оливер нашли счастье; подозреваю, что Эван единственный, кто страдает, как я. Поэтому я ощутил тайное извращенное удовольствие, получив на прошлой неделе следующее письмо:

Иден,

Я слышал, ты будешь на северо-востоке. Может, захочешь встретиться со мной. Кажется, нам нужно многое сказать друг другу.

Э. С.

К письму прилагалась фотография нас пятерых. Не помню, когда именно ее сделали, хотя у меня такое чувство, что на дне рождения Реми, поскольку мы все в темных костюмах. Настоящая реликвия. В центре Ноах, выше нас всех, красивый, с ослепительной улыбкой, его белокурые волосы – самая яркая часть снимка. Одной рукой Ноах обнимает за плечи Амира, тот кривит губы в лукавой полуулыбке, а другой – Оливера, невысокого, ухоженного, с вызывающе вздернутым подбородком. С правого края Эван, без улыбки, волосы уложены гелем, темные глаза смотрят проницательно. Слева, как будто лишний, стою я с неловкой улыбкой и явно чувствую себя не в своей тарелке. На обороте нацарапана строчка из Еврипида: “Ужасно этого желать… но ужасно и не желать”.

* * *

Мы встретились в тихом баре неподалеку от Юнион-сквер. Кроме нас, там не было ни души. Он пришел раньше меня и выбрал столик в глубине. Я едва узнал его. Он отрастил волосы до плеч и густую бороду – такую отпускают в трауре, она почти целиком закрывала шрам, виднелся лишь краешек под глазом. Кожа его была в ужасном состоянии, он казался намного старше своих лет. К столику он прислонил трость; у него подрагивали пальцы – очевидно, нервный тик. Он заметил меня, лишь когда я уселся напротив.

Мы долго смотрели друг на друга и не говорили ни слова. Он не протянул мне руку, и я обрадовался, поскольку сомневался, что ответил бы на пожатие. Наконец он улыбнулся – грустная усталая улыбка – и откашлялся.

– Ты еще пьешь виски?

Я кивнул.

Прихрамывая, он направился к барной стойке, вернулся с двумя стаканами.

– Я угощаю. – Он протянул мне виски.

– Что тебе нужно?

Он несколько раз моргнул. Мне показалось, он это не контролирует.

– Да уж, Иден, ты никогда не умел вести светские беседы.

– Как и ты.

Он поставил стакан.

– Мне вообще-то не надо бы пить. Желудок ни к черту. Так и не оправился с тех самых пор. – Я понял, что он имеет в виду, как бросился в огонь.

– А я подумал, ты опять в рехабе.

Очередная улыбка, проникнутая ненавистью к себе.

– Хватит с меня рехабов.

– Расскажи, как было в тюрьме?

– В тюрьме было… трудно. Тюрьма исключительно безрадостное место.

– А потом? Где ты был потом?

– Ты не читаешь газеты, как весь Зайон-Хиллс?

– Признаться, не читаю.

– Потом я был в психушке, – ответил он. – Тоже довольно неприятно.

Я медленно крутил стакан. Это вращение отчего-то меня успокаивало – может быть, потому, что напоминало, что и я, по сути, заперт в моем собственном мире, том, который существует отдельно от мира Эвана, и этой встрече не умалить того факта, что я вправе распоряжаться собою.

– Ты… сумасшедший?

Он откинулся на спинку стула, еле заметно поморщился, переменил позу.

– Кажется, некоторые люди в моей жизни так и думают.

– А что думаешь ты?

– Я скажу, что мы все немного рехнулись.

– Что ты делаешь в Нью-Йорке? – спросил я.

– Так, проездом, – ответил он. – Я здесь не живу.

Мы молча выпили. Я отчего-то вспомнил, что в последний раз мы с ним выпивали на том катере.

– Ты с кем-нибудь общаешься? – спросил он наконец. – С Оливером?

Я хохотнул. Вскоре после школы Оливер на полгода уехал в Израиль, путешествовать по какой-то программе, но вскоре ее забросил и поступил в бейт-мидраш в Хар-Нофе[322]. Женился на племяннице своего ребе и в Америку не вернулся. У него подрастают дети, он преподает в хедере. Зрение его так и не восстановилось. Он носит темные очки с толстыми стеклами и откликается на имя Элиягу Элиша – так его зовут на иврите. Иногда, поздно вечером, я думаю, что мы с Оливером обменялись жизнями. И он, как Шимон, вытянул лучший жребий.

– С Оливером – нет, только с Амиром, – сказал я. – Хотя в последнее время все реже и реже.

– Он, кажется, учится в медицинском?

– Недавно окончил, – ответил я. – Он же прошел программу колледжа за три года.

– Ну еще бы. – Эван прикусил ноготь, но тут же убрал руку. – Я слышал, он женится.

– Да.

– Молодец. Он всегда умел приспосабливаться.

– Он оказался лучшим из нас, – сказал я. – По крайней мере, после Ноаха.

Это имя вызвало молчание. Я силился различить фоновую музыку. Смотрел, как официанты ходят по залу. Меня и завораживало, и убивало, что другие люди понятия не имеют о том, что мы пережили.

– После случившегося поневоле усомнишься в этом, – подал голос Эван. – Тебе не кажется?

Я моргнул, уставился в свой стакан.

– В чем?

– Ну, Амир выжил… и, похоже, цел-невредим, – пояснил Эван. – У него не было травм. Ему достались успех и нормальная жизнь.

– Если ты хочешь сказать, что Ноах был нечист или недостоин, или что там еще взбрело в твою дурную башку, потому лишь, что он…

Эван вскинул руку, как прежде:

– Между недостаточно чистым и нечистым огромная разница, Иден.

Я покачал головой:

– Я не собираюсь это обсуждать.

Эван обвел взглядом зал, вновь посмотрел на меня.

– Ладно, а у тебя как дела, Иден? Все еще встречаешься с какой-нибудь особенной девушкой?

Я прикусил щеки.

– Нет, я… ничего не получилось.

– Ну, это до поры до времени. И сколько это продлилось?

– Года полтора.

Он коснулся трости, словно искал поддержки.

– Что случилось?

Я не ответил, и он закурил сигарету. Я отметил, что у него все та же зажигалка “Картье”.

– А Блум? Ты не общаешься с Сократом?

– Время от времени, – ответил я.

После пожара рабби Блум уволился и теперь внештатно читает лекции в Ратгерском университете. Периодически мы шлем друг другу письма. Один раз он навестил меня, я тогда учился на первом курсе. Мы погуляли по кампусу, выпили кофе. Перед тем как попрощаться, я хотел поблагодарить его за то, что помог мне поступить сюда, но не сумел подобрать слов. В письмах я рассказываю ему новости – о моей диссертации, не о жизни. Он непременно отвечает, без промедления, подробными рукописными заметками, приводит доводы, о которых я не подумал, советует книги, которые мне могут быть полезны. Я не прислушиваюсь к его рекомендациям. Для меня это в основном предлог, чтобы с ним пообщаться.

– А ты?

Он потрогал шрам – мне показалось, сам того не осознавая.

– Он не виноват в том, что с нами случилось.

– Разумеется, нет.

– А он считает иначе. – Эван прикусил губу. Знакомая привычка. Я вновь закрутил стакан. – Некоторое время я и сам так думал. Теперь нет. Теперь я понимаю, что этот человек был мне больше отцом, чем Джулиан всю жизнь.

– Да? А как же вся эта ницшеанская муть насчет того, что мы творим себя сами? О том, что мы сами себе отцы?

Он неодобрительно покачал головой, сигарета свисала изо рта.

– Хватит с меня этого. – Между нами вился дымок. От запаха табака меня мутило. – И я нашел тебя в Сети. Даже прочитал описания твоей научной работы.

– Я польщен, честно.

– Гегель, трагедия, вина, чувство. – Он улыбнулся. – Разве я так ничему тебя и не научил?

Друг Теннисона однажды предупредил его, что нельзя жить искусством. Я же после колледжа задался целью жить именно так. Я пишу о том, что Колридж называет “неявной мудростью, что глубже рассудка”. Я стремлюсь доказать, что в гегельянской трагедии нравственное чутье обязывает верить в неизбежную победу наших моральных устоев, пусть даже ценой саморазрушения героя. Под этим я подразумеваю, что порой мир требует уничтожить одного человека, дабы обеспечить спасение всем прочим и не дать исчезнуть тому, что доселе удерживало нас вместе. Мне нравится эта мысль. И моей кафедре тоже – если я допишу диссертацию.

– Надеюсь, что нет, – ответил я.

– Все-таки ты закоренелый идеалист. Может, это и хорошо. Вообще-то это даже замечательно. – Официант, нахмурясь, попросил Эвана не курить. Эван извинился, затушил сигарету. – Знаешь, во что я верю?

– Могу только догадываться.

– Как тебе такое? Я верю, что некоторым на роду написано быть несчастными.

– И что?

– Разве ты не согласен?

Я был бы рад, если бы его вопрос поставил меня в тупик. Я был бы рад покраснеть, как краснел, когда только-только приехал в Зайон-Хиллс. Теперь же я и бровью не повел. В окне за головой Эвана мелькало мое отражение. Я разглядывал свое лицо и скучал по детству в Бруклине более, чем когда-либо.

– Согласен, конечно.

– Как ты справляешься с одиночеством? – Он качнул стакан. – Может, тебе все-таки стоит жениться на ней.

Я отвернулся.

– Пардон?

– Просто для меня страшнее всего, даже после того, что я пережил за эти годы… – он устремил на меня сокрушенный взгляд, – ощущение нравственного одиночества. Я всю жизнь не могу избавиться от него.

Я допил виски, скрестил ноги. И приготовился задать вопрос, над которым раздумывал – в той или иной степени – последние семь лет. Порой мне на время удавалось предать его забвению, хоть я и сознавал, что этот вопрос – неважно, правильный или нет, осмысленный или нет, – определяет мое бытие. И сейчас, собираясь его высказать, я обнаружил, что у меня язык не поворачивается произнести эту фразу.

– Если бы этого не случилось, – медленно, с трудом подбирая слова, проговорил я, – как думаешь, чем бы все кончилось, если бы жизнь… шла своим чередом.

– Своим чередом? – Эван сочувственно улыбнулся, отпил виски. – Неужели ты – именно ты – действительно веришь, что можно жить без божественного вмешательства?

– Нет, – ответил я, – но я верю, что можно жить без того, что ты натворил.

Я задумался о том, что давно потерял. О той витой лестнице, о том, как выглядит гроб, когда его опускают в землю, о гранате, что истекал кровью в моей руке. Я подумал, что сейчас, когда я один и способен отказаться от своего права по рождению, я ощущаю себя больше евреем, чем некогда в Бруклине и Зайон-Хиллсе. Я думал о том, что для выживания необходимо найти то, что целиком завладеет умом, и все прочее станет неважным. Я думал о том, что скорбь в итоге, пожалуй, и возвышает душу, если убедить себя: коль скоро ты не подвержен страстям, то не стоишь и пережитого. Я думал о том, что никому полностью не удается оправиться от того, что некогда его ранило. Я думал о том, что памяти человеческой свойственно придавать событиям больший смысл, чем они имели в действительности. Я думал о том, что некоторые находят Бога, стремясь Его потерять, тогда как другие теряют Бога, пытаясь Его найти.

– Ари, – тонким голосом произнес Эван, – ты скучаешь по этому? – Он достал сигарету, но не зажег. Мне впервые за много лет захотелось напиться, но я не притронулся к виски, оставшемуся в стакане. Во мне давно что-то умерло, но лишь сейчас я остро это ощутил.

– Я не хочу об этом говорить, – сказал я.

– По этой ясности, по осознанию, что смотришь на самую прекрасную вещь, какую нам или кому бы то ни было суждено увидеть, по этому ощущению… божественного опьянения? – Он вынул изо рта незажженную сигарету, сунул в карман. – Вот что это было, Иден. Божественное опьянение.

– Знаешь, что сказал мне Оливер, когда я нашел его в лесу? – чужим голосом спросил я. – Он сказал, что нам нельзя было это видеть. Думаю, он был прав. Потому-то все и случилось.

Мне вдруг стало жарко, хотя сгущались сумерки.

– Ты никогда не думал о том, чтобы вновь оказаться там? – помолчав, спросил Эван.

– Думал, – ответил я. – Почти каждый день.

– Я возвращаюсь. – Он допил виски и встал. – Навсегда.

Благодарности

Йейтс стремился к тому, чтобы литература опиралась на три понятия, которые, по мнению Канта, стоят того, чтобы жить: бессмертие, свободу и Бога. Добавлю к этому списку семью, друзей, учителей – всех, без кого не было бы этой книги.

Сьюзен Чхве поддержала мою рукопись, когда та была еще в зародыше, и тем самым дала мне силы продолжать. Я благодарен ей за наставничество и вдохновение.

Джон Кроули делился со мной мудростью, принимая мистицизм и юмор романа. Я ценю его великодушие и веру в мои способности.

Эмили Форленд, мой агент, верила в меня с той самой минуты, как поняла, что моя рукопись ей явно по вкусу. Она помогла осуществить мою давнюю мечту, на каждом этапе работы над романом направляла, успокаивала, подбадривала меня и вносила ясность. Спасибо всем сотрудникам литературного агентства Brandt & Hochman.

Сара Бирмингем, несравненный редактор, безмерно усовершенствовала эту книгу. Я счастлив, что мне довелось работать и дружить с человеком, обладающим таким значительным опытом и проницательностью. Я благодарен всей команде издательств Ecco и HarperCollins.

Я неизменно благодарен моим преподавателям – и в школе, и в колледже, и в иешиве, и в аспирантуре, а теперь вот и в школе права. Мне выпала честь учиться у корифеев – талантливых и отзывчивых мыслителей, чьи уроки усовершенствовали и обогатили все сферы моей жизни.

Мне повезло: у меня исключительные друзья, и я всю жизнь им благодарен. Спасибо за поддержку, бесконечный смех и безгранично занимательный материал. (Шучу. Честное слово, эта книга не о вас.)

Родители моего отца, Джозеф и Сельма Хоупен, с ранних лет поощряли мои литературные интересы. Я очень по ним скучаю. Родители мамы, Калман и Ирена Талански, неизменно поддерживали мои устремления. Мне нравилось размышлять над этой книгой вместе с дедушкой: он любит меня по-отечески.

Моя сестра Джессика и брат Джош поддерживали меня как только можно. Мы неразлучны и всегда полагаемся друг на друга. Прочные отношения с братом и сестрой – а теперь и с зятем, Чарльзом, – одна из величайших радостей моей жизни.

Я неизменно питаю глубочайшую благодарность к моим родителям, Гэри Хоупену и Бет Талански-Хоупен. Они мои первые – и постоянные – редакторы, мои образцы для подражания, я не знаю людей бескорыстнее и лучше. Я обязан им всем. И все достоинства этой книги – лишь отражение их любви.

Примечания

1

Перевод Е. Витковского. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Перевод И. Манделя.

3

Место изучения Торы, Мишны, Талмуда и послеталмудической раввинистической литературы.

4

Период от Рош ха-Шана до исхода Йом-Киппура.

5

Омары считаются некошерными, как все моллюски и ракообразные.

6

Барнард-колледж – частный женский гуманитарный колледж в Нью-Йорке, один из старейших и самых престижных на Восточном побережье.

7

“Гилель” – крупнейшая еврейская молодежная организация в мире.

8

Заповеди, предписания (ивр.).

9

Колледж Стерна – ешива для женщин в Нью-Йорке.

10

Шидух – знакомство потенциальных супругов, которое устраивает шадхан, сват.

11

Один из колледжей Колумбийского университета.

12

Район в юго-западной части Бруклина.

13

Роман американской писательницы Мадлен Л’Энгл (1918–2007).

14

Книга о Холокосте американского писателя Эли Визеля (1928–2016).

15

Пьеса американского драматурга Артура Миллера (1915–2005).

16

Урок (ивр.).

17

Свод дискуссий и анализов текста Мишны. В обиходе Гемарой часто называют Талмуд в целом и по отдельности все составляющие его трактаты.

18

Священные тексты, написанные на иврите или арамейском.

19

Нешама – душа (ивр.).

20

Има – мама (ивр.).

21

Аба – папа (ивр.).

22

Миньян – группа из десяти (или более) мужчин для совершения богослужения или проведения религиозного обряда.

23

Увы, к сожалению (идиш).

24

Лашон ара – запрет произнесения любых слов, которые унижают других: сплетен, наговоров и прочего, в случае если они правдивы. Папа Арье фактически говорит: “Не хочу отзываться о нем дурно”.

25

Слава Всевышнему (ивр.).

26

Ностос – мотив в античной литературе, возвращение героя на родину.

27

Аллюзия на цитату из предисловия Гегеля к “Философии права”: “Когда философия начинает рисовать серой краской по серому, тогда некая форма жизни стала старой, но серым по серому ее омолодить нельзя, можно только понять; сова Минервы начинает свой полет лишь с наступлением сумерек”. В данном контексте серое на сером – синоним скуки.

28

Божественное провидение (ивр.).

29

Дословно – “имя” (ивр.). Здесь: Всевышний.

30

Раббан Шимон бен Гамлиэль – правнук Гиллеля, один из десяти выдающихся еврейских мудрецов, казненных римлянами.

31

Пшат – прямой, буквальный смысл, простой уровень понимания Торы.

32

Штус – вздор, чепуха (идиш).

33

Ваикра – одна из 54 недельных глав, открывает третью книгу “Ваикра” (в христианской традиции – книга Левит).

34

Пикуах нефеш – принцип, согласно которому спасение человеческой жизни превыше любых других религиозных мотивов.

35

Здесь: не о чем рассуждать. Хава амина – предположение, суждение.

36

Санхедрин – трактат в Мишне, Тосефте, Вавилонском и Иерусалимском Талмуде.

37

Шкоях – здесь: молодец, спасибо.

38

Здесь: именно.

39

Здесь: неуместны, никуда не годятся.

40

Парашот – абзацы в свитке Торы.

41

Сефер-Тора – свиток Торы.

42

Этот мир (ивр.).

43

Цицит – сплетенные пучки нитей, которые повязывают на углах талеса в память о заповедях.

44

Здесь: домашний, родной (идиш).

45

Здесь: скромно (ивр.).

46

Шмок – шутливое ругательство, мужской половой член (идиш).

47

Негия – понятие Галахи, запрещающее телесный контакт с кем-либо, кроме супруга/супруги и близких родственников. Тот, кто соблюдает этот закон, называется “шомер негия”.

48

Цадик – праведник.

49

Так в ешивах называют длинный учебный день, до самого вечера, – обычно по четвергам.

50

Так переводится с иврита название школы.

51

Религиозный, благочестивый (идиш).

52

Штетл – еврейское местечко, здесь в переносном смысле: нечто провинциально-ортодоксальное (идиш).

53

У. Шекспир. “Тимон Афинский”. Перевод Н. Мелковой.

54

У. Шекспир. “Гамлет”. Перевод Б. Пастернака.

55

Священные книги (ивр.).

56

Мишнайот (множ. форма от мишна) – религиозно-юридические сборники, древнейший после Библии свод законов.

57

Свиток Коэлет (Екклесиаст), 12:12.

58

Тора, Пятикнижие Моисея.

59

Заключительная молитва ежедневной литургии.

60

Вор (идиш).

61

Благородный, добрый и хороший человек (идиш).

62

Ежедневная послеполуденная молитва. Может читаться до захода солнца, в будние дни она должна быть прочтена во время рабочего дня.

63

Ежедневная вечерняя молитва.

64

Профессиональная баскетбольная команда.

65

То есть стать раввином.

66

Отсылка к диалогу Платона “Федон”.

67

Утреннее богослужение.

68

Шул – синагога.

69

Тфилин – маленькие черные коробочки с цитатами из Торы, которые повязывают на лоб и руки.

70

Талес (талит) – прямоугольное молитвенное покрывало.

71

Вариант молитвы амида будней, основной литургической молитвы в иудаизме.

72

Мамочка (исп.).

73

Алонзо Хардинг Моурнинг (р. 1970) – профессиональный баскетболист, выступал за “Майами Хит”.

74

Парашат ха-шавуа – недельная глава Торы.

75

Шофтим – одна из 54 недельных глав Пятикнижия.

76

Гефилте фиш – фаршированная рыба (идиш).

77

Благословение после еды.

78

Молитва, знаменующая переход от субботы к будням.

79

Тот, кто делает добрые дела.

80

Цдака – здесь: пожертвование (ивр.).

81

Онег – дословно: удовольствие, радость. Также пятничный праздничный ужин (ивр.).

82

Система ортодоксальных учебных заведений для девочек.

83

У. Шекспир. “Антоний и Клеопатра”. Перевод М. Донского.

84

У. Шекспир. Сонет 55. Перевод А. Финкеля.

85

Сэмюэл Джонсон (1709–1784) – английский литературный критик, лексикограф, поэт.

86

Дуэйн Тайрон Уэйд-младший (р. 1982) – американский баскетболист, атакующий защитник клуба НБА “Майами Хит”. Дэниел Марино-младший (р. 1961) – профессиональный игрок в американский футбол, квортербек.

87

Втор. 6:8.

88

У. Шекспир. “Зимняя сказка”. Перевод В. Левика.

89

Перевод Г. Кружкова.

90

Мехица – барьер, разделяющий мужскую и женскую части в синагоге.

91

Учитель (ивр.).

92

Джон Адамс (1735–1826) – один из отцов-основателей и второй президент США.

93

Джон Локк (1632–1704) – английский философ.

94

Бима – возвышение (обычно в центре синагоги), на котором стоит стол для публичного чтения свитка Торы; сам стол тоже называют бимой.

95

Пение псалмов и благословений перед утренней службой.

96

Баскетбольная команда, сейчас называется “Сакраменто Кингз”.

97

Александр Гамильтон (1755–1804) – один из отцов-основателей США.

98

Харви Уэйд “Швед” Холбрук (1933–1988) – американский баскетболист, с 1960 по 1962 год играл в НБА; самый высокий баскетболист своего времени.

99

Подбор – ситуация, когда игрок овладевает мячом после штрафного броска или неудачного двух- или трехочкового.

100

Сумерки (ивр.).

101

Университет Дьюка – частный исследовательский университет в Дареме, Северная Каролина. Университет Брауна – один из самых престижных частных университетов США. Находится в Провиденсе, штат Род-Айленд.

102

Дартмутский колледж – частный университет, входит в Лигу плюща.

103

Хаим Поток (1929–2002) – американский писатель, автор романов о религиозных евреях.

104

Кавана – в иудаизме: осознанная готовность выполнить заповедь. Здесь: внутренний настрой на молитву.

105

Пас в американском футболе.

106

Раши (1040–1105) – крупнейший средневековый комментатор Талмуда и Танаха.

107

Перевод М. Лозинского.

108

Там же.

109

Гомер. “Илиада”. Перевод Н. Гнедича.

110

А. П. Чехов. “Три сестры”.

111

Данте Алигьери. “Божественная комедия”. Перевод М. Лозинского.

112

Тора и светское знание, синтез между изучением Торы и западным образованием.

113

“Майами Долфинс” – профессиональный клуб американского футбола.

114

Сочинение философа Дэвида Юма (1711–1776).

115

Антонен Арто (1896–1948) – французский писатель, поэт, драматург, театральный режиссер, автор концепции “театра жестокости”.

116

Слихот (слиха) – покаянная молитва.

117

Раскаяние.

118

Теиллим, псалом 30:10–11.

119

Белое одеяние наподобие халата, которое надевают в синагогу на Рош ха-Шана и Йом-Кипур.

120

Дом святости (ивр.)., т. е. иерусалимский Храм.

121

Кидар – головной убор в виде тюрбана. Ефод – богослужебное одеяние из двух полотнищ, покрывающее грудь и спину. Хошен – наперсник, нагрудная пластина с 12 драгоценными камнями.

122

Налобная золотая пластина.

123

Трактат в Мишне, Тосефте, Вавилонском и Иерусалимском Талмуде, первый в разделе Незикин (“Ущербы”). Посвящен законам о возмещении убытков, причиненных одним лицом другому.

124

Рабби Шимон бен Лакиш (ок. 200 – ок. 275 г.) – кодификатор еврейского права.

125

Парень, молодой человек (ивр.). То же, что “бохер” в идише.

126

Здесь: изучение Священного Писания (ивр.).

127

Речь о бейсбольном клубе “Майами Марлинс”.

128

Библейский стих.

129

Иер. 23:29.

130

“Братья наши из дома Израиля” (ивр.). Молитва после чтения Теиллим.

131

Шмот 34:6–7 (в христианской версии – Исход, 34:6–7).

132

Дж. Мильтон. “Потерянный рай”. Перевод А. Штейнберга.

133

Шмот 9:23–25.

134

Унтанэ токеф (“И придадим силу”) – одна из самых торжественных молитв в праздники Рош а-Шана (еврейский Новый год) и Йом-Кипур (Судный день).

135

Молитвенник.

136

Служитель синагоги, отвечающий за организационные и финансовые вопросы.

137

Хорошего праздника.

138

Дни трепета (ивр.).

139

Мудрец, знаток.

140

Месилат Йешарим – богословский трактат рабби Моше-Хаима Луццато (Рахмаля). Шулхан Арух – кодекс практических положений устного закона, составлен в XVI веке Йосефом Каро. Мишне Тора – первый полный кодекс еврейского закона, составленный Маймонидом.

141

Перевод М. Лозинского.

142

Перевод Н. Исаевой, С. Исаева.

143

Первосвященники (ивр.).

144

“Десять дней покаяния” – от Рош ха-Шана до Йом-Кипура включительно.

145

Речь о 25-й из “Гольдберг-вариаций” Бетховена, польская пианистка Ванда Ландовская назвала ее “черной жемчужиной”.

146

Годовщина смерти (идиш).

147

“Жизнь Сары” – пятая из 54 недельных глав (отрывков, на которые разбит текст Пятикнижия).

148

Отца нашего Авраама (ивр.).

149

Грядущий мир, существование, ожидающее человека после окончания земной жизни (ивр.).

150

Кдуша – святость (ивр.).

151

Юридическое или физическое лицо, управляющее имуществом в интересах другого лица.

152

Суккот, или Праздник кущей, – один из основных танахических праздников, продолжается неделю начиная с 15 числа месяца тишрей.

153

Генри Клей (1777–1852) – 9-й государственный секретарь США.

154

Аргумент, обращенный “к человеку”, т. е. апеллирующий к чувствам или предубеждениям; также нападки на личность оппонента (вместо опровержений его утверждений) (лат.).

155

Симона Вейль (1909–1943) – французская религиозная мыслительница и философ.

156

Персонаж фильма режиссера Джона Хьюза “Феррис Бьюллер берет выходной” (1986).

157

Ваикра (Левит), 23:42.

158

Да будет благословенно Его имя (ивр.).

159

Владение, обладание (ивр.). Обоснование существующего положения вещей на основе фактических данных.

160

Джульярдская школа – одна из крупнейших в Америке школ музыки и искусств. Расположена в Нью-Йорке.

161

Пенсильванский университет, частный исследовательский университет в Филадельфии, штат Пенсильвания, одно из старейших учебных заведений США, входит в Лигу плюща.

162

Небесная кара за сознательное нарушение самых серьезных религиозных запретов.

163

Служение Богу.

164

Новая школа – частный исследовательский университет в Нью-Йорке. Бруклинский колледж – один из колледжей Городского университета Нью-Йорка. Колледж Баруха – один из колледжей Городского университета Нью-Йорка.

165

Частный исследовательский университет в пригороде Чикаго.

166

В праздник Суккот принято трясти и размахивать лулавом и этрогом – ветками деревьев.

167

Дословно – “отмена Торы” (ивр.). Действие, которое означает, что еврей не учит Тору, хотя имеет такую возможность.

168

Буквально: грядущий мир (ивр.).

169

Речь о Ковчеге завета, в котором хранились каменные скрижали завета. Жителей Бейт-Шемеша (Вефсамиса) постигла кара за то, что заглядывали в Ковчег.

170

В доме Озы в Кириаф-Иариме стоял Ковчег завета до перенесения в Сион. Оза коснулся Ковчега, чтобы тот не упал с колесницы во время переноски, и рухнул замертво, пораженный Богом.

171

У. Шекспир. “Гамлет”. Перевод Б. Пастернака.

172

Шмот 10:3.

173

В христианской традиции – книга Иисуса Навина.

174

Шмот 3:2. В христианской традиции “неопалимая купина”.

175

Топологическая особенность пространства-времени, представляющая собой в каждый момент времени “тоннель” в пространстве.

176

У. Б. Йейтс. “Anima hominis”, перевод Г. Кружкова.

177

У. Б. Йейтс. “Второе пришествие”. Перевод Г. Кружкова.

178

Вариант молитвы амида будней, основной литургической молитвы.

179

Вторая поправка к Конституции гарантирует право на хранение и ношение оружия.

180

Перевод М. Лозинского.

181

У. Б. Йейтс. Перевод Г. Кружкова.

182

Буцида.

183

Фикус золотистый.

184

13 принципов иудаизма, сформулированных Рамбамом.

185

Здесь: бестолково, по-дурацки (исп.).

186

Здесь: безобразник (ивр.).

187

Здесь: псих (исп.).

188

Здесь: вот и славно (ивр.).

189

Саба – дедушка (ивр.).

190

Речь об устном предании, согласно которому гора Синай в момент дарования десяти заповедей поднялась и нависла над евреями, угрожая раздавить их, если они не примут заповеди.

191

“Сделаем и выслушаем” (ивр.). Речь о необходимости выполнять заповедь, даже если не понимаешь ее смысла.

192

То есть сифрей кодеш, священные книги (ивр.).

193

Здесь: Боже упаси, не дай Бог (ивр.). Дословно – “сжалься и дай мир”.

194

“О природе вещей” (лат.).

195

Мидраш – изложение Святого Писания, его цель – постичь смысл и дух Библии, исследовать ее текст (в противовес буквальному толкованию).

196

Философское произведение раввина Иегуды Галеви.

197

Иегуда Галеви. “Кузари”. Глава 3, № 65. Перевод Голды Липш.

198

“Лос-Анджелес Лейкерс” – американский баскетбольный клуб.

199

Данте Алигьери. “Новая жизнь”. Перевод И. Н. Голенищева-Кутузова.

200

Там же.

201

У. Шекспир. “Гамлет”. Перевод Б. Пастернака.

202

У. Шекспир. “Гамлет”. Перевод М. Лозинского.

203

Вилла-дворец в Майами, ныне музей.

204

Парадокс английского философа Дж. Э. Мура (1873–1958): “За окном идет дождь, но я в это не верю”.

205

Плодитесь и размножайтесь (ивр.).

206

Перевод С. А. Ошерова.

207

Бейт-дин – иудейский религиозный суд, при рассмотрении дел руководствующийся Галахой.

208

Старейший каменный форт в США, расположен в Сент-Огастине, Флорида.

209

Речь о памятнике перед Колумбийским университетом.

210

Речь о “Коламбиа Лайонс” – спортивных командах Колумбийского университета.

211

Имеется в виду Джон Сноу, один из героев саги «Песнь льда и пламени» Джорджа Мартина, незаконный сын лорда Старка.

212

Строчка из стихотворения американского поэта Уоллеса Стивенса (1879–1955) “Человек с голубой гитарой”.

213

Пьеса Г. Ибсена.

214

Перевод П. Г. Ганзена, А. В. Ганзен.

215

Пиркей Авот, 1:17.

216

Трактат в Мишне, Тосефте и Вавилонском Талмуде, посвященный законам, связанным с кошерностью продуктов животного происхождения.

217

Элитарный католический университет в г. Саут-Бенд, штат Индиана.

218

Секретарь в баскетболе ведет протокол игры.

219

Гематрией слова называется сумма числовых значений входящих в него букв.

220

Джеймс Джойс. “Улисс”. Перевод С. С. Хоружего.

221

Концепция поэта Джона Китса. “Отрицательная способность” предполагает умение выносить неопределенность и не делать поспешных выводов о неизвестном.

222

Т. С. Элиот. “Полые люди”. Перевод В. Топорова.

223

В. Вульф. “На маяк”.

224

Перевод Э. Ермакова.

225

У. Б. Йейтс. “Холодный рай”.

226

Здесь: А жаль (ивр.).

227

Царь Давид.

228

Алкогольный коктейль из ирландского стаута, виски и сливочного ликера.

229

У. Стивенс. “Догадка о гармонии в Ки-Уэсте”. Перевод Г. Кружкова.

230

Цитата из стихотворения “Второе пришествие” У. Б. Йейтса: “Кровавый ширится прилив и топит // Стыдливости священные обряды”. Перевод Г. Кружкова.

231

Отсылка к пьесе Сэмюэла Беккета “Не я” (1972): действие разворачивается в непроглядном мраке, луч прожектора выхватывает из темноты только рот актрисы.

232

Здесь: апелляция к личности (лат.).

233

Здесь: список. Мегила – трактат из раздела Моэд. В широком смысле – “книжный свиток”.

234

Книга английского философа Генри Сиджвика (1838–1900).

235

Мистико-аллегорический комментарий к Торе, главный источник каббалистического учения.

236

Цитата из романа “Золотая чаша”.

237

“Песнь песней”.

238

Недельная глава “Трума”.

239

Очистительный обряд на Рош ха-Шана: на берегу водоема читают молитву и бросают в воду крошки хлеба для рыб – вытряхивают свои грехи.

240

Корах (Корей) – персонаж из книги “Хумаш а-пкудим” (в христианской традиции – Книга Чисел), один из руководителей неудавшегося бунта против Аарона и Моисея.

241

“Keep the Home Fires Burning” – британская патриотическая песня времен Первой мировой войны.

242

Фрэнк Кадоган Купер (1877–1958) – английский художник и иллюстратор, его называли “последним из прерафаэлитов”.

243

Трактат выдающегося еврейского философа и богослова Моисея Маймонида (ок. 1135–1204).

244

Красиво оформленные корзины со сладостями, напитками и прочим, которые раздают родным и друзьям на Пурим (ивр.).

245

Обязательные праздничные трапезы (ивр.).

246

Руах – дух (ивр.).

247

Арье имеет в виду стихотворение Перси Биши Шелли “Ода западному ветру”.

248

Писательница Мэри Шелли, автор романа “Франкенштейн”, была женой Перси Биши Шелли.

249

Перси Биши Шелли утонул.

250

Рав Аба бар Йосеф (279–352).

251

Здесь: строгий, щепетильный (ивр., идиш).

252

Герой музыкального фильма “Бриолин” режиссера Рэндала Клайзера. Роль исполнил Джон Траволта.

253

Персонаж цикла детских книг, созданных британским художником Мартином Хендфордом.

254

Веселого Пурима (ивр.).

255

“И плача, я на золото смотрел – и пить не мог” (фр.). Артюр Рембо. “Одно лето в аду”. Перевод М. П. Кудинова.

256

Симха – веселье, радость (ивр.).

257

Берешит 27:22.

258

Имеется в виду знаменитый трюк Гудини – высвободиться из кандалов.

259

Перевод С. П. Боброва, М. П. Богословской-Бобровой.

260

Уходи. “Господь сказал Аврааму: уходи из своей земли” (Лех Леха, 1:1).

261

Вера (ивр.).

262

Пиркей Авот 2:5. Перевод Н. З. Рапопорта.

263

Сыновья Аарона.

264

У. Б. Йейтс. “Человек и эхо”. Перевод Г. Кружкова.

265

Дж. Мильтон. “Потерянный рай”. Перевод А. Штейнберга.

266

Посещение больных, чтобы ободрить их, оказать помощь, облегчить страдания, считается в иудаизме религиозным предписанием и благим делом.

267

Санхедрин, 37а.

268

Теилим, псалом 105:5.

269

“Сын буен и непокорен”. Дварим (Второзаконие), Ки-Теце, 21:18.

270

Хаврута – традиционный способ изучения Талмуда и других классических религиозных текстов иудаизма в парах или в небольших группах. “Хаврутой” также называют партнеров по такой учебе.

271

У. Шекспир. “Гамлет”. Перевод Б. Пастернака.

272

Перевод Н. Брагинской.

273

10 °С.

274

Ангел смерти.

275

Стетсонский университет – частный университет в Центральной Флориде.

276

Четвертая поправка к Конституции США запрещает необоснованные обыски и задержания.

277

У. Шекспир. “Ромео и Джульетта”. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

278

Эрнест Беккер (1924–1974) – канадско-американский антрополог и психолог.

279

Иосеф Дов-Бер ха-Леви Соловейчик (1903–1993) – один из крупнейших галахистов и еврейских мыслителей XX века, лидер ортодоксального еврейства в США.

280

Д. Юм. “Естественная история религии”. Перевод С. Церетели.

281

Роман американского писателя Форда Мэдокса Форда (настоящее имя – Форд Герман Хюффер, 1873–1939).

282

Перевод Н. И. Рейнгольд.

283

“Pity of the Leaves” – стихотворение американского поэта, писателя и драматурга Эдвина Арлингтона Робинсона (1869–1935).

284

“Любовь к судьбе” (лат.), т. е. принятие всего, что происходит в жизни человека.

285

Благословение, которое читают при особых обстоятельствах.

286

Роман Фрэнсиса Скотта Фицджеральда.

287

У. Шекспир. “Гамлет”. Перевод Б. Пастернака.

288

Рональд Майлс Дворкин (1931–2013) – американский и британский юрист, политолог, философ и теоретик права.

289

Начальная стадия тропического циклона.

290

Песчаная ловушка на поле для гольфа.

291

Город в Польше.

292

Исход шаббата, вечер после хавдалы.

293

Т. е. с праведного пути.

294

Авот 4:16.

295

“Сон Сципиона” – шестая и последняя книга трактата Цицерона “О государстве”. В тексте описывается вымышленное сновидение римского военачальника Сципиона Эмилиана.

296

Одна из серий детских книг американского писателя Дона Фримана.

297

У. Шекспир. “Король Лир”. Перевод Б. Пастернака.

298

У. Вордсворт. “Элегические строфы, внушенные картиной сэра Джорджа Бомонта, изображающей Пилский замок во время шторма”. Перевод В. Рогова.

299

Э. Дикинсон. “Господь, свершив небесный суд, не по делам воздаст”.

300

Дж. Китс. “Падение Гипериона”. Перевод С. Александровского.

301

Имеется в виду Геттисбергская речь Авраама Линкольна.

302

Сэнфорд Коуфакс (р. 1935) – американский питчер, выступал за бейсбольную команду “Лос-Анджелес Доджерс”.

303

П. Б. Шелли. “Адонаис”. Перевод В. Микушевича.

304

Разведчики (ивр.).

305

Бемидбар (Числа), Шлах, 13:33.

306

Лео Штраус (1899–1973) – немецко-американский политический философ, культуролог.

307

Святилище (ивр.). Самая большая часть храма, где проходила основная служба.

308

Святая святых (ивр.). Наиболее священное место храма, где помещался Ковчег завета. Туда мог входить только первосвященник.

309

У. Шекспир. Сонет 104. Перевод С. Я. Маршака.

310

Теилим, псалом 137:7.

311

Теилим, псалом 130:1.

312

Теилим, псалом 130:3.

313

Теилим, псалом 130:8.

314

Перевод Б. Пастернака.

315

Амида.

316

Владыка мира (ивр.). Одно из наименований Господа.

317

Милость, доброта, великодушие (ивр.).

318

Ешива для женатых учащихся.

319

Заработок (ивр.).

320

Шимон имеет в виду – перестал соблюдать заповеди.

321

Гиллель (75 г. до н. э. – 5–10 г. н. э.) – самый значительный из законоучителей эпохи Второго Храма.

322

Район Иерусалима.

Content

Дэвид Хоупен
Пардес

Пролог

Август

Сентябрь

Октябрь

Ноябрь

Декабрь

Январь

Февраль

Март

Апрель

Май

Июнь

Эпилог

Благодарности

Примечания